Тун Хуа

Поразительное на каждом шагу. Алые сердца. По тонкому льду

步步惊心 下

STARTLING BY EACH STEP. VOLUME 2

TONG HUA

Russian translation Copyright is arranged with China South Booky Culture Media Co., LTD

Copyright © 2015, Tong Hua

All rights reserved.

© Каретникова Ю.С., перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

ИЗМЕРЕНИЕ ВРЕМЕНИ В ДРЕВНЕМ КИТАЕ

Один древнекитайский час равен двум современным часам. Сутки делились на 12 часов-«стражей», каждый из которых назывался в честь животного восточного гороскопа.

1-я стража: Час Собаки – между 19:00 и 21:00

2-я стража: Час Свиньи – между 21:00 и 23:00

3-я стража: Час Крысы – между 23:00 и 01:00

4-я стража: Час Быка – между 01:00 и 03:00

5-я стража: Час Тигра – между 03:00 и 05:00

6-я стража: Час Кролика – между 05:00 и 07:00

7-я стража: Час Дракона – между 07:00 и 09:00

8-я стража: Час Змеи – между 09:00 и 11:00

9-я стража: Час Лошади – между 11:00 и 13:00

10-я стража: Час Козы – между 13:00 и 15:00

11-я стража: Час Обезьяны – между 15:00 и 17:00

12-я стража: Час Петуха – между 17:00 и 19:00

ТИТУЛЫ

Акина – титул, который прибавили к настоящему имени восьмого принца Иньсы после ряда несправедливых обвинений. Его признали виновным по 40 пунктам и объявили, что он подверг опасности династию Цин. Получив к имени прибавку «Акина», он был исключен из императорской семьи и отправлен в тюрьму, где умер от болезни. Был посмертно реабилитирован в правление императора Цяньлуна в 1778 г.

Анда – титул воспитателя императорских детей, рангом ниже наставника.

Бэйсэ – титул принца 4-го ранга.

Ван – титул правителя в странах «ханьского (китайского) культурного влияния». Позднее использовался в значении «местный правитель».

Гусай-бэйсэ – титул князя, принадлежащего к одному из Восьмизнаменных войск.

Гэгэ – почетное родовое звание девушек из аристократических семей маньчжуров.

Гелонг – высшая из трех ступеней монашеского посвящения у ламаистов, «полные» ламы, соблюдающие больше 220 обетов.

Дорой-бэйлэ – маньчжурский титул, приравненный к «принцу 3-го ранга». Титул «бэйлэ», «принц», служил универсальным обращением ко всем особам императорской крови.

Дутун – военный губернатор.

Каган (хаган) – высший титул в средневековой кочевой иерархии, хан ханов, в монгольское время слился с родственной формой «каан» («великий хан»).

Нюручжаньгинь – придворный младший офицер знаменных войск.

Сэцэн-хан – титул младшей ветви потомков чингизида Гэрэсэндзэ.

Тушэту́-хан – титул средней ветви потомков чингизида Гэрэсэндзэ. Вместе с другими потомками Чингисхана, носившими титулы Дзасагту-хан и Сэцэн-хан, с середины XVI века по 20-е годы XX века правили в Халха-Монголии.

Циньва́н – один из высших официальных титулов при династии Цин, приравненный к «великому князю» или «принцу крови 1-го ранга». Присуждался только членам императорской семьи.

Шила́н – чин 4-го высшего ранга, примерно равный заместителю министра.

Шаншу – министр.

Из приятного рождается печаль,

из приятного рождается страх;

У того, кто освободится от приятного,

нет печали, откуда страх?

Из склонности рождается печаль,

из склонности рождается страх;

У того, кто освободился от склонности,

нет печали, откуда страх?

Поэтому не делайте приятного, ибо расставание

с приятным – болезненно.

Нет уз для тех, у которых нет приятного

или неприятного.

Глава 1

Во мне горит любовь. Ее так много, что кажется – и нет вовсе

Пребывая в тоске, я целыми днями была погружена в раздумья. Болезнь проходила медленно, то и дело возвращаясь, поэтому окончательно я выздоровела только к концу десятого месяца.

Сегодня я впервые вышла на службу с тех пор, как заболела больше месяца назад, и внутренне дрожала от страха. Когда раздался голос Ван Си, объявившего, что «аудиенция у Его Величества завершена!», несколько раз порывалась отправить Цючэнь подать чай, чтобы избежать необходимости выходить самой. Но в конце концов здравый смысл возобладал и я, справившись с собой, взяла поднос из рук Цючэнь и направилась в зал.

Увидев меня, стоявшие у дверей евнухи торопливо откинули занавеси. Я обвела зал взглядом и увидела среди присутствующих третьего, четвертого, восьмого, девятого, десятого, тринадцатого и четырнадцатого принцев. Сделав глубокий вдох, я заставила себя успокоиться и неслышно вошла.

В зале стояла тишина. Император Канси сидел склонив голову, погруженный в раздумья. Я поставила чашку на стол и сделала поклон, но он даже не взглянул на меня. Мысленно вздохнув с облегчением, направилась к столу третьего принца, чтобы подать ему чай. Так обошла весь зал. Принцы сидели с прямыми спинами, не глядя по сторонам. Я тоже все это время не поднимала головы и старалась глядеть только перед собой.

Покинув зал, быстро вернулась в боковую комнату, поставила поднос и лишь после этого выдохнула. Когда волнение улеглось, я не удержалась и стала думать: о чем они там совещаются? Почему у всех настолько серьезные лица?

Лишь через два дня, после оглашения императорского указа, я поняла, почему в тот день все пребывали в таком настроении. «Назначить Иньтэбу дутуном ханьских войск, Лонкодо – командиром пехоты знаменных войск, Чжан Гучжэня – командующим войсками провинции Юньнань». Теперь все эти люди занимали положение, позволяющее им удерживать в своих руках значительную военную власть. Восьмой принц сделал ход первым, однако именно человек четвертого принца, Лонкодо, занял высокий пост, на котором он станет отвечать за безопасность столицы. Никто ничего не заподозрил, а между тем одна из важнейших пешек четвертого принца уже заняла свое место на доске.

Размышляя об этом, я внезапно вспомнила, что предупреждала восьмого принца держать с Лонкодо ухо востро. Если он запомнил мои слова, то сейчас должен уже знать о том, какие отношения связывают четвертого принца и Лонкодо, несмотря на то, что на данный момент они совсем не производят впечатления близких друзей, а даже намеренно избегают друг друга, чтобы не вызывать подозрений. Лишила ли я четвертого принца важного козыря, рассказав о нем восьмому принцу?

В голове все перепуталось. Нечеткие в памяти исторические события наложились на действительность, и теперь мне было еще сложнее разобраться в том, что я и раньше понимала весьма смутно. Придется оставить эти размышления и серьезно задуматься, что же мне самой делать дальше.

Теперь я была вынуждена поверить, что мне не удастся избежать замужества по указанию императора. Сумалагу[1], отказавшись подчиниться указу и выходить замуж, преспокойно осталась жить во дворце, но лишь потому, что отношение императора Канси к ней было особенным и он проявил к ней снисхождение. Однако нарушь его указ я – боюсь, император Канси не дал бы мне и дальше вести беззаботную жизнь. Возможно, действительно дошло бы и до «трех чи белого шелка»[2].

Но за кого же Его Величество меня отдаст? У наследного принца теперь много проблем, которые будут сыпаться на него вплоть до того момента, когда он будет снова лишен титула, так что его кандидатуру можно исключить.

При нынешних обстоятельствах возможны лишь два варианта. Император Канси выдаст меня либо за кого-то, кто придерживается нейтралитета, чтобы последствия лишения наследного принца титула никак меня не затронули, либо за того, кого он ценит: другими словами, человека, которого Его Величество уже внутренне считает будущим императором, или же его последователя.

Крепко задумавшись, я стала одного за другим исключать людей из мысленного списка, но возможных кандидатов все равно было слишком много, к тому же оставались еще и незнакомые мне сановники. В конце концов я осознала, что методом исключения найти ответ мне не удастся. Никому не был известен ход мыслей императора Канси, и я, хоть и находилась при нем много лет, не могла обнаружить ни единой зацепки.

На самом деле четвертый, восьмой и четырнадцатый принцы давным-давно указали мне путь, которым следует идти. Единственный выход – не ждать, пока Его Величество выдаст меня замуж неизвестно за кого, а выбрать самой. Ведь так можно будет, по крайней мере, гарантированно избежать наихудшего варианта.

Стоило подумать о наследном принце, как меня тут же пробил озноб, и я, не сдержавшись, с тяжелым вздохом схватилась за голову. Знала бы заранее – разве поступила бы так, как поступила тогда? В древности женились в шестнадцать-семнадцать лет. Сейчас у любого мужчины одного со мной возраста уже есть и жены, и наложницы. Мне остается лишь роль наложницы самого низкого ранга.

Чьей же?

Конечно, не восьмого принца! Раньше еще это было бы возможно, но нефритовая подвеска, подаренная мне господином Суван Гувалгия, отцом Миньминь, сделала мое положение достаточно неудобным. После того как император Канси лишит наследника титула, он вновь станет опасаться восьмого принца. Теперь он ни за что не выдаст меня за него, чтобы его влияние не увеличилось еще больше.

И разумеется, не тринадцатый принц! Хотя Миньминь и должна была стать женой другого, если бы она узнала о том, что я выхожу замуж за тринадцатого, то все, что я сказала ей тогда, приобрело бы скрытый смысл, а мне не хотелось бы терять такую подругу. Кроме того, тринадцатый принц и сам бы не согласился. С тех самых пор, как мы с ним ходили на лотосовый пруд искать четвертого, он считает меня его приближенной. Не будь это так, он бы не пытался прощупать меня с помощью девятого принца.

Четырнадцатый принц также не подходит. Он поддерживает восьмого, и, во-первых, император Канси не согласится выдать меня за него, а во-вторых, четырнадцатый принц сам ни за что не станет просить моей руки из уважения к восьмому брату.

Я продолжала обдумывать возможные намерения всех, кого знала, намерения Его Величества, размышляла о конфликтах их интересов, и чем дольше думала, тем больше запутывалась, все слабее осознавая, как же следует поступить. Ну почему все так сложно? Раз уж я хочу найти укрытие, не лучше ли будет просто выбрать самое большое, крепкое дерево и прильнуть к нему? Так или иначе, он тоже согласен на брак. А там поживем – увидим.

Взяв в руки шпильку, я долго разглядывала ее. Четвертый принц так любит магнолии – интересно, почему? «Магнолию срывал я на рассвете, сбирал у вод по вечерам суман»[3]. «Я пью росу из чашечек магнолий, я лепестки съедаю хризантем»[4]. Он, как Цюй Юань, считает, что внутренне благоухает? Или же чувствует, что ему не удается в полной мере реализовать свои таланты и амбиции? Я аккуратно воткнула шпильку в волосы и, оглядев себя, не удержалась от презрительного смеха. Думала, что никогда не надену ее, – и вот, быстренько украсила ею свою прическу.

Дождавшись, пока четвертый и тринадцатый принцы выйдут, я, грациозно ступая, подошла и поприветствовала их. Тринадцатый принц с улыбкой позволил мне выпрямиться, а четвертый, едва заметно приподняв уголок губ, бросил пристальный взор на шпильку в моей прическе, после чего посмотрел мне в лицо. Я молча стояла рядом и слегка улыбалась, позволяя ему смотреть. Тринадцатый принц, видя, что мы оба ведем себя странно, тоже молчал и стоял рядом как ни в чем не бывало.

Закончив разглядывать меня, четвертый принц двинулся вперед, и мы с тринадцатым принцем последовали за ним. Дойдя до тихого закутка, он остановился и обернулся ко мне. Тринадцатый принц отступил на несколько шагов и встал подальше от нас, глядя по сторонам.

Я довольно долго стояла опустив голову, но четвертый принц так и не раскрыл рта. Мне пришлось с деланым смехом произнести:

– Четвертый господин, должно быть, уже понял, что недостойная имеет в виду.

– Ты искала встречи со мной, чтобы заставить отгадывать загадки? – отозвался он.

Сделав глубокий вдох, я собралась с силами и сказала с улыбкой:

– И то верно. Тогда ваша покорная служанка скажет прямо: она просит четвертого господина взять ее в жены.

– Причина? – поинтересовался принц.

– Разве господин сам не давал мне совета? – вздохнув, ответила я со смешком. – Чем предаваться несбыточным мечтаниям, лучше устроить для себя замужество, которое вполне сможет меня удовлетворить. После происшествия с наследным принцем недостойная поняла, что господин был прав, и решила прислушаться к его совету.

– Почему я? – спросил четвертый принц.

– Господин хочет услышать правду или ложь?

Он дернул уголком рта:

– И то и другое.

– Ложь состоит в том, – отвечала я, – что после проявленной к вашей служанке благосклонности она, хоть и пребывала в смятении, но была весьма тронута этим и стремится служить господину, чтобы хоть немного отплатить ему.

Договорив, я сама засмеялась над собственными словами, но на лице четвертого принца по-прежнему не было и тени улыбки, а взгляд – холоден и суров. Посерьезнев, я продолжила:

– Правда же в том, что, хоть на этот раз мне посчастливилось выйти сухой из воды, в следующий мне вряд ли удастся. Действительно, уж лучше умереть, чем стать женой кого-то наподобие наследного принца. Я, однако, люблю жизнь и не хочу расставаться с ней так скоро. Поэтому мне оставалось лишь поскорее забраться на ветви повыше, чтобы укрыться от грядущей бури.

Он весело смотрел на меня. От его взгляда волосы у меня встали дыбом, и я поспешно отвела глаза.

– Почему ты так уверена в том, что я позволю тебе забраться на эту высокую ветвь? – сказал принц.

Я пораженно уставилась на него, но на его лице, в глубине глаз и уголках губ увидела лишь насмешку. Некоторое время я просто стояла оцепенев, а затем бессильно спросила:

– Господин не желает брать меня в жены?

– Верно, – со смешком ответил четвертый принц. – Я не желаю брать тебя в жены.

Видя, что он откровенно потешается надо мной, не удержалась и, прикрыв рукой рот, горько засмеялась. Похоже, я была слишком высокого мнения о себе! Думала, раз подарил мне ожерелье и шпильку, то обязательно хочет жениться. Отсмеявшись, я смутилась. После чего, замаскировав смущение раздражением, развернулась и пошла прочь.

– К кому ты намереваешься идти теперь? – раздался сзади его голос. – К четырнадцатому брату? Скажу тебе правду: сейчас не найдется никого, кто осмелился бы взять тебя в жены.

Я остановилась и ненадолго задумалась, после чего, обернувшись, спросила:

– Как это понимать?

Четвертый принц перестал улыбаться и пояснил:

– Почему господин наследный принц внезапно пожелал сделать тебя своей супругой? Во-первых, из-за нефритовой подвески господина Суван Гувалгия. Наследный принц не мог жениться на Миньминь, но если бы его женой стала ты, то это по меньшей мере улучшило бы его отношения с монгольским народом. Помимо этого, на восьмой месяц прошлого года молодой господин Цзоин отправился вдогонку за Миньминь и день за днем проводил с ней рядом, даже не собираясь возвращаться к своему народу. Он пробыл у них целый год. Как насмешливо выразился старший сын господина Иргэн Гьоро, «тому, кто теряет рассудок при виде женской красоты, не стать великим человеком». Однако молодой господин Цзоин застал его врасплох. Он отвлек его внимание, а сам собрал доказательства того, что старший сын прибирал к рукам большие средства, подделывал записи в учетных книгах и подкупал приближенных господина Иргэн Гьоро, чтобы те следили за ним. Этим молодой господин Цзоин подорвал доверие господина Иргэн Гьоро к старшему сыну. Хитрый план молодого господина Цзоина нашел поддержку у господина Суван Гувалгия, и теперь само собой разумеется, кто станет будущим главой рода Иргэн Гьоро. А ваша тесная дружба с Миньминь, конечно, наследному принцу на руку.

Я оторопело слушала его. Думала, что Цзоин ринулся следом за Миньминь, не в силах сдерживать обуревающие его чувства. Оказывается, вот как все было… И это я принимала за искренность? Ну почему за солнцем всегда следуют тени? Осталась ли хоть где-то искренность на этом поле битвы за власть?

– Искренни ли чувства молодого господина Цзоина к Миньминь? – не сдержавшись, горько спросила я.

– Разве это важно? – ответил он. – Так или иначе, он всегда будет баловать ее и прислушиваться к ней. К чему докапываться до истины? Если ложь на всю жизнь, то чем она отличается от правды?

– Отличается, и еще как! – пробормотала я. – Я бы тоже предпочла пусть горькую, но правду, а не сладкую иллюзию счастливой семейной жизни.

Четвертый принц со вздохом покачал головой:

– И почему ты смешиваешь все в одну кучу? Разве мы говорим о Цзоине и Миньминь? У тебя еще хватает сил беспокоиться о других?

Немного помолчав, я глухо произнесла:

– Недостойная не думает, что отношение к ней господина Суван Гувалгия может объяснить одна лишь нефритовая подвеска. Господин, вероятно, принимает желаемое за действительное.

– Господин Суван Гувалгия намеренно произнес те слова перед лицом царственного отца и приближенными из числа маньчжуров и монголов, – проговорил четвертый принц. – Это был лишь жест, который не обязательно отразился бы на твоей судьбе, но это значило, что теперь каждый должен будет учитывать его отношение к тебе. Если бы ты стала женой наследного принца, другие монгольские роды страшились бы господина Суван Гувалгия, а также молодого господина Цзоина, будущего главы рода Иргэн Гьоро.

Немного помолчав, он продолжил:

– Когда наследный принц попросил разрешения взять тебя в жены, царственный отец сказал ему, что «желает оставить тебя во дворце еще на какое-то время». Он решил потянуть время, но при этом не давал наследному принцу решительного отказа. Подумай сама: если сейчас кто-нибудь попросит у Его Величества твоей руки, разве это не будет выглядеть так, будто он собирается украсть тебя у наследного принца? А если подумать еще и вспомнить, чего Его Величество так старается избежать? Подобный шаг только возбудит подозрения царственного отца.

Вздохнув, он добавил:

– И кто сейчас осмелится брать тебя в жены?

Я долго стояла, остолбенев, а затем, не сдержавшись, рассмеялась:

– Я словно горячая картофелина, которую никто не осмеливается взять в руки.

– Если бы ты захотела выйти замуж до того, как наследный принц посватался к тебе, то, хоть это и было бы непросто, но все же и не так сложно, как сейчас, – отозвался принц. – Сейчас же ты можешь только ждать.

– Ждать? – повторила я. – Ждать, пока наследный принц женится на мне?

Четвертый принц взглянул на меня с едва заметной улыбкой и пояснил:

– Ты носишь мою шпильку, и ты сказала, что хочешь стать моей женой. Тебе больше не следует думать о других.

– Господин не желает сделать меня супругой, неужели еще и не позволит недостойной выйти замуж за кого-то другого? – поинтересовалась я.

– Я лишь хочу выбрать счастливый день для церемонии, – проговорил он, пристально глядя на меня. – Нынешние же все несчастливые. Разве ты не можешь немного подождать? Так торопишься стать моей? Не боишься войти в новую клетку?

– Как могла недостойная думать, будто господин Суван Гувалгия может иметь намерение навредить ей? – горько усмехнулась я.

– Его намерения не обязательно были добрыми или злыми, – со вздохом ответил четвертый принц. – Это палка о двух концах. Если правильно использовать ее, можно выиграть что-нибудь для себя.

Несколько мгновений я стояла, застыв на месте, а затем склонилась в поклоне и произнесла:

– Покорная служанка нижайше благодарит господина за то, что помог ей уцелеть.

– Я ничего не делал, – равнодушно отозвался принц. – Ты просто очень кстати заболела.

Не успела я и рта открыть, как он добавил:

– Возвращайся к себе! Ты только-только оправилась от затяжной болезни и должна хорошо питаться. Пока что ты выглядишь ужасно, а я не хочу брать в жены уродину.

Бросив на него гневный взгляд, я развернулась и пошла вперед. Когда проходила мимо тринадцатого принца, он приподнял брови и улыбнулся, но я лишь тяжко вздохнула в ответ и, ленясь исполнять ритуал вежливости, быстро зашагала прочь.

Считается ли, что мы с четвертым принцем заключили своего рода соглашение? Неужели отныне он действительно станет моим укрытием от всевозможных бурь, будет оберегать меня и вытаскивать из передряг? Неторопливо я добрела до дома. Едва толкнув ворота, заметила стоящего под деревом османтуса восьмого принца, который медленно обернулся на звук распахнувшихся створок. Сердце пустилось вскачь. Я торопливо захлопнула ворота и прислонилась к ним спиной, тяжело дыша. У меня было чувство, схожее с тем, что бывает у вора, на котором шапка горит. Простояв так в оцепенении достаточно долго, наконец смогла подойти и поприветствовать его.

– Нижайше благодарю господина бэйлэ, – произнесла я, опустив голову.

Он едва заметно улыбнулся:

– Все знают, как падок на женщин наследный принц. Ты ни в коем случае не должна достаться такому, как он. Даже если ты не желаешь быть со мной, я все равно не хочу, чтобы моя возлюбленная страдала, вынужденная быть с ним.

Я вскинула на него глаза. Восьмой принц спокойно смотрел на меня в ответ. Легкий ветерок с тихим шорохом приподнял полы его халата, растрепал мои волосы, скрыв от меня лицо принца. Слезы заволокли взор, и его силуэт становился все более и более размытым. Резко согнувшись и опустив голову, я церемонно произнесла:

– Господину бэйлэ пора возвращаться. Не следует задерживаться в доме служанки.

– Ты жалеешь? – спросил он.

Закусив губу, я подняла голову и посмотрела на него:

– Жалею, и что с того? Сейчас ты хочешь жениться на мне?

Он отвел взгляд.

– В ближайшее время царственный отец не велит тебе выйти замуж, – сказал принц после короткого молчания. – А там… а там посмотрим.

Я вновь опустила голову и, не сдержавшись, засмеялась над собой. Вот каким… был его ответ.

Мы оба долго молчали, прежде чем восьмой принц произнес:

– Я хочу спросить тебя кое о чем.

Его тон был очень серьезен.

– О чем же? – отозвалась я, вскинув на него глаза.

– Ты столько лет провела рядом с царственным отцом, – начал он. – Как думаешь, на этот раз он примет окончательное решение?

Я вспомнила, как сказала ему, что Его Величество очень любит наследного принца. Моей целью было сдержать его, но он продолжал искать возможности нанести удар наследному принцу. Если сейчас я открою ему правду, приведет ли это к каким-либо непредсказуемым последствиям?

– Не все, что я говорю, верно, – ответила я.

– По крайней мере, тогда ты оказалась права, он действительно «очень любит его», – смеясь, отозвался восьмой принц.

– В прежние времена, как только случалось что-либо, в чем был замешан наследный принц, Его Величество или старался все замять и не допустить расследования, или наказывал других причастных, – немного поразмыслив, произнесла я. – Теперь же император с большой шумихой велел провести тщательное расследование. Кроме того, последние три или четыре года его отношение к наследному принцу ухудшается с каждым днем, а страх и недоверие растут. Боюсь, в душе Его Величество уже готов разорвать отношения с сыном.

Восьмой принц улыбнулся уголком рта, опустил глаза и надолго задумался. Затем он резко взглянул на меня и мягко спросил:

– А что насчет твоей жизни? Какие у тебя планы?

Мои планы?

Я горько засмеялась:

– Человеческая жизнь – это постоянный выбор. Вначале сделал выбор ты, отказавшись от меня, а все, что будет дальше, будет уже моим выбором.

– Ты полюбила другого? – спросил он, неотрывно глядя на меня.

– И почему господин бэйлэ постоянно задает недостойной этот вопрос? Кого она полюбила – не его ума дело! – торопливо брякнула я.

Мне тут же захотелось ударить себя по губам. И почему с тех пор, как наследный принц захотел взять меня в жены, у меня такая нестабильная психика?

– И на ком ты остановишь свой выбор? – лукаво улыбнулся принц. – Только не на старине четвертом! Тебя ждут одни страдания, и это станет бесполезной тратой всех моих нынешних усилий.

Хотя в душе я была потрясена, выражение моего лица почти не изменилось.

– На нем или не на нем – не имеет к тебе никакого отношения, – ответила я с деланым смехом. – Кроме того, мы оба прекрасно знаем, что решающее слово остается за Его Величеством, а вовсе не за мной.

Он оправил одежду и с улыбкой кивнул мне:

– Если ты действительно согласна просто подчиниться указу отца, то сделаем вид, что я ничего не говорил.

С этим он развернулся и неспешно удалился. Я поторопилась опереться на ствол османтуса: только так я могла твердо стоять на ногах. Что значили его слова? Затем я снова напомнила себе о том, что знаю историю и мой выбор не может быть ошибочным.

На двадцатый день одиннадцатого месяца скончалась супруга Лян. Когда до меня дошло печальное известие, я как раз сидела и рисовала. Моя рука дрогнула. Огромная капля туши, упав на сюаньчэнскую бумагу, мгновенно расплылась кляксой по листу, и очарование почти законченного цветка лотоса в один миг оказалось разрушено.

Семь-восемь дней назад я слышала, ей нездоровилось и она пригласила придворного лекаря. Тогда никто не придал этому большого значения. Как же она могла почить в одночасье?

Услышавший печальные вести восьмой принц, несомненно, был убит горем. Ситуация при дворе развивалась именно так, как он предполагал, и притом складывалась весьма удачно – и тут его мать внезапно оставляет этот мир. Воистину радости и горести в человеческой жизни всегда случаются неожиданно.

Некоторое время я сидела не двигаясь. Затем достала бумагу для писем и взяла кисть, намереваясь начать писать. Кончик кисти едва коснулся бумажного листа, я не дописала даже одной черты иероглифа «восьмой», когда моя кисть замерла и я забылась, продолжая держать ее пальцами. Сидела так и думала, думала, думала, пока в комнате, залитой солнечным светом, не стало совсем темно. Тяжело вздохнула и, отложив кисть, смяла лист в ком, после чего не глядя бросила его на пол.

Лишь спустя месяц все при дворе перестали обсуждать кончину супруги Лян и забыли о ней. Тогда я впервые осмелилась прийти ко дворцу, где она жила.

Бездумно стоя перед дворцом супруги Лян, я разглядывала запертые ворота, и все это казалось мне фальшью. Человека нет – и дом пуст, так? Я пристально смотрела на красные ворота, залитые лучами заходящего солнца, но в моем воображении белоснежные цветы распускались на дереве груши. Я невольно пробормотала:

Кто сможет сущего загадки разгадать?

Той, что не ровня многим, сходна со святой,

Величьем духа выделяется в толпе,

Расстаться трудно с этой грешною землей.

Вернуться, впрочем, ей на небо суждено,

К другим бессмертным, в свой нефритовый чертог.

И там красавица, чей взор таит печаль,

Отбросит тяжкий гнет смешных земных тревог[5].

Вдруг я услышала звуки, какие бывают, когда расчищают дорогу для императора, и, торопливо отступив к стене, опустилась на колени. Вскоре на дорожке, ведущей с более широкого пути, показалась группа евнухов и телохранителей, окружавших императора Канси. Позади него следовали наследный и четырнадцатый принцы.

Проходя мимо дворца супруги Лян, император Канси вдруг остановился, пристально глядя на здание вдалеке. Сопровождавшие его тоже замерли было, но не успели простоять и нескольких мгновений. Его Величество внезапно снова зашагал вперед, и все с беспорядочным топотом поспешили за ним.

Вот она, любовь государей – не более чем один короткий взгляд. Возможно, оттого, что на их плечах лежит слишком большой груз и они вынуждены быть более стойкими, чем обычные люди. И потому для них один лишь короткий взгляд уже означает очень многое?

Я была уверена, что мне удалось хорошо спрятаться, и собиралась подняться, когда ко мне подбежал один из евнухов и, поприветствовав, сказал:

– Его Величество желает видеть барышню.

Я помчалась за ним, вздыхая: все-таки заметили. И какой болтун меня выдал?

Идя следом за императором Канси, я вошла в отапливаемый зимний зал. Лишь когда Юйтань закончила подавать чай, император наконец произнес:

– Наследный принц сказал, что на коленях у стены сидела ты. Это и вправду была ты.

Я поспешно опустилась на колени и произнесла:

– В былые годы ваша покорная служанка бывала во дворце госпожи Лян, где рисовала для нее. Госпожа Лян всегда хвалила рисунки недостойной. Сегодня ваша служанка проходила мимо и не могла не поклониться ее памяти. Госпожа Лян хорошо относилась к недостойной, хотя та этого и не заслуживала.

– Поднимись, – проговорил император Канси после короткого молчания.

Быстро поднявшись с пола, я почтительно замерла рядом. Его Величество произнес, обращаясь к наследному и четырнадцатому принцам:

– Мы немного притомились. Идите.

Наследный и четырнадцатый принцы тут же поднялись со своих мест и поклонились на прощание.

– Иньчжэнь, в свободное от дел время зайди к Иньсы и скажи ему, что, хотя он и убит горем, ему не стоит забывать о своем здоровье, – велел император.

Четырнадцатый принц немедленно пообещал так и сделать. Наследный же принц скривился и, свирепо взглянув на четырнадцатого, первым покинул зал.

Ли Дэцюань сделал жест рукой, и мы все тут же вышли из зала. По пути домой я натолкнулась на четырнадцатого принца, который стоял на обочине дорожки и ждал меня. В душе мне стало смешно. Больше половины месяца он был холоден со мной – и что он теперь захотел мне сказать? Когда я подошла и поприветствовала его, он со вздохом произнес:

– Скажешь, что у тебя нет сердца, – как ты топчешься возле дворца супруги Лян. Но разве можно сказать, что оно у тебя есть? После того как скончалась матушка восьмого брата, он очень скорбит, сидит дома и никого не принимает. У него и раньше было плохо со здоровьем, а сейчас еще и разболелись ноги и стало тяжело ходить. Другие выражают ему свои соболезнования и произносят слова утешения, ты же ходишь с безучастным лицом, будто ни о чем не знаешь, и ни разу не справилась о его самочувствии. Совсем забыла о том, как восьмой брат постоянно заботился о тебе? Я даже не говорю о прошлых годах. Недавний случай, например. Если бы не он, ты бы уже находилась в поместье наследного принца. Жоси, ты хоть понимаешь, как ему горько?

Помолчав несколько мгновений, я ответила:

– Четырнадцатый принц, ты когда-нибудь испытывал тяжесть разлуки? Это словно колючка, вонзившаяся в сердце. Даже если кругом все станет чудесно и прекрасно, сердце постоянно будет терзаться и в мыслях не будет покоя! Сейчас мы не можем быть вместе. Раньше не могли из-за меня, а теперь из-за обстоятельств, которые от нас не зависят. Еще до смерти госпожи Лян я спросила его, хочет ли он жениться на мне, а он ответил: «Там посмотрим». Хотя он не сказал этого прямо, сердцем я давно поняла: он не возьмет меня в жены. Раз уж для нас обоих этот союз уже невозможен, к чему дразнить его, показывая, будто я хочу, но не могу отпустить его, тем самым мучая? Чем горше ему будет сейчас, тем скорее он забудет меня. Лучше я сейчас позволю ему страдать: пусть начисто забудет обо всем, что было, и впредь ничто не тяготит его душу!

– Колючка в сердце? – пробормотал четырнадцатый принц и опустил голову.

После короткой паузы он продолжил:

– Воистину одновременно и любишь, и остаешься бесчувственной. Если ты согласна подождать, то все может стать возможным.

Подождать? Чего? Пока он станет наследным принцем?

– Разве достаточно одного моего желания? – спросила я с горькой усмешкой. – Разве Его Величество позволит мне ждать? Скажу честно: на самом деле я вообще ни за кого не хочу выходить замуж, хочу жить сама по себе! Но разве Его Величество позволит мне?

Четырнадцатый принц долго молчал, прежде чем спросить:

– Ты сможешь забыть восьмого брата?

– Уже забыла, – равнодушно отозвалась я.

– Вот уж действительно, чем делиться друг с другом последним куском, лучше просто разойтись! – с печальным смехом сказал он. – Какой же я идиот! Все, все, все! Сегодня все прояснилось, и у меня с души свалился камень.

Ничего не говоря, я глядела на него, и он, посерьезнев, продолжил:

– Не знаю, как все сложится дальше. Отныне тебе нужно быть очень осторожной и стараться ни во что не впутываться. Любое событие может в одночасье быть замято или же, наоборот, раздуто, так что больше, как сегодня, не совершай ошибок, за которые кто-нибудь ухватится. Загнанные в угол бьют всех без разбора. Если ты окажешься под ударом, может статься, что мы не сумеем тебе помочь.

– Я все поняла, – серьезно кивнула я.

– Иди к себе! – сказал он и, махнув рукой, ушел.

Не отрываясь, я растерянно глядела на его удаляющуюся спину. Когда стану женой четвертого принца, как смогу смотреть им в глаза? Тринадцатый принц пытался прощупать меня, используя девятого принца. А если заменить их на десятого и четырнадцатого, смогу ли так же четко повторить свое мнение о том, кого и как стоит наказать? Вспомнив тринадцатого принца, вспомнила и о том, что ему предстоит провести под стражей десять лет. Хотя и знала, что все закончится хорошо, на душе у меня было тяжело. Через несколько дней наступит Новый год, но все кругом чувствовали себя подавленными.

Другие придворные дамы, охваченные радостным трепетом, отмечали Праздник весны[6], но я не могла участвовать в общем веселье. Мне не удавалось унять внутреннее беспокойство, зная, что впереди ждут большие волнения. В глубине души мне было страшно, что император Канси выдаст меня замуж. Много раз я просыпалась от кошмаров, в которых в роли новобрачной стояла в зале для поклонения табличкам предков. Иногда видела во сне наследного принца, а порой – какого-то подозрительного типа с размытым лицом. Пробудившись, мне было радостно осознавать, что это лишь сон, но затем мою душу снова охватывали печаль и страх, и я лежала, широко открыв глаза, до самого рассвета. Я была так измучена, что спрашивала лишь: когда это все наконец закончится?

– Что застыла тут, в снегу? – послышался сзади голос неизвестно когда подошедшего четвертого принца.

– Кто застыл? Я просто любуюсь цветущей сливой, – не оборачиваясь, ответила я первое, что пришло в голову.

Он приблизился и встал рядом.

– Цветы сливы уже на земле, и, чтобы любоваться ими, придется опустить голову.

Я улыбнулась и, повернув голову, бросила на него короткий взгляд.

– О чем ты думаешь? – спросил четвертый принц.

– Недостойная думает о том, когда же господин наконец согласится взять ее в жены, – проговорила я жалостливым голоском, состроив страдающее лицо.

– Говоришь подобное и даже не краснеешь, – удивился он. – Вот уж точно, никогда не встречал такую бесстыдницу. Поначалу совсем не хотела выходить замуж, а теперь так торопишься скорее стать женой.

– Раньше я думала, что у меня есть надежда, – ответила я. – А теперь жизнь во дворце с каждым днем становится все невыносимее: того нужно бояться, этого тоже нужно опасаться… Вот я и решила, что стоит поскорее найти себе домик и спрятаться в нем. Разве это не легче и безопаснее, чем оставаться во дворце?

Четвертый принц так холодно взглянул на меня, что я перепугалась и осторожно спросила:

– Ваша покорная служанка сказала что-то не так?

– Не всем нравится слушать правду, – отозвался он, отведя глаза.

Я ненадолго задумалась, а затем искренне произнесла:

– Все женщины от природы прекрасные актрисы. Ваша покорная служанка умеет и лгать. Если господину угодно, чтобы я притворялась нежной и любящей, я согласна исполнять этот спектакль. Однако мне кажется, что господин скорее предпочтет правду, как бы горька она ни была.

Выслушав меня, четвертый принц улыбнулся, и холод исчез из его взгляда. Мягко посмотрев на меня, он легонько покачал головой, а затем внезапно протянул руку и смахнул с моей головы несколько опавших лепестков сливы. Я неподвижно стояла, ошеломленно наблюдая за этими редкими проявлениями теплоты. Его рука снова скользнула по волосам, после чего медленно опустилась к моей щеке.

– А где же шпилька? – спросил принц, легко касаясь пряди разметавшихся волос у моего виска. Лишь тут я опомнилась и, отвернувшись, чтобы избежать его прикосновения, ответила:

– Храню в своей комнате, чтобы никто не смог увидеть!

– Серьги, что я подарил в этом году, тоже лежат в комнате? Выходит, я зря старался, – посетовал он, убирая руку.

Так и знала, что рано или поздно ты спросишь об этом, и потому подготовилась. Оглянувшись по сторонам, я сунула руку за воротник и вытянула оттуда тонкую цепочку. Покачав кулоном перед его носом, торопливо заправила ожерелье обратно со словами:

– Я ношу это!

Некоторое время четвертый принц разглядывал меня с едва заметной улыбкой, а затем спросил:

– Жоси, знаешь ли ты, что на самом деле творится в твоем сердце? Тебя обуревают страхи и сомнения, ты днями напролет взвешиваешь все за и против, осторожничаешь, колеблешься. Но не помешает ли это тебе понять, чтó ты чувствуешь на самом деле?

Издав удивленный возглас, я оторопело уставилась на него. Какое-то время он молча смотрел на меня в ответ, а потом резко протянул руку и отвесил мне звонкий щелбан. Ойкнув, я поспешно прикрыла лоб и, кинув на принца гневный взгляд, с обидой воскликнула:

– Больно! За что?..

Принц прыснул со смеху и отмахнулся:

– Поскорее иди в дом, и впредь застывай у печки, а не на улице.

С этими словами он развернулся и зашагал прочь. Но, не пройдя и нескольких шагов, обернулся и, увидев, что я по-прежнему не двигаюсь с места, крикнул:

– Что стоишь?

Я торопливо поклонилась ему и побежала в дом.

Вернувшись в свою комнату, я села к печке, обняла подушку и застыла, бездумно глядя в одну точку. Я спрашивала себя: правда ли, что я не понимаю собственных желаний? А в чем заключаются мои желания? Неужели он понимает их? А нужно ли мне знать, что у меня на сердце? Гораздо сильнее я нуждаюсь в знании того, как мне уберечь себя среди интриг императорского дворца.

Я опустила глаза, и взгляд упал на подаренный восьмым принцем браслет у меня на запястье. Сердце отозвалось глухой болью. Мы не виделись уже больше двух месяцев. Утихла ли его скорбь хоть немного? Я долго сидела, словно окаменев, а затем резко отбросила подушку и принялась яростно стягивать с руки браслет. Человеческую душу сложно понять, и, пусть не могу понять свою, я решила, что кое-что все же должна сделать. И то, чтó должна сделать, я понимала со всей ясностью.

Рука болела, но браслет оставался на месте. Мне вдруг вспомнилось, что Юйтань говорила, будто любой браслет можно легко снять, если смазать запястье маслом. Быстро подойдя к столу, я достала лавровое масло. Я маялась битый час, кожа на руке покраснела от трения, и каждое прикосновение причиняло боль. В конце концов браслет удалось снять. Расстаться с чем-либо всегда непросто, и потом бывает очень больно.

Я взглянула на свое голое запястье, затем на браслет, сиротливо лежащий на столе, и душа снова заныла. В жизни слишком многие вещи безжалостно уносит время. Не утерпев, я яростно вонзила ногти в покрасневшую кожу. Мне было больно, но на моих губах блуждала задумчивая улыбка.

Неважно, насколько тяжело расставаться, насколько мне больно. С этого момента я должна отбросить все до конца, иначе в будущем могу навредить не только себе, но и ему. Хватает и императорского престола, ни к чему усиливать ненависть еще и мне.

Еще до наступления Праздника фонарей[7] я положила браслет за пазуху и стала носить с собой. Однако праздник давно прошел, и четвертый месяц уже был на носу, а восьмой принц по-прежнему оставался в своем поместье и никого не принимал. Я много размышляла об этом, и мне казалось, что причина не только в тяжелой скорби, плохом моральном и физическом состоянии. Должно быть что-то еще. Во-первых, он не хочет вызвать подозрений. В тот раз, когда наследный принц впервые лишился титула, восьмой принц пострадал. Поэтому сейчас он подумал, что после вторичного лишения наследника титула ему стоит отсидеться дома, тем самым избежав неприятностей. Во-вторых, сыновняя почтительность была основным принципом, с помощью которого управлялась Великая Цин. Своим поступком восьмой принц желал снискать добрую славу и добиться расположения образованных людей.

Если все так, он в ближайшее время точно не придет во дворец. Поразмыслив, я поняла, что буду вынуждена затруднить четырнадцатого принца просьбой. В один из дней, увидев десятого и четырнадцатого принцев, я осторожно убедилась в том, что они одни, и торопливо догнала их, чтобы поприветствовать.

Закончив с приветствиями, я принялась болтать с ними и обмениваться шуточками, одновременно подавая знаки четырнадцатому принцу, чтобы тот отослал десятого. Четырнадцатый только хмурил брови, давая понять, что не собирается помогать и мне придется самой что-то придумать.

Мне оставалось лишь умоляюще взглянуть на десятого принца и с улыбкой произнести:

– Не мог бы ты один покинуть дворец? Мне нужно кое о чем поговорить с четырнадцатым принцем.

– Когда я нужен, ты беседуешь со мной, а когда не нужен, торопишься удалить меня, – сердито произнес десятый. – О чем таком вы собираетесь говорить, что мне нельзя слышать?

И он гневно воззрился на четырнадцатого принца.

– Я здесь ни при чем, – поспешно ответил тот. – Я и сам не знаю, что ей понадобилось мне сказать. Если хочешь пожирать кого-то взглядом, то пожирай ее.

Десятый принц вперил в меня взгляд. Тоже мне, напугал! Уставившись на него в ответ, я сказала:

– Перед Праздником фонарей я издалека увидела вас с десятой госпожой. Не успела я подойти для приветствия, как ты уже удрал, таща ее за собой. Говори, почему прячешься от меня? Уж объясняться – так сразу во всем!

– Не буду я препираться с тобой о всякой ерунде, тебя все равно не переспоришь! – сконфуженно выпалил десятый. – Говорите о чем хотите!

Затем развернулся и быстро зашагал прочь.

Глядя ему вслед, я не удержалась и начала хохотать. Четырнадцатый принц с улыбкой спросил:

– Ты издалека увидела десятую госпожу и не спряталась, а, наоборот, желала подойти и поприветствовать ее?

– Просто хотела припугнуть его, – смеясь, ответила я. – Тогда я действительно стремилась избежать встречи. Не ожидала, что десятый принц тоже меня заметит и, загородив меня от ее взгляда, скроется с ней еще быстрее.

– Не знаю, когда тревоги десятой госпожи наконец рассеются, – улыбаясь, покачал головой четырнадцатый принц. – Мы с тобой уже давно поняли, чтó на сердце у десятого брата, но им самим, похоже, невдомек.

– Со стороны всегда виднее, – вздохнула я. – Но когда придет время, они обязательно поймут.

– Так что же ты хотела мне сказать? – все так же с улыбкой спросил принц.

Я немного постояла, не говоря ни слова, а затем извлекла из-за пазухи завернутый браслет и протянула ему. Взяв его, четырнадцатый принц тут же принялся ощупывать сверток.

– Похоже на браслет. Что это должно означать? – спросил он.

– Пожалуйста, передай это ему, – попросила я. – Но не спеши, дождись, когда он будет в хорошем расположении духа, и только тогда отдай.

Разумеется, четырнадцатый принц знал, кого я имела в виду, и понимал, почему я возвращаю ему браслет. Его улыбка поблекла. Некоторое время он стоял, глядя в никуда, после чего произнес:

– И зачем заставлять меня выполнять такое неблагодарное поручение? Верни сама.

С этими словами он протянул сверток мне обратно. Резво сделав пару шагов назад, я сказала умоляющим тоном:

– С тех пор как его матушка почила с миром в прошлом году, он болеет и не выходит из дома. Ну куда я могу пойти, чтобы вернуть браслет? Кроме того, тебе не придется ничего говорить: стоит ему увидеть браслет, как он тут же сам все поймет.

На лице четырнадцатого принца отразилась нерешительность. Какое-то время он задумчиво молчал, а затем вдруг расцвел улыбкой и прошептал, глядя мне за спину:

– Сюда идут четвертый и тринадцатый братья.

Хотел обманом заставить взять браслет обратно, но обхитрить меня было не так-то просто.

– Брось эти шуточки, – сердито проговорила я. – Такие приемы на меня не действуют.

Четырнадцатый принц спрятал браслет и, поклонившись, приветственно произнес:

– Всех благ четвертому брату, всех благ тринадцатому брату!

Только тогда я почувствовала неладное и, обернувшись, торопливо поприветствовала подошедших принцев. Тринадцатый принц, приподняв брови, смотрел на нас с четырнадцатым полушутливо-полусерьезно.

– Поднимитесь, – сказал четвертый принц.

Мы с четырнадцатым принцем выпрямились. Я чувствовала себя не в своей тарелке, а потому продолжила молча стоять с опущенной головой. Улыбаясь, четырнадцатый принц спросил у четвертого:

– Покидаете дворец?

– Позже, – ответил тот. – Еще нужно навестить матушку.

– В таком случае я откланиваюсь.

С этими словами он церемонно попрощался с четвертым и тринадцатым принцами, а затем, проходя мимо меня, понизил голос и произнес:

– Не принять дар было бы непочтительностью с моей стороны. Премного благодарен!

Я печально вздохнула про себя. Эх, четырнадцатый, уходишь – и иди себе, зачем создавать недоразумение этим притворством?

Как только он удалился, повисло неловкое молчание. Тринадцатый принц прекратил улыбаться и, развернувшись, отошел. Я топталась в замешательстве, не зная, какое объяснение стоит дать четвертому принцу. На его лице, как всегда, было самое равнодушное выражение, а взгляд устремлен куда-то вдаль.

Я вновь опустила голову, размышляя о том, что же сказать ему. Пока я колебалась, он спросил:

– Не можешь объяснить?

Помедлив, я решительно проговорила:

– Если господин поверит мне – хорошо, не поверит – и ладно. Недостойная скажет лишь одно: это совсем не то, о чем господин мог подумать.

– Еще даже не начал допытываться, а ты уже так прямо призналась, – насмешливо произнес четвертый принц. – Получается, у вас с четырнадцатым братом действительно что-то есть.

Я испуганно ахнула, а он продолжил:

– Я подумал, раз вы с десятым и четырнадцатым братьями всегда хорошо ладили, тогда нет ничего удивительного в том, что вы дарите друг другу подарки. Ты, однако, решительно опровергла мои догадки. Редко можно увидеть подобную откровенность и живость ума!

Смеясь и раздражаясь одновременно, я сердито проговорила:

– И почему ты вечно дразнишь меня? Только четырнадцатый принц сказал мне, что вы идете, а я ему не поверила, думая: он обманывает меня. Это все из-за тебя.

Уголки губ четвертого принца едва заметно приподнялись, и он сказал:

– Я никак не могу повлиять на четырнадцатого брата, да и не хочу. Водите с ним дружбу сколько угодно, дарите друг другу подарки, болтайте и смейтесь, но я больше не желаю видеть сцены гнева и рыданий, подобные прошлой.

Достаточно разумное требование.

– Я поняла, – ответила я, надув губы.

Мы немного помолчали. Затем я отвесила ему почтительный поклон и спросила:

– Будут ли какие-либо распоряжения? Если нет, я пойду.

– Ступай, – махнул принц рукой.

Отойдя подальше, я шумно вздохнула: выходит, четвертый принц оказался гораздо более великодушным, чем я себе представляла. Не говорит «не делай того, не делай этого». Вновь подумав о четырнадцатом брате, я невольно разозлилась. Что же такое он творит?!

Глава 2

Дойду до конца – разгляжу очертания далеких клубящихся туч

Расследование по делу о Тохэци, собравшем за столом единомышленников, велось с десятого месяца прошлого года. Все это время все с нетерпением ждали результатов, и вот после долгих шести месяцев дознания они наконец были получены. Все оказалось ровно так, как и утверждал Цзин Си, князь Оберегающий престол: на том пиру действительно шла речь о заговоре. В особенности Ци Шиу и сам Тохэци – те своими речами всячески подстрекали присутствующих поддержать наследного принца и помочь ему вступить на престол. Император Канси в гневе воскликнул: «Пусть собираются за столом, едят и пьют вино – кто препятствует им? Совершенное ими слишком незначительно и не стоит нашего внимания». Казалось бы, в высказывании Его Величества не содержалось ничего особенного, но все сразу поняли его скрытый смысл: императора привело в бешенство то, что все эти сановники собрались вместе на пирушке, чтобы объединиться для поддержки наследного принца, ставя тем самым под угрозу безопасность императора, сидящего на троне.

Во время расследования дела о заговоре на пиру всплыло также дело письмоводителя палаты финансов Шэнь Тяньшэна, который с другими причастными взял под контроль ситуацию в Хутане, что к северу от Хуанхэ, в уезде Тогто, и вымогал серебро. Ци Шиу, Тохэци, Гэн Э и другие оказались причастными к этому делу, так как тоже получали неимоверное количество взяток.

Все замешанные сановники один за другим оказались за решеткой: император Канси всегда славился своим милосердием по отношению к подданным. Князя Обоя он всего лишь заключил под стражу и Сонготу, замыслившего измену, тоже не приговорил к смертной казни. Однако на этот раз Его Величество решил наказать виновных неожиданно сурово. Ци Шиу был приговорен к жесточайшей казни: его прибили гвоздями к стене. Несколько дней он оглашал окрестности своими криками, прежде чем наконец скончался. Напуганные действиями императора, сторонники наследного принца жили как на вулкане и, являясь ко двору, боялись всего и вся. Господин наследный принц постепенно остался один. Целыми днями он терзался опасениями и пребывал в страшной тревоге, становясь все более жестоким и раздражительным, и то и дело бил палками своих слуг. Слухи о подобном поведении наследного принца доходили до императора Канси, вызывая у того все большее отвращение к сыну.

Придворные не осмеливались часто обращаться к наследному принцу. Целыми днями они тайком обсуждали казнь Ци Шиу. Разумеется, ни один из них своими глазами ее не видел, однако рассказывали они о ней так, будто сами там присутствовали, живо и ярко описывая, как именно забивали гвозди, как кричал Ци Шиу и как лилась кровь. Слушателям даже не приходило в голову усомниться в подлинности истории, и в восторге и вне себя от радости они вторили хохоту рассказчика. Лишь когда Ван Си велел высечь нескольких евнухов, дворцовая челядь наконец утихомирилась и казнь обсуждать перестали.

Пару раз я краем уха слышала подобные разговоры и всегда быстро уходила. Сумасшедшие, все они сумасшедшие! Казнь стала для них развлечением, темой для веселой беседы. Хотя, если уж на то пошло, это вполне нормально и было бы странно, если бы искалеченные люди с нездоровой психикой, задавленные жизнью, не превращались в моральных уродов. Мне и так было не до смеха, а когда я думала о том, что вынуждена жить бок о бок с толпой болванов, мое лицо и вовсе становилось каменным, и на нем не появлялось даже тени улыбки.

В четвертом месяце солнце было особенно чарующим и прогревало воздух не сильно и не слабо, а в самый раз. Под его лучами мы с Юйтань просушивали заготовленные еще в прошлом году цветы и листья, а также сирень, собранную в этом году.

Ван Си, проходящий мимо, подошел и поприветствовал меня. Затем он приблизился к бамбуковой корзине и, поворошив сушеные лепестки хризантем, заискивающе улыбнулся:

– Я слышал, что если ими набить подушку, это поможет улучшить зрение и погасить огонь гнева. Прошу сестрицу позвать кого-нибудь, чтобы сделали мне такую.

Не поднимая головы, я провела метелкой по табурету и небрежно поинтересовалась:

– И откуда в тебе столько гнева, что приходится его гасить? Неужели того, что ты каждый день пьешь чай с лепестками хризантем, уже недостаточно?

– Разве сестрице не известно, как два дня назад меня разгневали эти негодяи? – вздохнул Ван Си. – Я приказал сечь их изо всех сил, без всякой жалости.

– Они это заслужили, – рассеянно отозвалась я. – Хотя на самом деле это полная чушь. В любом случае, раз их уже высекли, на что ты все еще злишься?

Ван Си захихикал.

– Сестрице все равно – и я сделаю вид, что и мне все равно, а то, если разразится скандал, мне несдобровать. О тебе, сестрица, все говорят как о весьма добродетельной девушке, а обо мне… ходит лишь дурная слава.

Ты полагаешь, я хотела заработать репутацию добродетельной девушки? Неужели же мне по нраву жить, день за днем чувствуя себя подавленной? Едва подумав об этом, я разозлилась и тут же, бранясь, легонько хлестнула его пару раз метелкой:

– Не спешишь возвращаться к своей работе, обсуждаешь тут со мной пороки и добродетели, как будто тебе от меня может быть какая-то выгода! Скажу все твоему наставнику, пусть он задаст тебе пару вопросов – тогда и посмотрим, будет ли тебе все равно.

Ван Си резво отпрыгнул, уклоняясь, и засмеялся:

– Добрая сестрица, я был неправ. Дело лишь в том, что меня ругали за моей спиной, и я пришел к сестрице пожаловаться.

– Учись у Ли-анда! – продолжала я сердито. – Хорошему не учишься, зато где-то выучился трепать языком! Остерегайся: обо всем расскажу твоему наставнику.

С этими словами я напустила на себя грозный вид, сделала пару шагов по направлению к нему, будто собиралась погнаться, и замахала рукой с зажатой в ней метелкой.

Ван Си умудрялся одновременно кланяться и быстро семенить прочь, согнувшись в три погибели. Вдруг на его лице появился испуг. Его ноги застыли на месте, а тело продолжало двигаться, и евнух, сделав несколько спотыкающихся шагов, брякнулся на землю вверх тормашками. Я не успела даже улыбнуться, как он тут же поднялся и, даже не пытаясь отряхнуть одежду, поприветствовал кого-то, кто находился за нашими спинами. Мы с Юйтань поспешили обернуться и присоединились к Ван Си, приветствуя стоящих под козырьком крыльца четвертого, тринадцатого и четырнадцатого принцев.

Четвертый принц с безжизненным лицом поднял руку, позволяя нам выпрямиться. Тринадцатый и четырнадцатый принцы стояли у него за спиной и широко улыбались.

Едва закончив приветствие, Ван Си тут же попросил позволения удалиться. Лишь когда он скрылся вдали, тринадцатый и четырнадцатый принцы наконец разразились хохотом.

– Смейтесь-смейтесь, а то еще задохнетесь, – сказала я.

Поняв, что они оба смотрят на метелку в моей руке, я торопливо бросила ее на циновку, лежащую поблизости. Они расхохотались еще громче. Некоторое время я смотрела на них, сжимая губы, а затем не утерпела и рассмеялась вместе с ними.

Смеясь, четырнадцатый принц проговорил:

– Что это с тобой сегодня? Так неосторожно показала свой истинный облик и теперь уже не сможешь больше притворяться мягкой и добродетельной.

– Ты когда-нибудь слышал выражение: «Дойдя до крайности, все неизбежно превращается в свою противоположность»? – холодно ответила я, мгновенно спрятав улыбку.

Они с тринадцатым принцем слегка оторопели, но тут же вновь расцвели улыбками, ничего не говоря. Четвертый принц, все это время тихо стоявший рядом и глядящий на нас, произнес: «Пойдем» – и двинулся вперед. Тринадцатый и четырнадцатый принцы отправились следом за ним, и все трое зашагали по направлению ко дворцу супруги Дэ.

Повернувшись, я поворошила цветы сирени и распорядилась, обращаясь к Юйтань:

– Помоги Ван Си набить подушку, если тебе не трудно.

– Не трудно, – с улыбкой ответила Юйтань. – Наволочка уже есть, осталось только набить да сшить – и готово.

Придя домой под вечер, я достала веревку, чтобы попрыгать через нее, но та постоянно цеплялась за ноги. Не в силах сосредоточиться, с досадой отбросила веревку и вернулась в комнату, где упала на кровать и лежала, бездумно глядя в потолок, пока не услышала стук в дверь. Вскочив, я вышла и распахнула ворота. Во двор проскользнул Сяо Шуньцзы и, поприветствовав меня, вручил письмо. Как только я забрала конверт, он тут же в спешке скрылся с глаз.

Несколько мгновений я, сжимая письмо в руке, стояла во дворике, после чего снова вернулась в комнату, села к лампе и погрузилась в чтение.

Я часто дохожу до той стремнины,

Где в вышине рождается река.

Присяду и смотрю, как из долины

Волнистые восходят облака[8].

Неужели эти красивые, аккуратные, четкие иероглифы написаны его рукой? Думала, это четырнадцатый принц превосходно владеет каллиграфией, и не ожидала, что его иероглифы окажутся ничуть не хуже.

Я разглядывала твердые черты иероглифов, и содержащиеся в них спокойствие и невозмутимость, присущие их творцу, незаметно передались и мне. Волнение и тоска, царившие в моей душе, потихоньку рассеялись. Мои губы сложились в легкую улыбку, и, тихонько вздохнув, я достала бумагу, растерла чернила и принялась упражняться в каллиграфии.

Взглянула на свои иероглифы, затем на те, что написал он, и пришла к выводу, что его почерк гораздо красивее. Не удержавшись, стараясь подражать ему, раз за разом выписывала: «Я часто дохожу до той стремнины…» Незаметно для себя я полностью погрузилась в процесс и писала черной тушью по белой бумаге, забыв обо всем на свете.

Когда я, ощутив ломоту в шее, подняла голову, уже совсем стемнело. Торопливо убрав тушь и кисти, я побежала умываться, а затем легла в кровать и почти сразу провалилась в сон. Хороший, крепкий сон, о котором мечтала уже очень давно.

Положение наследного принца стало совсем безнадежным. Все ждали только окончательного решения императора Канси. Теперь взгляд, которым он смотрел на наследника престола, был холоднее льда, и я лишь тяжко вздыхала, вспоминая, как еще три или четыре года назад он мог, как любящий отец, ронять слезы, печалясь о своем сыне. Императорский трон, этот холодный, неуютный стул в конечном счете уничтожил отношения отца и сына, оставив лишь отвращение.

Восьмой принц, вследствие сильнейшей скорби занемогший после смерти супруги Лян и проведший больше полугода в стенах своего имения, снова появился в Запретном городе. Хотя он был очень бледен, на его губах порой блуждала едва заметная улыбка – вот только взгляд стал еще более равнодушным и безжизненным.

Сегодня четвертый и тринадцатый принцы пришли поприветствовать Его Величество. Едва они сели за столы, как вошли восьмой, девятый и четырнадцатый принцы, также желающие поприветствовать императора. Тот, правда, прилег передохнуть и пока не проснулся, поэтому Ван Си спросил принцев об их намерениях, и те ответили, что подождут. Хотя их собралось довольно много, в зале стояла полная тишина. Войдя с подносом в руках, я принялась по очереди подавать всем принцам чай.

Подойдя к столу восьмого принца и тихо поставив на него чашку, я почувствовала, что он не сводит взора с моего запястья. Стараясь сохранять невозмутимый вид, я вскинула на него глаза и встретилась с его взглядом, в котором холод вековых ледников смешивался с изумлением и болью.

В тот же миг мое сердце стремительно ухнуло куда-то вниз и по всему телу пробежал холодок. Отойдя на несколько шагов от его стола, я подошла к сидящему рядом тринадцатому принцу, чтобы поднести чай и ему. Когда я затаив дыхание обернулась к следовавшему за мной евнуху и взяла с подноса чашку, мои пальцы слегка дрожали. Тринадцатый принц равнодушно скользнул по мне глазами и, протянув руку, забрал у меня чашку. Делая вид, что очень хочет пить, он торопливо пригубил чай, а затем как ни в чем не бывало поставил чашку на стол. Все это он проделал, не спуская с сидящих напротив него четвертого и девятого принцев смеющегося взгляда.

Спрятав руки в рукавах, я прошествовала к столу четырнадцатого принца и, сделав глубокий вдох, уверенно сняла чашку с подноса, одновременно глазами задавая принцу вопрос. Видя, как я, поднося чай, указываю мизинцем на его запястье, он замер, а потом, притворяясь, будто дегустирует поданный ему напиток, едва заметно покачал головой. Оказывается, он еще не вернул браслет. Тогда нет ничего удивительного в том, как восьмой принц смотрел на меня!

Рассеянно взяв поднос, я повернулась, чтобы отойти, и вдруг врезалась в кого-то, кто только что бешено ворвался в зал. Не устояв, я опрокинулась на спину, слыша, как он громко и яростно бранится:

– Вот тупица! У тебя что, глаз нет, раз не видишь, куда идешь?

И он занес ногу. Несколько человек закричали, чтобы он остановился, но он уже успел пнуть меня в бок. Хотя, к счастью, инерция от падения помогла немало ослабить силу удара, я все равно ощутила острую боль.

Не обращая на эту боль внимания, я быстро села на колени и принялась отбивать земные поклоны, прося снисхождения. Подняв глаза, я поняла, что меня ударил десятый принц. Он явно не ожидал, что тем человеком, которого он пнул, окажусь я. Охваченный гневом и беспокойством, он закрыл половину лица рукавом и подошел с намерением помочь мне встать. Я поспешно уклонилась от его протянутой руки, сама поднялась на ноги и, сдерживая боль, негромко проговорила:

– Это был лишь легкий толчок, вовсе не настоящий пинок.

Затем я склонилась в почтительном поклоне:

– Недостойная благодарна десятому принцу за то, что он не наказал ее.

Он на миг остолбенел, а затем собирался что-то сказать, но я улыбнулась ему и едва заметно покачала головой. С огорченным выражением лица десятый принц опустился на стоящий поблизости стул, по-прежнему закрывая половину лица рукавом. Восьмой принц, потемнев лицом, закричал на него:

– Ворвался сюда сломя голову и даже не выказал нам уважения! Что у тебя за такое срочное дело?

Бросив взгляд на четвертого принца, десятый кое-как поприветствовал его и девятого. Тринадцатый и четырнадцатый принцы тоже торопливо поклонились ему, и лишь после того, как затихли любезности, все сели обратно на свои места.

Я быстро скользнула за занавеску и там, опираясь о стену, согнулась и осторожно ощупала место, в которое меня пнули. Мне было так больно, что я сжала зубы и дышала, втягивая сквозь них воздух.

– Скажите Юйтань, чтобы заварила чай для десятого принца, – велела я стоящему рядом евнуху, а сама повернула голову и выглянула из-за занавеси. Кто же так сильно разозлил десятого принца, что я попала под горячую руку?

Обведя взглядом всех присутствующих, десятый принц громко поинтересовался:

– А где царственный отец?

– Его Величество прилег отдохнуть и пока не изволил проснуться. Просим десятого принца немного подождать! – поклонившись, протараторил один из евнухов.

– А где чай? – спросил у евнуха десятый принц, гневно хлопнув по столешнице. – Не видели, что господин уже здесь?

– Барышня Жоси только что вышла, чтобы заварить чаю, – поспешно отозвался другой евнух, кланяясь. – Думается, она скоро придет.

Ладонь, которую десятый принц занес, собираясь вновь хлопнуть по столу, замерла в воздухе, после чего медленно опустилась. «Вот дуралей, – вздохнула я. – Хочет на ком-нибудь сорвать свой гнев, но каждый раз натыкается на меня».

– И чего ты, десятый брат, так сердит? – спросил четырнадцатый принц. – Зачем постоянно закрываешь половину лица? Неужели с кем-нибудь подрался и был ранен?

Изменившись в лице, десятый принц некоторое время сидел без движения, а затем резко ударил рукой по столу, вскочил на ноги и заорал:

– Даже если царственный отец велит высечь меня, я больше не стану терпеть эту сварливую бабу!

Услышав его слова, все сидящие в зале принцы ошарашенно застыли. И только четырнадцатый, рассмеявшись, сказал:

– Опусти рукав и дай нам взглянуть, сильно ли тебя ударили. А потом мы все поддержим тебя и замолвим словечко.

Девятый и тринадцатый, услышав это, хотели было тоже засмеяться, но раздумали. Лицо четвертого принца оставалось таким же равнодушным, словно он и не слушал, о чем все говорят, а, опустив глаза, разглядывал пол под ногами. Слегка нахмурившись, восьмой принц прикрикнул на десятого:

– И ты явился, чтобы на весь дворец кричать о том, что должно оставаться лишь между супругами? Быстро возвращайся домой.

Десятый принц стоял, кипя от возмущения, но не произнес ни слова и не сдвинулся с места. С улыбкой четырнадцатый принц шагнул к нему, собираясь опустить его рукав и посмотреть, что за ним скрывалось, но десятый сердито оттолкнул брата. Четырнадцатый принц убрал руку и, все так же улыбаясь во весь рот, поинтересовался:

– Что же такого случилось? Расскажи нам, и мы поможем тебе правильно оценить ситуацию.

Видя, что десятый принц не двигается с места, восьмой принц беспомощно вздохнул и спросил:

– В чем дело, в конце концов? Ты даже явился сюда, чтобы нарушать тут покой!

Тут ко мне подошел евнух с подносом в руках и тихо сказал:

– Чай готов, сестрица.

Я поспешно забрала у него поднос и, откинув занавеску, вошла в зал. Десятый принц, показывая пальцем на почтительно замершего рядом евнуха, закричал:

– Все, выметайтесь! Чтобы никого не осталось!

Евнух, трясущийся от страха все время с того момента, как появился в зале, склонил голову, словно принимал высочайший указ, и в спешке ретировался. Стоявшие снаружи занавеси евнухи также резво скрылись из глаз.

Только убедившись, что все ушли, десятый принц в гневе вскричал:

– В этом году во время Праздника фонарей она увидела висящий в моем кабинете красивый фонарь и захотела его себе. Сегодня она, не знаю уж от кого, услышала какую-то сплетню и, придя домой, швырнула его мне в лицо, после чего растоптала и, крича, настойчиво потребовала объяснений, «как я мог передарить ей подарок, который в прошлом году не приняла другая». Но разве у меня есть столько свободного времени, чтобы тратить его на болтовню с ней о всякой ерунде? Она же кричала все сильнее. Я был так зол, что выбранил ее, сказав, что ей с ее нравом никогда не сравниться с Жоси. И вдруг она взъярилась, а потом дала мне… дала мне…

С этими словами он быстро убрал рукав, позволяя восьмому принцу взглянуть, а затем вновь стремительно закрыл лицо.

После речи десятого принца я почувствовала себя крайне неловко и замерла. Четырнадцатый принц с усмешкой покосился на меня, как бы говоря: «Погляди, погляди, так и знал, что ты во всем виновата».

– Не вижу здесь причин для развода, – мягко произнес восьмой принц. – Возвращайся домой, а я чуть погодя отправлю к вам ее сестру, чтобы та хорошенько побеседовала с ней и успокоила.

– Восьмой брат, – сказал десятый, присаживаясь обратно на стул, – не отговаривай меня. Я принял твердое решение.

Четырнадцатый принц, видя, что даже восьмому не под силу переубедить десятого, осознал, что тот вовсе не шутит, и мгновенно перестал веселиться.

– Десятый брат, – серьезно произнес он, – нехорошо, что ты поднял такой шум, да еще без всякой причины впутал в это Жоси. Все-таки иди домой.

– Я сам прекрасно способен объяснить все царственному отцу, – огрызнулся десятый принц. – Я собираюсь развестись с ней, потому что она сварливая баба. Как это касается Жоси?

Четырнадцатый принц повернул голову, взглянул на меня и пожал плечами, показывая, что больше ничего не может сделать, и предлагая мне высказать свои мысли. Я колебалась. Сейчас настали сложные времена, да и последствия, вызванные желанием наследного принца жениться на мне, еще не улеглись. Зная характер десятого принца, можно было не сомневаться, что он скажет что-нибудь не то. И если его слова разозлят императора Канси, он сорвет злость на мне, а результаты могут быть самыми плачевными. Кроме того, Его Величество придет сюда с минуты на минуту и позже мы поговорить уже не сможем. Взвесив все за и против, я поняла, что все должно быть именно так, даже если мое поведение неуместно. К счастью, все присутствующие, за исключением четвертого и тринадцатого братьев, поддерживали восьмого и, даже если бы я сказала что-то из ряда вон, никто бы не обратил внимания: всех будет заботить лишь десятый принц.

Шагнув вперед, я поклонилась ему и произнесла:

– Недостойная осмеливается просить позволения сказать пару слов.

– Бесполезно отговаривать меня, я уже все решил! – отрезал десятый и закрыл глаза.

Я вздохнула и все равно продолжила:

– И не собиралась отговаривать тебя, просто хотела задать один вопрос, и все.

Не дождавшись его реакции, я прямо спросила:

– Десятый принц, когда госпожа ударила тебя, ты ответил ей ударом?

Не открывая глаз, он покачал головой и холодно фыркнул:

– Нет!

– Почему? – снова спросила я.

Тут он открыл глаза и несколько озадаченно взглянул на меня. Прошло довольно много времени, прежде чем десятый принц сердито бросил:

– Я не опускаюсь до уровня женщин.

– Вспылив, ты еще помнишь о том, что не опускаешься до уровня женщин? Да ведь это как с ребенком, которого нужно сперва хорошенько треснуть, чтобы охладить его гнев, а уже потом разговаривать.

Десятый принц в изумлении воззрился на меня.

– В детстве я обожала засахаренные фрукты на палочке из-за их кисло-сладкого вкуса и того, как они хрустели, – неспешно продолжала я. – Лакомилась ими время от времени, и они совершенно не приедались. Затем отец начал подозревать, что фрукты плохо вымыты, и больше не соглашался их покупать. Я никак не могла забыть их вкус, и чем дальше, тем сильнее мне казалось, что это самое лучшее лакомство во всей Поднебесной. Хотя я очень любила и пирожные фужунгао, которые часто ела, все же была уверена, что засахаренные фрукты гораздо вкуснее. Однажды настал день, когда мне наконец выпала возможность снова отведать их. Десятый принц, угадай, что я тогда почувствовала?

Десятый принц глядел на меня, явно не понимая, чего от него хочу, но, видя, что я не спускаю с него испытующего взгляда, сказал:

– Конечно же, ты была счастлива!

– А вот и нет! – улыбнулась я. – Почувствовала невероятное разочарование! В тот миг я ощутила, что, хотя фрукты на палочке вполне съедобны, они вовсе не такие вкусные, как фужунгао. И как я могла все это время искренне считать, будто они лучше фужунгао? После этого попробовала три месяца не есть фужунгао – и неожиданно обнаружила, что страшно соскучилась по ним. Только тогда я поняла, что на самом деле мое любимое лакомство – фужунгао. Я не знала, что с возрастом мои вкусы изменились, однако продолжала упрямо цепляться за воспоминания, не осознавая, что именно они все это время обманывали меня.

Закончив говорить, я молча посмотрела на десятого принца, который сидел с крайне озадаченным выражением лица. Неужели смысл моих слов так сложно понять? Я перевела взгляд на четырнадцатого принца. Тот одобрительно взглянул на меня, а затем посмотрел на десятого и бессильно покачал головой.

Похоже, проблема не во мне. Что ж, раз такое дело, раскрою секрет! Глубоко вдохнув, я объяснила:

– Десятый принц, фрукты на палочке – это я, а десятая госпожа – фужунгао. Фужунгао всегда есть у тебя на столе – только протяни руку, поэтому со временем ты перестаешь воспринимать их как нечто диковинное. Засахаренные фрукты же ты получить не можешь, они остаются в твоей памяти, и с течением времени их вкус кажется тебе все более восхитительным. Однако если вдруг настанет день, когда ты действительно останешься без фужунгао, ты поймешь, что на самом деле больше всего любишь именно их.

На лице десятого принца одно за другим проступили сперва удивление, затем страх и сожаление, и он, не произнося ни слова, глубоко задумался.

– Недостойная спросит еще раз… – произнесла я, – почему десятый принц не ударил ее в ответ?

Лицо десятого принца продолжало менять выражения. Он медлил, и я предположила:

– Возможно, потому, что даже в минуты сильного гнева десятый принц в глубине души не хочет расставаться с госпожой!

Внезапно он смел чашку со стола на пол и заорал:

– Нет, нет! Я не буду с тобой разговаривать! Мне никогда не переспорить тебя! Ни за что!

С этими словами десятый принц, прикрывая лицо, бросился прочь из зала.

Я сделала было несколько шагов ему вдогонку, но четырнадцатый принц позади меня воскликнул:

– Пусть он сам успокоится и поразмыслит. Камень, что лежал на сердце долгие годы, не удастся снять в одно мгновение, тем более такому твердолобому, как он.

Чувствуя себя неловко, я застыла на месте, а затем, повернувшись и не осмеливаясь глядеть никому в лицо, кое-как попросила у принцев разрешения откланяться и тут же выскочила наружу. Там, кликнув Ван Си, сказала ему позвать кого-нибудь, чтобы прислуживали в зале, а также велела распорядиться как можно скорее прибрать валяющиеся на полу осколки чашки.

Я сидела за письменным столом и, уставившись в стену, думала о десятом принце и десятой госпоже.

– Сестрица, – негромко позвала Юйтань. – Пора подавать чай Его Величеству.

Угукнув, я торопливо поднялась, и Юйтань передала мне поднос. Я кивнула ей, собралась с духом и, покрепче ухватив поднос, маленькими, но быстрыми шажками направилась в зал.

Когда я вошла, император Канси обсуждал с принцами «дела, касающиеся взаимного разоблачения наместниками и губернаторами Цзяннани друг друга».

«Опять коррупция, – мысленно вздохнула я. – В наши дни воистину в месяц крадут по чуть-чуть, но за несколько месяцев набирается на большую кражу».

Во время проведения провинциальных экзаменов в провинции Цзянсу помощник главного экзаменатора Чжао Цзинь вступил в сговор с некоторыми участниками и отчаянно мошенничал, поэтому державшие экзамен в Сучжоу, увидев вывешенные списки, подняли страшный шум. Император Канси велел генерал-губернатору Чжан Бохану, наместнику Лянцзяна[9] Гал, шаншу палаты финансов Чжан Пэнхэ и генерал-губернатору провинции Аньхой Лян Шисюню провести проверку по этому делу. В ее ходе выяснилось, что сам Гали набрал взяток на пятьсот тысяч лянов серебром. Дело становилось все более запутанным, и следствие, тянувшееся больше месяца, не принесло никаких результатов. Чжан Бохан в гневе подал императору докладную записку с жалобой на Гали, а тот, едва узнав об этом, тут же подал доклад с ответной жалобой на Чжан Бохана. Каждый оставался при своем мнении, и в словах каждого был смысл.

Отчаявшийся император отправил на дознание Му Хэлуня и Чжан Тиншу, но те, запуганные авторитетом Гали, до сих пор не вынесли своего решения. Гали, человек весьма высокого происхождения, был зятем императора Нурхаци и четвертым внуком Хохори из рода Донго корпуса Красного знамени, князя Смиренного. К тому же сам занимал высокое положение: пост наместника Лянцзяна был самым престижным из всех в системе провинциального высшего чиновничества, ведь занимавший его становился чиновником первого ранга. А самым важным было то, что Гали всегда был лоялен к императору и Канси высоко ценил его.

Его Величество спросил мнения у четвертого принца, и тот с почтением ответил:

– Когда вы, царственный отец, бывали с инспекцией на юге, вы весьма одобрительно отзывались о Чжан Бохане, называя его «честнейшим сановником Цзяннани». В народе о нем также ходит добрая слава. Гали же отличился в военном походе против Галдан-Бошогту: когда войско было окружено в степи, он лично, рискуя жизнью, контролировал пути, по которым доставлялся провиант. Гали всегда был верен Вашему Величеству. То, что двое таких людей ополчились друг против друга, вызывает сожаление. Ваш сын желает сказать, что требуется продолжить дознание: никого из них нельзя обидеть несправедливым обвинением.

Опустив голову и пряча улыбку, я подавала чай. Глядите, как пудрит мозги: вроде что-то сказал, но на деле не сказал ничего. Впрочем, четвертого принца нельзя винить: наверняка он желал бы сурово покарать взяточников, но хорошо помнил, как в прошлый раз, во время разбирательства по делу о хищении палатой финансов средств на закупку сена и бобов, он со своими политическими убеждениями не сошелся во мнениях с императором Канси, и тот выбранил его. На этот раз здесь замешан Гали, любимец Канси, и сейчас четвертый принц, не будучи уверенным в том, что думает об этом сам император, мог лишь прятать свои убеждения и держаться в тени, если он не хотел потерять отцовскую благосклонность.

Затем император спросил, какова точка зрения восьмого принца, и тот сказал:

– Я полностью согласен с четвертым братом: следует провести тщательное расследование, чтобы не осудить невиновного и не отпустить виновного.

Я мысленно усмехнулась. И тут комар носу не подточит, ведь иметь такое мнение – все равно что не иметь никакого. Подав чай всем присутствующим, я склонила голову и бесшумно покинула зал.

Юйтань, видя, что я иду, придерживая бок и хмуря брови, нагнулась ко мне и спросила:

– Болит?

– Совсем немного, – покачала я головой. – Терпимо.

– Вечером я, сестрица, натру больное место яичным белком, смешанным с мукой и крепкой водкой, – сказала Юйтань. – И через несколько дней все пройдет.

Я благодарно улыбнулась ей и кивнула. Вдруг мое сердце пропустило удар. Подумалось: если даже Юйтань, никогда не прислуживавшая в главном зале, знает о том, какой шум недавно поднял десятый принц, то и Канси не может не знать об этом.

Через какое-то время примчался Ван Си и сказал:

– Сестрица, тебя зовет Его Величество.

Поднявшись, я проследовала за ним. В этот момент принцы как раз выходили из зала, и мы с Ван Си, торопливо склонившись в поклоне, отошли в сторону, пропуская их. Лишь когда все покинули зал, мы с ним вошли внутрь.

– Что только что произошло? – спросил император Канси. – Из-за чего Иньэ так расшумелся? Кого-то пнул, еще и разбил чашку.

Я упала на колени, понимая, что раз уж ничего скрыть не удалось, то остается только сказать правду.

– Десятый принц поссорился с десятой госпожой, – произнесла я, опустив голову. – Пребывая в гневе, он тут же прибежал переговорить об этом с Вашим Величеством, но его уверили этого не делать, и он вернулся домой.

– Все это нам известно, – отозвался император. – Чего он так кричал? И как его убедили отправиться домой?

Казалось, он говорил мягко и спокойно, но в его тоне проступали едва заметные суровые, давящие нотки.

Мое сердце затрепетало, и я, коснувшись пола лбом, ответила:

– Причиной ссоры десятого принца и десятой госпожи послужили застарелые слухи, которые до сегодняшнего дня вводили десятую госпожу в заблуждение. Можно считать, что все это – вина вашей покорной служанки, которая и дерзнула уговорить десятого принца вернуться к себе.

Тогда весь Запретный город бурно обсуждал, что «тринадцатой сестренке нравится десятый принц», и император Канси не мог этого не знать.

Я пересказала всю историю о ссоре, начавшейся с бумажного фонарика, от начала до конца, а также примерно повторила то, что сказала десятому принцу.

Закончив говорить, замерла, прижавшись к полу лбом. Сердце стучало как бешеное, пока я пыталась предугадать, какое наказание меня ждет. Внезапно мне все стало безразлично. Целыми днями трясусь от страха, пытаюсь вести себя как можно осторожнее, стараюсь изо всех сил, но все равно время от времени совершаю ошибки. Мои жизнь и смерть находятся в руках у других, и неважно, будь то император Канси или какой-либо из принцев, – одна фраза любого из них способна в мгновение ока загнать меня в преисподнюю. Чувствуя бескрайнюю подавленность и усталость, вдруг поняла, что, если он прямо сейчас отдаст меня десятому принцу, я приму это. Мне больше не хотелось бороться, не хотелось сопротивляться.

Император Канси ничего не говорил, и в зале висела мертвая тишина. У меня внутри все словно смерзлось, и я просто ждала приговора. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Его Величество сказал:

– Поднимись.

Снова отвесив земной поклон, я поднялась на ноги. Пристально глядя на меня, император мягко произнес:

– Ты так хорошо объяснила всю суть. Если в будущем появится необходимость, сумеешь ли ты сама последовать своему совету и, забыв о том, чего не можешь получить, дорожить тем, что у тебя есть?

Я резко вскинула голову, но, наткнувшись на его проницательный взгляд, вновь торопливо опустила ее.

– Недостойная не знает, – ответила я после короткого молчания.

Его Величество тихо вздохнул и ласково сказал:

– Ступай.

Озадаченная, я покинула зал. В моей голове эхом отзывались слова императора Канси: «Если в будущем появится необходимость, сумеешь ли ты сама последовать своему совету и, забыв о том, чего не можешь получить, дорожить тем, что у тебя есть?» Что он имел в виду? Что, по его мнению, я не могу получить, а что могу?

Все в том же подавленном состоянии я добрела до наружной галереи. Посмотрела на окружавшие меня высокие стены, создававшие ощущение тесноты и скованности, а затем, запрокинув голову, – в бескрайние распахнутые небеса, яркие, синие. Казалось, они так близко, протяни руку – и сможешь коснуться. Я зачарованно подняла руку, но ничего не произошло. Только неуловимый ветерок скользнул между пальцами.

– Жоси.

Я отупело взглянула на холодное лицо восьмого принца и долго смотрела так, прежде чем осознала, что он звал меня. Слабо улыбнувшись, я сказала:

– Там нет ничего, кроме ветра.

Восьмой принц встревоженно застыл.

– Жоси, что с тобой? – изумленно спросил четырнадцатый принц.

Не успела я ответить, как вдруг он и восьмой принц поклонились кому-то за моей спиной, и восьмой с улыбкой произнес:

– Четвертый брат еще не покидал дворец?

Обернувшись, я увидела медленно приближающихся к нам четвертого и тринадцатого принцев.

Также с улыбкой поприветствовав восьмого принца, тринадцатый сказал:

– Мы с четвертым братом подумали, что нам следует навестить госпожу супругу Дэ, и после этого сразу вернулись сюда. Почему же и восьмой брат еще не покидал дворец?

– Я внезапно вспомнил, что Жолань попросила меня кое о чем узнать у Жоси, поэтому задержался, – улыбаясь, отозвался восьмой принц, а затем, переведя взгляд на меня, мягко произнес: – Жоси, чем дальше, тем меньше ты соблюдаешь приличия. Забыла о приветствии?

Я занервничала и, поклонившись четвертому и тринадцатому принцам, сказала:

– Недостойная уже долго стоит здесь, ей следует вернуться на службу.

Согнувшись, я молча ждала, но никто не произносил ни слова. Тогда я умоляюще вскинула глаза на четвертого принца, и тот с каменным лицом махнул рукой:

– Ступай.

И я тут же скрылась за дверью.

Вчера я не спала всю ночь, снова и снова повторяя про себя слова императора Канси. Я осознавала, что неспособна понять их смысл, но ничего не могла с собой поделать и думала, думала, думала. Сегодня я должна была прислуживать все утро. С трудом дотянув до окончания службы, вернулась к себе и с тяжелой головой рухнула на постель. Заснуть мне, впрочем, не удалось, вдобавок я почувствовала головокружение. Пришлось встать с кровати.

Некоторое время я сидела за столом, бездумно глядя в стену, а затем разложила перед собой бумагу, растерла тушь и принялась упражняться в каллиграфии. По-прежнему пытаясь подражать почерку четвертого принца, я иероглиф за иероглифом выводила строки: «Я часто дохожу до той стремнины, где в вышине рождается река. Присяду и смотрю, как из долины волнистые восходят облака…» Занятие всегда помогало мне успокоиться, но сегодня этот способ не сработал. Уже дважды переписала стихотворение, но в мыслях по-прежнему царил сумбур.

Опустив голову, я продолжала писать, когда вдруг услышала скрип створок ворот. Подняла голову на звук – и в распахнутое окно увидела, как во двор, толкнув ворота, вошел четвертый принц.

Я отложила кисть и несколько мгновений сидела неподвижно. Затем, резко опомнившись, торопливо схватила листы и сжала их в руке.

– Что ты пишешь? – поинтересовался он, подойдя к столу.

– Ничего, – ответила я, – просто упражняюсь в каллиграфии.

Опустившись на стоящий рядом стул, принц протянул:

– Упражняешься так усердно?

С этими словами он схватил меня за руку и потянул на себя. Потом, выдернув из моей ладони смятые листы, развернул один и стал рассматривать его.

Мне было очень неловко, и я сконфуженно произнесла:

– Совсем некрасиво, да?

Некоторое время четвертый принц пристально смотрел на меня, а затем сказал:

– Ты, наверное, много тренировалась?

– Угу, – тихо отозвалась я.

– Место, в которое тебя вчера ударили, еще болит? – спросил он.

Я покачала головой:

– Это был слабенький толчок, вовсе не настоящий удар.

Принц немного помолчал, а затем вдруг спросил:

– Жоси, ты можешь кое-что пообещать мне?

– Что?

– С этого момента больше никогда не лги мне, – медленно проговорил он. – Мы с тобой одинаковы: оба предпочитаем пусть горькую, но правду.

– Тогда ты можешь тоже пообещать никогда не лгать мне? – спросила я после короткого молчания.

– Все подсчитываешь и никому не даешь поблажек, – вздохнул принц. – Что же ты не потребовала у десятого брата рассчитаться, когда он тебя пнул? А тот раз, когда ты под угрозой лишения головы бросилась защищать четырнадцатого брата, тоже занесла в мысленную книгу учета?

Я засмеялась:

– Я требую рассчитаться только в случае, если имею дело с умными людьми. С дураками я сама становлюсь дурочкой.

Четвертый принц хмыкнул, а затем поинтересовался:

– Если я дам обещание, ты тоже пообещаешь?

Я, улыбаясь, кивнула, и он произнес:

– Обещаю.

Я пораженно уставилась на него, а он в ответ невозмутимо взглянул на меня.

– Почему? – спросила я.

– Да так, – сказал он. – Просто думаю, что это правильно.

Я ненадолго задумалась, а затем спросила:

– Но как же быть, если есть вещи, о которых я не хочу говорить?

– Ты можешь прямо сказать мне, что не желаешь говорить, – ответил принц после недолгого раздумья. – Но не заговаривай мне зубы ложью.

Несколько мгновений я сидела неподвижно, а потом резко произнесла, улыбаясь:

– Тогда я хочу кое о чем спросить тебя. Можешь не отвечать.

С этими словами я знаком попросила его протянуть мне руку. Водя пальцем по его ладони, я медленно написала сначала иероглиф «императорский», а затем – «трон». Дописав, я подняла брови и с улыбкой покосилась на четвертого принца.

– Ты жаждешь этого? – спросила я и, немного помолчав, с улыбкой добавила: – Можешь не отвечать.

Мое лицо сияло, но внутри я была очень напряжена, ведь знала, что его ответ способен многое изменить. Я боялась, что он ответит «нет», и еще больше боялась, что он скажет «да».

Принц медленно убрал ладонь. Выражение его лица ни капли не изменилось, и он продолжал молча смотреть на меня. Мои губы, сложенные в улыбку, мало-помалу одеревенели. Я знала, что вступаю в игру, ставя на кон последнюю вещь в Запретном городе, с которой никогда не смирюсь, и на свое последнее стремление.

Это было лишь мгновение, но мне оно показалось вечностью. Я уже пожалела о своем опрометчивом поступке. К чему мне испытывать его? Он же сказал, что будет говорить правду, и мне стоило просто в это поверить! Зачем же проверять его? Зачем проверять самого непредсказуемого человека, да еще и выросшего в Запретном городе?

Я как раз раздумывала о том, как бы незаметно забрать свои слова назад, когда четвертый принц вдруг едва заметно сжал губы, а затем спокойно произнес:

– Да.

Он произнес это так обыденно, будто я, написав на его ладони пару иероглифов, спросила о какой-то ерунде, а не о троне великой империи.

Принц сказал это совсем негромко, но его ответ прогремел в моих ушах подобно грому. Я долго молчала, а потом пробормотала:

– Ты еще кому-нибудь об этом говорил?

– Ты первая, – ответил он.

Я недоверчиво покачала головой, поинтересовавшись:

– А тринадцатому принцу?

– Он с малых лет рос рядом со мной, и я ничего не скрываю от него. Разве может он не догадываться о моих намерениях? Нужно ли мне рассказывать ему о них?

– И ты не боишься, что я кому-нибудь расскажу? – спросила я.

– Твоя ставка слишком высока, я же вовсе не делал ставок, – равнодушно отозвался четвертый принц. – Ты, однако, опасаешься, что малейшая ошибка погубит всю твою жизнь. Ты слишком уж трясешься над своим сердцем, поэтому, ошибившись на этот раз, не уверена в том, что будет следующий.

Закусив губу, я хмуро взглянула на него. Неужели мои мысли для него – открытая книга? Не отрывая от меня глаз, принц едва заметно улыбнулся, протянул руку и, легонько погладив мои нахмуренные брови, мягко произнес:

– Ты не ошибешься.

Я пораженно уставилась на четвертого принца, не в силах поверить своим ушам. Он так глубоко спрятал свою жажду заполучить трон, что даже у Канси никогда не возникало ни малейших подозрений. Почему же он рассказал мне обо всем? У меня даже мелькнуло подозрение, что это была слуховая галлюцинация. Изумление не проходило, но в груди стало медленно разливаться тепло, и к тому же защипало в носу. Он резко щелкнул меня по лбу и сказал:

– Теперь мой вопрос.

Я терла лоб, не обращая внимания на боль, и напряженно глядела на него, пытаясь привести мысли в порядок. Что же он захочет узнать? Несколько мгновений он сурово смотрел мне в глаза, а затем протянул:

– Я хочу знать…

Он остановился, и я затаила дыхание.

– Вчера тебя сильно ударили?

Я выдохнула, после чего недовольно произнесла:

– Снова пугаешь меня! Не очень сильно, но и не совсем слабо. Я постоянно ощущаю легкую ноющую боль. Но Юйтань уже натерла то место мазью, так что ничего страшного.

Четвертый принц вытащил из-за пазухи коробочку с лекарством и поставил ее на стол.

– Принимай по одной крупице ежедневно утром и вечером, запивая теплой водой. Оно никак не повлияет на действие мази.

Я молча дала понять, что понимаю.

– Что вчера сказал тебе царственный отец? Ты вела себя очень странно, выглядела измотанной и рассеянной и даже не поприветствовала нас.

Вздохнув, я изложила ему весь наш разговор с императором Канси.

– Что же означает его последняя фраза? – спросила я.

– Сначала скажи, что ты ответила отцу, – слегка усмехнувшись, возразил он.

– «Недостойная не знает», – передразнила я.

Он кивнул.

– Какая разница, говорить или нет? Царственный отец мог расстроиться и разгневаться.

– Его Величество лишь вздохнул, – ответила я, улыбнувшись сжатыми губами.

Принц посмотрел на меня смеющимся взглядом, и я, отвернувшись, чтобы спрятать улыбку, сердито проговорила:

– Я не знала наверняка, о чем думал тогда Его Величество, поэтому, конечно, могла дать только такой ответ. Кроме того, тебе ли смеяться надо мной? Ты не хуже меня умеешь морочить голову. Во время беседы о таком громком деле ты будто бы произносил такие справедливые и суровые слова, но на деле…

Я замолчала и, глядя на него, наморщила нос. Четвертый принц снова весело посмотрел на меня и сказал:

– Думаю, царственный отец решил, будто ты полюбила тринадцатого брата.

– А? – Я взглянула на него и рассмеялась. – Неужели из-за тех скачек, что мы устроили с Миньминь?

– Скорее всего, – кивнул принц. – Отношения Миньминь и тринадцатого брата выглядели так странно, что царственный отец наверняка решил: здесь замешаны любовные чувства.

Я ненадолго задумалась.

– Что же такого тогда господин Суван Гувалгия сказал Его Величеству, что он не стал допытываться до истинных причин?

– Ты разве не думала об этом? – поинтересовался принц.

– Я много размышляла тогда, но кое-что так и не смогла понять, а потому забросила эти мысли, – ответила я. – Однако сейчас, после твоих слов, кажется, все стало ясным.

Он взглянул на меня и поощрительно кивнул, веля продолжать.

– Тогда я не могла понять: скажет ли господин Суван Гувалгия Его Величеству о том, что Миньминь любит тринадцатого принца? Была уверена, что он никогда не сделает этого. Разве он не боялся бы, что Его Величество в таком случае выдаст ее за него замуж? Однако сейчас я осознаю, что тогда это невозможно было утаить. Следовательно, он бы непременно признался Его Величеству в том, какие чувства Миньминь испытывает к тринадцатому принцу, после чего назвал бы какую-нибудь причину, по которой он не желает их свадьбы, и вдобавок убедил бы императора выдать ее замуж за молодого господина Цзоина.

Я вздохнула, а затем продолжила:

– Что же удивило меня и чего я не понимаю, так это почему Его Величество позволил Миньминь стать женой молодого господина Цзоина. Ладно, позволить двум крупным родам породниться, но дать молчаливое согласие на то, чтобы господин Цзоин вступил в борьбу за трон главы?

– Родная сестра старшего господина Иргэн Гьоро – новая госпожа рода Нара, – тихо засмеялся четвертый принц. – Теперь понимаешь?

Сперва я охнула, а потом с улыбкой проговорила:

– Понимаю. Если уравновесить могущество каждого рода, то они будут сдерживать друг друга, бороться друг с другом, и тогда никто из них не сможет по-настоящему укрепить свои позиции.

– Это и есть главная причина, по которой царственный отец дал согласие на брак молодого господина Цзоина и Миньминь, – сказал четвертый принц. – Но была и еще одна: старший господин Иргэн Гьоро. С одной стороны, его мать происходит из знатного рода, который имеет огромное влияние не только на род Иргэн Гьоро, но и на несколько других. С другой стороны, он совершенно не подходит на роль нового главы, в отличие от молодого господина Цзоина. Самое же важное то, что мать господина Цзоина низкого происхождения и она не сможет обеспечить ему никакой поддержки. Поэтому после того как молодой господин Цзоин станет новым главой, ему, несмотря на поддержку рода Суван Гувалгия, придется столкнуться с тем, что в его родном роду старший брат имеет большее влияние, а значит, они будут сдерживать друг друга. Зная это, царственный отец, конечно, дал молчаливое согласие на то, чтобы молодой господин Цзоин вступил в борьбу за место главы.

– Все это слишком сложно, – со вздохом отозвалась я. – Если мы продолжим, то придется вспомнить все родственные связи восьми великих монгольских родов и историю их отношений, а также их внутренние и внешние распри. Мне достаточно лишь примерно понимать ситуацию и знать, что для Миньминь гораздо лучше было стать женой молодого господина Цзоина, а не тринадцатого принца. В данных обстоятельствах Его Величество поступил не только согласно желанию господина Суван Гувалгия, за что тот был безмерно благодарен, но и согласно собственным замыслам. Почему бы и нет?

Четвертый принц слегка усмехнулся и промолчал.

Я склонила голову набок, припоминая тот день, и вдруг, не выдержав, с хохотом рухнула на стол.

– Его Величество же не смогут ввести в заблуждение? – смеясь, спросила я принца. – Много лет назад люди говорили, что мне нравится десятый принц, теперь же уверены, что я влюблена в тринадцатого.

– Я всегда сомневался в том, что тебе может нравиться десятый брат, – покачал он головой. – Но недоумевал, поняв, что ты равнодушна к тринадцатому брату.

Я подмигнула ему и насмешливо произнесла:

– Родной брат всегда лучше всех.

Едва произнеся эти слова, я осознала, что моя фраза прозвучала не совсем корректно. Четвертый принц покосился на меня и ничего не ответил.

Опустившись грудью на стол, я ненадолго задумалась, после чего тихо спросила:

– Той фразой Его Величество хотел сказать, чтобы я следовала своим желаниям или же нет?

– Жоси, царственный отец, без сомнений, горячо любит тебя, – с улыбкой ответил принц. – Судя по тому, как ты описала его тон и выражение лица, отец колеблется, не может принять решение, как с тобой поступить, и он готов считаться с твоими желаниями.

Я опустила голову к поверхности стола, пряча лицо под сложенными руками, и глухо спросила:

– Тогда в будущем Его Величество даст свое согласие?

Он долго молчал. Когда я начала недоумевать, раздался его насмешливый голос:

– Все-таки ты умеешь краснеть.

– Ничего я не краснею! – отозвалась я.

– Нет? – улыбнулся четвертый принц. – Тогда почему у тебя красные уши?

Мое лицо краснело все сильнее, поэтому я продолжала молча лежать на столе, не осмеливаясь снова подать голос.

– Когда затихнут отголоски событий, связанных с наследным принцем, я сразу же пойду к царственному отцу и расскажу ему о том, что мы с тобой полюбили друг друга, – улыбаясь, проговорил он. – Когда отец спросит тебя, ты также должна будешь обо всем ему поведать. Учитывая, как отец относится к нам, он наверняка удовлетворит нашу просьбу.

Пока я молча лежала на столе, погруженная в раздумья, рука четвертого принца легонько опустилась мне на макушку.

– Тебе не нужно думать и переживать обо всем этом, – мягко произнес он. – Я уже обо всем подумал. Твой брак станет хлопотным делом, но я не борюсь за трон и не гонюсь за выгодой для себя, а если я не буду иметь к борьбе за престол никакого отношения, то царственный отец, всегда относившийся к своим детям с добротой, станет любить меня еще больше. Кроме того, он болеет душой за тебя. Уверен, он окажет нам всяческое содействие. Если тебе нечем заняться, подумай о чем-нибудь интересном.

– О чем, например? – озадаченно поинтересовалась я.

– Например, о том, что ты будешь петь на моем следующем дне рождения, – с улыбкой ответил он. – Или о том, какой танец станцуешь для меня, когда мы в будущем поедем за Великую стену.

Я засмеялась.

– Раз господин велел, разве может недостойная не повиноваться?

Внезапно в ворота дважды постучали, и я испуганно вскочила со стула.

– И чего ты такая несдержанная? – вздохнул четвертый принц. – Разве это нечто из ряда вон выходящее, что нужно так пугаться? Я ведь посещаю тебя не впервые.

Повысив голос, я спросила:

– Кто там?

– Ваш покорный слуга Фан Хэ.

Я торопливо захлопнула окно, а когда вышла из комнаты, закрыла и дверь. Отперев ворота, я заслонила собой проем и спросила, понизив голос:

– В чем дело?

Поприветствовав меня, Фан Хэ передал мне лекарство и ответил, также стараясь говорить тише:

– Меня послал четырнадцатый господин. Внутри ясно написано, как следует его принимать.

Почувствовав облегчение, я с улыбкой забрала у него лекарство. Попрощавшись, Фан Хэ тут же развернулся и ушел. Со снадобьем в руке я заперла ворота и вернулась в комнату, где положила его на стол, а затем снова распахнула окно.

Четвертый принц бросил на лежащее на столе лекарство равнодушный взгляд.

– Это прислал тебе четырнадцатый брат?

Поскольку моя совесть была чиста, я честно ответила:

– Угу.

Ничего не сказав, он встал из-за стола.

– Тебе пора? – спросила я.

Четвертый принц кивнул, а затем произнес:

– С того дня, как наследный принц попросил твоей руки, ты была сама не своя. Только недавно тебе стало спокойнее, но царственный отец одной лишь фразой вновь вывел тебя из равновесия. Боюсь, в будущем трудностей будет не меньше. Так ты собираешься им противостоять? Чем сильнее внутренний страх, тем большее внешнее спокойствие следует проявлять. Другие люди, не в силах увидеть суть, не осмелятся действовать. Есть ли здравое зерно в том, чтобы изнывать от беспокойства и тем самым выдавать себя с головой?

Закусив губу, я кивнула:

– Запомню.

– Мне пора, – сказал принц.

– Хорошо, – отозвалась я с легкой улыбкой.

Он быстро схватил со стола один из исписанных мной листов. Опомнившись, я взмахнула рукой, собираясь отнять его, но тот уже оказался у принца в рукаве.

– Оставлю у себя это свидетельство. Посмотрим в будущем, продвинешься ли ты в каллиграфии.

С этими словами четвертый принц вышел на улицу. Я стояла у окна и наблюдала, как он, подойдя к воротам, протянул руку, чтобы открыть створку, затем обернулся, бросил на меня короткий взгляд и ушел, прикрыв за собой ворота.

Я довольно долго стояла у окна, а потом медленно опустилась на стул. Мне вдруг показалось, что комната стала необычно тихой и пустой.

Глава 3

Непринужденные беседы с родственной душой за чашей вина

Погода становилась все жарче, и император Канси переехал в резиденцию парка Чанчунь с гораздо более живописными видами. Измученные летней жарой, все были крайне раздражены, я же, напротив, ощущала полный покой, разговаривала с людьми улыбаясь и была предельно внимательна, прислуживая Его Величеству. Хотя где-то в глубине моей души еще жил смутный страх, я в то же время была совершенно спокойна.

Синяк на боку полностью зажил даже раньше, чем я успела выпить все лекарство, что дал мне четвертый принц. Увидев вдалеке четырнадцатого принца, я тут же поспешила за ним. В последнее время они с десятым как бы невзначай старались не сталкиваться со мной. Мне было понятно, почему это делал десятый принц, но четырнадцатый? Если все из-за браслета, то ему совсем не обязательно избегать меня.

Поприветствовав принца, я поблагодарила его за присланное лекарство. Тот только улыбнулся, а затем сказал:

– Десятый брат с десятой госпожой такие забавные. Они вдруг перестали, как раньше, после нескольких фраз сразу ссориться и теперь при встрече всегда ведут себя один вежливее другого. Сейчас они совсем не похожи на тех, кто уже давно состоит в браке, а скорее напоминают нежных и стыдливых молодоженов.

Услышав его слова, я радостно захлопала в ладоши. Выходит, даже такие грубые и резкие люди, как десятый принц, однажды могут измениться и стать мягкими, ласковыми.

Мы с четырнадцатым принцем вместе смеялись, радуясь этому событию, но вдруг оба затихли.

– Я виноват перед тобой, – произнес он после долгого молчания. – Вечером другого дня я принес браслет в резиденцию восьмого брата.

Я слушала его, ничего не говоря. Четырнадцатый принц с тихим вздохом опустил голову и продолжил:

– Он тогда был в своем кабинете. С улыбкой взял браслет и тут же, схватив со стола каменную тушечницу, разбил его вдребезги.

Я по-прежнему молчала, кусая губы.

– Тогда восьмой брат, по-прежнему улыбаясь, сказал: «В конечном счете она решила быть со стариной четвертым», – после некоторой паузы добавил он.

Я испуганно вскинула глаза на принца и наткнулась на его испытующий взгляд.

– Это правда? – спросил он.

Я с усилием взяла себя в руки и в свою очередь спросила:

– А ты не поинтересовался у восьмого принца, с чего он так решил?

– Он сказал, что с тех пор, как ты попала во дворец, ты все время вела себя с четвертым братом не так, как с другими, – ответил четырнадцатый принц. – Подавая чай, ты всегда прежде всего руководствовалась предпочтениями четвертого брата и только потом – всех остальных. Также ты в многом старалась помочь ему, вплоть до того, что не пожалела десятого брата, ошпарив его горячим чаем. В сорок седьмом году, когда наследного принца лишили титула, ты после возвращения из поездки за Великую стену стала иначе смотреть на четвертого брата, порой даже краснела.

Принц фыркнул, а затем добавил:

– А потом я и сам вспомнил, что часто замечал, как ты строишь глазки четвертому брату, то улыбаясь, то делая сердитое лицо. Восьмой брат давно внимательно наблюдал за каждым твоим движением, а потому наверняка замечал еще больше.

Я внезапно громко рассмеялась, и четырнадцатый принц, в голосе которого слышались сердитые нотки, озадаченно замер.

– Каков добродетельный восьмой господин! Глубина его размышлений сравнима с глубиной океана! – хохотала я, но, впрочем, мой смех звучал немного печально. – Подумать не могла, что все это время ход его мыслей был именно таким. Оказывается, он никогда не рассказывал о своих истинных намерениях и позволял мне знать лишь то, что хотел, чтобы я знала.

Почувствовав на сердце горечь, я развернулась и пошла прочь. Всегда знала, что он никогда не рассказывает всего другим людям, но даже представить не могла, что тоже вхожу в число этих других. Если уж он с самого начала подозревал что-то и никогда не доверял мне, то как мог вести себя со мной так, будто наши чувства были глубоки и неизменны?

Четырнадцатый принц потянул меня за руку:

– Ты действительно любишь четвертого брата?

Я повернулась и произнесла, глядя ему в глаза и криво усмехнувшись:

– Да, я люблю четвертого принца. Я с малых лет любила его, и мои чувства к нему глубже, чем море. Доволен?

Затем резко сбросила его руку и побежала. Опустив голову, бешено мчалась вперед до тех пор, пока вдруг не врезалась в кого-то. Этот человек придержал меня, и лишь поэтому я не упала. Подняв голову, увидела четвертого принца, который равнодушно разглядывал меня. Стоящий рядом тринадцатый принц с улыбкой спросил:

– За тобой что, тигр гонится?

Изнывая от душевной боли, я изо всех сил оттолкнула руку четвертого принца и пошла дальше. По щекам ручьями лились слезы.

Мгновенно обернувшись, четвертый принц схватил меня за руку и быстро потащил за близлежащий декоративный камень. Там он произнес:

– Что случилось?

Я лишь молча роняла слезы, и он не стал больше ничего говорить, позволяя мне поплакать. Я плакала довольно долго, а затем спросила его:

– В будущем ты правда не будешь лгать мне? Будешь обо всем говорить прямо?

– Да! – отозвался он.

Я кивнула и, достав платок, вытерла слезы, после чего сказала:

– Все в порядке.

Он продолжал молча смотреть на меня, и я добавила:

– Хочешь знать, что случилось? Но мне сейчас не хочется говорить об этом. Можно я не буду?

Он кивнул и, больше ни о чем не спрашивая, произнес:

– Царственный отец ждет нас с тринадцатым братом.

С этими словами он вышел из-за камня, и я последовала за ним. Ждавший в сторонке тринадцатый принц, бросая на меня задумчивые взгляды, с улыбкой спросил у четвертого:

– Теперь мы можем идти?

Тот едва заметно кивнул, и оба принца быстро двинулись прочь.

Десятый принц постоянно избегал меня с того самого дня, как поднял шум в зале Цяньцингун. Порой я видела где-то вдалеке его силуэт, но не успевала и шевельнуться, как он тут же исчезал. Сколько он планирует от меня скрываться? Хотя мне и было досадно, я подумала и решила: ну и ладно. Теперь он может навеки быть с той, кого действительно любит, и этого довольно. Я была лишь мимохожей-мимоезжей в его жизни. Даже если он совсем перестанет обращать на меня внимание, стоит ли из-за этого беспокоиться?

Сама я скрывалась от восьмого принца и избегала встреч с ним всегда, когда имела такую возможность. Я не винила его. Да, в тот момент, когда только-только услышала слова четырнадцатого принца, действительно расстроилась, поскольку оказалось, что восьмой господин целиком отвергал мои чувства. Все мои многолетние переживания в одно мгновение стали ужасно смешны. Вдобавок я привыкла к его образу нежного и скромного благородного мужа и подсознательно требовала от него быть идеальным, невольно позабыв о том, что он – соперник будущего Юнчжэна и вынашивает планы по его разгрому.

По здравом же размышлении, кто, пребывая в гневе, не произносит резких слов? Разве слова, сказанные мной четырнадцатому принцу, не означали, что я тоже отвергаю его? А что самое важное, открывалась ли я сама ему когда-нибудь? Я таилась от него и даже в минуты объятий, улыбаясь, прятала свои тревоги и недовольство. Как я могу требовать от других того, чего никогда не делала сама?

Он подозревал меня, а я его – нет? С первого взгляда полюбив мою старшую сестру, два года тосковал по ней. После свадьбы его чувства, которые то ли были, то ли померещились ему, превратились в запутанный клубок из любви и ненависти. Разве те чувства, что он, по его словам, испытывал ко мне, не были лишь отражением его любви к Жолань? Сколькие осмелились бы, сколькие решились бы сказать правду там, среди равнин? Кроме того, его подозрения насчет меня наверняка зависели от моего поведения и становились то сильнее, то слабее. Наберусь смелости и спрошу себя: правда ли, что на тот момент я совсем не думала о четвертом принце? Можно легко сказать любые слова, только вот собственное сердце не обманешь.

Если бы там была сегодняшняя я, с моими намного более отточенными навыками, холодной душой, осознанием собственной беспомощности перед происходящими событиями и готовностью идти на компромисс, прощать и не потакать слепо своим идеям, то, возможно, у нас бы все сложилось иначе. Но прошлого не вернуть! Оно как тот нефритовый браслет: неважно, каким изысканным, ярким и блестящим он был когда-то, сейчас от него остались лишь осколки. Что проку и дальше рассуждать обо всем этом? Ничего уже не вернуть, и мы можем лишь продолжать идти каждый своей дорогой.

Вспомнила о четвертом принце, и мои губы сами собой сложились в улыбку. Я не одна в Запретном городе. Он с охотой слушает о моих страхах, тревогах и огорчениях, разъясняет мне детали сложной обстановки, которые сама не могу разглядеть. Он хочет, чтобы мы были откровенны друг с другом. Не знаю, что будет потом, но сейчас, по крайней мере, положено хорошее начало. Вспомнив, как он то и дело подтрунивал надо мной, невольно ощутила раздражение. Рядом с ним я постоянно чувствую себя слабой и беспомощной.

В один из дней император Канси и несколько принцев сидели в павильоне у самой воды, любовались лотосами и беседовали. Я внесла поднос с изумрудно-зеленым блюдцем, выполненным в виде листа лотоса. На нем стояла маленькая стеклянная мисочка с охлажденным пудингом из фиников и крахмала, полученного из корней лотоса. Бросив взгляд на блюдо, император с улыбкой поинтересовался у Ли Дэцюаня:

– Как давно Жоси уже не затевала чего-нибудь любопытного?

Ли Дэцюань ненадолго задумался, после чего ответил:

– Уже очень давно.

С этими словами он зачерпнул маленькой ложечкой пудинг и попробовал.

– Сегодня у нее такой вид, будто она снова что-то замыслила, – улыбнулся Его Величество.

Взяв мисочку из рук Ли Дэцюаня, император съел несколько ложек и произнес, кивая головой:

– Неплохо! Выглядит изысканно, вкус сладкий, но не приторный, и тает во рту. В первые мгновения ощущается сильный аромат фиников, под конец же остаются лишь едва уловимые нотки лотосов.

Я торопливо склонилась, благодаря за милость. Император Канси весело спросил:

– Есть еще? Дай каждому попробовать результат твоего мастерства.

– Есть, – с улыбкой ответила я. – Только вот больше нет таких зеленых блюдец в виде листа лотоса, а без них будет не так хорошо.

Обернувшись, я сделала знак Юйтань, и та внесла несколько стеклянных мисочек. Сначала я подала пудинг наследному принцу. Тот протянул руку, но я, притворившись, что не заметила, тихонько опустила мисочку на стол и с поклоном отошла. Ставя лакомство на стол перед четвертым принцем, не удержалась и со злорадной улыбкой бросила на него короткий взгляд, но тот равнодушно смотрел куда-то вперед, словно и не видя меня. Когда я подошла к восьмому принцу, он с едва заметной улыбкой разглядывал четвертого. Низко опустив голову, подала ему блюдо, поклонилась и перешла к десятому принцу.

Когда я закончила подавать пудинг, братья принялись за еду. Стоя за спиной у Его Величества, я наблюдала, как четвертый зачерпнул пудинг ложкой и отправил ее в рот, после чего нахмурился. Через мгновение его лоб разгладился, лицо стало таким же равнодушным, как прежде, и он принялся неторопливо, ложка за ложкой, поглощать лакомство.

– Как на вкус? – улыбаясь, спросил император Канси.

Принцы принялись один за другим нахваливать блюдо:

– Все именно так, как описал царственный отец.

Один лишь четвертый принц не произносил ни слова.

– А что думаешь ты? – поинтересовался у него Его Величество.

– Ваш сын тоже думает, что это очень вкусно, – ответил тот. – Он хотел прочувствовать послевкусие, а потому не успел ответить.

Я поспешно опустила голову и закусила губу, сдерживая смех.

Когда император Канси закончил трапезу, я собрала посуду и, выйдя, передала ее евнуху, а сама быстро отошла в сторону и принялась хохотать, придерживая рукой живот. Я так хохотала, что у меня на глазах выступили слезы. Оказывается, сдерживать смех – то еще мучение!

Отсмеявшись, я вернулась к Юйтань, и мы вместе приготовили чай, который нужно было подать принцам. Я тихо стояла позади императора и разглядывала умиротворенное лицо четвертого принца, который, улыбаясь, беседовал с Его Величеством и пил чашку за чашкой. Я больше не осмеливалась поднимать голову, и все мои мысли были заняты только тем, как сдержать рвущийся наружу смех.

Когда Ли Дэцюань помог Его Величеству подняться и увел его, принцы также один за другим покинули павильон. На обратном пути Юйтань шепнула мне:

– Сегодня четвертый господин выпил так много чая…

Прыснув, я вновь покатилась со смеху. Юйтань явно была обескуражена моим хохотом, но я махнула рукой и сказала:

– Не обращай внимания, мне сегодня просто весело.

По пути я увидела тринадцатого принца, который стоял под большим деревом, ловя прохладный ветерок. Велев Юйтань идти вперед, я быстро подошла к нему и с улыбкой спросила:

– А где четвертый господин?

– Отправился в отхожее место, – ответил тринадцатый.

Услышав это, я снова расхохоталась. Ну конечно, раз он выпил столько чая!

– Что вызвало у тебя такую бурную радость? – улыбаясь, поинтересовался тринадцатый принц.

То и дело прерываясь и захлебываясь от смеха, я поведала ему:

– В сегодняшнее лакомство для четвертого господина я добавила кое-что, чего не было у других.

– Что же?

– Соль, – проговорила я, держась за живот.

Тринадцатый принц изумленно застыл и долго стоял, не веря своим ушам, после чего вдруг тоже расхохотался.

– Так и думал! Неудивительно, что четвертый брат не пил чай, а вливал его в себя. Ха-ха… Великое Небо! А ты не из трусих, раз осмеливаешься шутить даже над четвертым братом, да еще и перед лицом царственного отца.

– А кто позволял ему постоянно подшучивать надо мной? – сказала я со смехом. – И если бы это происходило не в присутствии Его Величества, разве он позволил бы мне своевольничать?

Едва успев договорить, я увидела идущего в нашу сторону четвертого принца и торопливо сказала:

– Я пошла.

И уже хотела сбежать, как тринадцатый принц схватил меня и со смешком произнес:

– Если такая смелая, что решилась на поступок, то не убегай.

Нервно топнув ногой, я умоляюще протянула:

– Боюсь, сейчас он сильно разгневан, поэтому позволь мне сперва спрятаться.

Поколебавшись, тринадцатый принц разжал руку, и я тут же поспешила прочь. Однако не успела пробежать и нескольких шагов, как сзади послышался холодный голос четвертого принца:

– Вернись.

Он не повышал тона, но мои ноги сами замедлили шаг, а затем и вовсе остановились. Потоптавшись немного, я развернулась и, повесив голову, медленно заковыляла обратно.

Я украдкой взглянула на четвертого принца. Он стоял под деревом рядом с тринадцатым, и по его каменному лицу невозможно было понять, в каком он настроении. Тринадцатый же принц смотрел на меня с некоторым беспокойством.

Подойдя ближе, я молча замерла, опустив голову. Некоторое время четвертый принц рассматривал меня, не произнося ни слова, а потом внезапно сказал тринадцатому принцу:

– Иди вперед.

Я тут же вскинула на тринадцатого несчастные глаза, но тот лишь покачал головой, показывая, что сочувствует, но ничем не может помочь, и ушел.

Я долго стояла, опустив голову, но четвертый принц молчал. Не в силах дольше выносить его взгляд, подняла голову и произнесла:

– Делай что хочешь: бей, наказывай как угодно, но не томи так.

– Дай руку, – бесцветным голосом сказал он.

Я хмуро взглянула на него. Все-таки действительно хочет наказать? Да не может быть такого! Надув губы, я протянула ему руку. Он протянул свою мне навстречу, и, пока я ждала, что его ладонь опустится на мою, он уже схватил меня за руку и повел за дерево.

Прислонившись к стволу спиной, четвертый принц привлек меня к себе так, что я почти оказалась у него в объятиях, и спросил:

– Сейчас ты меня уже не боишься?

– А когда это я тебя боялась? – ответила я.

Он сжал мою руку. Мне стало немного больно, и я торопливо добавила:

– Раньше немного боялась.

– Немного? – хмыкнул принц.

Я заискивающе улыбнулась и зажестикулировала:

– Немного и еще вот столечко.

– Похоже, лучше, когда ты пусть немного, но боишься, – сказал он.

Я окинула его взглядом, опустила голову и стала ждать, пытаясь угадать, как же он заставит меня бояться. Прошло несколько мгновений. Он внезапно отпустил мою руку и куда-то пошел. Я на миг оцепенела от растерянности, а затем бросилась вдогонку, спрашивая на ходу:

– Ты правда разозлился?

Принц сжал губы и продолжил идти, устремив глаза куда-то вперед.

– Не замечаешь меня? – взволнованно спросила я.

Он по-прежнему даже не смотрел на меня.

Обеспокоенная, я, не обращая внимания на то, что мы оба шли по дороге, схватила его за рукав и произнесла, преграждая ему путь:

– Я больше не буду шутить над тобой.

Четвертый принц остановился и негромко сказал:

– Я не был зол.

Выражение его лица заставило меня расслабиться. Я тут же отпустила его рукав и отошла в сторону. Он, широко шагая, продолжал свой путь, а я спешила следом, идя чуть сбоку.

– А почему тогда ты сейчас молчал, будто воды в рот набрал? – поинтересовалась я.

– Я очень хочу пить, – нахмурившись, ответил принц.

Зная, что смеяться не стоило, я, пройдя за ним еще немного, не утерпела и, опустив голову, глухо захихикала, изо всех сил стараясь делать это как можно тише. Четвертый принц бросил на меня быстрый взгляд, и я тут же закусила губу, сдерживая смех, но спустя какое-то время снова рассмеялась. Не обращая на меня внимания, он продолжал быстро шагать вперед.

Увидев вдалеке одного из евнухов, торопливо подозвала его и с улыбкой велела:

– Немедленно налей чашку чая и принеси, да поскорее.

Евнух умчался. Повернувшись к четвертому принцу, поклонилась и, попросив позволения удалиться, весело сказала:

– Пусть господин немного подождет. Чай, полагаю, принесут очень быстро.

Он, нахмурившись, махнул мне, и я с улыбкой на лице развернулась и ушла.

Вечером перед сном я лежала, снова и снова вспоминала произошедшее и смеялась, а устав хохотать, провалилась в сон. На следующе утро, когда я встала с постели, Юйтань отметила, с улыбкой глядя на меня:

– Давно не видела, чтобы у тебя, сестрица, было столь чудное настроение. Даже глаза – и те смеются.

Издав удивленный возглас, я спросила:

– Правда?

Юйтань закивала.

Я торопливо открыла шкатулку для туалетных принадлежностей и взглянула в зеркальце. И правда, вот они, морщинки от смеха в уголках глаз. Когда я в последний раз так искренне веселилась? Так давно, что теперь и не вспомню.

Пик лета давно миновал, но жара так и не растопила дурной нрав наследного принца и даже не смягчила его. Напротив, чем дальше, тем больше он нервничал и горячился. Вспоминая о том, что остаток жизни ему суждено провести в темнице, я начинала ему сочувствовать. Затем меня посещала мысль о том, что, не окажись он в темнице, я бы наверняка стала его женой. Если бы мне дали выбирать, выйти за него замуж или посадить его за решетку, я бы без раздумий выбрала второе. А значит, мое сочувствие было фальшивым. Люди вспоминают о сочувствии лишь тогда, когда у них самих все в порядке.

Император Канси с супругами, принцами и их женами, а также молодыми гэгэ собрались в зале Верховной гармонии на торжестве по случаю Праздника середины осени. Прислуживающие евнухи и придворные дамы хлопотали, пока те, кто был свободен от службы, пили вино, собравшись вместе, и наслаждались праздником.

Неся в руке короб с едой, я сначала хотела вернуться к себе, но затем вдруг передумала. «В саду Юйхуаюань, – подумалось мне, – сейчас наверняка никого нет, и там как раз распустились цветы на нескольких деревьях османтуса. Чем сидеть одной у себя в комнате, не лучше ли пойти туда и пить вино, любуясь луной и цветами?»

Сад Юйхуаюань и правда был тих и безмятежен. В прохладных, как осенние воды, сумерках разливался дурманящий аромат османтусов. Невольно замедлив шаг, я несколько раз глубоко вдохнула и вскинула голову, глядя на луну. В этот миг откуда-то донесся тихий звук флейты, заставив меняя подпрыгнуть от неожиданности.

Успокоившись, я несколько удивилась. Кто тут играет на флейте? Не торопясь искать этого человека, я поставила короб на землю и прислонилась спиной к дереву. Запрокинув голову, я смотрела на полную луну и слушала мелодию, в которой узнала «Песню о цветах сливы в трех куплетах». Зимняя слива в снегу, возвышенна и чиста, хотя цветов на ней немного, колышется на ветру, радуясь своей доле. Говорят, что по характеру исполнения можно узнать, кто музыкант. И я, догадываясь о том, кто это был, с улыбкой подняла с земли короб и отправилась на поиски источника звука.

Я еще не дошла до него, когда звуки флейты вдруг стали печальными, словно налетел порыв ветра и с цветущей сливы облетели все лепестки, не желавшие покориться, но вынужденные смириться с тем, что им придется лежать в пыли. Я была поражена: когда это он успел испытать подобную печаль? Невольно замедлив шаги, я тихонько приблизилась.

Тринадцатый принц стоял под деревом османтуса и играл на флейте. Он совсем не напоминал обычного непослушного весельчака. Напротив, его лицо было умиротворенным и торжественным.

«Умел в стрельбе из лука с коня, стрелы всегда попадают в цель. Мчится на коне быстро, как ветер. Искусно составляет тексты и слагает стихи, превосходит других в музыкальном искусстве, обучен игре на цине и флейте»[10]. Как мог такой вольный, открытый, талантливый во всем, незаурядный молодой человек выстрадать десять лет в темнице? При мысли об этом мои глаза заволокло слезами, и все кругом стало размытым.

Не закончив мелодии, тринадцатый принц отнял флейту от губ и взглянул на меня. Я тут же заставила себя повеселеть и с улыбкой шагнула к нему, спрашивая:

– Почему ты не доиграл до конца? Или я сбила твой возвышенный настрой?

– Я не знал, что это ты, – с усмешкой сказал он. – Просто понял, что кто-то тайком слушает мою игру, и перестал.

Я покосилась на кувшин, стоявший рядом на каменном столе, и спросила:

– Почему ты не остался в зале с Его Величеством? Почему вдруг бросил госпожу и прибежал сюда в одиночестве распивать вино?

– А что, только тебе можно прийти и выбрать себе хорошее местечко? – ответил он, со смехом разглядывая короб с едой у меня в руках. – Разве я не могу сделать то же самое?

Я засмеялась и ничего на это не сказала. Открыв короб, вытащила два чайничка с вином и сделала рукой приглашающий жест. Усмехнувшись, тринадцатый принц присел на каменную скамью, взял у меня из рук один из чайничков и тут же сделал глоток.

Я пристроилась рядом и чокнулась с принцем, после чего мы оба запрокинули головы и приложились к чайничкам. Некоторое время тринадцатый принц, откинувшись на спину, любовался луной, после чего произнес:

– Уже много лет мы не пили вместе.

– Восемь лет! – вздохнула я.

Мы оба застыли неподвижно, в полном молчании глядя на луну.

Прошло немало времени, прежде чем тринадцатый принц повернул ко мне голову и с улыбкой сказал:

– Невероятная удача, что сегодня мы встретились и оба захватили вина. Нам надо хорошенько выпить, иначе кто знает, вдруг нам снова выпадет такая возможность лишь спустя еще восемь лет?

Он говорил это в шутку, не подозревая, что его слова окажутся правдивыми. Какие там восемь? Десять лет темницы! Я знаю, что через десять лет ты окажешься на свободе, однако понятия не имею, где буду в это время я. Если суждено, через десять лет, возможно, мы снова выпьем вместе. Если же нет – этот кувшин вина, быть может, станет последним перед разлукой.

Скорбя в душе, я заставила себя улыбнуться и произнесла:

– Нам следует напиться до бесчувствия. С тех пор как ты в прошлый раз напоил меня, я ни разу не напивалась.

Тринадцатый принц чокнулся со мной и приподнял брови:

– Очевидно, в прошлый раз ты сама схватила флягу и начала хлестать с таким лицом, словно жалела, что нельзя опьянеть мгновенно. Почему это я тебя напоил?

– Если бы ты меня не похитил и не уволок, стала бы я хлестать? – спросила я, глядя на него и как бы говоря: «Только попробуй снова сказать, что это не твоя вина».

Тринадцатый принц хохотнул:

– Хорошо, хорошо, пусть так, в прошлый раз я напоил тебя. Но запомни: сегодня ты сама принесла вино и пришла сама, так что потом не говори, что это я тебя напоил.

Обмениваясь шутками и смеясь, мы пили вдвоем. Вскоре наши чайнички опустели. Улыбнувшись, тринадцатый принц стукнул принесенным им кувшином о стол и сказал:

– Я предусмотрителен.

– Точно-точно, – со смехом отозвалась я и вытащила две пиалы.

Принц засмеялся:

– Ты делаешь все в точности так, как сделал бы я. Ты изначально собиралась пить именно так, а не ходить вокруг да около, нетерпеливо потягивая из маленькой чашечки.

Каждый налил себе по пиале, и мы продолжили пить, погрузившись в молчание. Я размышляла о том, что ждет тринадцатого принца в будущем, о собственной судьбе, о которой мне не было известно ничего, и на душе у меня стало тягостно. Не знаю, о чем вспоминал тринадцатый принц, но в его глазах тоже стояла тоска.

Время от времени мы чокались друг с другом и выпивали по глотку, продолжая печалиться каждый о своем. Легче всего опьянеть в минуту скорби. Кроме того, мы уже выпили немало, так что оба были слегка под хмельком. Внезапно мы оба расхохотались. Смеясь, я упала грудью на каменную столешницу и тайком вытерла выступившие слезы.

Вдруг раздались печальные звуки флейты – та мелодия, которую принц не доиграл. Повернув голову, я молча посмотрела на него. Почему же он так печален?

Завершив мелодию, он сжал флейту в руке и, выступив вперед, нараспев прочитал:

Склонилась ива над перилами моста,

А в роще – хижина и персики в цвету.

Весна явилась в эти дивные места,

Им третий месяц дал Цзяннани красоту.

Сребристый месяц выплывает в небеса.

Доносит звуки флейт вечерний ветерок,

Парящих чаек над водою голоса.

В тиши виднеется спустившей паруса,

Объятой дремой лодочки дощатый бок[11].

Подперев щеку рукой, я улыбнулась и произнесла:

– Говорят, что обладающие блестящим литературным талантом должны уметь слагать стихи за семь шагов[12]. Ты же сочинил столь длинное стихотворение, сделав всего три или пять. Заткнешь за пояс самого Цао Чжи?

Тринадцатый принц покачал головой и лениво протянул:

– Я давно его написал. Просто почувствовал острую печаль, вот и вспомнил его.

Некоторое время я молча разглядывала его, после чего со вздохом сказала:

– Как славно было бы, если бы ты не родился в семье императора! Тогда тебе не пришлось бы наслаждаться безмятежностью лишь в стихах.

Он стоял, повернувшись боком и заведя руки за спину, и с запрокинутой головой любовался луной.

– Сколько раз я сам думал об этом! – проговорил принц после долгого молчания. – Я мечтал, что однажды смогу быть свободным, ездить верхом, носить с собой флейту, меч и иметь возможность отправиться куда угодно. Пускать стрелы на севере, слушать музыку в Цзяннани. Ночевать под открытым небом, пить вино и фехтовать, когда буду в веселом расположении духа. А в минуты, когда мной овладеет возвышенное настроение, при свете лампы слагать стихи в присутствии красавицы. Однако в этой жизни я родился в семье императора, и, даже если сам могу сбежать из клетки, есть те, кого не могу оставить. Я не хочу бросать его одного перед лицом тяжких испытаний. У него есть матушка, есть родной младший брат, но не будь их – ничего бы не изменилось.

Он внезапно осознал, что из его глаз текут слезы, но вытирать их было бесполезно: стоило смахнуть старые, как на их месте тут же появлялись новые. Повернув голову, тринадцатый принц взглянул на меня, не произнося ни слова.

Вытирая слезы обеими руками, я делано улыбнулась и сказала:

– Мы немало выпили, и вино теперь выходит через слезы.

Принц дернул уголками рта, пытаясь засмеяться, но так и не смог. Вернувшись к столу, он взял пиалу и, запрокинув голову, одним глотком осушил ее.

Я тоже сделала большой глоток, а затем положила подбородок на ладонь и произнесла:

– Тринадцатый принц, это удивительно, что мы с тобой нашли друг друга в Запретном городе и наши мысли так схожи. Было бы славно, если бы мы могли быть вместе. Странно, но почему же я тебе совсем не нравлюсь?

Тринадцатый брат, который в этот момент как раз пил вино, тут же поперхнулся. Откашлявшись, он повернул ко мне голову и поднял брови:

– Недоумеваю, как же так: такой выдающийся и исключительный, нахожусь рядом с тобой, но не замечаю, чтобы нравился тебе!

– Даже я, запертая во внутренних покоях, немало слышала о твоих романтических приключениях и страдающих девушках. Тебе мало, что ли? – покосившись на него, язвительно произнесла я. – Когда ты обыкновенно идешь куда-то, хватает ли у тебя смелости оглядываться?

– А почему я должен бояться оглянуться? – спросил тринадцатый принц с недоумением.

– Не боишься оглянуться и увидеть за спиной гору осколков из разбитых сердец? – ответила я, сдерживая смех.

Он захохотал, качая головой, а потом сказал, показывая на меня:

– Да про тебя можно сказать то же самое!

Мы переглянулись и дружно засмеялись.

– Я спросила первой, – с улыбкой напомнила я. – Поэтому ты первым отвечай.

Опустив голову, он ненадолго задумался и заговорил снова.

– Впервые я увидел тебя, когда вы подрались с Минъюй-гэгэ, и самое глубокое впечатление оставило то, какой яростной и грубой ты была. Как ты могла мне понравиться? Моя матушка скончалась очень рано, и ее облик с каждым днем все сильнее изглаживается из моей памяти, но я никогда не забуду ее нежные объятия. Она тихо напевала мне на ухо красивые песни, всегда разговаривала мягким, ласковым тоном, а когда смеялась, ее смех журчал, словно воды. Но ты… – Принц с затаенной улыбкой взглянул на меня. – Чересчур дерзкая!

– Типичный случай эдипова комплекса, – кивнув, заявила я.

– Какого комплекса? – недоуменно спросил тринадцатый принц.

С улыбкой глядя на него, я пояснила:

– Это когда человек страстно жаждет материнской любви и неосознанно надеется на то, что жена будет с ним так же ласкова, как его мать, и будет так же любить и жалеть его.

Отчасти поэтому тринадцатый принц не любил Миньминь. Она очень хорошая, но не та, кто ему нужен.

Тринадцатый принц на мгновение замер, а затем улыбнулся:

– Возможно, ты права. А что насчет тебя?

Я опустила голову и тоже ненадолго задумалась, после чего подняла голову и произнесла, глядя ему в глаза:

– Я скажу тебе, но ты не должен никому об этом говорить.

Подумав еще немного, добавила:

– Никому, даже четвертому принцу.

Принц с улыбкой кивнул, заметив:

– Похоже, ты считаешь меня изрядным болтуном.

Тогда я, продолжая одновременно обдумывать свои слова, начала:

– Я всегда была пассивной в том, что касалось отношений между мужчиной и женщиной. Затем произошло кое-что, из-за чего я стала еще более пассивной, а когда попала во дворец, начала совсем жестко оберегать свое сердце практически от всего. Я ужасно боялась совершить непоправимую ошибку, о которой буду жалеть до конца жизни. У мужчин Запретного города слишком много жен, а я в глубине души всегда отказывалась делить мужа со столькими женщинами…

Тринадцатый принц в изумлении вытаращился на меня, и я, бросив на него короткий взгляд, беспомощно продолжила:

– Вряд ли ты сможешь это понять, но я действительно так думаю. Впрочем, это вовсе не самое важное. Сколько бы ни было в жизни вещей, перед лицом которых человек чувствует себя бессильным и которые не может принять, он в конце концов всегда постепенно примиряется с ними. Прямо как ты, который поначалу не желал участвовать в борьбе за власть, а потом все же вступил в нее. Даже если не хочу, я уже медленно принимаю то, что не могу изменить. Возможно, по-прежнему не могу смириться, борюсь из последних сил, но разве я способна противостоять всему обществу?

Горько рассмеявшись, я взглянула на тринадцатого принца и покачала головой.

– Важнее всего то, что я, хотя и жажду, чтобы кто-нибудь искренне, со всей душой полюбил меня, в то же время не верю, что во дворце найдется человек, способный на это, – продолжила я с тихим вздохом. – А если я не верю, то мое сердце не сможет по-настоящему открыться кому-то и принять его. Возможно, слишком слаба и нерешительна, чересчур боюсь обжечься. И не могу, как Миньминь, сделать шаг первой, бороться, добиваться; всегда пассивна и жду, пока человек сам сделает первый шаг, заставит меня хоть немного поверить. Лишь тогда я, возможно, открою ему свое сердце и однажды полюблю.

Глядя на серьезное выражение лица тринадцатого принца, я коротко усмехнулась и непринужденно продолжила:

– Теперь ты, должно быть, понимаешь, почему я не могла полюбить тебя? Потому что ты не полюбил меня первым.

– Похоже, мне стоит сказать четвертому брату, чтобы он продолжал прикладывать усилия, – нахмурился он. – Твое сердце не так просто взволновать, а он заранее проигрывает оттого, что у него уже есть жена. Однако, к счастью, этим он ничем не отличается от других.

– Тебе не стоит лезть в наши дела, – сказала я немного смущенно.

Тринадцатый принц засмеялся и чокнулся со мной, после чего мы оба выпили по несколько глотков вина. Улыбка исчезла с лица принца, и он медленно проговорил:

– Жоси, меня не волнует то, что произошло между тобой и восьмым братом. Сейчас ты дала обещание четвертому и должна обратиться к нему всем сердцем и всеми помыслами.

Моя рука дрогнула. Чашка выскользнула и упала на землю, разбившись вдребезги. Пребывая в смятении, я очень долго молчала, прежде чем нашла в себе силы поднять голову и взглянуть на него:

– Откуда ты знаешь? Четвертому принцу тоже это известно?

– Четвертый брат пока не знает, – покачал головой он. – Во-первых, ты действительно хорошо скрывала это, а во-вторых, мы все это время думали, что тебя что-то связывает с четырнадцатым братом, потому все наше внимание было сосредоточено на нем. Я узнал правду совершенно случайно: слышал, как Миньминь рассказывала, что ты учила ее петь арии, а потом позвала восьмого принца послушать. Когда я позднее стал расспрашивать ее об этом, она лишь что-то мямлила, не желая говорить. Тогда я и начал что-то подозревать. Мои подозрения укрепились в тот день, когда десятый брат расшумелся, грозясь развестись с супругой: ты не смогла даже твердой рукой подносить чай из-за одного лишь взгляда, который бросил на тебя восьмой брат. Впрочем, я ни в чем не был уверен и сейчас говорю это только для того, чтобы проверить тебя. А оказалось, что все так и есть.

Я печально взглянула на него и умоляюще произнесла:

– Четвертый принц ни в коем случае не должен узнать об этом.

– Я не скажу ему, – сказал тринадцатый принц. – Хотя во всем этом действительно есть нечто неподобающее, ты слишком плохо думаешь о четвертом брате! Цзоин все же простил Миньминь, так разве четвертый брат не может простить тебя?

Я покачала головой.

– Никогда не считала, что если девушке мог кто-то нравиться до свадьбы, в этом есть нечто предосудительное. Неужели только мужчине позволено брать в жены девушку, уже до этого обзаведясь несколькими женами и наложницами, в то время как у нее нет права даже до замужества любить кого-то? Я вовсе не считаю, что сделала что-то неподобающее, и была бы не против, если бы четвертый принц об этом узнал. И я бы давно сама ему обо всем рассказала, если бы меня что-то связывало с десятым, четырнадцатым принцем или кем угодно другим. Но восьмой принц – единственный, о ком говорить ему ни в коем случае нельзя.

– Как это понимать? – в замешательстве спросил тринадцатый принц.

– Я не могу тебе этого сказать, – с отчаянием в голосе ответила я. – Но восьмой принц и правда единственный, о ком нельзя ему говорить. Возможно, четвертому принцу и сейчас, и потом было бы все равно, но я не могу рисковать. Подобный риск я на себя взять не могу.

С этими словами я опустила подбородок на ладонь и молча застыла, глядя в пустоту, с ощущением боли и тоски в сердце.

Тринадцатый принц тихонько вздохнул и сказал:

– Я не до конца понимаю, о чем ты говоришь, но верю тебе. Без сомнений, у тебя есть на то свои причины.

Не сдержавшись, я протянула руку и, ухватив его за предплечье, легонько потрясла. До чего же мне повезло иметь такого друга, как тринадцатый принц!

В ответ он легонько похлопал меня по руке и мягко улыбнулся. Сделав несколько глотков вина, принц сказал:

– В прошлом я надеялся, что вы с четвертым братом будете вместе. В конце концов, он самый близкий для меня человек, а ты родственная душа, которой я очень дорожу. Однако в дальнейшем, когда ты не хотела, я, даже если не мог осмыслить твои противоречивые слова и поступки, все же не желал принуждать тебя. Четвертый брат стал относиться к тебе с большим вниманием, но все же мог спокойно прожить и без тебя. Когда ты вернула шпильку и ожерелье, он посмеялся над самим собой и шутливо сказал мне: «Она желает до конца жизни оставаться незамужней, даже написала строку “Вдруг очутилась возле Будды при свете меркнущих лампад…”[13] Не станет же она в следующий раз говорить, что скорее умрет, чем выйдет замуж? Ладно, не будем заставлять ее!» Договорив, он выбросил то, что ты вернула, и больше о тебе не вспоминал. Однако после возвращения из поездки за Великую стену намерения четвертого брата изменились, и он даже отыскал ожерелье.

– Это все из-за нефритовой подвески? – спросила я, не удержавшись.

Тринадцатый принц смерил меня внимательным взглядом:

– Ты думаешь, что все как один похожи на наследного принца?

Я закусила губу и ничего не ответила.

– Ну и дурочка же ты! – со смехом проговорил он. – Разумеется, в тот день всех поразила Миньминь, но проницательные восхищались именно тобой. Песню сочинила ты, танец поставила ты, и то прекрасное, словно из диковинного сна, зрелище тоже твоих рук дело. Даже я по сей день думаю о том, как, должно быть, ослепительно ты бы выглядела, если бы сама пела и танцевала, а что уж говорить о четвертом принце? Однако самым поразительным было твое отношение к Миньминь. Разве найдется в Запретном городе хоть одна подобная тебе девушка, которая бы не стала соперничать с другой, придумывать уловки, чтобы превзойти ее? Многие хоть и выглядят тихими и скромными, но это лишь прием вроде тактического отступления, чтобы затем перейти в атаку. Ты же по-настоящему хотела, чтобы Миньминь ослепила всех своей красотой. Чтобы одна девушка искренне оберегала другую и восхищалась ей, помогая той приумножить свою красоту, – такого я, признаться, еще не встречал, и полагаю, что четвертый брат тоже!

Он пригубил вино, а затем с улыбкой добавил:

– А кроме того, стоит вспомнить все, что ты сделала, чтобы защитить четырнадцатого брата. Ты вполне способна на то, что зовут словом «верность»!

Я с грустным смешком покачала головой.

– Четвертый брат всегда и все старается делать сам, спокойно и рассудительно, – продолжал принц. – Поэтому, заметив, что он много дней подряд носит при себе шпильку и ожерелье, но мешкает, не зная, стоит ли вернуть их тебе, я внезапно осознал, что ты не просто привлекла его внимание. В тот день, когда ты подошла и в твоей прическе была та самая шпилька, я почувствовал огромное облегчение. Когда десятый брат ударил тебя, я видел, как на краткий миг в глазах четвертого брата мелькнула мука, хотя ты сама тогда ни капли не огорчилась за себя. В итоге, покинув дворец, четвертый брат первым делом отправился за лекарством.

«Вот как, – растерянно подумала я. – Тогда я не обратила внимания, а оказывается, боль от того удара он разделил со мной».

Тринадцатый принц, подражая четвертому, состроил серьезное лицо и сказал, глядя на меня холодно и бесстрастно:

– В резиденции четвертого брата всегда действовали весьма строгие порядки, и никто никогда не осмеливался там безобразничать. Не нужно даже розог: стоит четвертому брату сделать подобное суровое лицо и посмотреть эдаким холодным взглядом, как все кругом начинают дрожать от страха.

Я стукнула его разок и захихикала:

– Ну хватит, ты вовсе не похож на четвертого господина. Подражаешь тигру, а похож на кота.

– В тот раз, когда ты подшутила над четвертым братом, я действительно беспокоился за тебя, – заявил он, смеясь. – Но когда позднее спросил его о том, как он тебя наказал, он неожиданно равнодушно ответил, что «не такое уж это серьезное дело, пусть делает что хочет, редко увидишь ее такой радостной».

Я пристально разглядывала валяющиеся на земле осколки фарфоровой пиалы, чувствуя, как внутри разливается некое смутное, но приятное ощущение. Затем резко схватила чашу тринадцатого принца и с бульканьем вылила в себя все вино. Забрав пустую пиалу, принц заново наполнил ее и тоже сделал несколько больших глотков.

Потом он оперся руками о стол и, наклонившись к самому моему лицу, торжественно произнес:

– Жоси, неважно, в чем причина – боишься ли ты, что царственный отец выдаст тебя замуж, или же действительно любишь четвертого брата, – ты так или иначе уже дала ему обещание, и теперь должна хорошо заботиться о нем. Если из-за восьмого принца ты ранишь его сердце, я не прощу тебя. Я презираю непостоянных женщин, готовых причинять боль как себе, так и другим.

С этими словами он красноречиво взглянул на меня.

– Если уж я сделала выбор, то у нас с восьмым принцем больше никогда не будет никаких отношений, – мгновенно отозвалась я. – Потому что тоже ненавижу запутанные и беспорядочные связи.

Тринадцатый принц медленно опустился обратно на свое место, глотнул вина и проговорил:

– Жоси, четвертый брат из тех, кто очень глубоко прячет свои настоящие чувства, и ему сложно сблизиться с кем-то. Все видят лишь его внешний холод, и никто не знает о том, какое горячее у него сердце. Его слова резки и холодны, жены и дети боятся его, не подозревая, что за резкостью скрывается душевное тепло. Имея подобный склад характера, очень легко самому стать несчастным. Если что-то случается, я, хотя и могу поговорить с ним, способен лишь частично разделить его переживания, но не могу разделить с ним его тоску, а потому он был и остается очень одиноким. Я всегда надеялся, что появится кто-то, кто заставит его улыбнуться, когда он будет расстроен, а в минуту одиночества возьмет за руку, давая понять, что он не один. Ты постоянно твердишь, что почти не читала книг, но я знаю, ты читала не меньше, чем любой из нас. В глубине души ты прячешь собственные убеждения, отличающиеся от общепринятых. Когда беседуешь с тобой, начинает казаться, будто ты совсем не из тех девушек, которых воспитывают на женской половине: ты словно сама путешествовала по этим знаменитым горам, своими глазами видела эти реки, озера и моря.

Он пристально взглянул на меня и веско добавил:

– Тебе стоит только захотеть – и вы с четвертым братом без всяких сомнений сможете открыть сердца друг другу, потому что ты способна понять его устремления, его страдания и его боль.

Я застыла, глядя в одну точку. Тринадцатый принц долго молчал, повесив голову, а затем внезапно вскричал:

– Жоси, есть кое-что, что ты непременно должна зарубить себе на носу! Вряд ли у меня еще будет возможность хорошенько тебе это растолковать, так что лучше уж высказать все сейчас.

После этого он с жалостью посмотрел на меня и продолжил:

– Все эти годы царственный отец любил тебя, несомненно, потому, что ты ловкая и смышленая, отдаешь все свои силы служению Его Величеству. Однако важнее всего то, что ты редкий для Запретного города человек, в котором нет алчности. Ты никогда не стремилась к власти и личной выгоде, ни к кому не относилась пристрастно, ни на кого не давила – просто всей душой служила императору. Тебе следует поступать так и впредь. На протяжении многих лет ты ослепительно блистаешь – по крайней мере, так кажется на первый взгляд. Мы, принцы и супруги Его Величества, улыбаемся при встрече лишь Ли Дэцюаню, тебе, ну и, конечно, высокопоставленным чиновникам. Однако одному небу известно, сколько людей во всем Запретном городе тайком завидуют тебе и ненавидят тебя. Ты можешь жить спокойно и беззаботно не потому, что восьмой брат – муж твоей старшей сестры, и не потому, что водишь близкую дружбу со мной, с десятым и четырнадцатым братом, а оттого, что царственный отец души в тебе не чает! Если ты вступишь в нашу борьбу, тут же потеряешь доверие императора и его благосклонность. А если это произойдет, вся ненависть, что копилась годами, хлынет изо всех щелей. Эх, Жоси! Разве сможешь ты вынести подобное? Кроме того, это всегда было нашей, мужской борьбой! Мы сражаемся ради собственных стремлений и личных интересов, желаем заполучить больше почета, больше власти, жаждем занять самое высокое место. Неважно, чем все кончится, – это станет той ценой, которую мы должны заплатить. Но с какой стати ты должна жертвовать собой ради наших устремлений? Ты не должна платить такую цену.

– Почему? Почему нужно напоминать мне обо всем этом? – спросила я с отчаянием в голосе, обхватив голову руками. – Я не хочу всего этого знать.

– Восьмой принц – муж твоей сестры, – мягко сказал тринадцатый принц. – К тому же тебе все еще с ним… С десятым и четырнадцатым братьями тебе тоже будет тяжело расстаться, но ты уже дала обещание четвертому брату, а значит, теперь ты в его лагере. Я опасаюсь, что ты, пойдя на поводу у чувств, в одночасье впутаешься в нашу борьбу. Знаю, все происходящее причиняет тебе боль, но, если ты сунешься в это, пострадаешь еще больше.

Некоторое время он молча пил вино. Затем со вздохом произнес:

– Вот она, семья государя! Неизбежные распри и страдания, и никому не под силу это остановить! Даже наш мудрый царственный отец может лишь беспомощно наблюдать за происходящим, а ты и подавно! Жоси, все, чего я хочу, – чтобы в будущем ты была рядом с четвертым братом и хорошо заботилась о нем, не думая ни о чем ином. Кто одержит верх – исключительно наше дело.

После этого он хлопнул меня по плечу и воскликнул:

– Мы условились, что сегодня напьемся допьяна. Не будем больше говорить о скучном, будем пить!

Я тут же осушила пиалу, надеясь поскорее захмелеть и выкинуть все это из головы. Тринадцатый принц тоже, казалось, имел намерение споить меня, а потому наливал мне чашу за чашей.

Вскоре перед глазами все поплыло. Помню, я только бормотала что-то и предлагала выпить еще, а затем, как обычно после опьянения, уронила голову на грудь и провалилась в глубокий сон.

Глава 4

Ярятся грома раскаты, а глупец продолжает мечтать

Проснувшись на следующее утро, я обнаружила, что спала в одежде. Отдернув одеяло, попыталась сесть на постели, но мою голову пронзила острая боль, и я тут же улеглась обратно. Лишь полежав немного, наконец смогла встать и умыться, после чего со смешком спросила у Юйтань:

– Когда ты вчера вечером вернулась, я была в комнате?

– Когда я вернулась, ты, сестрица, уже легла спать, – улыбнулась в ответ Юйтань, и я, кивнув, замолчала.

Я слегка опоздала на службу, но, к счастью, Его Величество еще не закончил аудиенцию, поэтому от небольшой задержки не было никакого серьезного вреда. В голове слегка прояснилось лишь после того, как я выпила чашку крепкого чая. Когда поставила кипятиться воду, примчался Ван Си и с очень серьезным лицом шепнул мне:

– Пусть сегодня сестрица будет очень внимательна и осторожна. Аудиенция у Его Величества подошла к концу.

Оценив его крайне нездоровый вид, я хотела задать ему пару вопросов, но Ван Си уже умчался прочь.

Тихо постояв в задумчивости, я выбрала любимую чайную посуду императора Канси и, заварив чай, подождала, пока он остынет до температуры слегка выше той, которую обычно предпочитал Его Величество. Лишь после этого я взяла поднос и бесшумно, маленькими шажками вошла в тронный зал.

Войдя, я увидела тьму-тьмущую стоящих на коленях людей: всех принцев от третьего до семнадцатого, младшего двоюродного брата императора Канси, командира императорских телохранителей Ао Луньдая, командира императорских телохранителей Алингу, сына министра Мин Чжу, главу академии Ханьлинь Налан Куйсюя и других высокопоставленных маньчжурских чиновников. Император Канси был бледен как смерть, и, хотя зал был полон людей, тишина стояла такая, что можно было услышать, как падает иголка.

Я мысленно вздрогнула. Неужели сегодня будет обнародован указ о лишении наследного принца его титула? Беззвучно поставила на стол чашку, но не успела завершить поклон, как император внезапно схватил ее и швырнул прямо в четвертого принца. Едва живая от страха, я тут же рухнула на колени, не смея даже вдохнуть.

Четвертый принц не посмел увернуться, и чашка облила кипятком его грудь, после чего по поле халата скользнула на пол, прокатилась, описав круг, и замерла.

Отчетливо прозвучавший в мертвой тишине звон упавшего на пол фарфора подействовал на людские сердца как удар колокола. Этот звук сопровождал гнев Сына Неба и заставлял всех присутствующих трястись от ужаса.

Сидя на коленях, я прижалась головой к полу, сокрушаясь и одновременно радуясь, что чай не был обжигающе горячим. Затем стала усиленно размышлять, но никак не могла найти разгадку происходящего. Я лишь знала, что в этом году наследного принца должны лишить титула, но при чем тут четвертый? Затем, кое-что вспомнив, похолодела от страха. Тринадцатый принц! Если на моих глазах разворачивается та же самая история, которую я изучала, то дело не в четвертом принце, а в тринадцатом. Одна половина моего сердца тут же успокоилась, в то время как вторая мучилась от беспокойства.

– Мы давно объявили свою волю: «Если среди принцев найдется таковой, кто станет помышлять о присвоении титула наследника престола, то он станет врагом государства, и закон восторжествует», – холодно произнес император Канси. – Ты же велел своим людям распускать слухи, красочно повествующие о злодеяниях наследного принца Иньжэна. Тем самым формируя суждения о нем в среде маньчжурских и ханьских чиновников, во всем служилом сословии столицы и Цзяннани. И при этом во всеуслышание заявлять о том, что положение Иньжэна как наследного принца весьма шаткое и он в любой момент снова может быть лишен титула. Хорош лицемерный циньван Юн!

Коснувшись лбом пола, четвертый принц ответил:

– Ваш сын не совершал этого.

Его Величество пристально взглянул на командира императорских телохранителей Алингу и главу академии Ханьлинь Куйсюя. Оба с громким стуком ударили головами об пол, воскликнув:

– Ваши подданные виновны и признают это! Дело действительно не имеет никакого отношения к четвертому господину, данные действия были совершены вашими подданными по собственному почину.

Говоря, оба тайком поглядывали на лицо четвертого принца.

Резко хлопнув ладонью по столу, император Канси гневно проговорил:

– Ваша верность действительно непоколебима! Но верны ли вы по-прежнему нам?

Затем Его Величество сердито ткнул пальцем в четвертого принца:

– Последние два-три года они тайком встречались с тобой. Где и кто еще присутствовал – все нам известно, и всему есть доказательства. Если не ради тебя, то ради кого они стали бы совершать подобное? Ради себя? Это они помышляют о титуле наследника престола?

Четвертый принц обвел Алингу и Куйсюя тяжелым взглядом и, отвесив еще один земной поклон, сказал:

– Хотя ваш сын встречался с ними несколько раз, он никогда не давал им подобных указаний.

Сердце пропустило удар. Я взглянула на восьмого принца. Его лицо не выражало ничего, кроме почтения, а взгляд, устремленный в пол, был бесстрастен и спокоен, как гладь озерных вод. В памяти вдруг промелькнули сказанные им когда-то слова: «Только не старину четвертого! Тебя ждут одни страдания, и это будет бесполезной тратой всех моих нынешних усилий». В одно мгновение я поняла все. Эта партия разыграна им ради победы над четвертым принцем. Вот что называется одним выстрелом убить двух зайцев! Нанеся удар наследному принцу, в то же время избавиться от четвертого. С помощью четвертого принца он намеревался выяснить, каково положение наследника, подорвать его позиции, а когда ситуация станет для него безнадежной, тут же вплотную заняться четвертым. Алинга и Куйсюй же, ответственные за распространение повсюду ложных слухов, подставили себя под удар, чтобы помочь восьмому принцу сокрушить наследника престола. А помимо разноса сплетен, они также отвечали за передачу информации между восьмым и четвертым братьями. Сейчас четвертый принц не может найти слов для оправдания, потому что на самом деле тайком встречался с Алингой и Куйсюем и то, о чем они говорили, совершенно точно не подлежит разглашению, а возможно, это даже что-то посерьезнее роспуска ложных слухов.

Сначала восьмой принц велел подать императору тайный доклад, в котором говорилось, что произошедшее – дело рук четвертого принца. Тем временем Алинга и Куйсюй, прикинувшиеся, что изо всех сил защищают четвертого принца, только усилят подозрения Его Величества. Чем яростнее они будут отрицать, что действовали по приказу четвертого принца, тем больше император Канси будет верить в обратное и тем больше будет гневаться. Как может не гневаться Канси, боящийся и порицающий стремление принцев заполучить титул наследника, особенно после того, как наследный принц создал свою клику? Хотя на этот раз следов подготовки заговора нет, император уже ни за что не отпустит четвертого принца так легко. Подумав об этом, я осознала, что именно из-за происходящего сейчас тринадцатый принц окажется в темнице на десять лет.

Я глядела на восьмого принца не отрываясь. Эта партия не могла быть подготовлена за короткий срок, да и на то, чтобы распространить ложные слухи, путая людские умы, явно потребовалось немало времени. Но они с четвертым принцем наладили контакт еще в те времена, когда четырнадцатый принц не подчинился императорскому указу и отправился в степи. Пожалуй, восьмой продумал все это еще два-три года назад. Также он постепенно втянул в борьбу Алингу и Куйсюя, и теперь, если они признаются в том, что виновен восьмой принц, их также осудят, а кроме того, у них больше не будет возможности подняться выше. Зато если они помогут уничтожить четвертого принца, восьмой поможет им возвыситься. Но все это лишь мои собственные выводы, которые пришли на ум за это мгновение. Что же касается того, были ли у восьмого принца еще какие-то рычаги давления на Алингу и Куйсюя или же их связывали иные договоренности – этого я знать никак не могла.

Чем яснее все это осознавала, тем больше поражалась. Я знала о жестокости методов Юнчжэна и понимала, что тех, кого он рассматривает как потенциальных противников, точно нельзя назвать заурядными людьми. Однако всегда видела лишь мягкую, нежную сторону личности восьмого принца, а потому постепенно забыла о том, что он известен в истории как «добродетельный восьмой господин». Лишь сегодня я наконец столкнулась с иной его стороной. Он вдруг вскинул на меня глаза, и наши взгляды встретились. На его лице не было никакого выражения. Скользнув по мне равнодушным взглядом, он вновь опустил глаза в пол.

Внезапно тринадцатый принц поднялся со своего места и, выйдя вперед, упал на колени перед Его Величеством.

– Тринадцатый брат! – вскричал четвертый принц.

Словно не услышав, тринадцатый принц коснулся лбом пола и обратился к императору Канси:

– Поскольку дело приняло подобный оборот и вы, царственный отец, рано или поздно все равно узнаете правду, будет лучше, если ваш сын сознается сам. Ваш сын тайком надоумил Алингу и Куйсюя распространять повсюду ложные слухи, прикрываясь именем четвертого брата.

Затем он повернул голову, глядя на Алингу и Куйсюя, и добавил:

– Все кончено, и нет смысла продолжать скрывать истину. Сейчас, когда все открылось, пусть никто даже и не думает сбежать от наказания!

С этими словами он окинул холодным взглядом восьмого принца.

Десятый принц поднял голову и громко сказал:

– Твои речи воистину удивительны, тринадцатый брат. Кто не знает, что вы с четвертым братом всегда были не разлей вода? Разве твои интересы не совпадают с его интересами целиком и полностью?

Я в упор посмотрела на десятого принца, не зная, злиться или печалиться. Всегда боялась узреть подобную сцену, и вот она разворачивается прямо у меня на глазах.

Взор императора, устремленный на тринадцатого принца, был ледяным. Снова коснувшись лбом пола, принц произнес:

– Пусть царственный отец спросит Алингу и Куйсюя о том, правдивы ли слова вашего сына.

Переведя взгляд на двоих сановников, император Канси спросил у них тоном холоднее льда:

– Каково реальное положение дел?

Алинга и Куйсюй колебались, не торопясь отвечать. Неожиданно со своего места поднялся четырнадцатый принц и, выйдя вперед, отвесил земной поклон, после чего проговорил:

– По мнению вашего сына, четвертый не мог сотворить подобного. Четвертый брат по натуре тих и скромен. Находясь в своей резиденции, постоянно практикует медитации и читает сутры. Он всегда был почтительным и понимал образ мыслей царственного отца. Четвертый брат никогда бы не пошел наперекор воле царственного отца и не совершил подобного злодеяния.

Некоторое время Его Величество не отрываясь смотрел на четырнадцатого принца, после чего снова перевел взгляд на Алингу и Куйсюя. Те, стукнув лбами об пол, воскликнули:

– Ваши подданные заслуживают самой суровой кары! Это действительно было указание тринадцатого принца!

Затем они, перебивая друг друга, рассказали обо всем от начала до конца. Назвали точную дату встречи, поведали о содержании частной беседы – изложили всю подноготную ясно и четко. Его Величество выслушал их, и его рука, лежащая на столе, сжалась в кулак. Глядя на четвертого принца, император резко спросил:

– Все это – дело рук Иньсяна?

Мое сердце сжалось. Этот вопрос был западней! Неважно, ответит он «да» или «нет», – оба ответа будут неверными.

Четвертый принц поднял голову и кинул на тринадцатого принца холодный взгляд, после чего с силой опустил голову на пол и, плотно прижимаясь к нему лбом, глухо произнес:

– Ваш сын точно этого не совершал, и он не знает, дело ли это рук тринадцатого брата.

Я расслабилась было, но сердце тут же снова сжалось от невыразимой боли. Он поклонился в сторону тринадцатого принца. Исход ясен! Я прижималась лбом к полу, и слезы катились из моих глаз. Угроза тринадцатого принца вынудит восьмого бэйлэ отступить, но, несмотря на то что ему не удалось разгромить четвертого, он смог лишить его правой руки. А что еще важнее, он заставил императора Канси начать подозревать четвертого принца.

Император долго молчал.

– Вели препроводить Иньсяна, тринадцатого сына императора, в темницу в переулке Янфэн[14], – наконец приказал он, обращаясь к третьему принцу. – Никому не позволено навещать его без высочайшего дозволения. Алингу и Куйсюя передать Министерству наказаний для проведения детального расследования и определения состава преступления.

Третий принц торопливо коснулся лбом пола, принимая приказ.

Тринадцатый принц с громким стуком трижды отбил земной поклон императору Канси, затем выпрямился, поднялся на ноги и, ни на кого не глядя, неторопливо покинул зал, сопровождаемый императорскими телохранителями. Выражение его лица было крайне отрешенным, а походка – такой свободной и легкой, будто он шел не отбывать наказание, а на свидание с какой-нибудь красавицей. Словно его ожидал не убогий барак с одной дверью и без окон – из тех, в каких жили пасечники: темный и сырой, где летом жарко до одури и до смерти холодно зимой, – а прекрасные места, где «сребристый месяц выплывает в небеса, доносит звуки флейт вечерний ветерок, парящих чаек над водою голоса. В тиши виднеется спустившей паруса, объятой дремой лодочки дощатый бок».

Император Канси смотрел вслед медленно удаляющейся фигуре тринадцатого принца, и на его лице вдруг проступили следы крайней усталости.

– Аудиенция окончена! – равнодушно объявил он толпе и встал на ноги, после чего Ли Дэцюань, поддерживая императора под руку, повел его из зала.

Все присутствующие, склонив головы, стояли на коленях до тех пор, пока Его Величество не покинул зал. Лишь после этого сановники один за другим поднялись с пола и в полном молчании прошествовали к выходу.

Постепенно зал опустел. Только тогда восьмой принц тоже встал. Посмотрел на прижимающегося лбом к полу коленопреклоненного четвертого принца, скользнул безразличным взглядом по мне, неподвижно распластавшейся, повернулся и медленно вышел. Девятый принц, с улыбкой посмотрев на четвертого, перевел глаза на меня, кивнул и вышел вслед за восьмым братом. Поднявшись, десятый принц приблизился и негромко позвал:

– Жоси.

Я оставила его оклик без внимания. Он наклонился, чтобы поддержать меня и помочь встать, но я яростно оттолкнула его руку, холодно процедив:

– Уйди прочь!

Стоящий у дверей четырнадцатый принц молча окинул глазами нас с десятым и спокойно произнес:

– Пойдем, братец! Она сейчас пребывает в сильном гневе и не может с нами разговаривать.

Некоторое время десятый принц молча стоял рядом, а затем развернулся и покинул зал вслед за четырнадцатым.

Подождав, пока они уйдут, я встала и подошла к четвертому принцу, который продолжал прижиматься лбом к полу, не двигаясь ни на волос. Склонив голову, я смотрела на его выгнутую дугой спину, чувствуя, как душу разрывает нестерпимое горе. Мне было известно, что так случится, как и то, что спустя десять лет тринадцатый принц спокойно выйдет на свободу. Но даже зная это, все равно ощущала невыносимую боль. До чего же сильно горевал он, вынужденный столкнуться с подобной ситуацией без всякой подготовки, не ведающий даже, не продлится ли тюремное заключение тринадцатого принца до конца его дней! О том же, что брат пожертвовал собой ради него, не стоит и упоминать.

Спустя немалое количество времени я наконец, с трудом вынося душевную муку, присела рядом с ним на корточки и мягко сказала:

– Они все ушли, ступай и ты.

Я долго ждала ответа, но он продолжал сидеть на полу без движения, словно глиняная скульптура. Сделав глубокий вдох, я спокойно произнесла:

– Ты собираешься вечно сидеть на коленях, будто это поможет вернуть тринадцатого принца?

Его спина напряглась, и по плечам пробежала легкая дрожь. Принц медленно выпрямился и уставился на меня неподвижным взглядом. На дне его кажущихся спокойными глаз разгоралось бушующее пламя, такое яростное, что на принца было больно смотреть. Оглядев пятно у него на груди, оставленное пролившимся чаем, я достала платок и мягкими движениями стерла чаинки, приклеившиеся к его халату.

Дождавшись, пока вытру все до конца, он тихо поднялся на ноги и неспешно, медленным шагом покинул зал. Продолжая сидеть на корточках, я проводила взглядом его удаляющийся силуэт. Сейчас, когда рядом с ним не было извечно сопровождающего его тринадцатого брата, он казался особенно одиноким и покинутым.

«Еще вчера вечером, – подумалось мне, – мы с тринадцатым братом распивали вино и говорили тосты, а сегодня уже попрощались навсегда». Я вспомнила, как он смеялся, приподнимая брови, как, подстегивая коня, мчался со мной сквозь сизые сумерки. Вспомнила, как мы беседовали обо всем на свете и как он пел застольные песни, сидя у костра там, в степях. Вспомнила, как они с Миньминь смотрели друг на друга, о его гордой, изящной осанке, а затем сразу же подумала о той тесной, темной, сырой камере в переулке Янфэн, не выдержала, села на пол и тихо заплакала. Обхватив голову руками, я сидела и едва слышно всхлипывала в мрачном, пустынном зале в полном одиночестве, и лишь эхо вторило моему тихому плачу.

Прошло уже семь дней после заключения тринадцатого принца под стражу. Четвертый принц вежливо уклонялся от посещения дворца, говоря, что «не смог вовремя заметить намерения тринадцатого брата и отговорить его, чем вызвал глубокую печаль царственного отца», и в знак признания своей вины закрылся в поместье, где читал сутры и раздумывал над своими ошибками. Восьмой принц же по-прежнему держался непринужденно и солнечно улыбался. Я равнодушно приветствовала его, а он, едва заметно улыбаясь, вежливо приказывал: «Поднимись!» Отвечая ему рассеянной улыбкой, я думала о том, что все изменилось и те дни, что раньше казались счастливыми и спокойными, ушли навсегда.

Помахивая тростниковым веером, я не заметила, что вода бурлит уже довольно долго. Резко опомнившись и отбросив веер, я заварила чайник дахунпао. Когда взяла чашку и сделала глоток, в памяти всплыло довольное лицо тринадцатого принца, который, прищурившись, хвалил только что продегустированный чай. Кто теперь заварит для тебя чай? Кто послушает, как ты играешь на флейте? Кто заставит разгладиться твой нахмуренный лоб?

Внезапно послышался негромкий стук, и я спокойно посмотрела в сторону ведущих во двор ворот, даже не думая отзываться. Через какое-то время в ворота снова постучали, а затем створки распахнулись и вошел четырнадцатый принц. Увидев меня сидящей под деревом османтуса с чашечкой чая, он слегка нахмурился и спросил:

– Если ты здесь, то почему не отзываешься?

Я отвела взгляд и, снова взяв в руки чашку, залпом осушила ее. Принц подошел к столу и присел рядом.

– Ты действительно собираешься отныне перестать разговаривать с нами, ограничиваясь лишь приветствиями? Можно чаю?

Глядя на стоящую на столе посуду, я не сдержалась и горько засмеялась:

– Этот сервиз – твой подарок. Разве я могу запретить тебе пить из этих чашек?

Четырнадцатый принц взял чашку и сделал несколько глотков, после чего произнес:

– Жоси, я знаю, что вы с тринадцатым братом хорошо ладили, но ведь и мы с тобой росли бок о бок, играя вместе! Как ты можешь быть такой пристрастной? Кроме того, многие события случаются лишь в результате сложившихся обстоятельств, и нельзя сказать, что они хороши или плохи.

– Ты пришел поучать меня? – равнодушно поинтересовалась я. – У меня нет настроения слушать!

Тихо вздохнув, четырнадцатый принц извлек из-за пазухи запечатанное письмо и протянул мне. Я даже не взглянула на него, продолжая не спеша прихлебывать чай из чашки, что держала в руке.

– Чтобы увидеться со мной, Люйу простояла на коленях у боковых ворот моего имения весь день и всю ночь и добилась, что слуга сообщил мне о ней.

Опешив, я взглянула на него, и он добавил:

– Это письмо Люйу передала тебе.

Я торопливо поставила чашку на стол и, взяв письмо из его рук, быстро вскрыла конверт. После короткого молчания четырнадцатый принц ядовито произнес:

– Я слышал, что Люйу сидела на коленях у ворот резиденции четвертого брата, но никто так и не вышел, и лишь тогда она в отчаянии пошла ко мне. Вот уж действительно…

Вскинув голову, я пристально взглянула на него. Холодно усмехнувшись, принц замолчал.

Дочитав письмо, я погрузилась в безмолвное оцепенение.

– Если хочешь написать ответ, поторопись, и я отнесу его ей, – проговорил четырнадцатый принц. – Пусть ее несбыточные надежды умрут как можно скорее.

– Откуда тебе известно содержание письма? – спросила я.

– Люйу уже просила меня, – равнодушно отозвался он. – Я повторил ей слова царственного отца о том, что «никому не позволено навещать его без высочайшего дозволения», а уж ей с ее просьбой кто позволит? Я пытался уговорить ее отказаться от своей затеи, но она не желала успокаиваться и умоляла меня передать тебе письмо. Хоть она не говорила, но я и так могу угадать, что там. Поначалу я не хотел относить тебе это послание, но затем мне правда стало жаль ее и я подумал: вы с тринадцатым братом были так близки – может, она тебя послушает? Хорошенько постарайся уговорить ее! Иначе, боюсь, она скончается раньше, чем тринадцатому брату станет несладко.

Немного помолчав, он со вздохом добавил:

– Сейчас Люйу ужасно страдает, чахнет на глазах. Даже мое каменное сердце – и то смягчилось при виде ее мучений.

– Вы действительно ничего не можете предпринять? – спросила я.

– Жоси, само по себе это вовсе не мешает нашим интересам. Почему бы не сделать доброе дело? Неужели ты правда считаешь меня настолько бессердечным? – искренне отозвался четырнадцатый принц. – Но тут ничем уже нельзя помочь. Царственный отец уже издал высочайший указ, и третий брат выбрал людей для охраны тринадцатого брата. Царственный отец самолично просмотрел список и утвердил его, так что, чтобы внести туда кого-то еще, непременно потребуется одобрение императора. Но если сейчас установить связь с тринадцатым братом, царственный отец неизбежно начнет подозревать, что идея распустить ложные слухи принадлежала не одному тринадцатому принцу. Даже четвертый всеми силами старается разорвать все связи с ним – что же говорить о нас? Сейчас никто не осмелится и слова сказать в его защиту.

Я промолчала, лишь неприязненно хмыкнув. Конечно, вы стараетесь избегать всего этого, ведь сами и заварили эту кашу. На самом деле я все прекрасно понимала, но в моей душе еще теплилась надежда.

Некоторое время я пребывала в задумчивости. Затем поднялась и прошла в дом, где достала тушь, бумагу, взяла кисть и написала:

Что поделать, коли силы мои невелики? Навряд ли можно помочь, но я непременно приложу все усилия. Смиренно ждите известий.

Немного подумав, добавила:

Не обделите вниманием свое здоровье, иначе как вы сможете позаботиться о тринадцатом господине, не говоря уже об остальном?

Закончив, тщательно запечатала конверт.

Приняв из моих рук письмо, четырнадцатый принц заметил, как плотно запечатан конверт, и презрительно улыбнулся:

– Боишься, что я прочитаю?

– Оно написано для Люйу, притом языком, на котором говорят обитательницы женской половины, – бесстрастно ответила я. – Не хочу, чтобы ей было неловко.

Четырнадцатый принц непринужденно улыбнулся, спрятал письмо за пазуху и поднялся, собираясь уходить.

– Четырнадцатый принц! – позвала я, и он обернулся, спокойно ожидая, пока я продолжу.

– Прикажи привратникам, чтобы вели себя полюбезнее с Люйу, если увидят ее.

– Не беспокойся, я уже отдал это распоряжение, – сказал принц. – Независимо от того, вижу я или нет, им не следует быть неучтивыми.

Я поблагодарила его церемонным жестом.

Улыбнувшись мне, он развернулся и зашагал было к воротам, однако на полпути остановился. Он долго колебался, прежде чем произнести:

– Есть нечто, о чем мне, рассуждая здраво, не следует болтать лишнего, но…

– В таком случае не стоит говорить об этом, – перебила я.

Четырнадцатый принц бросил на меня пристальный взгляд и, взмахнув рукавами, пошел к выходу. У ворот он снова остановился и, обернувшись, сказал:

– Неважно, истинны твои чувства к четвертому брату или нет, – остановись на этом. Ты умна, и тебе нет смысла создавать себе проблемы.

С этими словами он быстро скрылся за воротами.

Очень долго я стояла в тишине. Затем взяла чашку с давно остывшим чаем и выпила его одним глотком. Оказывается, не имеет значения, насколько хорош чай: остывший, он независимо от сорта будет горьким и невкусным.

Взяв в руки письмо Люйу, я вновь перечитала его и погрузилась в раздумья, бродя по двору из угла в угол. Прикидывала и так, и эдак, но смогла придумать лишь один способ. Неизвестно, выйдет или нет, все равно поступить можно только так. Я вспомнила, как сильно разгневался в тот день император Канси, и мне стало жутко. Однако затем мои мысли вернулись к тринадцатому брату, к тому, как он был счастлив в былые годы, мчась верхом на коне по просторам, а сейчас сидит за решеткой один-одинешенек. Я подумала о Люйу, о ее глубоких, искренних чувствах и множестве талантов – ведь она могла бы заниматься вместе с тринадцатым принцем музыкой, каллиграфией, поэзией и живописью, помогая скоротать долгий срок. Для нее это было бы величайшим счастьем на земле, а для тринадцатого принца – частичкой тепла посреди череды тяжелых дней одиночества и тоски. Кроме того, это единственное, что я могу для него сделать.

Снова взяв письмо Люйу, я иероглиф за иероглифом перечитала его еще раз, вспоминая о нашей дружбе с ней и тринадцатым принцем. Улыбнувшись, я приняла окончательное решение.

Дражайшая барышня Жоси!

Пишу вам я, ваша наипокорнейшая служанка Люйу, родом из уезда Учэн провинции Чжэцзян. Я появилась на свет и выросла в женских покоях достойной и добропорядочной семьи. Под аромат дорогих благовоний я изучала труды мудрецов. Большой, высокий дом моих предков с просторным двором примыкал к прекрасному саду. Залы нашего поместья были отделаны золотом и нефритом, у садовой ограды шумели зеленые ивы, а в пруду цвели красные лотосы. Однако никакое счастье не может длиться вечно. Дороги судеб неисповедимы: в один из дней внезапно налетела жестокая буря, и высокий дом в одно мгновение рухнул в клубах пыли! Я стала куртизанкой и осрамила свой род, попав в публичный дом, хотя вовсе не желала этого. Я познакомилась с тринадцатым господином в те годы, когда мы оба еще были совсем молоды. Мы вместе пили вино, беседовали о поэзии, играли на цине и флейте. Тогда мы с ним говорили только о литературе, но какой удачей это было для меня, Люйу! Я благодарна тринадцатому господину за то, что он не гнушался меня и на протяжении многих лет заботился обо мне. Лишь благодаря этому я, несчастная, смогла дожить до сегодняшнего дня. Я, слабая и беспомощная, словно дымок на ветру, отличалась от тринадцатого господина так же сильно, как глина отличается от облака. Хотя я берегла себя и хранила целомудрие, но все же была подобна жемчужине, что лежит во тьме и оттого не может сиять, прямо как белый нефрит, покрытый пылью. Разумеется, я должна была помнить о положении, которое занимала. Разве могла я осмелиться подумать о чем-то ином? Недавно же я получила письмо, из которого с удивлением узнала, что Сын Неба разгневался на тринадцатого господина. Гнев Его Величества был подобен ужасному шторму, император заточил тринадцатого господина в темницу в переулке Янфэн. Как громом пораженная, вечером я не смогла уснуть и без устали размышляла о том, как и почему подобное могло произойти. Одеяло и подушка промокли от моих слез. Я ненавидела себя за свою слабость, за то, что мне с моим хрупким телом не под силу забрать себе все его невзгоды. Тринадцатый господин изнежен – разве сможет он вынести трескучий мороз, от которого трава покрывается инеем?

Однако я часто думала о том, что, хотя и не происхожу из знатного рода и прочла не так уж много сочинений древних мудрецов, все же мне известно, что значит выражение: «Если кто-то поделился с тобой каплей воды, в благодарность подари ему целый родник». Мне не под силу вытащить тринадцатого господина из пучины страданий, и я лишь уповаю, что мне представится возможность разделить их с ним. Если бы я только могла стать его служанкой, жить в месте, где он заточен, выполняя самую грязную работу! Мести двор, прислуживать ему после пробуждения и перед сном – днем и ночью заботиться о нем, чтобы он имел возможность продолжать изучать ученые труды и там. Если бы только мои чаяния могли исполниться, о чем еще в этой жизни просить мне, Люйу?

Несмотря на то что мы с вами, барышня, виделись всего единожды, я часто слышала, как тринадцатый господин хвалил вас, отмечая, что вы не только талантливы, но и не боитесь поступать по-своему. Ни к кому другому, кроме вас, я не могу обратиться со своей просьбой. Мне известно, что вы, барышня, хоть и женщина, а в храбрости превзойдете иного мужчину и в мудрости не уступили бы и Мэнчань-цзюню[15]. Вы, без сомнений, сможете почувствовать искренность моих намерений и протянете мне руку помощи. Вы, барышня, прислуживаете самому Сыну Неба, и он души в вас не чает. Исполнить мою просьбу будет весьма непросто, но другого решения придумать я не могу, лишь лелею крошечную искорку надежды, в слезах моля вас, барышня, о помощи!

Сегодня, похоже, император Канси пребывал в хорошем настроении. Мы с Ли Дэцюанем и Ван Си сопровождали Его Величество на прогулке в саду Юйхуаюань. Пройдя круг, император присел на каменную скамью передохнуть и со спокойным, мягким выражением лица устремил взгляд куда-то вперед. Как раз началась золотая осень, все листья на деревьях пожелтели и под солнечными лучами казались прозрачными. Каждый листочек был воплощением красоты и изящества.

Повернувшись к Ли Дэцюаню, император Канси с улыбкой произнес:

– Сумалагу больше всего любила осень. Она говорила, что «осень гораздо пестрее весны».

– Именно так, – с поклоном ответил Ли Дэцюань, улыбаясь. – Ваш покорный слуга помнит, как тетушка стояла под пожелтевшим деревом гинкго и пела, сияя улыбкой.

Его Величество глядел на золотые листья, лежащие на земле.

– Верно, она знала много песен! – проговорил он, едва заметно улыбнувшись. – Соловей, лучший певец степей, и тот бы не сравнился с ней!

И император глубоко задумался.

Сейчас сердце императора Канси, должно быть, смягчилось, ведь он вспоминал светлые дни своей юности, а вместе с ними – мягкую и добрую девушку с нежным голосом, что пела ему. Собравшись с духом, я выступила вперед, упала на колени и, коснувшись лбом земли, спросила:

– Будет ли дозволено покорной служанке развлечь Его Величество интересной историей?

Император Канси весело взглянул на меня и ответил:

– Рассказывай. Будет интересно – награжу, неинтересно – получишь наказание.

Снова коснувшись земли лбом, я поднялась на ноги и после короткого молчания неторопливо повела рассказ:

– Во времена Западной Цзинь жила девушка по имени Люй Чжу, которая в то время была содержанкой богача Ши Чуна…

– Мы знаем эту историю, – улыбнулся император Канси. – Расскажи другую.

Я снова начала:

– Жила-была девушка по имени Линь Сынян, певичка из Циньхуая, которая впоследствии стала любимой наложницей хэнвана Чжу Чаншу…

– Эту мы тоже знаем, – равнодушно прервал Его Величество.

Я ненадолго замолчала, а затем произнесла:

– Ваше Величество, хоть все эти девушки и пали столь низко, что были вынуждены уйти в певички, их души остались храбрыми и благородными. Они не жалели собственной жизни, чтобы отплатить за проявленную к ним доброту. Можно ли их также считать достойными уважения и восхищения?

– Вполне, – кивнул император. – Все они были добродетельными женщинами, верными своему долгу, и в сотни раз превосходили большинство мужчин.

Тут я упала на колени, коснулась земли лбом и проговорила:

– Ваше Величество, в наше время также живет одна удивительная девушка, которая готова отдать жизнь в борьбе, лишь бы отплатить за проявленную к ней доброту.

Я красноречиво поведала ему всю историю многолетней дружбы Люйу и тринадцатого принца, упомянув и о том, какое впечатление произвела Люйу на меня саму. Лицо Его Величества оставалось бесстрастным, и невозможно было понять, какие чувства вызвал у него мой рассказ.

– Умоляю Ваше Величество явить милость, – сказала я, снова касаясь лбом земли, – и позволить Люйу стать служанкой, что будет мести двор тринадцатого принца.

Император Канси долго молчал, пристально глядя на меня. В конце концов он холодно сказал:

– Ты прямо-таки пользуешься тем, что мы души в тебе не чаем. Осмеливаешься вести любые речи и делать что пожелаешь!

Мое сердце разрывалось от горя. Вовсе не за себя: умоляя императора, я уже мысленно приготовилась к наказанию. Мне было больно при мысли о Люйу и тринадцатом принце. Продолжая непрерывно стучать головой о землю, я умоляла:

– Ваше Величество, вы справедливый и человеколюбивый государь. Умоляю Ваше Величество помочь исполниться надеждам Люйу, и ваша покорная служанка охотно примет любое наказание.

Поднявшись со скамьи, император Канси гневно произнес:

– Ее надеждам или же твоим? Наказание? Думается мне, все эти годы мы слишком сильно любили и жалели тебя!

С этими словами он тут же двинулся прочь, даже не дав мне позволения подняться с земли. Ли Дэцюань тут же бросился вдогонку, и Ван Си, с тревогой покосившись на меня, также торопливо отправился следом. Я стояла на коленях в полной тишине, и слезы ручьями лились из моих глаз. Бесполезно! Тринадцатый принц, как же ты сможешь прожить в одиночестве эти долгие десять лет? Люйу, твоя любовь к тринадцатому принцу так сильна, что даже малые его страдания ранят твое сердце, будто острые шипы. Как же ты сможешь это пережить?

Я стояла на коленях с того времени, когда солнце еще висело высоко в небе, до самого заката, а затем до глубокой ночи. Поначалу я еще чувствовала боль в затекших коленях, но та не шла ни в какое сравнение с душевной болью, что я испытывала. Затем ноги мало-помалу онемели, но мне это, так же как и все остальное, было глубоко безразлично. Слезы давно высохли, осталась лишь глубокая печаль.

Прибежал Ван Си и, глядя на меня, со вздохом сказал:

– Добрая сестрица, ну почему ты так неразумна? Кто же сейчас осмелится заговорить о тринадцатом принце? Почему ты…

Отупевшая от сидения на коленях, я не обратила на него никакого внимания. Ван Си вновь вздохнул.

– Наставник сказал, что при случае попросит о снисхождении для тебя, сестрица. Пожалуйста, потерпи немного!

Договорив, он снова тяжело вздохнул и умчался прочь.

Сад Юйхуаюань погрузился в кромешную тьму. Стояла тишина, и слышался лишь ветерок, нежно поглаживающий листву на деревьях. Ощутив холод в ногах, я ощупала свои колени и попробовала подвигаться, но мне тут же стало больно. Ноги так сильно затекли, что было очень трудно шевелить ими, и я решила, что лучше пока не двигать ими. Запрокинув голову, я взглянула на небо. Вечер был безлунным: темно-синий бархат неба был усеян стразами звезд, которые то мигали, то гасли, похожие на женские глаза, блестящие от слез. Пожалуй, и Люйу сейчас тайком горько плачет. Сидящий же в одиночестве тринадцатый принц, наверное, только и может, что поднять голову к небу и пригласить звезды составить ему компанию, верно? В тишине плачет флейта, горюя о том, что никого нет рядом.

Холод в ногах постепенно распространился по всему телу. Живот сводило от голода, а налетавший порывами ледяной ветер пронизывал до костей. Дрожа от холода, я свернулась калачиком, страстно желая, чтобы поскорее наступил рассвет. Перед рассветом холод самый сильный, и его особенно трудно терпеть.

Когда первые лучи солнца осветили золотые листья, весь сад в одно мгновение засиял необыкновенным светом. Вслед за этим тут же одна за другой радостно защебетали, зачирикали птицы. Слушая музыку природы, я прищурилась и жадно глядела на освещенную солнцем ослепительно-золотую листву, неспособная удержаться от мыслей о жаренной на масле яичнице. Я горько улыбнулась: эх, взяла и все опошлила! Но я действительно была голодна, а пребывать в возвышенном настроении можно лишь после того, как сытно поел и согрелся.

Солнце поднималось все выше. Не знаю, от голода или от сидения на коленях, но начала кружиться голова. Я закрыла глаза, чувствуя в голове полную пустоту. У меня больше не был сил на бестолковые, лихорадочные размышления.

– Сестрица, что случилось?

Едва найдя в себе силы открыть глаза, я увидела Юйтань, сидящую напротив меня на корточках. Я покачала головой, знаком веля ей уходить.

– Вчера ты, сестрица, всю ночь не возвращалась домой, – плачущим голосом произнесла Юйтань. – Только сегодня утром я узнала, что ты отбываешь наказание в саду Юйхуаюань. Сестрица, что же произошло?

– Возвращайся домой! – ответила я. – Его Величество сейчас пребывает в гневе. Если он узнает о том, что ты приходила ко мне, он может сорвать свой гнев на тебе.

Она не двинулась с места, продолжая сидеть на корточках рядом со мной.

– Ты все еще здесь? – вскричала я. – Не слушаешь меня? Этого еще не хватало!

Закусив губу, Юйтань встала. Некоторое время она молча стояла рядом, а затем развернулась и ушла, часто оглядываясь.

Вновь закрыв глаза, я продолжила сидеть на коленях. Казалось, окружающий мир исчез где-то вдалеке и осталась лишь я одна.

Ветерок, что до этого был мягким и ласковым, внезапно усилился. Под его порывами затрещали ветви, посыпались с деревьев желтые листья. С земли взметнулась и закружилась опавшая листва, и среди танцующих в небесах осенних листьев где-то вдалеке, постепенно приближаясь, загрохотали раскаты грома. Все небо заволокли мрачные, давящие черные тучи, и очень быстро стало темно. У меня не было сил даже на горький вздох, я лишь продолжала, словно одеревеневшая, отупело сидеть на коленях.

Сверкали, яростно прорывая пелену темных туч, золотые змейки молний. Гремел гром, и с неба начали падать дождевые капли размером с горошину. Вскоре раздался еще один оглушительный удар грома, и капли дождя превратились в прямые струи. И снова бах! – и хлынул ливень, такой сильный, что казалось, он обрушит сами небеса.

В одно мгновение я вымокла до нитки. Струи проливного дождя били по спине. Сперва я даже ощущала слабую боль, но потом кожа онемела и перестала что-либо чувствовать. Бешеный ветер обдувал мое тело, заставляя трястись от холода. Было ощущение, будто в этом мраке между землей и небом, кроме дождя и ветра, осталась лишь я одна. Одна противостояла свирепой ярости небес, одна выносила их, мечущих громы и молнии, гнев. Крепко зажмурившись, я согнулась, позволяя мириадам капель ударяться о мое тело. Сейчас я могла полагаться лишь на свою спину.

В темноте, в пелене нескончаемого дождя было сложно определить, который час. Меня беспрерывно била дрожь. Время будто замерло, и казалось, что ливень будет идти до скончания веков.

Не знаю, сколько времени прошло. Я сидела сгорбившись, прижавшись предплечьями к ногам и обхватив голову руками. Ощущала, что замерзла до невозможности и тело окоченело настолько, что уже не могло даже дрожать. В какой-то момент я почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Борясь с дурманящим оцепенением, стиснула зубы и медленно подняла голову. Недалеко от меня, держа в руке черный зонт, стоял под дождем четвертый принц, прямой, как стрела. Это была первая наша встреча с того дня, как тринадцатого принца заточили в темницу.

Разделенные непогодой, мы не могли ясно видеть лиц друг друга, однако я ощущала его взгляд, полный печали, гнева и беспокойства. Мы молча глядели друг на друга. В сгущающейся темноте он стоял под черным зонтом, одетый в темно-серый халат, и лишь его лицо выделялось в сумраке своей ошеломляющей, мертвенной бледностью.

Внезапно четвертый принц резким движением отбросил зонт и, подойдя вплотную, молча встал рядом со мной. Я не отрываясь наблюдала за зонтом, который, гонимый ветром, бесконтрольно кружился на траве.

Время шло. Дождь и не думал слабеть, шквалы ураганного ветра закручивали струи ливня, делая их похожими на тысячи тонких плетей, яростно хлещущих все живое. Хотя мое тело полностью заледенело, в душе вдруг появилось и стало разрастаться теплое, уютное чувство. Ярится непогода, но есть кто-то, кто стоит рядом со мной! Терпит, томится, страдает!

Я дернула его за подол халата, и принц присел на корточки, продолжая смотреть на меня. Взгляд его темных глаз был таким же холодным и мрачным, как небо над нашими головами, но в жесте, которым он убрал прилипшие к моему лицу мокрые волосы, сквозила нежность.

– Возвращайся! – сказала я, устремив на него глаза. – Я понимаю, что ты чувствуешь!

Какое-то время он пристально разглядывал меня, а затем вдруг обнял, прижав к себе так сильно, что заболели ребра. Эта боль, однако, была приятной, но вместе с тем пробуждала чувства отчаяния и печали. Я опустила голову ему на плечо, и слезы, мешаясь с дождем, катились по моим щекам, падая на его одежду.

Над головой ослепительно сверкнула молния и испугала меня. Я опомнилась и тут же подняла голову, намереваясь оттолкнуть четвертого принца. В тот краткий миг, когда вспышка молнии осветила все вокруг, в моих зрачках отпечатались стоящие за завесой дождя плечом к плечу восьмой и четырнадцатый принцы с зонтами в руках. В первые мгновения я лишь растерянно смотрела на них, не двигаясь.

Обернувшись, четвертый принц взглянул на них, затем медленно выпустил меня из объятий, встал и повернулся к ним лицом. Трое, разделенные дождем, пристально смотрели друг на друга. Одетый в зеленый халат и держащий в руке зеленый же бамбуковый зонт, четырнадцатый принц стоял в спокойной, расслабленной позе. Его лицо было совершенно невозмутимым, и лишь в глубине его глаз можно было заметить гнев, смешанный с тревогой.

Восьмой принц, одетый в длинный белоснежный халат, стоял под белым атласным зонтом. Ветер трепал полы его одежды. Выражение его лица было мягким и умиротворенным, а сам он – изящным, словно тонкий молодой месяц. Обычно в людях, стоящих в сумраке под дождем на пронизывающем ветру, пока вокруг вспыхивают молнии и грохочет гром, есть нечто жалкое – он же был подобен белому лотосу, распустившемуся во тьме ночи, неземному и безупречно чистому. Хотя его губы были сложены в легкую улыбку, а рядом с ним стоял четырнадцатый принц, его фигура с треплющимися на ветру рукавами словно собрала в себе все одиночество мира, а белые, будто снег, одежды – весь его холод.

Время словно замерзло в шуме дождя. Неизвестно, как долго они стояли так. В конце концов четвертый принц отвел взгляд, медленно прошел мимо них, поднял с земли свой кувыркающийся на ветру зонт и неторопливо двинулся прочь. Его силуэт постепенно терял очертания, пока наконец не растворился за завесой ливня.

Как только он окончательно скрылся из глаз, четырнадцатый принц бросился ко мне и вскричал, стараясь сделать голос тише:

– Жоси, как ты осмелилась…

Едва начав, он тут же осекся. Лишь вены слегка набухли на его сжатых кулаках. Восьмой принц подошел ко мне и, присев рядом на корточки и равнодушно глядя на меня, накрыл своим зонтом.

Опустив голову, я продолжала отупело сидеть на коленях. Я сидела здесь, под дождем, на ветру, весь день и всю ночь. Я была так изнурена, что все на свете казалось мне неважным: физическое ли, иное наказание – все едино. Так мы втроем – один на ногах, другой на корточках, третья на коленях – продолжали стоять под дождем в полном молчании. Дождевые капли стучали по зонту, и текущие по ним ручейки воды смешивались, переплетались, напоминая чувства нас троих.

Прошло немало времени, прежде чем восьмой принц со вздохом достал платок и, протерев мое лицо от дождевой воды, произнес:

– Ты совершенно не бережешь себя. Подумала бы о Жолань. Она очень слаба здоровьем – как ты можешь заставлять ее так волноваться?

Сердце больно кольнуло. Я взглянула на восьмого принца, и он продолжил:

– Я уже распорядился о том, чтобы никто не болтал об этом, но как долго получится держать все в тайне?

Я закусила губу, ничего не ответив.

Полы его белоснежного халата мокли в луже грязной дождевой воды, и я машинально потянулась приподнять их. Он быстро взмахнул рукой – наши ладони столкнулись с тихим шлепком, и принц как ни в чем не бывало убрал руку. Моя же несколько мгновений растерянно висела в воздухе, а затем я тоже медленно убрала ее.

Молча посидев возле меня на корточках еще немного, восьмой принц поднялся на ноги и сказал четырнадцатому:

– Пойдем.

– Иди, восьмой брат, – ответил тот после короткого молчания. – Я хочу кое о чем у нее спросить.

– Мы ничем не можем ей помочь, – произнес восьмой принц. – Ей остается надеяться лишь на собственное везение.

Помолчав, он добавил:

– Даже старина четвертый может лишь наблюдать. Любые порывистые поступки не только не помогут, но, наоборот, способны еще больше разгневать царственного отца.

– Я лишь хочу кое-что прояснить, – проговорил четырнадцатый принц.

Некоторое время восьмой принц молчал. Затем произнес:

– Партия подходит к концу. Сейчас мы в выигрышном положении, однако существует немало примеров того, как один неосторожный ход смог переломить ход игры.

С этими словами он развернулся и зашагал прочь.

Четырнадцатый принц присел на корточки, прикрыл меня своим зонтом и какое-то время разглядывал. Затем, пошарив за пазухой, он извлек небольшой сверток и протянул мне, знаком веля развернуть его. Раскрыв сверток, я с удивлением обнаружила внутри несколько фужунгао. Не сдерживая радости, я тут же схватила одно и затолкала в рот.

– Не торопись, – сказал четырнадцатый принц с беспокойством. – Нет воды, чтобы запить, поэтому будь осторожна, не подавись.

Я потянулась за другим пирожным, но он уклонился от моей руки, жестом показывая, чтобы я сперва проглотила первое, а уже потом хватала другое. Я торопливо доела лакомство, и только тогда принц снова предложил мне сверток, позволяя взять еще одно. Однако я, внезапно испугавшись, сказала:

– Его Величество не давал мне позволения есть.

– Ты уже одно съела. А одно пирожное или два – велика ли разница? – с некоторым раздражением засмеялся четырнадцатый принц. – Кроме того, кто в такую погоду сможет добежать сюда, в такую даль, чтобы наблюдать за тобой? Помимо этого, я нарочно спрятал их за пазуху – кто мог узнать?

Я улыбнулась и поспешно продолжила трапезу.

В скором времени я расправилась со всеми фужунгао. До этого я хотела есть настолько сильно, что у меня начал болеть желудок, однако голода уже не ощущалось. Зато сейчас, поев, я только раздразнила аппетит, и мне оставалось лишь терпеть. За целые сутки съев лишь несколько пирожных и не выпив ни капли воды, я внезапно почувствовала во рту и в горле ужасную сухость.

Я высунула голову из-под зонта и, прежде чем четырнадцатый принц успел схватить меня и втянуть обратно, запрокинула голову, набрала в рот дождевой воды и проглотила. Сделав несколько глотков, я вытерла рот рукой и вернулась под зонтик. На лице принца было написано крайнее изумление, и, глядя на него, я захихикала:

– Вода, не знавшая почвы, – самая чистая. Знающие люди намеренно собирают ее, чтобы заваривать чай!

– Я всегда буду помнить о том, что ты вовсе не благовоспитанная барышня, – вздохнул четырнадцатый принц.

Я усмехнулась. Он пристально взглянул на меня и спросил:

– Это того стоило?

Глядя на бегущие по земле ручейки, я притворялась, что не слышу.

– Ответь мне, – настойчиво потребовал он.

Я по-прежнему не обращала на него внимания. Тогда он схватил меня за плечо и потряс, мягко упрашивая:

– Жоси, ответь мне. Считай, что я умоляю тебя.

С удивлением взглянув на него, я увидела на его взволнованном лице гнев, впрочем изо всех сил сдерживаемый. Смягчившись, я ответила:

– Я поступила так, как сочла нужным. Есть вещи, которые делать должно, и нельзя сказать, стоят они того или нет. Если ты настаиваешь, чтобы я назвала тебе причину, то я, наверное, смогу сказать лишь одно: окажись тринадцатый принц на моем месте, он непременно сделал бы для меня то же самое, даже не будучи уверенным в результате.

Четырнадцатый принц глубоко вдохнул и спросил:

– А если бы на его месте был я, ты бы поступила так же?

Я, не отвечая, глядела на него.

– Знаю, – вздохнул он, – ты, безусловно, думаешь о том, что уж тринадцатый брат никогда бы не стал задавать тебе такой вопрос. Он понимает тебя! Но я спрашиваю как раз потому, что не понимаю. Жоси, скажи мне правду. Хотя бы ради той привязанности, что мы испытывали друг к другу с детства.

– У меня не было подобных мыслей, – мягко возразила я. – Неважно, был бы это десятый принц или ты, – я бы поступила так ради любого из вас. Хотя наши с тринадцатым принцем характеры наиболее схожи, я одинаково привязана ко всем вам.

Четырнадцатый принц холодно улыбнулся краем рта.

– Выходит, тогда, в степях, ты даже без восьмого брата все равно помогла бы мне, верно?

Я кивнула. Затем, глядя на подол его халата, сказала:

– Ты весь промок. Возвращайся! Когда гнев Его Величества остынет, все будет хорошо.

Принц попытался было сунуть мне в руки зонт, но я покачала головой:

– Я давно промокла насквозь, и разве могу промокнуть еще больше? Кроме того, Его Величество не позволял мне сидеть на коленях под зонтом.

С зонтом в руке четырнадцатый принц выпрямился, бросив на меня красноречивый взгляд, повернулся спиной и быстро двинулся прочь. Его шаг все ускорялся, быстро перешел на легкий бег, затем принц помчался сломя голову, пока его силуэт не пропал совсем. Я осталась с ливнем наедине.

Нескончаемый дождь все лил и лил. Мало-помалу стемнело, и в целом свете остался только один звук – шум падающих капель. Меня лихорадило. Я тихонько раскачивалась, с большим трудом заставляя себя оставаться на коленях. Меня беспокоила единственная мысль: когда же этот дождь наконец закончится и небо просветлеет? Сознание постепенно мутнело. В конце концов остался лишь все отдаляющийся шум дождя в ушах, тело обмякло, и все кругом погрузилось в безмолвный непроглядный мрак.

Глава 5

Разве можно разобрать, где неприязнь, а где доброта?

Мое тело словно опалили на огне, а затем опустили в прорубь. Язык будто высох, губы потрескались. Я держалась на последнем издыхании, когда откуда-то послышался мягкий голос Юйтань:

– Сестрица, вот вода.

Выходит, лежа в бреду, я бормотала, что хочу пить. Поддерживая меня, Юйтань помогла мне сесть и медленно влила в рот несколько глотков.

Некоторое время я тупо смотрела на счастливое лицо Юйтань. Затем опомнилась, окинула взглядом комнату и снова уставилась на девушку – на этот раз с недоверием.

– Его Величество уже помиловал тебя, сестрица, – с улыбкой сказала Юйтань.

Я расслабилась было, но, вспомнив о тринадцатом принце, тут же вновь загрустила.

Юйтань принесла тарелку рисовой каши. Ощутив аромат, я поняла, насколько голодна. Скормив мне примерно половину тарелки, Юйтань сообщила:

– Ты, сестрица, провела без сознания три дня. Ты была горячей, как раскаленный уголь. Все перепугались до смерти.

– Три дня? – испуганно переспросила я.

Произнеся это, я услышала свой сиплый голос и тут же закашлялась. Я кашляла очень долго, прежде чем наконец смогла остановиться.

Ответив на мой вопрос кивком, Юйтань добавила:

– Не знаю почему, но четырнадцатый господин тоже был поставлен на колени в наказание. Прислуживающие в тот день у дверей зала евнухи рассказали, что слышали, как четырнадцатый господин и Его Величество о чем-то спорили, снова и снова упоминая тринадцатого господина. Четырнадцатый господин простоял на коленях у входа в зал Цяньцингун со второй половины того дня до завершения аудиенции на следующий день. Затем восьмой, девятый и десятый господа попросили у Его Величества о снисхождении и тоже опустились на колени рядом с четырнадцатым господином. Лишь когда остальные принцы также пришли умолять Его Величество, тот наконец позволил четырнадцатому господину подняться, а еще помиловал тебя, сестрица. Когда же мы отправились за тобой, ты лежала под дождем без чувств, холодная-холодная. Мы так перепугались…

Не в силах поверить своим ушам, я перебила:

– Четырнадцатый принц простоял под дождем весь день и всю ночь?

Юйтань с усилием кивнула.

– Он в порядке? – торопливо спросила я.

– Четырнадцатый господин обучался боевым искусствам и сложен гораздо лучше, чем обычные люди, – ответила Юйтань. – Кроме того, он стоял на коленях вовсе не так долго, как ты, сестрица. Я слышала, что он чувствовал лишь легкое недомогание. Думаю, можно считать, что с ним все в порядке.

Ничего не ответив, я погрузилась в раздумья. Юйтань отложила миску и палочки со словами:

– Придворный лекарь сказал, что, так как ты, сестрица, долго голодала и сейчас болеешь, тебе нужно ограничивать себя в еде.

Я рассеянно кивнула, показывая, что буду во всем ее слушаться. Затем Юйтань помогла мне вымыться и расчесать волосы.

– У меня невыносимо болят колени, – пожаловалась я ей. – Принеси мне горячей воды, чтобы я могла их распарить.

Юйтань тут же сбегала за горячей водой и полотенцем.

– Я уже велела передать дворцовому лекарю Ли, что ты очнулась. Скоро он придет осмотреть тебя.

– Лекарь Ли? – изумилась я. Это был тот самый лекарь в летах, что врачевал самого императора.

Отжав полотенце, Юйтань хмыкнула и с улыбкой проговорила:

– Все те, кто тайком злорадствовал, должно быть, готовы лопнуть от злости, ведь это было личное распоряжение Его Величества. Мало кто во дворце удостаивался подобной чести.

Я слушала ее без всякой радости. Никто не знает, что творится в голове у государя. Его милости необязательно говорят о благосклонности, а наказание не всегда означает неприязнь.

Пока я растирала ноги, раздался стук в дверь. Юйтань торопливо расправила на мне одежду, наполовину опустила полог и отправилась открывать дверь. В комнату вошли десятый и четырнадцатый принцы в сопровождении лекаря. Я поспешно выпрямилась, собираясь встать и поприветствовать их, но десятый принц остановил меня:

– Поприветствуй нас так, этого будет достаточно.

Оба принца посторонились, позволяя лекарю приблизиться, чтобы померить мой пульс.

– Почему десятый и четырнадцатый господа пришли вместе с лекарем Ли? – прокашлявшись, спросила я.

– Мы очень кстати натолкнулись на него в дверях, – ответил десятый принц.

Присутствие лекаря мешало ему продолжить, поэтому мы трое молчали.

Господин Ли проверял мой пульс очень долго. Закончив измерять его на правой руке, он попросил меня протянуть ему левую и, закрыв глаза, снова принялся за измерение. Прошло немало времени, и он снова взял мою правую руку. Десятый и четырнадцатый принцы, обменявшись изумленными взглядами, подошли ближе, встали рядом с лекарем и спросили:

– В чем дело?

Слегка покачав головой, лекарь Ли дал им знак молчать. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он наполовину поднял веки и спросил:

– Обычно вы, барышня, хорошо спите по ночам?

– По большей части не очень хорошо, – ответила я. – Кроме того, мне кажется, что в этом году я сплю все меньше и меньше: просыпаюсь от любого звука, а снова заснуть очень трудно.

– А как обычно питаетесь? – затем спросил лекарь.

– Ем тоже гораздо меньше, чем в прошлом году, – сказала я. – Я часто чувствую, что голодна, однако стоит мне съесть совсем немного, как уже наедаюсь.

Продолжая измерять мой пульс, лекарь подробно расспросил меня о моем распорядке дня. В конце концов он ненадолго о чем-то задумался, а потом медленно произнес:

– Я слышал, что в прошлом году вы, барышня, перенесли тяжелую болезнь. Похоже, эта болезнь не была вылечена до конца, что привело к нарушению циркуляции ци[16] и крови. По пульсу видно, что вы уже давно испытываете постоянное сильное беспокойство и страх. Каждый раз, когда подавляется энергия ян, застоявшаяся ци рождает огонь, а инь в печени уменьшается. Вследствие этого инь более не может сдержать ян, и тогда страдают сразу три органа – селезенка, печень и почки. На этот раз в тело вдобавок проник дурной холод, а потому пострадали, помимо предыдущих трех, еще сердце и легкие. Инь…

Начав терять терпение, я с улыбкой прервала его:

– Господин Ли, не рассказывайте мне об «инях» и «янах», я все равно не пойму. Лучше скажите прямо, серьезно ли это? Как следует лечиться?

– И серьезно, и нет, – медленно ответил он. – Сейчас вы, барышня, находитесь в самом расцвете сил, и если будете беречь себя и хорошо лечиться, то через пару-тройку лет болезнь постепенно уйдет. Если же начнете пренебрегать своим здоровьем, то сейчас, пока молоды, вы ничего не почувствуете, однако потом…

Он осекся, не собираясь продолжать. Я кивнула, а затем задала следующий вопрос:

– У меня очень сильно болят колени. Когда они полностью излечатся? Может быть, существует средство, которое поможет облегчить боль?

– Это зовется ревматизмом, – пояснил лекарь Ли. – Он возникает вследствие влияния холода, ветра и влаги, а также из-за пережатия кровеносных сосудов. Нарушается кровоток, начинает ломить суставы, а в тяжелой форме становится трудно ходить. Вы, барышня, долго стояли на коленях на твердой земле, да еще и под дождем. В эти несколько часов сошлись все факторы, из-за которых мог появиться данный недуг.

«Это я уже могу понять, – подумала я. – Промокла под дождем, меня продуло – вот и получила ревматизм».

– На ваше счастье, барышня, вы молоды, – продолжал лекарь. – Сейчас этот недуг не так тяжел. Нужно будет несколько дней накладывать повязки, сделать несколько прижиганий и провести пару процедур иглоукалывания – и все пройдет. Однако, боюсь, в холодные и влажные дни боль может возвращаться. За этим вам тоже придется внимательно следить. Начиная с сегодняшнего дня вам следует бережно относиться к суставам, иначе в старости вы столкнетесь с большими трудностями. Немного погодя я подробно расскажу вам, как ежедневно заботиться о своем здоровье и на что обращать особое внимание.

Лекарь поднялся и стал, прощаясь, кланяться десятому и четырнадцатому принцам. Те поспешно остановили его, вежливо произнеся:

– Вы уже в летах, лекарь Ли, не нужно кланяться.

Тот с улыбкой поблагодарил их и дал знак Юйтань следовать за ним, чтобы забрать лекарства. Поклонившись, девушка вышла из комнаты.

Четырнадцатый принц подошел к кровати. Сперва он долго смотрел на меня, а затем сказал:

– Давно ты испытываешь постоянное сильное беспокойство и страх? О чем же ты таком думаешь целыми днями?

– Лекарь сказал, что если я буду хорошенько лечиться, то все пройдет, так что ничего серьезного, – улыбнулась я. – Большое тебе спасибо.

– За что меня благодарить? – холодно произнес четырнадцатый принц. – Я дважды должен тебе за то происшествие в степи. В каких же еще обстоятельствах я мог вернуть долг, как не сейчас, когда риск был столь высок?

Десятый принц подтащил к себе табурет и, опустившись на него, спросил:

– Что же тебя так сильно беспокоит? Сложно поверить, что ты долгое время испытываешь постоянное сильное беспокойство и страх. Если бы твой пульс слушал не лекарь Ли, я бы тут же выбранил его и назвал шарлатаном, который мелет всякий вздор и запугивает больных.

Я сердито покосилась на него: только сменила тему разговора, как он вновь вернулся к старой. Мне пришлось небрежно ответить:

– Что еще, если не наследный и тринадцатый принцы?

– Лекарь Ли сказал, что это происходит на протяжении долгого времени, – возразил четырнадцатый, хмыкнув. – А самое давнее происшествие случилось не далее чем полгода назад, а никак не три и не пять лет. Разве можно усмотреть в этом источник болезни?

Вспомнив о тринадцатом принце, я вновь загрустила. Не желая разговаривать, я опустила глаза, меланхолично глядя в пол.

Четырнадцатый принц подождал немного, но, видя, что я молча сижу опустив голову и не собираюсь отвечать, со злостью выкрикнул:

– До чего отвратительна эта твоя привычка! Ты прячешь все в себе и, когда тебя спрашивают, даже не кружишь вокруг да около, переводя разговор в другое русло, а предпочитаешь просто молчать!

Хлопнув ладонью по столу, десятый принц воскликнул:

– Ладно, она еще больна! Не хочет говорить – и не надо. Чем больше на нее давишь, тем больше с ней хлопот. Впрочем, сегодня тебе следует быть повеселее: четырнадцатый принц помог тебе достичь желаемого.

Ахнув, я изумленно взглянула на четырнадцатого принца, но тот отвернулся, не обращая на меня внимания.

– Царственный отец позволил Люйу стать служанкой, – продолжал десятый принц. – Но только если она сменит имя и происхождение. Четырнадцатый брат приказал своему управляющему удочерить Люйу. Через несколько дней ее незаметно препроводили в переулок Янфэн, сказав, что она одна из служанок поместья четырнадцатого брата.

Меня переполняло такое счастье, что я не находила слов, а потому торопливо вскочила и отвесила четырнадцатому принцу земной поклон. Тот бросился останавливать меня. Я уже коснулась лбом пола один раз и собиралась сделать это снова, когда четырнадцатый принц, потянув меня за локоть, заставил подняться и сказал:

– Я сделал это не затем, чтобы заставить тебя мне кланяться.

С этими словами он поправил подушки и уложил меня на них.

Я легла спиной на подушки, чувствуя, как печаль в душе смешивается с радостью. На глазах невольно выступили слезы, и я поспешно достала платок, чтобы вытереть их. Десятый и четырнадцатый принцы оба отвели взгляд. В комнате повисла тишина.

Прошло немало времени, прежде чем я смогла немного успокоиться.

– В тот день восьмой брат испугался, что я стану действовать импульсивно и навлеку на себя беду, а потому скрыл от меня, что с тобой произошло. В итоге четырнадцатый брат, как обычно, сделал все по своему усмотрению. Если бы я знал, я бы пошел умолять царственного отца вместе с четырнадцатым братом, и ему не пришлось бы так долго стоять на коленях.

– Если бы вы пришли вместе, царственный отец еще больше разгневался бы, – возразил четырнадцатый принц.

Покосившись на него, я спросила:

– Как ты умолял Его Величество?

– Я не упоминал о тебе, – ответил четырнадцатый с улыбкой. – Лишь просил о снисхождении для тринадцатого брата. Я подробно поведал о том, как тяжело в переулке Янфэн. Сказал, что, несмотря на то что тринадцатый брат совершил серьезный промах, пойдя против собственного брата, он все же слишком рано потерял мать и потому сильно привязан к царственному отцу. Затем я припомнил несколько случаев, когда тринадцатый брат был особенно почтителен и заботлив по отношению к отцу. Я добавил также, что хотя наказание, назначенное тринадцатому принцу, – это государственное дело, в котором они выступают как государь и его подданный, однако то, что я умоляю царственного отца позволить Люйу прислуживать тринадцатому брату, чтобы у него хотя бы было с кем поговорить, целиком и полностью относится лишь к отношениям отца и сына.

Я мысленно вздохнула. Как же в них переплетены доброта и неприязнь! Сами отправили его в темницу, а теперь четырнадцатый принц помогает ему. Мы трое замолчали. Вошла Юйтань, неся в руках лекарства, и поприветствовала принцев. Те только собрались уходить, как я произнесла:

– Подождите немного. Вынуждена затруднить двух господ небольшой просьбой.

И жестом попросила Юйтань поставить лекарства где-нибудь в стороне. Пошарив рукой под тюфяком, извлекла из-под него ключ и велела Юйтань отпереть большой ящик.

– Вытащи оттуда три шкатулки из красного дерева, – распорядилась я.

Когда Юйтань достала из ящика то, что я просила, и положила на стол, я велела:

– Открой их!

Стоило Юйтань открыть шкатулки, как комната озарилась блеском и сиянием. Покосившись на распахнутые ворота во двор, я состроила Юйтань гримасу, и та поспешно ушла на улицу, чтобы запереть их.

Десятый и четырнадцатый принцы обменялись изумленными взглядами.

– Ну ты и богачка, – со вздохом произнес десятый.

– Я уже семь лет живу во дворце, – сказала я. – Здесь вещи, что за все эти годы я получила в награду от Его Величества и благородных супруг. На дне также лежит немного денег – то, что мне удалось скопить за несколько лет. Когда я покину дворец, смогу забрать все это с собой. Недавно я спросила Ли-анда, и он позволил мне отослать эти вещи из дворца раньше, чем я покину его. Я хочу попросить вас, господа, отнести их в резиденцию тринадцатого господина и передать госпоже Чжаоцзя.

– Это же твои личные средства, зачем ты отдаешь все без остатка? – удивился десятый принц.

– Все в поместье тринадцатого принца всегда жили только на его жалованье, – пояснила я. – У него не было имения, с которого можно было бы получать доход, а кроме того, он не из тех, кто тщательно ведет финансовый учет. Он и раньше был не богат, а сейчас, когда попал в тюрьму и лишился титула, единственный источник дохода оказался отрезан. В большом же семействе, если считать всех с самого верха до низших рангов, наберется больше сотни ртов. Поэтому, даже если у них имеются некоторые средства, этого все равно не хватит надолго, при условии что деньги только тратятся, не прибавляясь. Сейчас тринадцатый принц беден и уже не имеет того положения, что раньше, однако во многих ситуациях требуются деньги, и лишь они могут сделать так, что его будут обижать и притеснять чуть меньше. Я живу во дворце одна, и все эти вещи просто валяются в шкатулках без дела. Лучше уж вытащить их оттуда, и пусть приносят пользу.

– Сделаем так… – произнес четырнадцатый принц после долгого молчания, – одну из шкатулок ты оставишь себе, а мы заберем две другие.

– У меня есть еще, – возразила я, – то, что мне дарили отец и сестра, останется у меня, так же как и серебро!

– Поступим по-моему, – настаивал четырнадцатый принц, – иначе я вообще ничего делать не буду.

Я перевела взгляд на десятого принца. Тот сказал:

– Я подчинюсь решению четырнадцатого брата.

– Ладно, – беспомощно отозвалась я. – Пусть будет так!

– Так или иначе, я уже умолял царственного отца о снисхождении к тринадцатому брату, так что у него уже есть подозрения на мой счет, – сказал четырнадцатый принц. – Совершив один проступок, совершу и второй, разница небольшая. Впоследствии я постараюсь всеми силами помочь моим невесткам, супругам тринадцатого брата, и не позволить всяким влиятельным богачам обижать их. О деньгах больше не беспокойся: того, что ты отдала, хватит на некоторое время, а дальше я обо всем позабочусь. Через несколько лет, когда молодые господа подрастут и смогут поступить на службу, все наладится.

– Я тоже не боюсь, – вставил десятый принц. – Во-первых, мы с тринадцатым братом никогда особенно не ладили, а потому не водили близкого знакомства. Во-вторых, я прост и бесхитростен, царственный отец никогда не заподозрит меня в неблаговидном желании. Мы с четырнадцатым братом позаботимся о них, и никто не посмеет их притеснять.

Во мне бушевала сразу сотня всевозможных чувств. Мгновение я молчала: хотелось сказать слишком многое, но все слова словно застряли у меня в груди, и вслух я произнесла лишь короткое:

– Большое спасибо.

На лицах принцев расцвели улыбки. Когда каждый взял по шкатулке, десятый принц заявил:

– Все это изделия наивысшего качества. Неудивительно, что царственный отец постоянно твердил: «Она умеет находить хорошие вещи». Ты никогда не была заурядной обывательницей, из тех, кому лишь бы разбогатеть, а все же накопила сокровищ. По правде говоря, тебе есть о чем поговорить с девятым братом! Почему же вы с ним терпеть не можете друг друга?

– С чего ты взял, что я терпеть не могу девятого принца? – торопливо возразила я. – У меня бы на это не хватило смелости. Может, это девятый брат терпеть меня не может?

Четырнадцатый принц отвернулся, улыбнувшись и не произнеся ни слова.

– Нет так нет, – с улыбкой отозвался десятый принц. – Я просто болтаю всякий вздор.

С этими словами они оба скрылись за дверью.

Вошла Юйтань. Убрав вещи на место, она вернула мне ключ и дала лекарство. Как только я приняла его и прополоскала рот, она достала список, составленный лекарем Ли, и вручила мне. Я внимательно изучила список и поняла, что те пункты, что касались внимательного отношения к здоровью, выполнять будет совсем не трудно, но «не волноваться и избегать страхов и тревог» – гораздо сложнее. Если бы я могла так легко забыть о тех людях и событиях, разве докатилась бы до такого? Не удержавшись от тяжелого вздоха, я с горькой улыбкой сложила список и сунула под подушку.

Юйтань принесла пиалу груш в холодном сладком сиропе. Я велела ей поставить их на столик рядом, потому что собиралась есть сама. Она присела рядом и, дождавшись, когда я закончу есть, забрала пиалу и ложку со словами:

– Господин Ван получил от Ли-анда в наказание двадцать ударов палками.

– За что? – спросила я, нахмурившись.

– Точно не ясно, однако, похоже, из-за того, что он сказал нечто, чего не должен был говорить, – ответила Юйтань. – Думаю, это как-то связано с твоим наказанием, сестрица.

Немного поразмыслив, я осознала, что он и правда пострадал из-за меня. Промаявшись полдня, наконец почувствовала такую усталость, что не могла даже думать, после чего велела Юйтань навестить Ван Си от моего имени, а сама прилегла отдохнуть.

Лишь спустя несколько дней боль в ногах немного утихла. Я все еще была больна, но уже могла ходить, хоть и с трудом. Поэтому я тут же приказала Юйтань проводить меня к Ван Си, поддерживая под руку. Когда мы вошли, Ван Си ничком лежал на постели. Увидев нас, он торопливо привстал, собираясь подняться, и произнес:

– Сестрица, вы еще больны. Было бы достаточно просто прислать Юйтань, зачем же вы пришли лично? Это слишком большая честь для меня.

– Ложись-ка обратно, – поспешно сказала я. – Неужели нам с тобой должно серьезно относиться к этой показной вежливости?

Услышав мои слова, евнух тут же лег обратно на постель.

Поставив табурет, Юйтань усадила меня на него и вышла, прикрыв за собой дверь. Отвернувшись, я закашлялась, а потом спросила:

– Как твои раны?

– Сносно, – ответил Ван Си. – Но спина чешется нестерпимо, а скрести ее нельзя, вот я и страдаю от нетерпения.

Кивнув, я проговорила:

– Потерпи. Зуд оттого, что нарастает новая плоть.

Ван Си радостно улыбнулся и выразил согласие с моей точкой зрения.

– Что же произошло? – спросила я после недолгого молчания.

Он поманил меня рукой, давая знак приблизиться, и поведал, стараясь говорить тише:

– Не стану скрывать от вас, сестрица. Ничего страшного, если вы узнаете, однако ни в коем случае никому больше не говорите. Именно наставник позволил болтать об этом, и он же приказал высечь меня.

Я воззрилась на него в крайнем изумлении, и Ван Си энергично закивал, подтверждая, что сказанное им – чистейшая правда. Задумавшись о причинах и итогах этого, я вновь закашлялась, и Ван Си сказал:

– Возвращайтесь, сестрица! Вы еще не до конца здоровы, не стоит чрезмерно утруждать себя.

Кивнув, я произнесла:

– Прости, все это случилось с тобой по моей вине.

– Вы всегда были весьма добры ко мне, сестрица, – улыбнулся он. – Какие у нас могут быть счеты?

Затем он, повысив голос, позвал:

– Юйтань!

Толкнув дверь, вошла Юйтань, помогла мне подняться и проводила домой.

Вскоре после нашего возвращения кто-то пришел к Юйтань, сказал, что в ее прошлых записях с подсчетами количества чая есть ошибка, и она тут же умчалась.

Лежа на боку в постели, я обдумывала слова Ван Си. «Именно наставник позволил болтать об этом». Это означает, что император Канси дал на то свое позволение. Но зачем? Зачем нужно было специально позволять всем принцам знать, за что именно меня наказали? Не успела я прийти к каким-либо выводам, как скрипнули ворота, ведущие во двор, а вслед за этим я услышала, как кто-то дважды постучал в дверь.

– Не заперто, – сказала я. Горло тут же снова начало саднить, и я закашлялась.

Вошедший легонько похлопал меня по спине, помогая откашляться. Подняв голову, я увидела четвертого принца, который, склонившись, стоял возле кровати. Видя, что я перестала кашлять, он выпрямился, молча глядя на меня. Его иссиня-черные глаза смотрели совершенно бесстрастно.

Сердце пронзила острая печаль. Он наконец пришел! Мы долго смотрели друг на друга. Затем он отвернулся и, подойдя к столу, толчком распахнул окно. Очень долго принц неподвижно стоял у окна ко мне спиной, прежде чем медленно проговорил:

– Я не могу просить у царственного отца позволения взять тебя в жены.

Крепко зажмурившись, я приложила ладонь к груди и мягко откинулась на подушку. После заключения тринадцатого принца под стражу я догадывалась, что он может сказать нечто подобное. Но, услышав это в действительности, испытала такую боль, будто мое сердце пронзила тысяча стрел.

– Ты можешь обижаться на меня и ненавидеть: я виноват перед тобой, – продолжал он. – Царственный отец относится к тебе с большой нежностью, так что он непременно устроит тебе хороший брак.

Договорив, четвертый принц сразу направился к двери. У порога он на мгновение остановился и, не оборачиваясь, произнес:

– Премного благодарен за все, что ты сделала для тринадцатого брата.

Я лежала без движения, слушая, как его шаги постепенно затихают вдали, оставляя позади разом опустевшую комнату, наполненную тишиной. Слезинки одна за другой скатывались вниз, падая на подушку.

Стоящая у моей постели Юйтань боязливо позвала:

– Сестрица!

Поспешно вытерев глаза, я подняла голову, собираясь выдавить улыбку, но не успела: слезы вновь покатились по щекам.

Я смахивала их снова и снова, но они продолжали течь. Бросив попытки утереть их, я обхватила голову руками и разрыдалась. Юйтань опустилась возле меня на постель и тихо сидела рядом. Я плакала очень долго, прежде чем слезы мало-помалу начали иссякать. Кашляя, я спросила:

– Скажи мне, Юйтань, почему жертвами всегда становятся именно женщины? А самое странное то, что от нас никогда не исходит ни капли упрека. В конечном счете стоит оно того или нет?

– Когда мне было семь лет, мой отец скончался, – тихо заговорила Юйтань после долгого молчания. – Хотя мы никогда не жили богато, все же нужды мы не знали. Когда отец заболел, мы заложили все, что было в доме, чтобы заплатить за лечение, но никакого улучшения не последовало. Матушка каждый день плакала, а мои младшие братья и сестры были слишком малы и почти ничего не понимали. Я ужасно боялась, что отец оставит нас одних. Однажды я услышала историю о том, как один человек срезал кусок плоти со своего бедра, чтобы вылечить родителей[17]. Люди говорили, что если искренняя почтительность к родителям тронет бодхисаттв, то они помогут больному отцу или матери излечиться. Тайком от родителей я срезала кусочек плоти с собственной руки и сварила его вместе с лекарством, однако отец все равно скончался.

Я потрясенно разглядывала лицо Юйтань, спокойное, будто водная гладь. Та слабо улыбнулась:

– Говорят, что при долгой болезни дети перестают быть почтительными. Я, впрочем, знаю лишь, что такое долго жить в бедности, не получая помощи от родственников. После смерти отца мы с матушкой зарабатывали деньги: она – с утра до вечера стирая белье, я – занимаясь шитьем. Однако жили мы впроголодь. Вскоре из-за того, что матушка слишком часто плакала, ее зрение сильно испортилось. Она почти ничего не видела, но, желая скрыть это от меня, притворялась, что видит. Мы подыгрывали ей, потому что не хотели ее расстраивать.

Я протянула руку и, схватив ее ладонь, зажала в своих. Девушка продолжала:

– Я каждый день тяжело трудилась, зарабатывая нам на пропитание, но денег на лечение матушки по-прежнему не хватало. Вскоре младший брат тоже заболел из-за того, что уже очень долго не ел досыта. В тот год зимние морозы были необычайно жестокими, первый снег не успел растаять, а сверху уже падал новый, и снежный покров был толщиной в три или четыре цуня[18]. Надев легкие туфли и тонкую ватную курточку, которую еще в юности носила моя матушка, я отправилась обходить наших родственников, чтобы занять немного денег. Самые жестокие, открыв дверь, сразу же закрывали ее, увидев меня на пороге. Те же, кто был немного добрее, начинали жаловаться на жестокую зиму еще до того, как я успевала открыть рот. Пробегав по снегу весь день, я так и не смогла взять взаймы ни единой мелкой монетки, зато замерзла и проголодалась. К тому времени уже совсем стемнело, но возвращаться домой было страшно. Матушка с младшим братом были больны, и я боялась того, что они, как отец, покинут меня. Потому бесцельно бродила по улице. Находясь в глубоком оцепенении, едва не попала под повозку, и возница поднял кнут, собираясь ударить меня.

Прекрасно осознавая, что Юйтань сейчас сидит здесь, рядом со мной, я все равно сильнее сжала ее ладонь:

– А что было потом?

Опустив голову, Юйтань немного помолчала, а затем, обворожительно улыбнувшись мне, продолжила рассказ:

– А потом сидящий в повозке молодой господин остановил его, сказав: «Это всего лишь девчонка, врезалась – и ладно!» После этого он выбранил возницу за невнимательность и за то, что стоило чему-то случиться, как он тут же принялся искать виноватых. После этого молодой господин опустил занавеску и велел вознице трогать, но я бросилась вперед, преграждая им путь, упала на колени и стала умолять господина дать мне немного серебра. Не знаю, откуда во мне тогда взялось столько смелости. Возможно, оттого, что я никогда доселе не слышала такого спокойного, мелодичного голоса, как у того молодого господина, который, даже бранясь, делал это без всякой горячности. А может, оттого лишь, что я сочла его богачом, которому ничего не стоило бы пожертвовать мне немного, и тогда я бы смогла удержать матушку и брата на этом свете.

Увидев на лице Юйтань по-настоящему теплую улыбку, я поняла, что ее желание осуществилось, но все же с тревогой спросила:

– А потом?

С улыбкой взглянув на меня, девушка ответила:

– Возница начал браниться: «Вот наглая девица! Да знаешь ли, чью повозку посмела задержать?» А тот молодой господин рассмеялся. Подняв занавеску, он бросил взгляд на меня, сидящую на коленях в снегу, и сказал: «Я уже достаточно взрослый, однако впервые кто-то осмелился так прямо просить у меня денег. Расскажи-ка, почему это я ни с того ни с сего должен дать тебе серебра?»

С этими словами Юйтань склонила голову и засмеялась.

– Что ты ему сказала? – спросила я, тряся ее за руку.

– Я сказала: «Мне нужны деньги, чтобы заплатить за лечение больной матушки и брата». И тогда он ответил: «Не припомню, чтобы я открывал дом призрения. Какое мне дело до того, что кто-то болен?» Тогда я сказала, что если молодой господин даст мне денег, то я вечно буду его верной служанкой. На это он ответил, что уж кого-кого, а слуг у него дома хватает с избытком. Я попыталась снова, пообещав, что я очень работящая и многое умею, а если даже чего-то не умею, то смогу научиться. Молодой господин расхохотался, сказав, что у него есть много способных людей, которые выполняют его поручения. Опустив занавеску, он велел вознице трогать. Тогда я потеряла всякую надежду. Мне казалось, будто та повозка увозит с собой мою матушку и брата. Внезапно меня взяла такая злость, что я подбежала, схватилась за оглоблю и стала изо всех сил тянуть ее на себя, мешая им ехать. Придя в ярость, возница начал непрерывно стегать меня кнутом, но я не разжала бы рук, даже если бы умерла. Когда повозка проехала некий отрезок пути, протащив меня за собой по дороге, молодой господин вдруг закричал: «Довольно, останови повозку!» Высунувшись в окно, он посмотрел на меня. К тому моменту мое тело уже волочилось по снегу, но руки по-прежнему держали оглоблю мертвой хваткой. Одобрительно кивнув, он спросил, сколько мне лет, и я ответила, что восемь. Улыбнувшись, молодой господин произнес: «Хорошая девчушка, стоит моих денег». С этими словами он дал мне банкноту, и я взяла ее, не смея верить своему счастью. Никогда не держала в руках банкнот, но знала, что даже одна такая означает большую сумму. Я торопливо отвесила ему земной поклон. Он ненадолго задумался, после чего велел вознице: «Отдай ей все серебро, что при тебе». Тот поспешно вытащил все деньги и отдал мне. Там было больше двадцати лянов серебра – достаточно, чтобы большая семья могла есть на них год или два. Я тут же протянула банкноту обратно господину, но тот сказал: «Она твоя, и серебро тоже твое. Ты наверняка сразу же побежишь за лекарем, однако уже совсем стемнело, а банкнота довольно крупная. Боюсь, сейчас ты уже не сможешь найти, где ее разменять». Он говорил разумные вещи, и, выслушав его, я тут же снова отвесила ему земной поклон, пряча банкноту и серебро. «Делаешь все ловко и споро», – похвалил молодой господин и, сев обратно в повозку, приказал вознице ехать. Развернувшись, я побежала было прочь, но тут внезапно раздался его крик: «Вернись!» Я тут же примчалась назад. Он бросил из повозки на снег накидку со словами: «Завернись в это». Лишь тогда я с испугом осознала, что моя одежда была изорвана ударами кнута.

Юйтань глубоко задумалась, словно все еще брела среди царства холода и стужи.

– А потом? – легонько подтолкнула я ее.

Насилу выйдя из оцепенения, Юйтань закончила свой рассказ:

– Не было никакого «потом». Я больше никогда не видела того молодого господина. Банкнота, которую он мне дал, была очень крупной. Кроме того, когда матушка излечилась, она продолжила зарабатывать стиркой, а мы с сестрами занимались шитьем. Так мы смогли прожить до того, как я попала во дворец.

– Выходит, вы виделись всего раз, – проговорила я с досадой.

– Тогда я была совсем мала и понятия не имела, как разузнать хоть что-нибудь о нем, – тихо сказала Юйтань. – А после того как я стала служить во дворце, мне уже не позволялось видеться с посторонними.

Затем она крепко сжала мою ладонь со словами:

– Сестрица, стоит оно того или нет – сможешь понять только ты сама. Взгляни на меня: все подруги моего детства уже давно обзавелись семьями, родили детей, и они наверняка испытывают ко мне жалость, но я сама не считаю, что достойна жалости. Зато знаю, что теперь моя матушка может не проводить целые дни, стирая белье в ледяной воде, что теперь мне не нужно волноваться о том, чтобы нам хватало на еду и одежду. А заболев, могу позволить себе пригласить лекаря, а все мои братья смогли пойти в школу. Я считаю, что тогда приняла правильное решение и все, что сделала, стоило того. Если бы даже я могла вновь сделать выбор, охотно поступила бы точно так же.

– Стоит оно того или нет – смогу понять только я сама, – пробормотала я со слезами на глазах. – С сегодняшнего дня мы с тобой останемся вдвоем.

Только я это произнесла, как сдерживаемые слезы вновь заструились по щекам.

– Сестрица, не говори чепухи, – с легкой улыбкой сказала Юйтань. – Его Величество непременно устроит тебе хороший брак.

Я горько рассмеялась. Будь что будет! Я использовала все оставшиеся у меня крохи сил без остатка и больше не хочу сопротивляться. Слишком устала!

Я уже шла на поправку, но тем вечером у меня снова резко начался жар. Юйтань плакала, беспокойно сжимая мою руку. Лежа в полузабытьи, я думала: «Как хорошо, что от жара путается сознание и не чувствуется душевная боль».

Я барахталась между сном и явью, и мне мерещилось, что на меня постоянно устремлен пристальный взгляд холодных иссиня-черных глаз. Они глядели мне прямо в душу, видели все мои мысли, и от их взгляда было больно, будто он протыкал меня насквозь. Я изо всех сил пыталась прогнать их, но они не исчезали, продолжая терзать меня болью, и я могла лишь в голос плакать, громко всхлипывая. В этом полусне мне хотелось уснуть навечно, ведь, уснув, я перестала бы чувствовать боль, будто там, впереди, совсем рядом, есть некое абсолютно тихое, темное место, где наконец можно будет отдохнуть.

Юйтань, казалось, непрерывно напевала народные песни прямо у моего уха, одну за другой. Пела, не останавливаясь, тянула меня, не позволяя мне окончательно уснуть. Ее «Сестрица!» вытянуло мое сознание наверх, не дав ему угодить в то место, где царил непроглядный мрак.

Когда я открыла глаза, она заплакала от радости, и ее слезы друг за дружкой капали мне на лицо. Мой жар спал, но Юйтань словно похудела вдвое, а ее горло совсем осипло, и она могла говорить со мной только жестами. Стоило мне подумать о том, что она провела у моей постели всю ночь, пела песни и звала меня, как я тут же возненавидела себя. Заболела, будучи во дворце, и моя сестра жила вовсе не так хорошо, как я. У меня есть Юйтань, есть сестра, так почему я так себя веду?

Болезнь понемногу отступала, но мне по-прежнему было лень шевелиться, и большую часть дня я проводила в постели. Лежала с отсутствующим взглядом, поигрывая табачным пузырьком в руке и пребывая глубоко в своих мыслях, и по моему лицу нельзя было понять, рассмеюсь сейчас или заплачу.

Толкнув дверь, вошла Юйтань. Присев у кровати, она сообщила:

– Его Величество заключил господина наследного принца под стражу.

Я лишь угукнула в ответ, не произнеся ни слова. Она продолжила:

– Его Величество собрал всех принцев и объявил: «После возвращения наследному принцу Иньжэну его титула он так и не излечился от своего безумия. Он сильно разочаровал нас, и мы поняли, что он не тот, кому можно передать дело наших предков, а потому заключаем его под стражу». Хоть ты, сестрица, и не видела этого, поверь – страшное было зрелище!С принцев сняли шапки и связали им руки. Несмотря на мягкое и спокойное выражение на лице императора и легкую улыбку на губах, тон, которым он говорил с принцами, был весьма холодным.

Я тихонько вздохнула.

– Почему ты вздыхаешь, сестрица? – удивилась Юйтань. – Я думала, ты обрадуешься, услышав такие вести.

– Подобный исход был очевиден еще тогда, когда Министерство наказаний расследовало дело о заговоре на пиру и дело о вымогательстве в Хутане, так что это все равно произошло бы рано или поздно, – ответила я. – Кроме того, кто знает, быть может, и меня саму в какой-то день постигнет его судьба. Так чему же тут радоваться?

– Сестрица, ты снова говоришь чепуху, – испуганно воскликнула Юйтань.

Я промолчала, лишь едва заметно усмехнувшись. Разве в этом дворце есть хоть что-то невозможное?

Когда я полностью выздоровела, на дворе уже был конец десятого месяца. Казалось, волнения, вызванные вторым лишением наследника его титула, давно улеглись, но на деле разгорелась еще более ожесточенная борьба.

Четвертый принц постепенно все более отстранялся от государственных дел, проявлял себя вяло и в целом держался как очистивший сердце и умеривший желания богатый и знатный бездельник, ведущий спокойную, размеренную жизнь. Претендуя на звание отшельника, отрешившегося от мирской суеты, он целыми днями сидел в своем поместье, обсуждая с буддийскими монахами канон и толкуя сутры. Каждый день, посещая дворец, он ограничивался тем, что приветствовал императора Канси и выполнял ритуал вежливости, очень мало участвуя в обсуждениях, касающихся государственных дел.

Время от времени мы с ним сталкивались. Его лицо всегда было спокойным и не выражало никаких чувств, а я лишь с легкой улыбкой приветствовала его, почти не разговаривая с ним, будто между нами никогда ничего не происходило и он всегда был тем холодным циньваном Юн. Лишь колющая боль в душе то и дело напоминала мне о том, что это неправда. Подавляя эту боль, я уверяла себя: нет, это правда, ничего на самом деле не было.

Однажды четвертый принц пришел, чтобы поприветствовать Его Величество. Когда я принесла чай, он стоял сбоку от императора Канси, развернув перед ним свиток с картиной. Расставив чашки с чаем, я хотела удалиться, но император с улыбкой проговорил:

– Жоси, подойди и тоже взгляни.

Отозвавшись торопливым «Слушаюсь!», я подошла к Его Величеству и взглянула на картину.

– Видишь что-нибудь? – улыбнулся Его Величество.

Изо всех сил стараясь подавить горечь в душе, я ответила:

– Разве этот человек, что на волах вспахивает поле, не сам четвертый господин? А там, на меже, стоит четвертая госпожа!

– А еще? – все так же настаивал император Канси.

Я уже догадалась, к чему он клонит, но вслух тоже с улыбкой сказала:

– Больше ваша покорная служанка не может ничего разглядеть, лишь думает, что картина вышла из-под руки мастера. Однако понять скрытый смысл очень трудно.

Повернувшись к Ли Дэцюаню, Его Величество распорядился:

– Найдите ксилографические «Картинки сельской идиллии» Лоу Чоу времен Южной Сун, что были отпечатаны два года назад.

Ли Дэцюань тут же вышел, чтобы отдать необходимые указания. Вскоре евнухи внесли сборник, и Ли Дэцюань медленно развернул его на столе. Картина, продемонстрированная принцем, и та, что на свитке, были похожи как две капли воды, различались лишь лица персонажей.

Хлопнув себя по лбу, я воскликнула:

– Ваша покорная служанка действительно заслуживает побоев! Она каждый день проводит рядом с Его Величеством, но была так невнимательна, что даже не узнала его любимую картину.

Император Канси с одобрением взглянул на четвертого принца и едва заметно улыбнулся, ничего не сказав.

Опустив голову, Его Величество внимательно разглядывал обе картины. Четвертый принц скользнул взглядом по моему лицу и тут же отвел глаза, я же продолжала тихо стоять, усмехаясь уголком рта. Император Канси вчитался в стихотворение, что четвертый принц надписал на картине, и кивнул:

– «Важнее неба пища для народа, лишь после пахоты ее дарит природа». Каждую весну мы приносим жертву на алтаре Шэньнуна[19], молясь ему и всем богам, а также лично руководим засевом императорских полей. Также мы часто обращаем внимание придворных чиновников на то, что мы надеемся, те, кто держит в руках бразды власти, будут придавать особенное значение земледелию. Это основа государства!

Четвертый принц с поклоном ответил:

– Подражая царственному отцу, ваш сын выделил несколько участков земли в садах Юаньминъюань, чтобы на собственном опыте познать все радости и тяготы возделывания земли.

Император кивнул и спросил:

– Расскажи-ка, в чем радости, а в чем тяготы?

– Жизнь на лоне природы вольготна и приятна, – ответил четвертый принц. – Помимо того, что на душе становится легко и хорошо и человек, меньше думающий об убытках и приобретениях, становится открытым и великодушным, его тело при занятии земледелием также расслабляется, становясь более здоровым. Сложно выразить словами то счастье, что я испытывал, собирая в последние несколько дней урожай фруктов и овощей, выращенных собственными руками. Тяготы же в том, что ваш сын, возделав всего несколько участков земли, уже настрадался: сегодня опасаешься, что солнце слишком сильно печет, а завтра беспокоишься, что дождь слишком сильно льет. Я не мог удержаться от печального вздоха, думая о том, как простой народ трудится круглый год то под палящим солнцем, то на жестоком ветру, но стоит случиться засухе или наводнению – и никто не соберет и зернышка риса.

Император Канси молча кивнул. Поклонившись ему, я тихо покинула зал. Теперь четвертый принц действует скрытно, каждым своим действием прощупывая, как настроен Его Величество. Доводит до крайности сыновнюю почтительность, не выказывая и тени неповиновения. Разумеется, подозрения императора Канси на его счет еще не рассеялись, однако при условии, что так будет продолжаться и дальше, вода будет по капле точить камень, и, коль принц не будет совершать ошибок, Его Величество рано или поздно перестанет тревожиться. Даже если восьмой принц снова задумает что-то против отца, тот просто не сможет найти у четвертого принца ни одного проступка.

Восьмой же принц, по-видимому, и хотел бы спрятать когти, да не мог. Продолжая налаживать контакты с сановниками при дворе, он тем не менее велел им перестать рекомендовать его как кандидата на титул наследника, иначе он «охотно предпочтет быть прикованным к постели». Услышав об этом, император Канси испытал отвращение и немедля высказался в строгой манере, порицая его: «Ты всего лишь бэйлэ, разве можно тебе вести подобные, выходящие за рамки приличия речи, пытаясь выведать наши намерения?» Кроме того, император полагал, что восьмой принц «чрезвычайно нагл и сумасброден, совершенно не осознает, кто он такой! Когда бэйлэ имеет столь недостойные намерения и действует безрассудно, стремясь во время доклада прощупать нас, разве это не великое зло?». Таким образом, восьмой принц неосторожно усугубил неприязнь к самому себе, которую вызвал у императора Канси еще в те времена, когда наследный принц впервые был лишен титула.

Порой я испытывала крайнее недоумение: восьмой, девятый и четырнадцатый принцы очень умны, а помимо этого, на их стороне много неплохих советчиков. Так как же они допускали действия, вызывающие гнев Его Величества?

Тщательно поразмыслив, я пришла к выводу, что император Канси просто-напросто уже давно опасается его. Его Величеству уже хватило одного наследника, который собрал собственную клику, а восьмой принц еще и заводит знакомства среди сплошь именитых придворных чинов. Поэтому неважно, как он поступает, – в глазах императора Канси любые его действия будут проступками. Когда он приходил во дворец, Его Величество тут же начинал бранить его за недолжные намерения. Когда уходил, Канси продолжал ругать его за попытки выведать ход мыслей императора, говоря, что если бы он поучился у четвертого принца, в корне изменил свое поведение и полностью отстранился от общения с придворными сановниками, то его, императора Канси, отношение к нему могло бы измениться. Однако разве мог восьмой принц, потративший столько лет на воплощение своих планов в жизнь, все бросить? Кроме того, все люди разные и он бы ни за что не смог перенять у четвертого принца его манеру отрешаться от мира, пребывая в гармонии с самим собой. В противном случае он не смог бы стать тем «добродетельным восьмым господином», что относится с уважением к мудрецам и милостиво – к просто образованным людям.

По-видимому, тем, кто больше всего выиграл от повторного лишения наследника его титула, был четырнадцатый принц. Четвертый принц жил в уединении и почти не принимал участия в государственных делах. Восьмого император терпеть не мог, а потому совершенно не благоволил ему. Зато к четырнадцатому принцу, хоть и наказанному в прошлом Его Величеством из-за тринадцатого принца, император впоследствии вопреки ожиданиям не только не охладел, но, напротив, стал оказывать больше внимания, часто поручая ему государственные дела, а кроме того, нередко вызывал к себе для приватных бесед.

Глава 6

Забудем друг друга. Кто первый?

Последний день пятьдесят первого года[20] эпохи Канси все провели спокойно и мирно, с верой в светлое будущее.

Глубокой ночью я, долго ворочаясь с боку на бок, никак не могла заснуть. Перед моими глазами встала сцена нашей встречи с сестрой на праздничном ужине, посвященном празднованию Нового года. Мы смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Ее глаза были полны слез, а меня терзали муки совести. Казалось, она многое хотела мне сказать, но лишь выслушала мое приветствие, даже не вставая, и проводила взглядом, когда я ушла. Сидящие спереди от нее по диагонали восьмой принц и восьмая госпожа, не прекращая мило беседовать и улыбаться, покосились на нас, но тут же отвели глаза. Все присутствующие разговаривали и весело смеялись, встречая Новый год, одни мы с сестрой смотрели друг на друга, сидя в разных концах зала, печальные и подавленные.

Я хотела написать сестре, несколько раз бралась за кисть, но не знала, с чего начать. Хотела сказать ей, чтобы она не волновалась за меня. Но как она могла не волноваться в нынешнем положении? Хотела сказать, что у меня все хорошо, но знала, что не смогу ее обмануть. Если хорошенько подумать, мне совершенно нечего было написать ей. Сейчас я совсем не уверена в собственном будущем, живу по принципу «день прошел – и ладно», сижу и жду, когда свершится моя судьба.

Зиму сменила весна, весну – лето. Мне исполнилось двадцать два года, и, согласно традиции, уже на будущий год я должна была покинуть дворец. Я часто задумывалась над тем, когда же император Канси выдаст меня замуж. Порой чувствовала себя такой измотанной, что думала: «Вот бы это поскорее случилось, и я была бы счастлива». Иногда же молила о том, чтобы Его Величество вовсе забыл об этом, позволив мне жить во дворце до конца моих дней. Вспомнив, как мечтала о том, что покину Запретный город и буду путешествовать по стране, не смогла удержаться от горькой улыбки. И как я могла строить подобные иллюзии? Теперь я жаждала лишь одного – спокойной и безмятежной жизни в Запретном городе. Во дворце жило множество мамушек-нянюшек, которые продолжали прислуживать здесь до самой старости, однако я знала, что ни за что не смогу стать одной из них.

Император Канси уехал на север спасаться от жары, и его сопровождали третий, восьмой, девятый, четырнадцатый, пятнадцатый и другие принцы.

Когда мне не нужно было работать, я садилась на коня и бродила по степи. Глядя на бескрайние просторы, чувствовала невыразимую печаль: эти степи хранили слишком много моих воспоминаний. Здесь четвертый принц насильно целовал меня, учил ездить верхом и беседовал со мной при луне. Здесь мы с восьмым принцем бродили рука об руку, мчались верхом на лошадях, громко смеялись и горько плакали. Здесь тринадцатый принц открыто противостоял Миньминь, чтобы спасти меня, а потом мы двое смеялись, сидя в шатре… На этой мысли я внезапно вскочила на коня и, вхолостую хлестнув воздух нагайкой, бешено помчалась вперед, будто выпущенная стрела.

Быстрее, быстрее, еще быстрее! Я непрерывно подстегивала коня, слыша лишь, как ветер свистит у меня в ушах.

Пока я неистово неслась вперед, сзади раздался стук копыт. Топот все приближался, пока со мной не поравнялся всадник.

– С ума сошла? – закричал наездник, которым оказался четырнадцатый принц. – Взяла и ни с того ни с сего понеслась верхом так быстро! Давай помедленнее!

Не обращая на него никакого внимания, я продолжала подхлестывать коня, и принцу оставалось лишь подгонять своего, чтобы не отставать.

Мало-помалу мой конь выдохся и замедлил бег. К тому времени моя тоска немного рассеялась, и я, позволив животному идти куда глаза глядят, повернулась к четырнадцатому принцу.

– Как так получилось, что ты сейчас ничем не занят? – спросила я, едва заметно улыбнувшись.

Принц улыбнулся в ответ и спешился. Мне пришлось последовать его примеру.

– Присядем? – предложил он.

Я кивнула. Найдя местечко поровнее, мы уселись прямо на землю, и я, сорвав несколько стеблей щетинника, от нечего делать начала сплетать их между собой.

– Вспомнила о чем-то, что расстроило тебя? – спросил четырнадцатый принц.

Я рассеянно кивнула.

– Помнишь, что сказал тебе лекарь Ли?

Я снова кивнула.

– Некоторые вещи, – начал он, – давно прошли, и их следует отпустить. Есть вещи, с которыми ты больше ничего не можешь поделать, ведь ты уже сделала все, что могла. А есть вещи, которые от тебя совсем не зависят. Так к чему воевать с самой собой?

Я покивала. Тогда принц толкнул меня и воскликнул:

– Только и делаешь, что киваешь! Ты вообще слышала, что я сказал?

– Ты хотел сказать «забудь», верно? Я поняла. – Я улыбнулась и вручила ему фигурку, сплетенную из стеблей щетинника. – Дарю тебе маленькую лисичку.

Приняв подарок, принц потеребил пушистый хвост лисички и спросил:

– И зачем ты мне это дала?

Зачем? Почему у любого действия должна быть причина? Просто плела-плела – сплела и подарила.

– Потому что все вы похожи на нее, – засмеялась я. – Хитрите на разные лады, стараетесь все на свете просчитать лишь ради того, чтобы украсть у крестьянина курицу.

– Меня это вовсе не заботит, – с усмешкой взглянул на меня принц, не изменившись в лице.

– Ха! – обрадовалась я, глядя на него в ответ. – Сам признался в том, что ты лис.

С этими словами я поднялась с земли, отряхнулась и объявила:

– Мне пора возвращаться.

Четырнадцатый принц не двинулся с места, продолжая сидеть на земле.

– Поезжай, только на этот раз помедленнее.

Я лишь молча улыбнулась ему в ответ и уже собралась вскочить в седло, как он добавил:

– Через несколько дней у тебя появится компания.

Повернув голову, я внимательно посмотрела на него.

– Сюда приедут Цзоин и Миньминь, – закончил четырнадцатый принц.

Сжимая в руке поводья, я опустила голову, ненадолго задумавшись, затем тихонько вздохнула, забралась на коня и поскакала прочь.

Через несколько дней молодой господин Цзоин вместе со своей супругой Миньминь нанесли визит императору Канси. Как раз в тот момент, как я раздумывала, когда мне стоит пойти увидеться с Миньминь, явился слуга, которого молодой господин Цзоин отправил за мной.

Я только-только приблизилась к шатру Цзоина и не успела даже рта раскрыть, как стоящий у входа слуга тут же поднял полог со словами:

– Молодой господин ждет вас, барышня.

Я с улыбкой кивнула ему и вошла в шатер. Цзоин сидел за письменным столом, а возле него, одетая в ярко-алое платье монгольского кроя, стояла Миньминь и, слегка наклонившись, беседовала с ним. Сквозь миловидность ее девичьих черт уже начало явственно проступать очарование молодой женщины.

Только я собралась поприветствовать их, как Миньминь подбежала ко мне и обняла, крича:

– Добрая сестрица, как же я соскучилась!

– Я думала, выйдя замуж, ты станешь серьезнее, – со смехом сказала я, легонько оттолкнув ее. – Что же ты по-прежнему такая порывистая?

– Если будешь продолжать прыгать и скакать, мне придется приставить к тебе еще нескольких служанок, чтобы присматривали за тобой, – сказал Цзоин, хмуро глядя на нее.

Миньминь, хихикая, лишь посмотрела на него и наморщила нос, после чего обернулась ко мне и внимательно изучила глазами.

Цзоин поднялся со своего места и объявил:

– У меня еще остались кое-какие дела. Вы пока побеседуйте!

Я склонилась было в почтительном поклоне, но Цзоин торопливо остановил меня:

– Не нужно, не нужно! Если я и вдали от чужих глаз буду заставлять тебя соблюдать правила вежливости, вечером меня накажут.

С этими словами он шутливо покосился на Миньминь. Та резко покраснела, и я опустила голову, пряча улыбку и притворяясь, что ничего не слышала.

Проводив уходящего Цзоина пристальным взглядом, я проговорила:

– Он очень хорошо с тобой обращается.

Миньминь улыбнулась было, но улыбка вдруг исчезла с ее лица, которое тут же приобрело серьезное выражение.

– В порядке ли тринадцатый принц? – спросила она. – Я была очень опечалена, услышав вести.

Мне не хотелось, чтобы она попусту волновалась. Кроме того, хотя Цзоин – великодушный человек, даже ему может надоесть, если Миньминь будет постоянно беспокоиться о тринадцатом принце, поэтому я ответила:

– В слухах события всегда сильно приукрашены. О нем есть кому позаботиться.

Миньминь спросила:

– И кто это?

Я в общих чертах поведала ей историю дружбы Люйу с тринадцатым принцем. Выслушав, Миньминь долго молчала, после чего тихо сказала:

– Многие ли в нашем мире способны не бросить другого в беде и остаться рядом, чтобы помочь? То, что она может быть с тринадцатым принцем, делает его счастливцем и ее – счастливицей.

Я внимательно смотрела на нее, не произнося ни слова.

– Волнуюсь о нем исключительно из дружеских чувств, – произнесла она, подняв голову. – Я уже нашла свою звезду. Стану дорожить ей и обязательно буду счастлива.

Я с облегчением улыбнулась и, не сдержавшись, заключила ее в объятия. Лишь тот, кто ценит свое счастье, по-настоящему мудр.

– Не будем больше о моих делах, – с улыбкой сказала Миньминь. – Как поживаешь ты, сестрица?

Тут же помрачнев, я ничего не отвечала.

– Мне кажется, что сейчас восьмой принц хоть внешне и относится к тебе с теплотой, в глубине души он охладел и отдаляется от тебя, – продолжала она. – Что у вас случилось? Как до такого дошло?

Я покачала головой и сказала:

– Не хочу сейчас думать об этом: мне слишком горько. Давай поговорим о чем-нибудь другом!

Резко вскочив, добавила:

– Здесь, в степях, я хочу радоваться. Пойдем устроим скачки.

Миньминь остановила меня, дернув за руку.

– Я не могу скакать верхом, – сказала она и тут же снова покраснела.

– Почему? – с недоумением спросила я, садясь на место. – Ты чем-то больна?

Опустив голову, Миньминь улыбнулась с безграничной нежностью, и я внезапно все поняла.

– Сколько уже месяцев? – радостно воскликнула я. – Совсем ничего не видно!

– Всего лишь чуть больше месяца. Конечно, ничего не видно, – захихикала Миньминь.

– На будущий год я стану тетушкой, – улыбнулась я.

Лицо Миньминь озарила счастливая улыбка. Она внезапно схватила меня за руку со словами:

– Сестрица, давай породнимся! Пусть мой сын в будущем возьмет в жены твою дочь!

– Начнем с того, что у меня нет дочери! – ответила я с печальной улыбкой. – Кроме того, я не возьмусь давать тебе таких обещаний. Как-никак твой сын станет главой рода.

– Когда же ты, сестрица, уже начнешь серьезно относиться к своему положению? – улыбнулась Миньминь. – Кстати, сейчас кое-что тебе расскажу. После того случая с нефритовой подвеской любимая наложница отца стала роптать, мол, почему это он отдал ее не одной из собственных дочерей, а какой-то девице из дворца? Позже брат тоже задал ему этот вопрос, и угадай, что ответил отец? Он сказал: «Ее будущий муж ни в коем случае не должен быть ниже по положению, чем мы, только равен нам или выше, и тогда в будущем никто не сможет сказать, кто больше выиграет от этого брака».

Я молчала. Подвеска была для господина Гувалгия лишь пешкой, которая помогла отвлечь наследного принца от его жажды завладеть Миньминь. Кроме того, она помогла ему приблизить меня на его сторону и выразить свою лояльность императору Канси, а также служила флюгером, показывающим, куда дует ветер. А еще эта подвеска стала краеугольным камнем моей жизни, что вызвал бурные волны и причинил мне немалое зло. Однако, глядя на Миньминь, улыбающуюся без какой-либо задней мысли, я тут же отбросила все полные упреков размышления.

– Миньминь, – произнесла я, – положение не имеет никакого значения. Важно то, что я ненавижу, когда родители одной фразой решают, какое будущее ждет их ребенка. Ты сама знаешь, как невыносимо, когда тебя заставляют вступить в брак.

Миньминь замерла.

– Ты все верно говоришь, сестрица, – проговорила она. – Но ты моя единственная подруга, и я лишь подумала, что раз мы с тобой не можем постоянно быть рядом, то, если в будущем мой сын возьмет твою дочь в жены и она станет моей невесткой, это еще больше укрепит нашу дружбу. Кроме того, твоя дочь, сестрица, точно станет лучшей из лучших. И если мы сможем женить на ней сына, то именно мы, родители, будем счастливы. Однако тогда получится, что мы совсем забыли о чувствах нашего сына.

Нахмурившись, Миньминь подумала о чем-то, а затем добавила:

– Тогда пусть делают что хотят. Если в будущем судьба не распорядится так, что наши дети станут супругами, то пусть будут друг другу братом и сестрой, это тоже неплохо.

«Судьба тут ни при чем», – подумала я. Много раз бывало, что, в то время как родители были в чудесных отношениях друг с другом, дети тем не менее не ладили. Но мне совсем не хотелось снова потерять дружбу Миньминь, и потому я улыбнулась и пообещала:

– Если мне повезет и у меня действительно родится дочь, я обязательно велю ей относиться к тебе так же, как ко мне самой.

– Славно! – воскликнула Миньминь в ответ.

Время в степях всегда пролетало очень быстро, и вот незаметно подкрался конец лета. Нам с Миньминь было тяжело расставаться. Всякий раз, прощаясь, мы задавались вопросом: когда мы увидимся снова? Впрочем, последние несколько месяцев, проведенные с Миньминь, заставили меня успокоиться на ее счет, ведь Цзоин по-настоящему любил ее. Возможно, в душе он и вынашивал честолюбивые планы, но его чувства к Миньминь были искренними. Об этих двоих можно было сказать, что их союз заключен на небесах. Миньминь повезло: ее мужчине не пришлось делать выбор между ней и стремлением к власти. Ее не принесли в жертву, а он не бросил ее, ведь для Цзоина Миньминь означала и власть тоже.

Вернувшись в столицу, император Канси поселился в резиденции парка Чанчунь, совсем недалеко от садов Юаньминъюань. Эти сады Его Величество подарил четвертому принцу на сорок шестой год собственного правления и от случая к случаю посещал их для прогулок.

Сегодня император сперва пожелал прогуляться по парку Чанчунь, а затем вдруг по непонятной причине велел Ли Дэцюаню подготовить легкую повозку и небольшую свиту, чтобы налегке сопроводить его в сады Юаньминъюань. Видя, что Его Величество пребывает в приподнятом настроении, Ли Дэцюань понял, что его не стоит отговаривать, и повиновался. Отправив слуг оповестить четвертого принца, чтобы тот мог подготовиться к торжественной встрече, Ли Дэцюань отдал все необходимые распоряжения императорским телохранителям, и мы, погрузившись вместе с императором в повозку, отправились в сады Юаньминъюань.

Когда мы подъезжали, четвертый принц со всеми супругами уже почтительно ожидал нас у входа. Не успела повозка приблизиться к воротам, как все тут же упали на колени. Сойдя с повозки, император Канси с улыбкой произнес:

– Мы вдруг, подчинившись внезапному порыву, решили приехать и поглядеть на земли, возделанные твоими руками. Мы слышали, ты вырастил немало плодовых деревьев. Отведи нас посмотреть на них.

Четвертый принц поспешно выпрямился и повел Его Величество на неспешную прогулку по садам.

Сады Юаньминъюань находились неподалеку от моего университета, поэтому, будучи студенткой, я часто приходила сюда гулять и кататься на лодке. Тогда, впрочем, я могла лишь стоять среди живописных развалин, пытаясь представить себе былые красоты этих мест. Сейчас же у меня была возможность прогуляться по настоящим садам из прошлого, и даже в моей душе, давно безразличной ко всему, невольно зажегся интерес.

К сожалению, гуляя по саду, я не заметила никаких мифических красот, которыми, как говорят, некогда был знаменит Юаньминъюань, и это меня несказанно удивило. Поразмыслив, я пришла к выводу, что впоследствии этот парковый комплекс будут неоднократно реконструировать, а сейчас, похоже, никакого наслаждения для глаз меня не ждет. На данный момент сады Юаньминъюань выглядели как самый обыкновенный парк и вовсе не заслуживали звания «парка всех парков». От осознания этого мой первоначальный радостный энтузиазм тут же угас.

Император Канси тем временем осматривал плодовые деревья, собственноручно посаженные четвертым принцем, слушал его рассказы о способах выращивания разнообразных культур и смеялся над забавными случаями, произошедшими с четвертым принцем во время работ в саду. Отец и сын прекрасно ладили, и это заставляло на мгновение забыть о том, что они по-прежнему являлись императором и подданным.

В запале император Канси прошел довольно много, и мы с Ли Дэцюанем, нахмурившись, начали переглядываться. Похоже, евнух как раз подумывал о том, как бы напомнить Его Величеству о необходимости отдохнуть, не портя ему настроение. В этот момент четвертый принц встал под деревом, отвечая императору, и весьма удачно повернулся ко мне лицом. Я сделала рукой жест, означающий, что Его Величеству следует присесть, но принц, будто не замечая меня, продолжал с улыбкой отвечать на вопросы императора. Когда тот закончил расспросы, четвертый принц произнес:

– Впереди есть беседка, вокруг которой растет множество ваших любимых хризантем, царственный отец. Вам обязательно стоит отправиться туда и полюбоваться ими: за многими из них собственноручно ухаживал ваш сын.

Услышав об этом, император с улыбкой согласился, и они вдвоем направились в сторону беседки. Ли Дэцюань взглянул на меня с одобрением, и мы с ним отправились следом за Его Величеством и четвертым принцем. Один из слуг поместья сразу заметил жест своего господина и сломя голову помчался звать остальных, чтобы начать необходимые приготовления.

Дождавшись, когда император опустится в плетеное кресло, сын встал подле него и принялся показывать выращенные своими руками хризантемы, подробно рассказывая историю каждой, а также о ее сорте и качествах. Император внимательно слушал, изредка кивая. Вскоре принесли чай и сладости. Забрав поднос, я достала специальный инструмент и проверила все съестное на наличие яда. Затем Ли Дэцюань по очереди попробовал все лежащее на подносе, и лишь тогда я подала чай со сладостями императору Канси.

Рассеянно прихлебывая чай, Его Величество любовался видом, открывавшимся из беседки, и разговаривал с четвертым принцем. От хризантем они перешли к Тао Юаньмину[21], от конфуцианского духа, призывающего участвовать в жизни государства, – к принципу управления недеянием[22] Лаоцзы и в конце концов вновь вернулись к обсуждению «отшельника среди цветов», хризантемы. Увлеченный беседой, Его Величество воодушевленно комментировал стихотворения, в которых упоминался этот цветок. Ли Дэцюань, давно не видевший императора в столь чудесном настроении, стоял рядом, тайком улыбаясь. Царила атмосфера мирного, спокойного веселья.

Император Канси выпил немало чая, однако даже не тронул пирожные. Допив чай, Его Величество решил, что отдохнул достаточно, и, поднявшись со своих мест, они с принцем продолжили свою прогулку. По дороге Ли Дэцюань отвел императора в отхожее место, а мы с четвертым принцем остались, в полном молчании почтительно ожидая их возвращения. Свита стояла чуть поодаль.

Устремив отрешенный взгляд куда-то вдаль, я сделала несколько рассеянных шагов и, оказавшись возле четвертого принца, негромко сказала:

– Его Величество совсем не ел сладостей, а прогулка была довольно долгой, так что скоро он наверняка проголодается. А если будет глядеть на фрукты и овощи, выращенные руками его сына, это произойдет еще скорее.

Несколько мгновений принц стоял неподвижно, а затем резко повернулся и махнул рукой, подзывая к себе слугу. Когда тот подбежал, четвертый принц принялся шепотом отдавать ему распоряжения, и прошло немало времени, прежде чем слуга, выслушав до конца, наконец умчался исполнять приказ.

После возвращения императора мы еще немного прошлись, а затем четвертый принц, видя, что силы Его Величества уже на исходе, почтительно предложил ему войти в его дом и передохнуть, а затем сесть в повозку и ехать домой. Император Канси улыбнулся и согласно кивнул.

Когда Его Величество занял место за столом, неожиданно вошла четвертая госпожа, из рода Ула Нара, неся в руках поднос с чаем и сладостями. С улыбкой на лице я приняла поднос из ее рук, в душе испытывая довольно смешанные чувства. Пока я проверяла, не отравлено ли угощение, четвертая госпожа с поклоном поприветствовала Его Величество и, улыбнувшись, произнесла:

– Разумеется, этим пирожным ни за что не сравниться с теми, что готовят во дворце, однако их своими руками приготовила ваша сноха в знак своей дочерней любви, а посему она нижайше просит Ваше Величество отведать их.

Ее слова сильно воодушевили императора Канси, и он с улыбкой взял у Ли Дэцюаня одно пирожное. Попробовав его, Его Величество кивнул и похвалил:

– Неплохо, на вкус свежо и сладко.

Вслед за императором четвертая госпожа брала одно за другим разные пирожные и поясняла:

– Каштановая паста в этих пирожных приготовлена из каштанов, что вырастил четвертый господин. А для этих пирожных были использованы цветы тех самых хризантем, которыми вы, Ваше Величество, любовались в восточной беседке…

Не прекращая выражать бурный восторг, император одно за другим перепробовал все пирожные, что лежали на блюде.

Четвертая госпожа была очень ласкова, держалась благопристойно и сдержанно, не переставая щебетать своим сладким голоском. Отвернувшись, я отстраненно глядела в окно.

Когда Его Величество закончил трапезу, служанка принесла таз для омовения. Только я собралась засучить рукава, как вдруг четвертая госпожа сама принялась помогать императору мыть руки. Покосившись на меня, император Канси с улыбкой заметил:

– Обычно ты такая говорунья. Почему же сегодня будто воды в рот набрала?

Поклонившись Его Величеству, я притворилась, что обижена до глубины души:

– Сегодня Вашему Величеству прислуживает сноха, что так умна и умела, потому вы, разумеется, отвергли грубую заботу вашей покорной служанки.

В глазах четвертой госпожи промелькнуло беспокойство, и она поторопилась заискивающе улыбнуться:

– Я много слышала о том, что барышня Жоси – прелестная девушка, обладающая тонкой, изысканной натурой. Она провела много лет подле Его Величества, и обычным людям не сравниться с ней в мудрости и добродетели. Если уж барышня использует по отношению к себе слово «грубый», то разве не затем, чтобы пристыдить нас?

– Не обращай на нее внимания, – с улыбкой ответил император четвертой госпоже. – Она напускает на себя этот вид, чтобы повеселить нас. На самом деле она не такая злобная и мелочная.

Помыв руки, Его Величество перекинулся с четвертым принцем и госпожой еще парой фраз, после чего повернулся к Ли Дэцюаню и спросил:

– У нас еще остались нефритовые жуи, что преподнесли нам бирманские послы?

– Всего их было четыре, – отвечал Ли Дэцюань, – один находится у госпожи вдовствующей императрицы, один вы пожаловали супруге Ми, еще один – Миньминьгэгэ, так что осталась последняя.

– Пусть его позже пришлют сюда, – велел Его Величество, – в качестве награды для четвертой госпожи из рода Ула Нара.

Услышав эти слова императора, четвертый принц с супругой тут же упали на колени, благодаря за милость.

– Мы уже давно не проводили время так радостно и безмятежно. На свете нет ничего драгоценнее того почитания родителей, что вы двое показали сегодня, – с улыбкой проговорил император Канси. – Кто сможет сказать, что главе Поднебесной недоступны простые семейные радости? Сегодняшний день мы провели в точности как обыкновенный старик-простолюдин: ели сладости, собственноручно приготовленные нашей снохой из того, что наш сын вырастил своими руками.

Его Величество посидел еще немного, а затем с улыбкой на лице погрузился в повозку, собираясь вернуться в Чанчунь. Четвертый принц с супругой, стоя на коленях, провожали его. Сев в повозку, я приподняла край занавески, разглядывая принца, находящегося во главе коленопреклоненной толпы. Мы отъезжали все дальше, и я уже собиралась опустить занавеску, как вдруг четвертый принц резко поднял голову, и его взгляд, почти материальный, пронзил мое сердце. Словно окостенев, я не отрываясь смотрела на него. Его фигура становилась все более и более расплывчатой, пока наконец окончательно не исчезла, однако его глаза словно продолжали неотступно следовать за мной.

Опустив занавеску, я закрыла лицо руками, и несколько слезинок, просочившись между пальцами, беззвучно упали на устланный ковром пол повозки. Мгновение – и от слез не осталось и следа, словно их никогда и не было.

Император Канси любил хризантемы. В сезон их цветения в залах всегда ставили свежие букеты, чтобы Его Величество мог полюбоваться ими. Не знаю почему, но все эти годы заботы о сборе хризантем и составлении букетов лежали именно на моих плечах, и каждую осень я раз в несколько дней была вынуждена ходить за ними в сад.

Корзина была наполнена хризантемами уже больше чем наполовину. Сжимая в руке ножницы, я нерешительно разглядывала цветок желтой хризантемы, самый большой и великолепный из распустившихся, не зная, срезать мне его или нет. Что ж, пусть в одиночестве раскроет свою красоту! Я уже хотела поднять корзину и уйти, когда кто-то поинтересовался:

– Почему ты не срежешь его?

Я замерла от испуга. Лишь сделав глубокий вдох, я осмелилась обернуться и поприветствовать четвертого принца, что находился под деревом.

Он подошел ближе. Какое-то время мы стояли в тишине. Затем я вежливо попросила разрешения откланяться, но четвертый принц, внимательно глядя на ту желтую хризантему, бесцветным голосом спросил:

– Почему?

– У меня не поднялась рука, – ответила я. – Если ее срезать, она быстро увянет.

– Почему ты не испытываешь ко мне ненависти? – спросил принц.

Я горько усмехнулась: так вот о чем он. Но какой смысл говорить об этом теперь? Я тут же повернулась к нему спиной и зашагала прочь.

– Жоси! – крикнул он мне вслед. – Ответь мне!

Я на мгновение сбилась с шага, но продолжила идти вперед, чувствуя, как его взгляд, прикованный к моей спине, словно опутывает меня, как миллионы тонких, упругих нитей. На сердце становилось все тяжелее. В конце концов резко остановилась и обернулась, глядя на четвертого принца. Он продолжал упорно прожигать меня взглядом, полным бессилия и муки.

Потупившись, я тихонько вздохнула и вернулась к нему.

– Почему я должна ненавидеть тебя? – произнесла я. – Из-за того, что ты нарушил обещание? Но ведь это просто смешно! Неужели нужно обязательно быть верным своему слову до последнего вздоха, как Вэй Шэн?[23] Кроме того, здесь замешан еще и тринадцатый принц. Мне бы не хотелось, чтобы мы, обнявшись, вместе встретили смерть. Лучше я буду одна, но выживу!

– Люйу стояла на коленях у ворот моего поместья, моля о помощи, – тихо проговорил принц.

– Я знаю! – воскликнула я. – Мы с Люйу стремились хоть немного облегчить жизнь тринадцатому принцу, ты же хотел добиться, чтобы в один прекрасный день его отпустили на свободу. Мы преследовали разные цели и вели себя по-разному. Ради далеко идущих замыслов остается лишь пожертвовать тем, что имеешь.

– С тех пор как тринадцатый брат попал в темницу, я ни разу не навещал его семью.

– «Когда нет осторожности в малых делах, это вредит большим замыслам»[24], - процитировала я. – Если сейчас ты сделаешь неверный шаг, может статься, что он до конца жизни не увидит жену и детей. Остается лишь ждать и быть начеку. Возможно, в будущем они снова смогут жить единой семьей.

Мы оба замолчали. Четвертый принц не спускал глаз с желтой хризантемы. Его руки были вытянуты вдоль тела, а кулаки сжаты. Я вновь заговорила:

– Как раз потому, что вы были близки с тринадцатым принцем и он якобы совершил преступление от твоего имени, тебе следует избегать малейших подозрений. Также тринадцатый брат признался в том, что творил подобное за твоей спиной, имея целью выставить тебя беспринципным и бесчестным, и это повергло всех в ужас. С чего это вдруг тебе внезапно радостно его прощать и мчаться заботиться о его семье? Боюсь, даже мудрецам древности такое великодушие было бы не под силу.

С этими словами я повернулась, намереваясь уходить, но он крикнул:

– Погоди!

Протянув руку, принц схватил за стебель ту самую желтую хризантему, что я так и не решилась срезать, сорвал ее и сунул в мою корзину.

– Я очень быстро смогу обо всем забыть! – холодно произнес он и зашагал прочь.

– Я тоже! – сказала я, глядя ему в спину, и тут же, развернувшись, быстро направилась в противоположную сторону.

Лишь отойдя достаточно далеко, замедлила шаг, чувствуя растерянность. Медленно идя вперед, снова и снова втолковывала себе: я обязательно смогу забыть!

Хризантемы начали увядать. Стоя посреди цветочной клумбы, я глядела на их осыпающиеся лепестки, с ужасом понимая, что уже глубокая осень.

Император Канси созвал всех принцев на тренировочный полигон для упражнений в стрельбе из лука, и здесь также развернулось поле для ожесточенной борьбы. Мне не нужно было быть на службе и присоединяться ко всеобщему веселью тоже не хотелось. Я намеревалась нарвать еще хризантем, но рвать было уже нечего, и не в настроении я пошла обратно.

Рассеянно ступая по дорожке, внезапно заметила десятую госпожу, которая шла мне навстречу. Скрыться я уже не успевала, поэтому торопливо отошла в сторону и склонилась в поклоне. Десятая госпожа прошла мимо, и я вздохнула было с облегчением, но тут она обернулась и, подойдя ко мне, встала рядом. Некоторое время она разглядывала меня, после чего произнесла:

– Поднимись!

Я медленно выпрямилась.

– Иди за мной, – сказала десятая госпожа и двинулась вперед. Мне оставалось лишь следовать за ней, держась чуть позади.

Через некоторое время она остановилась под ветвями большой софоры со стволом настолько широким, что обхватить его смогли бы лишь четверо или пятеро людей, взявшись за руки. Опустив ладонь на ствол дерева, десятая госпожа рассеянно обошла вокруг дерева, и я тоже описала круг, следуя за ней. Прошло немало времени, прежде чем она внезапно остановилась и рассмеялась. Прислонившись боком к стволу софоры, десятая госпожа с улыбкой проговорила:

– За всю свою жизнь я дралась лишь однажды, и это был тот самый раз. А что насчет тебя?

Я вспомнила те времена. До чего же спокойной и радостной была жизнь тогда!

– Дралась немало, – ответила я, тоже улыбаясь.

Десятая госпожа изумленно воззрилась на меня, и я со смехом добавила:

– В те времена, когда жила на северо-западе.

Десятая госпожа кивнула:

– Я давно наслышана о дерзости людей с северо-запада, однако… – Она окинула меня взглядом с ног до головы. – Твоя сестра совсем не похожа на тебя.

Я только улыбнулась в ответ.

– Тогда я до смерти ненавидела тебя, – продолжала она, – но сейчас, вспоминая тот день, думаю, что это было действительно весело. Поверить не могу, что каталась с тобой по земле, отвечая ударом на удар. Тогда я дралась впервые, но, сравнивая с тобой, опытной в подобном, можно считать, что я не так уж и плохо проявила себя.

– В те годы я была чересчур импульсивна, – засмеялась я.

– И я была не лучше, – с улыбкой покачала головой десятая госпожа. – Говорила ужасные вещи, не подумав.

– Мне следует попросить у тебя прощения.

– Принимаю извинения! – ответила она. – Мы обе вели себя так из-за своих сестер, и нельзя сказать, кто из нас был прав, а кто виноват. Наши точки зрения различались, только и всего.

Стоило ей упомянуть о сестрах, как я, не удержавшись, тихонько вздохнула. Десятая госпожа тоже испустила тяжелый вздох. Переглянувшись, мы обе горько рассмеялись.

– На первый взгляд может показаться, будто моя сестра занимает наиболее выигрышную позицию, – сказала десятая госпожа. – Однако на деле ее занимает именно твоя сестра. Она не сделала ровным счетом ничего, однако восьмой господин всегда весьма внимателен к ней и никогда о жене не забывает.

– Какую выигрышную позицию она может занимать? – вздохнула я. – Подушку в молитвенном зале, где она читает сутры?

Десятая госпожа тоже вздохнула.

– Моя сестра с детства отличалась умом, не лезла за словом в карман и ни в чем не уступала мужчинам, поэтому дедушка горячо любил ее. Обсуждая государственные дела, он часто сажал ее к себе на колени, позволяя ей слушать. Сестра в свою очередь оправдывала ожидания деда и порой в частных беседах произносила удивительные, мудрые речи. Именно дедушка изменил ее имя на Минхуэй, что означает «ясная и мудрая». Он выбрал эти иероглифы в память о высказывании, которое встречал в сутрах: «Ясно понимай, что истинно, а что ложно, и твердо делай выбор. Мудрость бессмертна, и она всегда видит ложь». В былые времена весь Запретный город знал Минхуэй-гэгэ, и ее слава «ясной и мудрой» была заслуженной.

Взглянув на меня, она добавила:

– Твоя сестра действительно потрясающе ездит верхом, но ты не видела, как это делала моя сестра. Если бы ты могла это увидеть, то поняла бы, что по сравнению с ее искусством умения твоей сестры не так уж и значительны. Да, она изящна и красива, но ей не хватает силы!

Я недоверчиво приподняла брови.

– Поверь мне, – заявила десятая госпожа. – Мою сестру учил держаться в седле сам дедушка. В прошлом он участвовал под началом Хаогэ, циньвана Су[25], в военном походе на Сычуань против Чжан Сяньчжуна[26]. Когда ему был пожалован титул главнокомандующего Великого влияния, он пошел войной в Халху[27] на Тушэту-хана и Сэцэн-хана, а получив титул усмирившего мятежников главнокомандующего Динъюань, нанес немало поражений У Саньгую[28]. Как иначе он совершал все эти великие дела, если не сидя в седле? Обучая мою сестру, дедушка требовал от нее столько же, сколько требовалось бы от мужчины. Разве мог он воспитать ее слабой? Она могла ездить верхом и стрелять из лука не хуже любого офицера нашей многотысячной армии. Будь сестра мужчиной, она бы непременно завоевала славу на поле боя!

Я восхищенно вздохнула:

– Раз ты так говоришь, я, конечно, верю.

Однако довольное, горделивое выражение внезапно пропало с ее лица.

– Но какой от всего этого толк? – уныло протянула десятая госпожа. – От женщины требуется быть изящной и красивой, до всего остального мужчинам нет дела.

– Моя сестра вовсе не такая, какой вы ее считаете, – возразила я. – Она никогда не старалась втереться в милость к господину бэйлэ и тем более не собиралась соперничать с твоей сестрой.

Она тяжело вздохнула.

– Это и злит ее больше всего. Она с детства много времени проводила с дедушкой, дядюшки в ней души не чаяли. А сколько молодых господ в свое время сваталось к ней!

Подавшись ко мне, она продолжила шепотом:

– Мой отец поначалу не хотел, чтобы сестра становилась женой восьмого господина, даже несмотря на то, что тот принц. У нас, маньчжуров, исстари считается, что сына возвеличивает мать, и в этом отношении восьмой принц по происхождению намного ниже других принцев.

Я понимающе кивнула. У маньчжуров действительно так принято, что сперва сына возвеличивает слава матери, и лишь потом, когда он добивается каких-либо успехов, его слава может возвеличить его мать.

– Отец возлагал на мою сестру большие надежды, – шептала десятая госпожа, – наш род достаточно знатен, а она умна и красива, ей нужно было лишь…

Она вдруг испуганно осеклась. Я едва заметно улыбнулась:

– Понимаю.

Она кивнула.

– Конечно, этот брак не был бы несправедливостью по отношению к моей сестре. Однако по сравнению с другими принцами происхождение восьмого господина действительно… – Она покачала головой. – Отец был против, но сестре восьмой господин пришелся по душе. С самого детства лишь она из всех моих братьев и сестер осмеливалась перечить отцу, а тот всякий раз поступал согласно ее воле.

Она ненадолго замолчала, а затем слегка улыбнулась.

– Раньше я этого не осознавала, но сейчас поняла, что женщины – самые глупые среди всех существ. Даже прекрасно зная, что впереди огонь, они бросятся к нему напролом ради одной лишь возможности согреться. Сестра – как раз такой глупый мотылек. Они с восьмым господином ни разу по-настоящему не поговорили, виделись всего несколько раз, однако и этого хватило, чтобы сестра приняла твердое решение стать его женой.

Повернув ко мне голову, Минъюй медленно проговорила:

– До своего замужества она рассказывала мне о том, как однажды весной впервые встретила будущего мужа. Собираясь покинуть дворец, она шла по белому мраморному мосту и увидела восьмого господина, который, положив руки на перила, наслаждался видом. Издалека он, стоящий на белом мосту в окружении изумрудных ивовых ветвей, казался небожителем, низвергнутым в мир смертных, которого, однако, совсем не касалась мирская пыль и никто не осмеливался беспокоить. Сестра встала поодаль и очень долго стояла, прежде чем решилась перейти по мосту. Когда она поприветствовала восьмого господина, он обернулся, одарил ее легкой улыбкой и сразу ушел. Он не знал, что сестра продолжала стоять на мосту, провожая его взглядом, а когда он пропал из виду, долго не трогалась с места, пребывая в глубокой задумчивости. Когда восьмой господин обернулся к ней, в его глазах промелькнула печаль, которая, впрочем, почти мгновенно исчезла, но сестра, никогда не знавшая печали до этого, вдруг ни с того ни с сего без причины ощутила ее.

Она снова испустила тяжелый вздох.

– С того дня сестру начали интересовать любые подробности жизни восьмого господина. Она тщательно выясняла, как проходят его занятия, упражнения по стрельбе из лука. Когда Его Величество награждал восьмого господина за успехи в стрельбе, сестра радовалась едва ли не больше него самого. Стоило же императору наказать восьмого господина за неаккуратные иероглифы, как она тут же принималась упражняться в каллиграфии и писала весь день без передышки. Кстати, отсюда и взялся ее нынешний прекрасный почерк. Поскольку восьмой господин был умен и прилежен в учебе, Его Величество души в нем не чаял и, когда тому исполнилось пятнадцать лет, приказал возглавить батальон корпуса Синего знамени и сопровождать Его Величество в военном походе в пустыню. Там восьмой господин вновь прекрасно проявил себя, превзойдя всех храбростью и мудростью, а также умением выстраивать тактику, и Его Величество сложил стихотворение, восхваляя его заслуги: «На поле брани ты в доспехах в полный рост не отступаешь даже в непогоду. В шатре походном от зари до первых звезд ты служишь мне и нашему народу. И лучше многих знаешь, что непрост служенья путь своей стране в угоду»[29]. Когда весть дошла до Запретного города, сестра переписала стихотворение не меньше тысячи раз и повторяла его снова и снова, будто сама совершала подвиги на поле боя. В возрасте семнадцати лет восьмому господину был пожалован титул бэйлэ, и он стал самым молодым бэйлэ из всех. А моя сестра, в жизни не выпившая ни капли вина, на радостях взяла и напилась до бесчувствия. Восьмой господин становился старше, даже не подозревая, что все его радости и печали, гнев и боль моя старшая сестра переживала вместе с ним.

Выслушав ее, я долго молчала, потрясенная. Все это произошло задолго до моего появления здесь. Оказывается, восьмой принц тоже участвовал в боевых действиях? Да еще и удостоился от императора Канси таких слов похвалы: «На поле брани ты в доспехах в полный рост не отступаешь даже в непогоду!»

Десятая госпожа легонько толкнула меня:

– О чем задумалась?

– Никак не могу представить восьмого принца на поле боя, – ответила я, придя в себя.

– Точно! – с улыбкой кивнула она. – Он выглядит таким изящным и одухотворенным, что его можно представить лишь сидящим у очага, любующимся падающим снегом и рассуждающим о поэзии за чашей подогретого вина. Впрочем, по словам сестры, в сражении он не уступал в доблести самому Ланьлинскому вану[30].

– Талантлив в боевых искусствах и невероятно красив, нежен лицом, но тверд сердцем, – пробормотала я. – Из-за своей красоты он опасался, что не выглядит достаточно устрашающе, а потому часто, отправляясь в атаку, надевал маску. Во время осады Цзиньюна Ланьлинский ван, храбро сражаясь, прорвался через плотное окружение армии Северной Чжоу всего с пятью сотнями солдат. Жители осажденного города, подданные царства Ци, празднуя победу, сложили песню и танец под названием «Ланьлинский ван вступает в бой», где танцоры подражали его облику, с которым тот разил врагов.

– Неудивительно, что господин и четырнадцатый брат постоянно твердят о том, как ты умна, – засмеялась десятая госпожа. – Я читала совсем мало, и сейчас, когда слушаю тебя, мне кажется, будто слышу свою старшую сестру, такую, какой она была в те годы.

– Я лишь пытаюсь подражать ей, – покачала я головой. – Не осмелюсь сказать, что по-настоящему в этом разбираюсь.

Опустив глаза, десятая госпожа надолго замолчала. Наконец она произнесла с легким вздохом:

– Моя сестра сделала для восьмого господина все, что могла, задействовав все связи – от дядюшки до старшего брата. Даже мой брак с десятым принцем – и тот во многом случился из-за него. А сам восьмой господин что? Совсем не обращает на мою сестру внимания. Что же сделала твоя сестра? Даже когда она улыбается, ее улыбка еле различима, но восьмой господин, оставаясь внешне холодным, постоянно тайком проявляет заботу о ней. Однажды старший из моих братьев прислал сестре в подарок витражную ширму из стекла с весьма оригинальным изображением – не обыкновенным пейзажем или цветами и птицами, а с видами степей. Увидев эту ширму, твоя сестра долго разглядывала ее. Прошло совсем немного времени, и к ней в комнату доставили витражную ширму с видами пустыни Гоби. Моя сестра была так зла, что разбила ширму, подаренную ей братом.

Я лишь тяжело вздохнула в ответ.

Мы обе стояли, прислонившись к стволу, и долго молчали. Наконец я заговорила:

– Я могу понять чувства восьмой госпожи, однако ей не следует вымещать свою злобу на моей сестре.

– Вымещать злобу? – фыркнула Минъюй. – Ты не знаешь, что значит по-настоящему вымещать злобу. Если бы моя сестра действительно вознамерилась испортить жизнь твоей, имея в запасе влияние нашей семьи и множество хитрых способов, то как думаешь, могла бы твоя сестра все еще сидеть в молитвенном зале, читая сутры? Однако это все равно что пытаться убить мышь, бегающую среди хрупких ваз: прибьешь, да повредишь ненароком что-нибудь ценное. Поэтому она просто не может так поступить, и все тут!

Я была в одно и то же время зла и опечалена.

– Если моя сестра – мышь, то и восьмого господина можно считать мышью. Твоей сестре не сбежать.

Десятая госпожа уставилась на меня, и я ответила ей таким же взглядом. Некоторое время мы сверлили друг друга глазами, а затем обе прыснули со смеху.

– Кто угодно может поддаться гневу, что уж тут говорить о моей надменной и честолюбивой сестре? – сказала Минъюй, глядя в сторону. – Она и так достаточно сдерживается.

– Понимаю, – с легким вздохом ответила я. – Но она моя сестра. Когда я вижу, что ей нанесена обида, неважно, большая или маленькая, мне сложно это стерпеть.

– Я знаю, – произнесла десятая госпожа. – Давай договоримся, что больше никогда не будем ссориться из-за этого, хорошо? Тебе не нужно прятаться, едва завидев меня, и не стоит ставить его в неловкое положение.

– Его? – переспросила я, весело глядя на нее. – Это кого?

Минъюй покосилась на меня, пряча улыбку.

– Засахаренные Фрукты, и на кой ляд ты прикидываешься дурочкой?

Я захихикала. Как быстро все меняется в этом мире! Кто мог знать, что однажды наступит день, когда мы с ней вместе будем смеяться?

Мы хохотали, и щебет птиц, порхавших с ветки на ветку, гармонично сливался со звуками нашего смеха. Выпрямившись, десятая госпожа двинулась вперед со словами:

– Пора возвращаться.

Я последовала за ней, и мы вместе пошли в сторону тропинки.

Обернувшись, десятая госпожа взглянула на меня и, обходя дерево, с улыбкой произнесла:

– По правде сказать, я даже не предполагала, что ты…

Не успела она договорить, как до нас донесся звонкий детский голосок:

– Вон там!

Я хотела было поднять голову и посмотреть туда, откуда кричал ребенок, но тут перед глазами мелькнула тень. Меня схватили за талию и быстро оттянули куда-то в сторону. Не успев сообразить, что произошло, я услышала, как испуганно вскрикнула десятая госпожа. Я пришла в себя, сосредоточилась и обнаружила, что нахожусь в крепких объятиях четвертого принца и наши лица находятся совсем близко.

Какое-то время мы с ним растерянно таращились друг на друга, а затем оба резко вышли из оцепенения. Я начала в спешке высвобождаться из его объятий, но он уже и сам разжал руки, отпуская меня.

Мое сознание все еще было затуманено, и я машинально огляделась по сторонам. Из верхней части ствола торчала стрела с белым оперением. Кончик стрелы все еще дрожал. Десятая госпожа, которую десятый принц, налетев сбоку, сбил с ног, свалилась на землю, и десятый принц с выражением ужаса на лице помогал ей подняться. Вдалеке замер испуганный Хунши с луком в руках, и двое коленопреклоненных евнухов тряслись от страха у его ног.

Поднявшись с земли, десятая госпожа гневно поинтересовалась, отряхиваясь:

– В чем дело?

Десятый принц, все еще едва живой от тревоги, с негодованием воззрился на Хунши и сердито крикнул:

– Если бы я вовремя не оказался здесь, потому что искал ее, каких бед ты бы натворил?

Один из евнухов подполз на коленях ближе и, то и дело ударяясь лбом о землю, воскликнул:

– Слуга заслуживает смерти! Молодой господин изволил стрелять по птицам и попал в это дерево. Ваш покорный слуга обязан был быть внимательнее, но он не видел, что за деревом кто-то есть, и даже не предполагал, что десятая госпожа выйдет из-за ствола именно сейчас, поэтому не успел предупредить молодого господина, и из-за него госпожа напугана. Слуга заслуживает смерти!

Посмотрев на Хунши, четвертый принц резко проговорил:

– И долго ты собираешься стоять как вкопанный?

Вздрогнув, Хунши торопливо подошел и упал на колени перед десятой госпожой, в знак извинения касаясь лбом земли. Глядя на коленопреклоненного Хунши, четвертый принц сурово произнес:

– Не думаешь, прежде чем сделать, лишь гонишься за славой.

Поприветствовав четвертого принца по всем правилам, десятая госпожа сказала:

– Он же не нарочно и к тому же никого не поранил. Ребенок просто играл, в этом нет ничего страшного.

– Десятая госпожа очень добра, – сказал четвертый принц, – но его наказание не должно быть излишне мягким.

Немного помолчав, он крикнул:

– Почему ты не поклонился в знак благодарности за милость?

Хунши поспешно отвесил десятой госпоже земной поклон, поднялся на ноги и мгновенно унесся прочь. Четвертый принц повернулся к стоящему на коленях евнуху и велел:

– Возвращайся, иди к управляющему и получи наказание.

Коснувшись головой земли, евнух вскочил на ноги, поклонился и, семеня, удалился.

Я неподвижно стояла рядом и наблюдала за разворачивающимся перед моими глазами действом, витая мыслями где-то вдалеке. Прийти в себя меня заставила чья-то ладонь, которой настойчиво махали у меня перед носом.

– Тебе что, плохо от испуга? – с тревогой спросил десятый принц.

– Со мной все хорошо, – торопливо улыбнулась я. – Сердце зашлось от страха, только и всего.

– Почему всякий раз, как мы с тобой оказываемся рядом, что-нибудь да происходит? Я надеялась, хоть на этот раз все будет иначе, – с улыбкой заметила десятая госпожа.

Десятый принц пораженно уставился на нее. Та взглянула на него в ответ, говоря:

– Чему тут изумляться? Я что, не могу побеседовать и посмеяться с Жоси?

Десятый принц сконфузился было, но тут же вновь с глуповатым лицом воззрился на нее, на этот раз с радостью во взгляде. Той стало неловко от его взгляда, и она отвернулась. Я же, прыснув, покатилась со смеху.

Опомнившись, десятый принц смутился еще больше и, взъерошив волосы, сказал:

– Я пойду.

И, поклонившись на прощание четвертому принцу, быстро зашагал прочь.

Почтительно поклонившись Минъюй, я со смехом сказала:

– Вы не пойдете следом, госпожа? Он наверняка ждет вас там, впереди!

Бросив на меня полный возмущения взгляд, она вежливо попросила у четвертого принца позволения удалиться и медленно двинулась в ту же сторону. С каждым шагом она шла все быстрее и быстрее, пока наконец совсем не скрылась из виду.

Четвертый принц тоже вознамерился было уйти, но я громко произнесла:

– Мне нужно кое о чем тебя спросить.

Он замер, но оборачиваться не стал. Обойдя его, я встала лицом к нему и спросила, глядя ему в глаза:

– Зачем?

Принц долго молчал. Затем проговорил с горькой усмешкой:

– Зачем? Я и сам не знаю зачем. Но когда я опомнился, оказалось, что уже сделал это.

Я пристально смотрела на стрелу с белым оперением, чувствуя, как в душе, полной горечи, смешиваются радость и печаль. Оказывается, я все же счастливица. В тот миг он принял решение закрыть меня своим телом. Один лишь миг, но этого было достаточно!

– Не сочиняй, – холодно осадил меня четвертый принц. – Если бы у меня было время подумать, я бы точно не стал так рисковать.

– Я знаю лишь, что ты это сделал, – с улыбкой отозвалась я, отводя глаза.

Некоторое время четвертый принц смотрел на меня тяжелым взглядом, после чего прошел мимо и направился прочь.

Обернувшись, я с улыбкой смотрела ему вслед до тех пор, пока он не исчез вдали. Потом подошла к дереву и легонько погладила оперение торчащей стрелы, как бы говоря: «Спасибо, ты помогла мне наконец кое-что понять и кое в чем убедиться».

Я попыталась выдернуть стрелу, однако та засела так глубоко, что не двигалась с места. Тогда я хотела было отправиться за долотом, но побоялась, что если уйду, то кто-нибудь другой придет и выдернет стрелу. Мне ничего не оставалось, кроме как продолжать попытки вытащить ее, то и дело оглядываясь по сторонам.

Насилу дождавшись, пока вдалеке покажется какой-то идущий мимо евнух, я закричала ему, чтобы он подошел. Он попробовал помочь мне выдернуть стрелу, а, видя, что та не поддается, помчался за долотом. Мы провозились полдня, но в конечном счете нам удалось-таки выдернуть ее.

– Премного благодарна! – радостно воскликнула я.

Я хотела было дать ему немного серебра в награду, но у меня при себе ничего не оказалось. Мне пришлось спросить:

– Где ты служишь?

Расцветая улыбкой, евнух поспешно объяснил мне. Запомнив его слова, я повернулась и пошла прочь, сжимая стрелу в руке.

На двадцатый день одиннадцатого месяца поминали супругу Лян. На двадцать первый же день я осмелилась сходить почтить ее память, оставив у ворот дворца два срезанных стебля бамбука. Наступили иные времена, и я хладнокровно подумала о том, что ранний уход госпожи, без сомнений, был во благо. После ее кончины император Канси хоть и относился к восьмому принцу с опаской, но внешне все было хорошо. Если бы она своими глазами увидела, как сын изо дня в день страдает от неприязни Его Величества, это принесло бы ей страдания.

Из задумчивости меня вывели чьи-то голоса. Я метнулась за одну из боковых стен и спряталась там. Вскоре я услышала шаги, которые замерли прямо у дворцовых ворот, а затем раздался голос четырнадцатого принца:

– Непохоже, чтобы этот бамбук просто кто-то выбросил. Его, должно быть, намеренно оставили здесь.

Долго не раздавалось ни звука. Затем послышался равнодушный голос восьмого принца:

– На листьях еще лежит роса. Похоже, она ушла совсем недавно.

– Все равно не удастся понять, кто из тех, кого матушка тайком одаривала своей милостью, положил их здесь. Сейчас навряд ли это сделала бы она.

Почему четырнадцатый принц так говорит? Впрочем, ладно.

Мгновения тянулись в гробовой тишине. Прошло немало времени, прежде чем четырнадцатый принц вновь заговорил:

– Восьмой брат, вчера ты долго сидел на коленях у могилы матушки, а сегодня вновь скорбишь, едва обуздывая печаль. Матушка видит тебя оттуда и точно не желает, чтобы ты так вредил себе.

Помолчав немного, восьмой принц тяжело вздохнул и произнес:

– Пойдем!

Звук их шагов постепенно растаял вдали, и вновь стало тихо. Повернувшись лицом к воротам, я долго стояла, не произнося ни слова, а затем медленно побрела назад.

Глава 7

Радости и беды всегда приходят неожиданно

Зацвели сливы, и на дворе плавно и неспешно воцарился пятьдесят третий год[31] эры Канси.

Как раз в тот момент, когда я раздавала указания двум евнухам с топорами и тесаками в руках, подошел четырнадцатый принц, и все мы поприветствовали его.

– Чем ты тут занимаешься? – с улыбкой поинтересовался он. – Развернула целое действо.

– Хочу срезать веточку сливы, – ответила я.

– А я уж было решил, что ты собралась сливовое дерево срубить, – насмешливо произнес принц.

Велев евнухам поставить лестницу, я повернулась к нему со словами:

– Ты мыслишь чересчур поверхностно. Обычно веточкой сливы можно украсить лишь письменный стол: настолько позволяет размер вазы. Моя нынешняя ваза, однако, очень большая. Как иначе я могла бы подобрать для нее подходящую ветку, если не срубив ту, что побольше?

– Большие вазы выглядят громоздко и неуклюже, так что навряд ли в них можно ставить цветущую сливу, – возразил четырнадцатый принц.

– А как насчет той пары ваз, что в конце прошлого года преподнесли послы с Рюкю? – улыбнувшись, спросила я.

Ненадолго задумавшись, принц ответил со смешком:

– Подойдут. Хотя те вазы довольно большие, но обладают изящной формой и украшены яркой росписью. Они так понравились царственному отцу, что, едва получив в дар, он тут же поставил их у себя и любуется ими каждый день. Идея царственного отца поставить в них веточки сливы поистине свежа и необычна.

– Эта идея принадлежит не Его Величеству, а мне, – улыбнулась я.

С этими словами я сложила из пальцев прямоугольную рамку, оглядела сквозь нее ветви и, найдя подходящую, долго объясняла жестами евнухам, какую именно имею в виду. Поняв, о какой я говорила, евнухи быстро срубили ее.

Затем мы отправились на поиски другого дерева с подходящей веткой. Осматривая одно из деревьев, я спросила у четырнадцатого принца, который все это время следовал за нами:

– У тебя нет никаких неотложных дел?

– Нет, – ответил тот. – Я зашел поприветствовать царственного отца, так что нам по пути. Пойдем вместе, когда закончишь. Вот только внутренние покои не так велики: одной ветки достаточно, две уже будут смотреться некрасиво.

– Вторую я собираюсь поднести госпоже вдовствующей императрице, – пояснила я. – Несколько дней назад Его Величество упомянул о том, что «одну из ваз следует отнести во дворец его матери Ниншоугун». Разве не будет прекрасно, если вазу пришлют вместе с веточкой сливы?

И, указав на одну из ветвей, я сказала:

– Вот эта ничего, не находишь?

– Лучше та, что позади, – возразил принц, всмотревшись.

Повернув голову, я некоторое время разглядывала ветки, после чего заключила:

– Та потоньше, что спереди, разветвляется и потому выглядит более утонченно. Но та одиночная, что позади, прямая, будто кисть, и кажется более крепкой.

В конце концов, поколебавшись, я решила:

– Пусть будет задняя!

И, улыбнувшись, добавила:

– Я не знала, как выбрать вторую веточку, поэтому решилась затруднить господина четырнадцатого принца просьбой помочь мне сделать выбор.

Он лишь улыбнулся в ответ, молчаливо разглядывая ветвь, после чего дал евнухам указания, как именно ее следует срубить.

Евнухи следовали за нами до самого зала Цяньцингун, неся каждый по ветке сливы на плече. Подойдя к дверям, я велела им ждать снаружи, а сама проследовала за четырнадцатым принцем во внутренние покои.

Когда мы оба поприветствовали императора Канси, я с поклоном обратилась к нему:

– Ваша покорная служанка велела срубить две ветви красной сливы, желая поместить их в эти вазы, чтобы Ваше Величество, устав от чтения докладов, могли полюбоваться не только красотой ваз, но и цветущей сливой. Ведь вместе они составят прекрасное сочетание.

Бросив взгляд, император одобрил:

– Хорошо!

Отвесив поклон, я отправилась приказывать евнухам наполнить их водой и поставить в них сливовые ветви.

Император Канси поднялся со своего места, медленно подошел к вазам и принялся их разглядывать.

– Обе ветви недурно подобраны, однако нам больше по душе эта, – сказал Его Величество, указывая на левую.

Четырнадцатый принц с улыбкой покосился на меня, и я со смешком призналась:

– Ваша покорная служанка не смеет присвоить чужую заслугу. Эта веточка была выбрана четырнадцатым принцем.

Покосившись на принца, император Канси заметил:

– Однако эти две ветви сливы в одной комнате создают ощущение тесноты, и это портит впечатление от красоты цветов.

– Царственная бабушка тоже любит цветы сливы. Может быть, стоит преподнести ей одну из ваз? – предложил четырнадцатый принц.

– Мы забыли об этом, – вздохнул император. – Да, в этом есть смысл.

Ли Дэцюань стоял рядом. Услышав слова Его Величества, он тут же позвал слуг и велел им подготовить подставку для переноски. Затем, поклонившись, спросил у императора:

– Ваше Величество, какую из ваз следует преподнести?

Улыбаясь, император Канси указал на ту, в которой торчала выбранная мной ветка, и Ли Дэцюань поспешно велел слугам вынести ее из комнаты.

Император взял со стола одну из докладных записок, передал ее Ли Дэцюаню и, обращаясь к четырнадцатому принцу, сказал:

– Прочти.

Приняв документ, принц прочел его и передал обратно Ли Дэцюаню.

– Стоит одобрить это решение или же отклонить его? – спросил Его Величество.

– Ваш сын полагает, что в выводе из обихода мелкой монеты, о котором просит палата финансов, нет необходимости, – ответил принц. – Если народ сам посчитает, что мелкие монеты неудобны, то их и так перестанут использовать. Однако если народ пользуется ими, то от любых, пусть законных, но принудительных мер не будет никакой пользы.

Император одобрительно кивнул:

– Польза для народа – это главное. Если мы введем запрет, от которого народу никакой пользы, то какой в нем смысл?

С этими словами он взял кисть и поставил росчерк на докладной записке.

Тихо стоя поблизости, я думала о том, что сейчас император Канси, должно быть, испытывает сильную симпатию к четырнадцатому принцу. Их характеры схожи, как и взгляды на политику. Подумав об этом, я внезапно ощутила некоторое беспокойство. Но тут вошла Юйтань со свежим чаем, и мне пришлось быстро взять себя в руки. Забрав у нее поднос, я заменила остывший чай на столе императора.

Вернулся один из евнухов, следивший за доставкой вазы, и сообщил:

– Увидев вазу и цветы, госпожа вдовствующая императрица была так обрадована, что тут же отправила слуг пригласить всех дам полюбоваться вместе. Кроме того, госпожа щедро наградила нас, ваших покорных слуг, и велела передать следующие слова: «Премного благодарна Его Величеству за подобное выражение сыновней почтительности!»

На лице императора Канси расцвела улыбка, и он, кивнув, отослал евнуха взмахом руки.

Весна сменилась летом. Обстановка при дворе мало-помалу менялась, и направление этих изменений с течением времени становилось все более ясным. Помимо третьего принца, всегда пользовавшегося доверием Его Величества и потому продолжавшего, как и прежде, участвовать в решении государственных вопросов, император Канси все больше ценил четырнадцатого принца. Придворные чины, поначалу выжидающие, начали потихоньку подбираться ближе и вторить ему. Восьмой принц по-прежнему находился с ним в близких отношениях и был очень дружелюбен, четырнадцатый в свою очередь ставил восьмого принца на первое место, как и прежде. Впрочем, отношение императора к восьмому и четырнадцатому принцам резко различалось, и о чем тот думал, догадаться я не могла да и не хотела.

Четвертый принц вел себя так, будто его вообще ничего не касалось и он ничегошеньки не знает. Каждый день он приходил во дворец, чтобы поприветствовать Его Величество. Они говорили о государственных делах очень мало, и казалось, что в целом свете нет никого с более чистым и непорочным сердцем.

Когда наступил восьмой месяц и подули осенние ветры, император Канси покинул столицу и отправился на охоту, оставив в Пекине четырнадцатого принца, чтобы тот занимался государственными делами в его отсутствие. Сопровождали Его Величество третий, четвертый, восьмой, пятнадцатый, шестнадцатый и семнадцатый принцы. Пятнадцатый, шестнадцатый и семнадцатый не испытывали к борьбе за трон никакого интереса, да и возможности принять в ней участие у них не было. Четвертый принц сохранял образ отшельника, порвавшего с бренным миром. Третий имел некоторые виды на императорский престол, однако все время занимал выжидательную позицию. Находившийся в немилости у императора восьмой принц проявлял большую осторожность. Друг с другом четвертый и восьмой братья вели себя так же, как и с остальными братьями. В их поведении не было заметно ровным счетом ничего необычного: их чувства казались прозрачнее воды и теплее весеннего ветерка. Глядя на них, можно было с удивлением увидеть, как принцы уживаются друг с другом дружно, весело и гармонично, без всяких споров и противоречий.

В этом году Цзоин с Миньминь не приехали, а Юйтань захворала перед самым отъездом, так что пришлось оставить ее в столице. Внезапно выяснилось, что во всем огромном лагере нет ни единого человека, с кем я могла бы поговорить.

Я лежала на траве, глядя в небо, полное звезд. В мыслях царил сумбур. Четвертый принц был равнодушен ко мне как внешне, так и внутри и держался отчужденно. Восьмой же на людях приветлив, но от него тоже исходил такой холод, что пробирало до костей. Идя разными путями, оба пришли к одному и тому же. Сердце у меня сжалось, и я горько рассмеялась.

Внезапно пасшийся поблизости конь заржал, и, испугавшись, я резко села, оглядываясь. Неподалеку стоял человек. Обернувшись на звук, он увидел меня, только что поднявшуюся с земли. Едва наши взоры встретились, как он отвернулся и пошел прочь.

Я мгновенно ощутила бесконечную обиду. Поддавшись порыву, вскочила на ноги и помчалась следом. Преградив путь четвертому принцу – а это был именно он, – поинтересовалась:

– Я что, нечто вроде самой страшной из напастей? Почему ты…

Говоря это с ноющей болью в сердце, я вдруг задалась вопросом: а что я делаю? Это все равно ни к чему не приведет, так зачем запутывать все еще больше? Покачав головой, я отвела глаза и, больше не глядя на четвертого принца, отошла от него обратно к своему коню. Повернув ко мне голову, тот всхрапнул и потерся об меня мордой. Я обхватила лошадиную шею и зарылась лицом в гриву, беззвучно плача.

Мы с конем обнимались довольно долго. В конце концов тот не вытерпел и попытался отпихнуть меня.

– Даже ты гнушаешься меня, – пробормотала я, разжимая руки.

Кто-то едва слышно вздохнул за моей спиной. В тот же миг я застыла столбом, чувствуя, как в душе горячей волной поднимается радость, смешанная с толикой печали.

Медленно обернувшись, я взглянула на него. Не отрывая от меня взгляда, четвертый принц протянул руку и вытер не успевшие высохнуть на моих щеках слезы. Не в силах больше терпеть, я бросилась к нему в объятия и разрыдалась. Принц замер, обеими руками крепко обнимая меня.

Я плакала очень долго. Горечь и обида, разъедавшие мне душу, постепенно растворились, и ко мне вернулась способность мыслить трезво. Я знала, что мне не следовало так себя вести, но столь сильно жаждала его объятий, что, борясь сама с собой, вдруг подумала: хуже быть уже все равно не может, так чего уж тут? Приподнявшись на носках, я поцеловала четвертого принца в щеку, и его спина тут же окаменела. Приблизившись к его уху, я нежно прошептала:

– Я еще тебя не забыла, и ты не должен забывать меня!

Стоило мне произнести это, как мое настроение мгновенно стало замечательным. Выходит, это и были мои настоящие чувства, что прятались где-то в глубине души. Даже если ты не можешь жениться на мне, ты не должен забывать меня, по крайней мере раньше, чем я сама тебя забуду! Я знала, что вела себя эгоистично и своенравно, но ведь в глубине души мы оба не могли перестать думать друг о друге.

Некоторое время принц пристально глядел на меня, после чего без всякого выражения произнес:

– По вечерам выпадает обильная роса. Тебе нельзя застужать ноги, поскорее возвращайся.

С этими словами он повернулся и быстро пошел прочь. Мне нельзя застужать ноги? А ты откуда знаешь? Я глядела ему в спину, и сердце защемило сладкой тоской.

Подобрав с земли накидку, я взялась за поводья и, ведя коня за собой, направилась следом за четвертым принцем, который успел отойти довольно далеко. Он ни разу не оглянулся, однако замедлил шаг, подстраиваясь под скорость моей ходьбы так, чтобы я не приближалась к нему, но и не отдалялась слишком сильно. Разделенные одним и тем же расстоянием, мы шли друг за другом, пока наконец не добрались до лагеря.

Близилась вторая годовщина кончины супруги Лян, и восьмой принц попросил у императора Канси позволения отбыть домой, чтобы почтить память покойной матери. Его Величество дал свое позволение, и восьмой принц уехал, взяв с собой всех своих людей.

Вскоре после его отъезда император приказал сниматься с лагеря и возвращаться в столицу. Охота была удачной, он добыл немало трофеев, и принцы с сановниками в один голос хвалили его мастерство: «Годы нисколько не отнимают сил Вашего Величества, куда нам равняться с вами!»

Все пожилые люди любят, когда их превозносят, говоря, что они в своем возрасте полны сил и энергии. Император Канси не был исключением и, слыша похвальные возгласы, преисполнился такой радости, что на двадцать шестой день одиннадцатого месяца, добравшись до походной резиденции, велел устроить праздничный обед, намереваясь отдохнуть и повеселиться вместе со всеми, кто его сопровождал.

Торжество было в самом разгаре, не умолкали голоса и веселый смех. Вошел Ван Си и доложил:

– Прибыли люди от господина восьмого бэйлэ, желая поприветствовать Ваше Величество.

Император Канси с улыбкой велел привести их.

Вошли двое евнухов, старый и молодой. Каждый нес в руке птичью клетку, накрытую черной тканью. Они опустились на колени, и старый евнух проговорил:

– Господин бэйлэ выражает Вашему Величеству свое почтение. По причине того, что господин бэйлэ не успеет прибыть вовремя, он велел передать, что ожидает Ваше Величество в резиденции Танцюань[32], чтобы вместе вернуться в столицу. Также нам было велено преподнести Вашему Величеству этих двух кречетов.

– Надо же, он проявил сыновнюю почтительность, – выслушав евнуха, сказал император Канси. – Снимите ткань, чтобы мы могли взглянуть.

Коснувшись лбами пола, евнухи развязали тесемки, собираясь снять покрывала с клеток.

– Восьмой брат хорошо продумал свой подарок, – заметил с улыбкой третий принц. – Не так давно из-под кисти царственного отца вышло стихотворение «Кречет», где этих птиц восхваляют строки:

Множество птиц, и больших и малых,

Бороздит воздушный простор.

Кречет, однако, изящным станом

Больше всех услаждает взор.

Благороден, широк его крыльев размах,

Он сверкает подобно звезде в небесах…

Внезапно звонкий голос третьего принца, декламировавшего стихотворение, оборвался, и в зале в одно мгновение воцарилась мертвая тишина. Все присутствующие как один побелели. Присмотревшись, я увидела лежащих на дне клеток двух умирающих соколов, еле-еле дышащих. В голове стало пусто, и казалось, даже сердце перестало биться. В следующий же миг оно вдруг бешено застучало, будто желая выпрыгнуть из груди. Мне было так жутко, что я не решалась даже взглянуть на лицо Его Величества.

Ужас обуял меня. Минуты словно тянулись невыразимо медленно. На деле прошло совсем немного времени, но мне чудилось, будто я смотрю на этих кречетов уже целое столетие.

Раздался грохот – это император Канси опрокинул стол, и тот рухнул на пол. Со звоном посыпалась посуда. С громким стуком все присутствующие в зале упали на колени.

Его Величеству и раньше случалось гневаться, но никогда еще он не пребывал в такой ярости, как сейчас. Обычно находился принц или сановник, который мог успокоить Канси, убедив его усмирить свой гнев, но сейчас никто из коленопреклоненных не решался подать голос и попытаться.

Хотя император Канси и славился своим великодушием, скрытый в двух мертвых соколах смысл заставлял молчать даже самых смелых и бойких на язык сановников.

Я распласталась на полу, и в моей голове была лишь одна мысль: восьмой принц не мог, просто не мог совершить такое! Да, император относился к нему с неприязнью, но он ни за что не проклял бы Его Величество, желая тому смерти. А что самое важное, он бы никогда не совершил подобной дерзости.

Глядя на трясущихся от страха евнухов, посланников восьмого принца, император Канси произнес, четко проговаривая каждое слово:

– Возвращайтесь и передайте ему, что с этого дня не бывать между Нами и Иньсы добрым отношениям отца и сына!

Евнухи лишь дрожали, не смея сказать и слова.

– Вон! – в ярости выкрикнул Его Величество.

Едва живые от ужаса, евнухи торопливо отвесили по земному поклону и, спотыкаясь, выбежали из зала.

Слова императора лишили меня всех сил, и я, обмякнув, опустилась еще ниже к полу. Только что разбились его мечты об императорском троне, разбились вдребезги… Отец ополчился на сына.

Обведя взглядом стоящих на коленях принцев и министров, император велел Ли Дэцюаню принести кисти и тушь для подготовки письменного указа, а также поручил третьему принцу записать его.

– Иньсы рожден от женщины самого низкого происхождения и с детства алчен и лицемерен, – медленно проговорил император Канси. – Ранее, когда мы были больны, все министры поддерживали восьмого принца как главного кандидата на престол. Не в силах ничего с этим поделать, мы изгнали Иньжэна, которого никак нельзя было возводить в ранг наследного принца, и следующие несколько лет провели в сильной тоске. Иньсы остался верен своим изначальным намерениям, объединился с сановниками-смутьянами и тайно совершил множество злодеяний. Он полагает, что мы уже стары и нам осталось немного, что, когда мы покинем этот мир, никто не посмеет ему мешать, ведь до этого все оказывали ему поддержку. Поэтому он полагал, что сможет занять трон без каких-либо проблем…

Каждому, кто слышал эти мудрые рассуждения, становилось ясно, что Его Величество не станет расспрашивать восьмого принца и не даст ему даже шанса объясниться. Как только обнародуют высочайший указ, восьмому принцу будут отрезаны все пути к отступлению. Я обвела взглядом коленопреклоненных сановников, прижимающихся лбами к полу. Вы так превозносили добродетельного восьмого принца, помогли ему забраться на самый верх, но сейчас никто из вас не осмелится рта раскрыть.

– …Мы страшились того, что обязательно найдутся принцы-подлецы, которые, одаренные его милостью, пойдут на мятеж ради него и вынудят нас отречься от престола в пользу Иньсы. Если бы это произошло, нам бы оставалось лишь молча умереть с улыбкой на лице. Мы пребываем в великом гневе, а потому говорим всем вам: принцы должны быть благодарны нам за милость и обязаны следовать нашей воле – только так можно быть настоящим сыном и хорошим подданным. В противном случае после нашей смерти может статься даже, что вы положите наше тело в зале Цяньцингун и прямо там поднимете мечи друг против друга…

Стиснув зубы, я собрала волю в кулак, собираясь встать и выйти вперед. Находящийся рядом Ван Си мгновенно ухватил меня за предплечье и прошептал:

– У тебя есть отец, братья и сестры, они-то уж точно не сыновья и не внуки Его Величества.

Я замерла, не отрывая взгляда от фигуры императора. Мысли путались, тело беспрестанно дрожало.

– Если ты выступишь, Его Величество лишь возненавидит восьмого господина еще больше, – шепотом добавил Ван Си. – Возможно, даже заподозрит, что ты пешка, которую восьмой принц приставил к нему, чтобы день и ночь наблюдать за ним. А это также преступление, караемое смертной казнью.

Мне казалось, будто мое сердце промерзло насквозь. Прижав голову к полу, я крепко зажмурила глаза, и из них капля за каплей полились слезы.

Из-за резких изменений, произошедших в настроении Его Величества, радость и веселье от охоты в приграничных землях исчезли без остатка, в воздухе теперь витали холод и суровость. Вышедшие встречать императора пятый и четырнадцатый принцы вели себя крайне осторожно и осмотрительно.

– Восьмого брата свалила болезнь в резиденции Танцюань, – опасливо докладывал пятый принц, – я послал слуг проведать его, но их не впустили. Его свита в большинстве своем распущена, остались лишь несколько слуг для выполнения простых ежедневных поручений. В настоящее время он находится на пути обратно в столицу.

– Ты отправлял кого-нибудь пронаблюдать за ним? – спросил император Канси четырнадцатого принца.

– Ваш сын посылал слуг навестить восьмого брата, но тот не стал встречаться с ними, – ответил четырнадцатый принц.

– Нечистые на руку люди с неспокойным сердцем вечно прибегают ко всяческим уловкам, – холодно проговорил Его Величество. – Он беспокоит Нас. Иньчжэнь, лично сопроводи его обратно в столицу.

Четырнадцатый принц с поклоном ответил: «Слушаюсь!» Император Канси распорядился выдвигаться во дворец и, окруженный телохранителями, отправился домой. Бросив несколько свирепых взглядов на четырнадцатого принца, который, склонившись в поклоне, почтительно провожал Его Величество, я села в повозку и отправилась следом.

Вернувшись вместе с четырнадцатым принцем в Пекин, восьмой принц отлеживался дома, сказавшись больным. Обычно, если заболевал какой-либо из принцев, император часто наносил ему визиты, справляясь о здоровье, и приказывал придворному лекарю постоянно докладывать о ходе болезни. Сейчас на недуг восьмого принца Его Величество не обратил никакого внимания.

Я изнывала от горя, но могла лишь наблюдать за происходящим, не имея возможности ничего сделать. Я часто раздумывала над тем, кто же мог его так подставить, но, пораскинув мозгами и так и эдак, не пришла к окончательному выводу.

Услышав стук, я поднялась, чтобы открыть. За воротами стоял четырнадцатый принц. Я хотела было тут же закрыть створку, но тот быстро просунул руку в щель, мешая мне сделать это, и шагнул внутрь со словами:

– Дай мне войти, и если между нами есть какие-то обиды, то мы сможем объясниться.

Мы упрямо глядели друг на друга. Поняв, что это не выход, я посторонилась, и он направился во двор, тут же закрыв за собой ворота.

Мы вошли в дом. Толчком распахнув окно, четырнадцатый принц спросил:

– Ты ненавидишь меня за то, что я не вступился за восьмого брата?

Как могу винить тебя за то, что ты не сделал того, чего не сделала сама? Немного подумав, я потупилась и неуверенно произнесла:

– Когда наследного принца лишили титула, ты вступился за восьмого принца и без колебаний пригрозил Его Величеству собственной смертью, так что тот обнажил меч, собираясь убить тебя. Не понимаю, почему в этот раз ты даже рта не открыл.

– Разве тогда, поступив подобным образом, я смог помочь восьмому брату? Не только не помог, но еще и своим порывом заставил царственного отца бояться того влияния, что восьмой брат имел на нас, своих братьев. Теперь он страшится, что мы уважаем не своего отца, а старшего брата, – ответил четырнадцатый принц. – В высочайшем указе есть бранные строки: «Мы страшились того, что обязательно найдутся принцы-подлецы, которые, одаренные его милостью, пойдут на мятеж ради него и вынудят нас отречься от престола в пользу Иньсы». Разве может сейчас восьмой брат оправдать себя после подобных обвинений? Прошло шесть лет, и неужели ты думаешь, что я все еще тот Иньчжэнь, что своим внезапным порывом сделает все еще хуже? Кроме того, нынешняя ситуация кардинально отличается от той. В прошлый раз царственный отец наказал восьмого брата потому лишь, что его разозлили сановники, все без исключения рекомендовавшие сделать восьмого брата наследником, и тогда восьмой брат не совершал ничего предосудительного. На этот же раз он совершил ужасное преступление, проявив непочтительность к царственному отцу и наслав на него проклятие.

Он немного помолчал, а затем добавил, поникнув:

– Евнухи и солдаты, отвечавшие за перевозку соколов, уже покончили с собой. Неужели царственный отец, с его мудростью и зоркостью, не разглядел в этом нечто подозрительное? Когда наследный принц был обвинен, следствие велось целых полгода. Почему же сейчас царственный отец объявляет восьмого брата виновным, даже не проводя расследования, да к тому же еще и издает высочайший указ, оповещая весь двор?

Я, нахмурившись, покачала головой. Не глядя на меня и опустив глаза в пол, четырнадцатый принц негромко пояснил:

– Перед вторым лишением наследника его титула тот был обвинен в совершении двух преступлений, и оба обвинения выдвинул Цзин Си, князь Оберегающий престол, который также является дядей восьмой госпожи по материнской линии. Мы тогда думали, что царственный отец лишил наследного принца титула благодаря нашему мудрому плану. Только сейчас я понимаю, что на самом деле царственный отец давно желал это сделать. Мы из кожи вон лезли, чтобы собрать нужные доказательства против наследного принца, а на деле наше стремление лишь совпало с желанием Его Величества, и он, воспользовавшись плодами наших трудов, велел начать следствие, теперь имея для этого достаточное основание. С возрастом ненависть царственного отца, которому дважды приходилось лишать наследного принца его титула, к объединяющимся под шумок сановникам достигла предела. Наш царственный отец, всегда бывший милостивым государем, не проявил к сторонникам наследного принца ни капли снисхождения: Ци Шиу был казнен, будучи прибитым гвоздями к стене, тело Тохэци разрубили на части, сожгли, а пепел развеяли по ветру, ведь его запретили хоронить. Остальных же по большей части ждали обезглавливание либо ссылка. Его Величество начал опасаться восьмого брата после первого лишения наследника титула, и, когда тот был окончательно отстранен после второго лишения титула, восьмой брат снова оказался на высоте, так как большинство придворных продолжали выражать надежду на то, что царственный отец сделает наследником именно его. На данный момент восьмой брат – единственный, кто вызывает у царственного отца страх. Его Величество постоянно искал способ ослабить влияние восьмого брата при дворе. Дошло до того, что он издал высочайший указ, согласно которому придворным запрещалось оказывать принцам помощь в борьбе за титул наследного принца. Однако влияние восьмого принца по-прежнему оставалось довольно значительным: ценящий почтительность и добродетельность, уважающий образованных людей, он заполучил доверие и признание всего ученого сословия Цзяннани. Можно сказать, что все это стало непосредственной угрозой для императорской власти. До этого восьмой брат не совершал серьезных проступков, поэтому случай с мертвыми соколами – это, несомненно, наилучшая возможность нанести ему удар.

Четырнадцатый принц горько рассмеялся.

– Из всех моральных принципов наиболее важный – это почитание родителей. Если восьмой брат не может следовать даже ему, являющемуся основой человеческой натуры, то как он осмелится носить гордое звание добродетельного восьмого господина? Разве станут придворные чины поддерживать человека, который проклял собственного отца? А образованные люди разве смогут ему верить?

Помолчав, принц с глубоким прискорбием сказал:

– Даже то, что после смерти матушки восьмой брат заболел от горя, стало для всех шуткой, так как все были уверены, что это ложь. С того момента на все, что делал восьмой брат, вешался ярлык «ложь». Люди гораздо сильнее презирают ложных «благородных мужей», чем истинных «маленьких людей»[33]. Наверное, даже те, кто строил козни против восьмого брата, не ожидали, что успех будет настолько большим. Следуя естественному ходу событий, царственный отец в два счета уничтожил авторитет восьмого сына, который тот с большим трудом выстраивал много лет.

Я опустилась на стул, чувствуя страшную слабость. Как жесток государь! Неудивительно, что с самого начала восьмой принц ни разу не попытался опровергнуть обвинений. Когда все сановники выдвинули его кандидатуру во время обсуждения, кого следует возвести в ранг наследника, восьмой принц ясно продемонстрировал императору Канси свои намерения, но сейчас, после подобного серьезного обвинения, он тихо и незаметно слег от болезни. Поскольку совершил это восьмой принц или нет, было для Канси не так уж и важно, он объявил это делом рук восьмого, а значит, все действительно так было.

Императора Канси почитают как великодушного государя, всегда действующего осторожно, проявляющего снисхождение даже к казнокрадам. И тем не менее он может поступить так с собственным сыном, испортить его прижизненную и посмертную репутацию так, что пройдет целая вечность, прежде чем о нем перестанет ходить дурная слава. Если восьмой принц совершит хороший поступок, всегда можно будет сказать, что он был обусловлен лицемерием, что принц лишь прикидывался, желая снискать славу. Если же восьмой принц совершит хотя бы малый промах, это тут же выдаст его коварную, двуличную натуру. Раз четырнадцатый принц смог до этого додуматься, то восьмой принц и подавно. Болезнь восьмого принца вызвана не столько гневом на людское предательство, сколько горьким разочарованием в Канси, печалью оттого, что тяжелый труд всей его жизни пошел прахом, а также беспомощностью и отчаянием из-за осознания, что еще сотни лет после его смерти люди будут поминать его дурным словом.

Тишина висела еще очень долго. Наконец молчание прервал четырнадцатый принц:

– Царственный отец твердо намерен раздуть шумиху из этого дела. Он во что бы то ни стало желает лишить восьмого брата каких-либо притязаний на императорский трон. В нынешней ситуации мы можем говорить о помощи восьмому брату только в том случае, если сумеем сперва сохранить собственные позиции. В противном случае мы все потерпим сокрушительное поражение, и останется лишь сгинуть всем вместе!

– Как могло случиться, что соколы, присланные восьмым господином, были на последнем издыхании? – после недолгих раздумий спросила я, глядя на четырнадцатого принца в упор. – Нет никаких сомнений в том, что, когда их отсылали, они были в полном порядке. Выходит, с ними что-то сделали именно в пути. Однако те, кто привез птиц, долгие годы верно служили восьмому господину и пользовались его доверием. Кто же мог переманить такого человека на свою сторону и велеть этому подлецу втайне совершить подобное злодеяние? И кто же мог извлечь из произошедшего выгоду?

Услышав мои слова, четырнадцатый принц побледнел как смерть. Он долго смотрел на меня, будто не в силах поверить, что я произнесла подобное, а затем заорал, гневно показывая на меня дрожащим пальцем:

– Я ошибался в тебе!

С этими словами он вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Моя душа рвалась на части от горя. Его ли это рук дело? Его реакция на мои слова – лишь спектакль для отвода глаз или же он действительно разгневан и разочарован? Сейчас он уже не тот четырнадцатый принц, что преследовал императорский обоз до самых степей, сейчас он любимчик императора Канси. Полное поражение восьмого принца оказалось бы весьма выгодным для него. С самого начала круг подозреваемых был не особенно широк, и из него быстро выбился бы кто-то один. А если принять во внимание то, какой любовью императора четырнадцатый принц пользуется и поныне, становится очевидно, что это мог быть только он. Таким образом, он сможет использовать бывшее влияние восьмого принца для своих целей. Нельзя исключать возможность того, что, столкнувшись с искушением заполучить трон, четырнадцатый принц отбросит братские узы.

Впрочем, все уже случилось так, как случилось. Какой смысл и дальше пытаться разбираться в этом деле? Все причастные покончили с собой, так что найти вещественные доказательства или других свидетелей будет невозможно. Впрочем, я не сдамся. Я хочу взглянуть поближе и понять, насколько жестоким может быть этот дворец!

Хотя, скорее всего, это совершил четвертый принц. После того как тринадцатый был заключен под стражу, четвертый и восьмой принцы были уже не просто соперниками в борьбе за императорский трон – они стали врагами, полными злобы и ненависти друг к другу. Подобный поступок четвертого принца можно было бы объяснить претворением в жизнь принципа «око за око, зуб за зуб». Впрочем, неважно, дело в просто подвернувшейся возможности или же в конечной выгоде, – четырнадцатый принц вызывает наибольшие подозрения. Четырнадцатый принц, ты же с малолетства был так близок с восьмым принцем! Как ты можешь быть таким жестоким?

Глава 8

Мой дом там, где спокойно на сердце

Новый, пятьдесят четвертый год эры Канси[34] я встретила, полная печальных дум и сомнений в том, как мне следует жить дальше. На новогоднее пиршество восьмой принц с моей сестрой не пришли, явилась только восьмая госпожа, разряженная в пух и прах, и вместо больного мужа пожелала счастья императору и всем супругам. Ее безупречные манеры и естественная улыбка помогли сгладить неловкость, да и Его Величество был с ней весьма приветлив. Ее взгляд, холодный и острый, словно нож, заставлял потухнуть чужие, полные то злорадства, то сочувствия. Никто не осмеливался опрометчиво приносить ей ничего не стоящие соболезнования, и она продолжала смотреть на всех свысока, впрочем, с благородством и изяществом, привитыми ей с раннего детства.

С глазами на мокром месте я восхищенно глядела на эту женщину, что в одиночку сражалась за восьмого принца. Она была худосочной, истощенной, бледной настолько, что даже толстый слой румян не мог этого скрыть. Официальное платье, раньше бывшее ей впору, теперь выглядело слишком большим для ее исхудалой фигуры. Несмотря на это, она была очень сильной. Восьмая госпожа могла остаться в поместье и избежать всего этого, позволив другим злословить за ее спиной, но она пришла сюда с улыбкой, от лица восьмого принца поприветствовала присутствующих и пожелала всем счастья, настолько безупречно выполнив ритуал вежливости, что никто бы не смог придраться, и превратила все насмешки в шутку.

На двадцать девятый день первого месяца император Канси объявил свою высочайшую волю, сообщив о прекращении денежных выплат и поставок продовольствия восьмому принцу. Сам по себе этот факт был пустяковым и ни на что не влиял: восьмого принца рано возвели в ранг бэйлэ и выплачивали высокое жалованье, а кроме того, в те годы, когда император Канси относился к нему благосклоннно, принц в награду был назначен нюручжаньгинем и также получал соответствующее жалованье. Денег у него всегда имелось в достатке, так что подобный указ никак бы не затронул его повседневные расходы. Важным здесь было то сообщение, что несла в себе высочайшая воля для всех придворных чинов. То, что по прошествии более чем двух месяцев, будучи абсолютно спокойным, Его Величество издал подобный указ, ясно давало всем понять, что император не собирается прощать восьмого принца, и это, без сомнения, также служило недвусмысленным предупреждением для тех сановников, кто оставался верен восьмому принцу и лелеял определенные надежды.

Я долго стояла под сливовым деревом и с душой, исполненной тоски, размышляла об императорском высочайшем указе. Отломив одну из веточек, я решила, что поставлю ее в своей комнате в надежде, что она привнесет ярких красок в мои хмурые, сумрачные дни.

Когда я, сжимая веточку сливы в руке, толкнула створку ворот, ко мне тут же метнулся встревоженный Ван Си:

– Я чуть было не скончался от беспокойства. Его Величество желает тебя видеть, поспеши.

Едва договорив, он ринулся вперед, и я, смеясь, сказала:

– Хотя бы подожди, пока я поставлю в вазу эту веточку сливы.

– Я и так прождал полдня, – ответил Ван Си, топнув ногой. – Брось ее и пойдем.

Усмехнувшись, я не стала с ним спорить. Лишь шустро сунув веточку в вазу, наконец отправилась за евнухом.

– В чем дело? – спросила я.

– Не знаю, – пожал плечами Ван Си. – Наставник велел позвать тебя, и я позвал. Сейчас он примется бранить меня, поэтому замолви за меня словечко.

– Понимаю, – засмеялась я, – это все моя вина, не нужно было идти рвать сливу.

Войдя во внутренние покои, я поприветствовала императора Канси. Похоже, Его Величество пребывал в прекрасном расположении духа, раз с затаенной улыбкой позволил мне выпрямиться. Да и Ли Дэцюань смотрел на меня, едва заметно улыбаясь.

– Жоси, сколько лет ты уже прислуживаешь нам? – спросил Его Величество.

Мое сердце сжалось, и я ответила, заставляя себя говорить спокойно:

– Ваша покорная служанка вошла во дворец в сорок четвертом году, так что минуло уже почти десять лет.

– Десять лет пролетели как один миг, – вздохнул император. – Ты была совсем маленькой, когда стала служить здесь. На наших глазах ты хорошела день ото дня, превращаясь в красивую, грациозную женщину. Даже наши дочери не проводили с нами столько времени, сколько ты.

Я промолчала, ответив лишь слегка замороженной улыбкой.

– Мы всесторонне обдумали вопрос твоего замужества, – продолжал император Канси. – Оно задумывалось для твоего же блага еще давно, но некоторые обстоятельства вынуждали повременить.

Поспешно бросившись на колени, я коснулась пола лбом и взмолилась:

– Ваше Величество, ваша покорная служанка с радостью посвятит всю свою оставшуюся жизнь служению вам!

– Что за вздор ты говоришь? – шутливо побранил меня Его Величество. – Разве есть смысл оставаться незамужней? Нам тоже тяжело расставаться с тобой, но мы понимаем, что придется. Хотя мы несколько задержались с вынесением своего решения, мы выбрали для тебя самого лучшего жениха. Вы с четырнадцатым принцем Иньчжэнем одного возраста и с давних пор очень дружны, так что он ни за что не станет обижать тебя.

Каждое слово императора словно острым шилом кололо мое сердце, причиняя резкую боль. Четырнадцатый принц? По правде говоря, может статься, что это действительно наилучший вариант. В конце концов, мы знаем друг друга с детства и каждый понимает характер другого. Даже если мы часто ссорились, он всегда заботился обо мне. Если история не подвергнется изменениям, то его жизненный финал будет достаточно неплохим. Если я буду с ним, то смогу исполнить свою мечту и вырваться из Запретного города, спрятаться в маленьком домике и больше не принимать участия ни в каких событиях. Даже если именно он подставил восьмого принца, мне не следует ненавидеть его, ведь какой из принцев в этой борьбе за престол остался девственно чист? У себя в голове я продолжала раз за разом перечислять все плюсы замужества с четырнадцатым принцем.

– Жоси, почему ты так долго молчишь? – с улыбкой упрекнул меня Ли Дэцюань.

Мои руки тряслись, и все тело сотрясала дрожь. Собрав воедино оставшиеся силы, я отвесила земной поклон и произнесла:

– Благодарю Ваше Величество за милость. Ваша… Ваша покорная служанка… по… по…

В моем мозгу промелькнули лица восьмого и четвертого принцев, причудливо перемешавшись между собой. Простое слово «повинуется» застряло у меня в горле, и я никак не могла заставить себя произнести его.

– Жоси! – крикнул император Канси.

Своим криком он надавил на меня, и я, не успев подумать, брякнула:

– Ваша покорная служанка не повинуется!

Стоило этим словам сорваться с языка, как все мое тело внезапно расслабилось, дрожь исчезла и руки перестали трястись. Я так много все это обдумывала, изобретала тысячи путей, но, когда дошло до дела, послушалась своего сердца.

Сделав глубокий вдох, я отвесила императору земной поклон и смело повторила:

– Ваша покорная служанка не повинуется.

Вот и все, ничего сложного! Я совсем не ощущала того страха и ужаса, что нафантазировала себе, и лишь невозмутимо ожидала, как же решится моя судьба.

Его Величество долго молчал, разглядывая меня. Согнувшийся в поклоне Ли Дэцюань стоял рядом опустив голову.

– Ты не подчинилась императорскому указу, – наконец холодно проговорил Канси.

– Ваше Величество потратили столько усилий ради своей служанки, а она не оправдала их и охотно понесет наказание, – сказала я, касаясь лбом пола.

– Ты не боишься, что мы накажем весь твой род? – поинтересовался император.

Вновь поклонившись, я громко ответила:

– Испокон веков мудрые правители отличались тем, что заслуженно награждали и справедливо наказывали. Мой отец верой и правдой служит в северо-западных землях, трудится не покладая рук и ни разу не совершил ни одного промаха. Мудрый государь не станет лишать себя столь достойного государственного мужа из-за ничтожной женщины. Вы, Ваше Величество, так же мудры, как правители прошлого, и не поступите подобным образом.

Император Канси повернулся к Ли Дэцюаню и ледяным тоном сказал ему:

– Придворная дама Малтай Жоси долго пользовалась нашей благосклонностью, слишком много возомнила о себе, и ее поведение омерзительно. Всыпать ей двадцать ударов палками, а затем отправить в прачечные – пускай стирает одежду придворных евнухов!

– Слушаюсь, – едва слышно отозвался Ли Дэцюань.

Я трижды поклонилась Его Величеству.

Выведя меня наружу, Ли Дэцюань велел Ван Си:

– Приготовь скамью для наказаний.

Ван Си взглянул на страшное лицо Ли Дэцюаня и без лишних слов умчался выполнять приказ.

– Жоси, – со вздохом обратился ко мне Ли Дэцюань, – ты действительно не оправдала потраченных на тебя усилий Его Величества.

Я молчала, опустив голову.

Вскоре принесли скамью, и рядом с ней замер человек с палкой в руке. Взглянув по сторонам, Ван Си с недоумением спросил:

– Кого нужно наказать?

– Завяжите Жоси рот и всыпьте ей двадцать ударов, – жестко приказал Ли Дэцюань.

Изумленный до крайности, Ван Си, приоткрыв рот, перевел на меня взгляд. Я слабо улыбнулась ему, сама подошла к скамье, легла на нее и закрыла глаза. Стоящие по бокам слуги завязали мне рот.

После первых ударов я глухо охала: как же больно! Вначале я еще могла держать в голове количество ударов, но они все сыпались и сыпались. Тело постепенно начало конвульсивно вздрагивать, и от боли, такой сильной, что темнело в глазах, я больше не могла издать ни звука.

– Отнесите девушку в ее комнату, – распорядился Ли Дэцюань.

Ван Си тут же позвал слуг, чтобы те унесли скамью, и пошел провожать меня. По пути он без остановки повторял:

– Сестрица, потерпи еще немного.

Услышав шум, Юйтань вышла на улицу встречать нас. На мгновение замерев на месте, она прикрыла рот рукой и с ужасом вскрикнула:

– Почему ты вся в крови?

– Чего стоишь? Быстрее приготовь воду и все необходимое, чтобы перевязать раны! – сердито прикрикнул на нее Ван Си, и Юйтань тут же умчалась.

Ван Си велел евнухам уложить меня на постель, после чего взмахом руки отослал их и спросил, нагнувшись над кроватью:

– Что случилось? Когда я отправился звать тебя, сестрица, наставник выглядел таким довольным. Вряд ли ожидалось что-то дурное!

Слегка задыхаясь, я отмахнулась:

– Не спрашивай, многие знания – многие печали. В будущем хорошенько слушайся Ли-анда, будь во всем осторожен и поменьше говори. Ты очень умен, но не в меру болтлив. В тебе нет той же осмотрительности, что у твоего наставника.

Вошла Юйтань, неся воду и снадобья. Ван Си передвинул ширму, загораживая кровать, и скрылся за ней. Юйтань принялась потихоньку разрезать на мне одежду ножницами, приговаривая:

– Потерпи, сестрица: из-за крови одежда приклеилась к ранам, и, когда я буду ее снимать, может быть больно.

Кивнув, я вцепилась зубами в подушку, и Юйтань быстрым движением сорвала кусочек ткани. Я сильнее стиснула челюсти и немного полежала так, чувствуя, что лоб покрылся холодным потом.

– Сестрица, чтожепроизошло? – спросила Юйтань, накладывая мазь.

Я не произнесла ни слова в ответ, и тогда девушка спросила снова, уже обращаясь к Ван Си:

– Господин Ван, да что же такое случилось, в конце концов?

– Я тоже спрашивал у барышни, – ответил евнух, притопнув ногой. – Тогда во внутренних покоях были лишь она и мой наставник, так что сейчас я тоже ничего не понимаю.

– Ван Си, возвращайся, – сказала я. – Тебе незачем здесь оставаться, ты все равно больше ничем не можешь помочь.

Евнух сделал по комнате несколько кругов, после чего беспомощно произнес:

– В таком случае я пойду. Юйтань, хорошенько заботься о ней. Если что-нибудь понадобится, немедленно дай мне знать.

Юйтань ответила ему кивком.

Аккуратно застелив для меня постель, девушка присела рядом на корточки и снова спросила:

– Да в чем же дело?

– Причина затрагивает честь Его Величества, и я думаю, что он не хотел бы, чтобы об этом кто-то узнал. Могу лишь сказать, что Его Величество весьма милостив: если говорить честно, то за совершенное мной злодеяние было бы справедливо велеть мне покончить с собой. Так что, знай ты всю правду, это могло бы навредить тебе.

Девушка, задумавшись, молчала.

– В будущем хорошенько заботься о себе, – продолжала я. – Конечно, ты и так всегда была осторожна, поэтому насчет тебя я спокойна.

– Его Величество позволил тебе покинуть дворец? – изумленно спросила Юйтань.

– Его Величество отправил меня в прачечные, – ответила я с легкой улыбкой.

Она внезапно одним прыжком вскочила на ноги, закричав:

– Как? Разве так можно? Ты, сестрица, благородного происхождения, хрупка и изнежена, тебе не приходилось даже заниматься шитьем. Так разве ты сможешь вынести подобные страдания? Мне досадно даже думать об этом!

Я вздохнула:

– Я не боюсь, так чего боишься ты?

Глядя на меня, Юйтань медленно опустилась обратно на корточки и положила голову на постель рядом с моей подушкой так, что наши лица оказались совсем рядом. Я утешающе улыбнулась Юйтань, но из ее глаз все равно ручьем полились слезы.

После того как мои раны полностью излечатся, я должна буду переехать в дом рядом с прачечной. Так как я не могла свободно передвигаться, мне оставалось лишь попросить Юйтань в свободное от службы время помочь мне собрать вещи.

Толкнув дверь, Юйтань вошла, неся в руке большую ветку цветущего абрикоса, и комната сразу наполнилась радостным весенним духом. Доставая вазу для ветки, девушка невзначай поинтересовалась:

– Четвертый господин приходил?

Сердце больно кольнуло, но я заставила себя улыбнуться и ответила:

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

Обернувшись, Юйтань показала мне язык и со смехом объяснила:

– По пути сюда мне издалека показалось, что у дома стоял четвертый господин, но, когда я завернула за угол и подошла ближе, там уже никого не было. Я подумала, он приходил увидеться с тобой, сестрица.

Я медленно опустила голову на подушку. Ты только что стоял здесь, снаружи? Смотрела в стену и, чувствуя, как душу разъедает тоска, думала о том, что эта тонкая стена – непреодолимое препятствие между нами. Я могла бы коснуться его, пройдя всего десять с чем-то шагов, но легче достать с неба луну, чем это сделать.

Поставив ветку в вазу, Юйтань замерла рядом, спросив:

– Красиво?

Я взглянула в ее глаза, черные как уголь, оглядела ее лицо, светлое и нежное, будто весенний цветок, и с улыбкой сказала:

– Красиво. Правду говорят: люди красивее цветов.

– Я хотела, чтобы сестрица полюбовалась цветами, а она решила подразнить меня, – надула губы Юйтань.

Некоторое время я, продолжая улыбаться, рассматривала цветы абрикоса, после чего попросила:

– Если у тебя нет никаких дел, пожалуйста, помоги мне собрать вещи.

Услышав мою просьбу, девушка тут же повернулась ко мне спиной и застыла без единого движения и звука.

– Ли-анда был добр ко мне, не выгнал в тот же день и позволил остаться здесь на некоторое время, пока не заживут мои раны, – со вздохом сказала я. – Однако рано или поздно мне придется уйти. Когда ко мне придут и скажут переезжать, разве я не буду выглядеть жалко, если только тогда начну бегать и собираться?

Она еще немного постояла, не произнося ни слова, а затем принялась за работу, начав с одежды. То, что было сшито из тканей получше, я велела отложить в сторону, а поношенные вещи убрать обратно в сундук. Когда Юйтань все разобрала, я указала пальцем на отложенную одежду и сказала:

– Я почти не носила эти вещи. Можешь оставить себе или кому-то отдать – на твое усмотрение.

– Не буду, – отказалась Юйтань.

– Там, где я буду жить, эти вещи ни к чему, только испортится, – увещевала я. – А главное, те, кто там трудится, одеваются скромно. Если я стану носить такое, разве остальные не начнут смотреть на меня с ненавистью? Как ты можешь не понимать этого?

Юйтань со слезами на глазах взглянула на меня, а затем, повернувшись спиной, открыла следующий сундук. Безделушки, чайная утварь, книги.

– Всю чайную посуду оставляю тебе, – с улыбкой распоряжалась я. – Из другого можешь выбрать, что тебе нравится. А остальное… Остальное…

Я не могла придумать, как распорядиться этими вещами.

– Остальное я вынесу из дворца и отдам твоей сестре.

Юйтань торопливо поприветствовала четырнадцатого принца, стоящего в дверях, после чего выбежала из комнаты.

Я почувствовала себя очень неловко, увидев его, поэтому лишь после долгого молчания наконец проговорила:

– Большое спасибо.

– Ты просила пощады для восьмого брата? – спросил он с глубокой скорбью в голосе. – Почему не посоветовалась со мной? Не веришь мне – есть еще десятый брат!

Я облегченно выдохнула. Выходит, он совсем ничего не знает.

– Нет. Тебе не стоит так хорошо обо мне думать. Я… Я пользовалась благосклонностью Его Величества, слишком много возомнила о себе, и мое недостойное поведение вызвало гнев Сына Неба.

Четырнадцатый принц покачал головой.

– Жоси, иногда мне правда так и хочется дать тебе по голове, расколоть ее и посмотреть, есть ли там внутри что-нибудь. Скажи мне правду о произошедшем, и я найду способ тебе помочь, подумаю, нет ли возможности заставить царственного отца изменить свое решение.

– Его Величество ясно дал понять, что своим поведением я оскорбила его, – ответила я.

Он долго и пристально смотрел на меня, не говоря ни слова, а затем сказал с лицом, на котором были написаны грусть и одиночество:

– Ты не веришь мне. Не только ты – боюсь, что восьмой и девятый братья тоже сомневаются во мне, хотя и не показывают этого.

– Позови Юйтань, пусть войдет и продолжит сборы, – попросила я. – А позже мне придется затруднить господина просьбой забрать вещи.

Он молчал, и мне пришлось самой крикнуть Юйтань, чтобы шла обратно.

Девушка брала в руки одну за другой вещи и о каждой спрашивала, как с ней следует поступить. Она все спрашивала и спрашивала, так что в конце концов я не выдержала и рассмеялась. Четырнадцатый принц тоже улыбался уголком рта. Юйтань в недоумении взглянула на нас, на свои руки:

– Я сделала что-то не так?

– Ты здесь ни при чем, – улыбнулась я. – Большую часть этих вещей подарил мне не десятый принц, а четырнадцатый. Глядя на них, я вспомнила кое-какие события прошлого.

Принц едва слышно вздохнул. Пряча улыбку, я дала Юйтань знак продолжать.

– Услышав о произошедшем с тобой, десятый брат поднял страшный крик и собрался идти к царственному отцу, чтобы поговорить с ним, – поведал четырнадцатый принц. – Я убеждал его сначала хорошенько разузнать подробности, ведь на этот раз все не совсем обычно: издан высочайший указ и наказание было суровым – вдруг он опростоволосился бы и, наоборот, навредил тебе? Я вел здравые речи, но уговаривать его было бесполезно.

Я промолчала, лишь едва заметно улыбнулась.

– Ты не беспокоишься за него? – спросил принц.

– Ты не смог его отговорить, но наверняка смог кое-кто другой.

– В конце концов вышла десятая невестка и выбранила мужа последними словами, – закончил он. – Она так ругалась, что десятый брат разом замолк и послушно опустился на стул, даже не топая ногами и не размахивая кулаками. Поистине, что угодно может быть побеждено чем-то другим!

Склонившаяся над вещами Юйтань вдруг спросила:

– А это что такое длинное, завернутое в кусок красного шелка?

– Дай сюда, – торопливо велела я.

Девушка передала мне сверток, и я тут же спрятала его под подушку. Просунув туда же руку, я легонько погладила оперение стрелы, чувствуя, как в душе поднимается буря чувств.

– Передай мне шкатулку с украшениями, – сказала я Юйтань. – А потом посмотри, что еще осталось в сундуке.

Когда все вещи были разобраны, я бросила взгляд на шкатулку, стоящую на столе, и проговорила, улыбаясь:

– В прошлый раз я хотела, чтобы ты забрал их, но ты отказался. Сейчас все-таки лучше будет отдать это тринадцатой госпоже.

– Подумай лучше о себе, – урезонил меня четырнадцатый принц. – Сейчас именно ты находишься в самом тяжелом положении, остальным приходится не так плохо, как тебе.

– С книгами пусть Юйтань поступает как хочет, мне это безразлично, – со смешком продолжила я после короткого молчания. – Банкноты и серебро я оставлю себе, и украшения тоже. А эту шкатулку с драгоценностями и вон те мелочи я попрошу четырнадцатого господина передать моей сестре.

– Ты не хочешь написать ей письмо? – спросил он. – Когда я видел ее в поместье восьмого брата, она была с красными и опухшими от слез глазами.

Стоило мне это услышать, как и по моим щекам в то же мгновение заструились слезы.

– Я не знаю, что написать. Просто передай ей мои слова: «Я обязательно позабочусь о себе, так что позаботься о себе и ты».

Четырнадцатый принц кивнул. Достав из-за пазухи коробку с лекарством, он протянул ее Юйтань со словами:

– Внутри лежит записка с подробным разъяснением, как его нужно принимать.

Юйтань поспешно приблизилась и с почтением приняла коробку. Некоторое время четырнадцатый принц молча разглядывал меня, а затем позвал евнуха, чтобы тот взял вещи, и ушел.

Как только я оправилась от ран и начала вставать с постели, пришли из прачечных с повелением собрать вещи и переезжать. Юйтань тут же привела двоих евнухов, чтобы вместе с ними помочь мне нести вещи, но я наказала ей остаться дома: я могла справиться и сама. Та, однако, в полном молчании упорно продолжала идти за мной.

Увидев меня со следующей по пятам Юйтань, управляющий прачечных, евнух по имени Чжан Цяньин, торопливо поднялся, чтобы поздороваться. Когда я церемонно поклонилась ему, он с улыбкой протараторил: «Помилуйте, я не достоин подобной чести!» – но тем не менее приветствие принял.

На лице Юйтань мгновенно появилось недовольное выражение. Кое-как поприветствовав Чжан Цяньина, она спросила:

– Комната готова?

– Давно приготовлена самым надлежащим образом, – улыбнулся евнух и позвал слуг, велев им отвести меня в мою комнату.

– Каков! Быстро же он зазнался! – тихо выругалась Юйтань.

– Раньше он приветствовал меня, теперь я приветствую его. Это не более чем дворцовые правила, – пожала я плечами. – Ты всегда была умна и сообразительна, но не понимаешь таких простых вещей. Если ты не в состоянии вытерпеть даже это, то лучше поскорее возвращайся домой!

Юйтань промолчала, осматриваясь по сторонам с крайне недовольным лицом.

Внимательно оглядев комнату, я улыбнулась и похвалила:

– Весьма опрятная комната, еще и такая светлая!

Юйтань тоже осмотрелась, после чего с крайней холодностью велела слугам внести вещи и поставить на пол. Когда она помогала мне застилать постель, в комнату, весело смеясь, вошли две девушки. Увидев нас, они тут же перестали улыбаться и почтительно поприветствовали Юйтань. Та тут же шагнула к ним и, взяв одну из девушек под руку, с улыбкой сказала:

– Пожалуйста, поднимитесь, сестрицы. Я была нерадива и редко приходила сюда, но ваши лица кажутся мне знакомыми, хотя я и не смогу назвать ваших имен.

Одна из них, высокая худая девушка с щеками, усеянными веснушками, ответила:

– Вашу служанку зовут Чуньтао.

– Имя вашей служанки – Яньпин, – улыбаясь, сказала вторая, девушка невысокого роста с лицом, которое можно было назвать красивым.

Юйтань достала пару лянов серебром и проговорила, продолжая улыбаться:

– В будущем мне придется затруднять вас, сестрицы, многими просьбами. Возьмите это в знак моего доброго отношения.

Немного поломавшись, но широко улыбаясь, девушки взяли деньги.

– Сколько народу здесь живет? – со смешком спросила Юйтань.

– Всего здесь четыре комнаты, – радостно отвечала Яньпин, – в каждой живет по три человека, так что всего получается двенадцать.

Юйтань едва заметно улыбнулась и промолчала.

– Нужна ли барышне какая-либо помощь? – с заискивающей улыбкой поинтересовалась Яньпин.

– Почти все вещи уже разобраны, спасибо, – ответила, улыбаясь, Юйтань и, повернувшись, за руку потянула меня прочь из комнаты.

Яньпин и Чуньтао, склонившись в поклоне, проводили нас.

Как только Юйтань оказалась снаружи, улыбку тут же стерло с ее лица.

– Ладно, – улыбнулась я ей, – ты посмотрела на все, что хотела посмотреть, прибрала все, что только могла, так что теперь возвращайся!

– Сестрица, ты сможешь привыкнуть? – удрученно спросила она. – Я не говорю о твоем доме – даже здесь, когда ты только-только попала во дворец, у тебя уже была комната, хоть и маленькая, но ты жила в ней одна.

– Разве можно сравнивать зал Цяньцингун и прачечные? – удивилась я.

Юйтань сжала губы.

– Я знаю, что не стоит постоянно дергать тебя, сестрица, своим беспокойством, однако ничего не могу с собой поделать.

– Понимаю, – мягко ответила я. – Иди домой. Мне тоже нужно пойти и разузнать о том, как здесь живут.

– В таком случае я ухожу, – тяжело вздохнула она. – Но скоро я снова приду, чтобы проведать тебя, сестрица!

Я кивнула, и Юйтань, развернувшись, двинулась в обратный путь.

Оставшиеся в комнате Чуньтао и Яньпин о чем-то разговаривали друг с другом. Краем уха услышав наши с Юйтань имена, я невольно замедлила шаг, постаралась бесшумно приблизиться к окну и встала под ним.

– Барышня Юйтань весьма щедра, – говорил высокий голосок, судя по всему принадлежащий Чуньтао. – Нам за целый год не удалось бы заработать столько, сколько она дала нам за один раз.

– Она прислуживает лично Его Величеству, – отвечал ей сладкий голосок Яньпин. – Мы с тобой служим во дворце так давно, а сами видели Его Величество лишь пару раз, и то издалека – даже лица не могли разглядеть. Ты думаешь, будто она дала нам много, но любая госпожа или принц, награждая ее, наверняка дают ей еще больше.

Я с улыбкой покачала головой.

– Что за оплошность совершила барышня Жоси? – спросила Чуньтао.

– Какая еще барышня? – холодно усмехнулась Яньпин. – Облезлый феникс хуже курицы. Сейчас она ничем не лучше нас, даже наоборот: мы, когда придет время, покинем дворец, а она пусть продолжает стирать белье для евнухов!

Я усмехнулась, склонив голову. Похоже, наше общение не будет таким уж легким и приятным. Судя по ее поведению и тому, что она говорит, у нее есть некоторые знания и опыт, однако ума явно маловато.

– Я слышала, что ее отец – командующий армией, а старшая сестра – вторая супруга господина восьмого бэйлэ, – сказала Чуньтао.

– Всего лишь начальник гарнизона, стоящего в пустынных северо-западных землях, – рассмеялась Яньпин. – Вероятно, там он и может пугать простой народ, но здесь, у ног Сына Неба, в Запретном городе, возьми любого, необязательно даже старше его по положению, – каждый будет хозяином, которому нужно кланяться. А что такого в родстве с Его Величеством? Разве господину восьмому бэйлэ сейчас есть до нее дело? Как говорится, когда дерево падает, обезьяны разбегаются[35]. Скорее всего, именно потому, что большое дерево рухнуло, некому было предоставить ей защиту, вот Его Величество и наказал ее, отправив сюда.

Дальше слушать уже не было никакого интереса. Я тихо отступила на пару шагов назад, нарочно стукнула дверью и, стараясь ступать погромче, вошла в комнату. Чуньтао, увидев меня, тут же поднялась, тогда как Яньпин даже не двинулась с места, продолжая сидеть на кане и сосредоточенно лузгать семечки.

Улыбнувшись Чуньтао, я проговорила:

– Можно ли кое о чем спросить барышню Чуньтао?

– Пусть барышня спрашивает, – улыбнулась девушка мне в ответ.

– Ты можешь звать меня просто Жоси? Те, кто зовет друг друга барышнями, отчуждаются друг от друга.

– Тогда и ты зови меня просто Чуньтао, – засмеялась она, и я кивнула.

Мы сели рядышком на краю кана, и я принялась расспрашивать ее: во сколько подъем, когда отдых, на что следует обращать внимание и так далее. Чуньтао была очень разговорчивой. Стоило мне затронуть какую-либо тему, как она тут же принималась трещать без умолку, рассказывая обо всем без разбора. Я внимательно слушала, улыбаясь уголком рта и не обращая внимания на то, что она уже давно отклонилась от сути разговора. От лишних знаний вреда точно не будет.

Мы проболтали, наверное, полдня, пока Яньпин не прервала нашу беседу, нетерпеливо спросив у Чуньтао:

– Ты пойдешь обедать? Опоздаем – и придется доедать то, что осталось после других.

Смущенная Чуньтао поднялась и обратилась ко мне:

– Позже я еще расскажу тебе обо всем, а сейчас пойдем обедать.

Я кивнула и следом за ними вышла из комнаты.

Ночь прошла без приключений. На рассвете, услышав, как Чуньтао поднялась с постели, я завозилась, готовясь последовать ее примеру. Одеваясь, девушка спросила меня:

– Хорошо спалось?

– Прекрасно, – ответила я.

Все еще лежащая на кане Яньпин язвительно усмехнулась и, отбросив одеяло, тоже встала.

Спустившись с кана и обуваясь, я с улыбкой подумала: она поняла, что я солгала. Я привыкла спать в одиночестве, а этой ночью мы лежали на одном кане втроем, и, разумеется, спала плохо. Впрочем, кажется, ей тоже не удалось выспаться сегодня.

Когда я увидела перед собой полный чан одежды высотой с небольшой холм, мне стало дурно. Вот бы сейчас стиральную машину! Я бы отдала все, что у меня есть, не пожалела бы никаких денег ради одной стиральной машинки. Однако сколько ни думай, сколько ни вздыхай, а делать все равно придется все своими руками.

Я внимательно следила за каждым движением девушки, что трудилась рядом, и старалась копировать ее действия: клала стручок мыльного дерева[36], отбивала белье, терла, оттирала пятна, переворачивала, снова отбивала, полоскала, а затем брала следующую вещь и повторяла все с самого начала. Вскоре я поняла, что постепенно замедляюсь и не могу угнаться за соседкой. Глядя на гору одежды, я разозлилась и, стиснув зубы, начала набирать темп.

Когда моя правая рука уставала отбивать белье, я меняла ее на левую, а когда уставала левая, вновь меняла ее на правую. Другие уже закончили работу, а те, кто был побыстрее, и вовсе давно отдыхали. Одна я продолжала трудиться.

Чуньтао подошла ко мне, засучила рукава и присела на корточки, желая помочь, но не успела и рта раскрыть, как Яньпин, посмеиваясь, громко позвала:

– Чуньтао, скорее иди сюда!

Девушка взглянула сперва на меня, затем на машущих ей подруг, виновато улыбнулась мне и, поднявшись на ноги, ушла.

К тому времени, когда я смогла кое-как завершить стирку, уже стемнело. Время ужина давно прошло, поэтому пришлось ходить голодной.

Глядя на свои припухшие, покрасневшие от холода руки, я не удержалась от тяжелого вздоха. Уже через несколько дней кожа больше не будет белой до голубизны, словно драгоценный нефрит, а пальчики станут не такими тонкими и нежными. Достав мазь на основе жира, я принялась втирать ее в свои ладони.

– Как хорошо пахнет, – улыбнулась Чуньтао.

Я тут же протянула ей баночку:

– Хочешь намазать?

Она торопливо зачерпнула немного, поднесла палец к носу, принюхалась и проговорила:

– Очень приятный аромат. Пахнет намного лучше, чем то, что мы обычно используем. Запах чувствуется, но не ударяет в нос.

Увидев, что Яньпин внимательно смотрит на нас, я улыбнулась и спросила:

– Ты тоже хочешь попробовать?

– Мне не нужно, – ответила та, презрительно скривив губы.

Я едва заметно улыбнулась и, оставив без внимания ее тон, убрала мазь.

На другой день пришел Чжан Цяньин, чтобы проверить, как мы работаем. Прохаживаясь, он осматривал белье, что мы выстирали вчера и повесили сушиться. Внезапно он указал на одну из веревок с бельем и холодно поинтересовался:

– Кто это стирал?

Вздохнув, я вышла вперед и, почтительно поклонившись, ответила:

– Это была ваша покорная служанка.

Холодное выражение тут же сошло с лица Чжан Цяньина, и он с улыбкой позволил мне распрямиться:

– Ты впервые выполняешь подобную работу, поэтому в том, что белье не вполне чистое, тебя винить нельзя.

Оглядевшись вокруг, он приказал:

– Яньпин, Ланьхуа и Чжаонань, сегодня вы перестираете это белье.

– Не нужно, я могу сделать это сама, – тут же ответила я.

– Тебе еще нужно закончить с сегодняшним бельем, – с улыбкой возразил Чжан Цяньин. – А они давно привыкли к стирке, так что смогут постирать на несколько вещей больше.

С этими словами он развернулся и ушел.

Яньпин, Ланьхуа и Чжаонань с ненавистью уставились на меня.

– Я сама перестираю, – сказала я, снимая белье.

Метнувшись ко мне, Яньпин свирепо выдернула его у меня из рук и криво усмехнулась:

– Если господин Чжан узнает, что мы натрудили драгоценные руки юной госпожи, нам несдобровать.

Остальные две тоже выхватили у меня одежду и принялись перестирывать ее, не переставая завуалированно ругаться. Я же молча продолжила работу.

Специально выбрал тех троих, с которыми у меня самые плохие отношения. Что же ты задумал, Чжан Цяньин?

Под стук отбиваемого белья пролетело больше месяца с тех пор, как я начала работать в прачечной. И с каждым днем стирала все лучше, платя за это отмороженными руками, а часто и пустым желудком.

Впрочем, меня беспокоило совсем не это, а поведение Чжан Цяньина, который снова и снова проделывал одно и то же: выискивал недочеты в моей работе, но легко прощал мне их, зато стоило другой совершить подобную ошибку, как ее тут же сурово наказывали. Как-то раз мы с Яньпин обе по неосторожности порвали белье. Со мной Чжан Цяньин ограничился тем, что пожурил: «В следующий раз тебе следует быть аккуратнее», а Яньпин выбранил перед всеми и лишил пищи на целый день, веля тем не менее продолжать работу. Тогда все прачки смотрели на меня глазами, покрасневшими от ярости. Я превратилась во всеобщее бельмо на глазу, занозу у всех в заднице, и даже Чуньтао, которая сначала была дружелюбна со мной, стала держаться холодно и отстраненно. Под предводительством Яньпин, Ланьхуа и Чжаонань все девушки прачечной невероятно сплотились, единодушно направив на меня наконечники своих копий.

Однажды, когда я стирала, с головой уйдя в работу, вошел евнух и объявил:

– Жоси, господин Чжан желает тебя видеть. Пусть Яньпин, Ланьхуа и Чжаонань разделят между собой твое белье и выстирают его.

Едва он успел договорить, как Яньпин с громким звоном опрокинула таз. С беспомощным вздохом я поднялась и отправилась к Чжан Цяньину.

Тот, улыбаясь, сразу предложил мне присесть, но я осталась стоять.

– Какое срочное дело вынудило господина Чжана послать за мной? Мне еще нужно достирать белье.

– Разве я не приказал другим закончить твою работу? – ответил тот. – Когда ты еще не появилась здесь, пришел господин Ван, заплатил и велел облегчить твою жизнь, а вслед за ним тут же появились люди четырнадцатого господина с тем же указанием. Кстати, мне действительно стоит тебя поблагодарить, ведь как еще люди вроде нас могли бы обратить на себя внимание четырнадцатого господина?

– Огромное спасибо вам, господин, за то, что заботились обо мне все это время! – с улыбкой «поблагодарила» я.

Чжан Цяньин подошел ко мне и приблизился к моему лицу, затем шумно потянул носом воздух и пробормотал:

– Какой аромат! Неудивительно, что, хотя ты и покинула внутренние покои, господин Ван помнил о тебе и поторопился прийти сюда. Ты так красива и стройна, будто камыш. Не только господин Ван горячо любит тебя, я тоже полагаю, что тебя следует любить сильнее.

С этими словами он попытался взять меня за руку. Я резво отпрыгнула, чувствуя, как во мне клокочет гнев. Подавляя желание отвесить ему оплеуху, с поклоном проговорила:

– Если у господина нет иных поручений, Жоси просит позволения удалиться.

Нахмурившись, евнух бросил на меня взгляд и махнул рукой со словами:

– Я намеревался попросить тебя задержаться и выпить чаю, но ты, судя по всему, не нашла бы в этом удовольствия. Возвращайся к работе.

Резко развернувшись, я вышла, расстроенная и злая. Хоть и немного, но я знала о непотребствах, что некоторые евнухи творили с придворными дамами и служанками, однако даже представить не могла, что однажды сама столкнусь с подобным. Тебе лучше убрать от меня свои наглые ручонки, Чжан Цяньин! То, что я никогда никому не причиняла вреда, вовсе не означает, что я не смогу этого сделать. По здравому рассуждению, раз уж сюда приходили люди четырнадцатого принца, евнух не станет наглеть до такой степени, чтобы принуждать меня, иначе бы он сегодня не позвал меня к себе, чтобы затем отпустить. Судя по его поведению, он, видимо, хотел вынудить меня сдаться на его милость добровольно после того, как я буду измучена настолько, что уже не смогу этого выносить.

Забрав у Яньпин и остальных девушек белье, я принялась яростно его отбивать. Наконец, проведя за работой полдня, ощутила, что чувство омерзения покинуло мою душу. Вечером, помыв руки в теплой воде, достала мазь от обморожения, которую несколько дней назад прислала мне Юйтань, и аккуратно нанесла на ладони. Мазь была ярко-красного цвета и обладала приятным сладковатым ароматом, так непохожим на ту вонь, что обычно издавали подобные лекарства. Вскоре после того, как мазь оказалась на руках, кожу внезапно пронзила такая жгучая боль, словно она была охвачена огнем. Я торопливо выскочила наружу и побежала смывать мазь. Яньпин, улыбаясь, встала в дверном проеме и, глядя на то, что я делаю, спросила:

– Почему ты смываешь такую хорошую мазь?

Вода смыла остатки лекарства, и лишь на поверхности еще плавали крупинки молотого красного перца.

Вернувшись в комнату, я внимательно проверила все баночки с мазями, которые обычно наносила на руки и лицо, и обнаружила во всех без исключения посторонние примеси: где-то перец, где-то соду, а кое-где даже грязь. Бросив холодный взгляд на улыбающуюся во весь рот Яньпин, я тотчас выкинула все в мусорную корзину.

Мой единственный за весь месяц выходной совпал с выходным Юйтань. Она насильно вытащила меня на прогулку, однако шла, не произнося ни слова.

– Не грусти, – улыбнулась я. – Самые нелегкие дни давно прошли. Я уже привыкла, и мне совсем не тяжело.

– Причина не в этом, – ответила Юйтань.

– А в чем же? – спросила я.

– Ли-анда велел мне занять твое место, – поколебавшись, рассказала девушка.

Я обрадованно захлопала в ладоши и с улыбкой воскликнула:

– С самого начала подумывала о том, что это должна быть именно ты! Какая радость! Что же ты печалишься?

Глаза Юйтань внезапно покраснели. Потупившись, она призналась:

– Я предполагала, что гнев Его Величества рассеется и я смогу позвать тебя обратно, сестрица.

Я была растрогана: она действительно относилась ко мне как к родной сестре.

– Ну ты и глупышка! – со вздохом сказала я, потянув ее за руку.

Юйтань озадаченно взглянула на меня, и я, смеясь, похлопала ее по ладони, добавив:

– Сегодня единственный день за весь месяц, когда мне не нужно работать, а ты почему-то такая озабоченная и грустная!

Юйтань тут же, улыбнувшись, поменяла выражение лица.

– Теперь я живу в нашем доме одна, так что пойдем, заварю тебе, сестрица, чайник хорошего чая.

Я кивнула, не желая отказываться и портить ей настроение.

Мы шли, разговаривая и смеясь, как вдруг сзади меня окликнул холодный голос:

– Жоси!

Я тут же застыла на месте, словно одеревенев, а Юйтань тем временем уже обернулась и поприветствовала:

– Всех благ четвертому господину!

Выдавив улыбку, я медленно повернулась и тоже поприветствовала его.

– Ступай, – велел Юйтань четвертый принц.

Девушка покосилась на меня, отвесила поклон и удалилась.

Четвертый принц неторопливо двинулся вперед, и я пошла следом, стараясь не отставать. Когда мы нашли тихое местечко, он повернулся и мягко произнес:

– Подойди поближе, дай мне получше разглядеть тебя.

Я сделала шаг вперед и встала прямо напротив него. Какое-то время принц молча разглядывал меня, а затем поинтересовался:

– Что же ты, в конце концов, такого натворила? Просила о снисхождении для старины восьмого?

– Нет, – покачала головой я.

– В таком случае в чем дело? – продолжал допытываться принц. – Что могло вызвать подобный гнев у царственного отца, который всегда так любил тебя?

– Я не хочу говорить об этом, – отрезала я.

Четвертый принц едва слышно вздохнул.

– Ладно, не буду заставлять тебя. Хорошо ли ты живешь?

– Достаточно хорошо, – ответила я с легкой улыбкой.

Он вытянул вперед мои руки, которые я все это время прятала за спиной, и спросил:

– И это ты называешь «достаточно хорошо»? Скажи мне правду!

– Это и есть правда! – воскликнула я. – Хотя моя нынешняя жизнь, что веду каждый день от восхода до заката, совсем не так хороша, как раньше, я тем не менее испытываю намного меньше страха. Раньше часто бывало, что, едва открыв глаза, сразу начинала беспокоиться: что же страшного и неожиданного произойдет сегодня? Кому меня отдаст Его Величество? А сейчас точно знаю, что все, что меня ожидает, – это чан с бельем, только и всего.

– Потерпи еще немного, – произнес принц после долгого молчания. – Когда гнев царственного отца пройдет, я пойду к нему и попрошу позволения взять тебя в жены.

Внутри меня смешались воедино все возможные чувства: счастье, боль, горечь, ликование и грусть. Сделав глубокий вдох, я возразила:

– Его Величество ни за что не даст своего позволения.

– Прошло больше двух лет с тех пор, как тринадцатый брат был заключен под стражу. Подозрения царственного отца уже должны рассеяться, – сказал четвертый принц. – А кроме того… Ты знаешь, что сейчас император весьма расположен ко мне, так что у меня всегда есть возможность высказать ему свою просьбу. Боюсь, однако, что выпросить для тебя высокое положение я не смогу, но, даже если ты станешь хотя бы моей наложницей и будешь жить со мной, я никому не дам обидеть тебя.

Кусая губы, я колебалась несколько мгновений, после чего проговорила:

– Его Величество наказал меня, отправив в прачечные, за то, что я проявила неуважение и не подчинилась указу.

Четвертый принц нахмурился и вопросительно взглянул на меня.

– Его Величество желал, чтобы я стала женой четырнадцатого господина, – договорила я.

Он резко помрачнел.

– Царственный отец хотел выдать тебя замуж за четырнадцатого брата? Почему ты не согласилась?

Я молчала, едва заметно улыбаясь.

– Разве не ты всегда мечтала сбежать из Запретного города? Разве не ты хотела найти себе маленький домик и жить в нем в спокойствии и благополучии? – продолжал он. – У тебя была прекрасная возможность претворить все это в жизнь. Почему же ты ей не воспользовалась? Зачем идти наперекор воле Его Величества и противиться его указу? Четырнадцатый брат красив и талантлив, в литературе и в военном деле среди нас, братьев, ему не найдется равных. Кроме этого, сейчас царственный отец проявляет к нему наибольшую благосклонность. Он и к тебе прекрасно относится! Ты забыла, как он всю ночь стоял на коленях под струями ливня ради тебя? И ты по-прежнему чем-то недовольна?

– Чтосделано, тосделано, – отмахнуласья. – Какой смысл теперь говорить об этом?

Он склонил голову и надолго замолчал. Затем внезапно вскинул на меня глаза и твердо произнес:

– Жоси, ты должна назвать мне причину.

Прижав ладонь к груди, я со смешком сказала, глядя в сторону:

– Я послушалась своего сердца. Оно не хотело этого, так что у меня не было выбора.

Четвертый принц выглядел одновременно счастливым и опечаленным. Он долго прожигал меня взглядом, прежде чем проговорил:

– Ирония ли это судьбы? Я не верю в злой рок, не верю, что между нами нет никакой связи. Даже если небо не дарует мне счастье, я отниму его силой!

Поднеся руку к моему лицу, принц погладил меня по щеке и добавил, выделяя каждое слово:

– Я непременно вытащу тринадцатого брата из темницы, а также непременно женюсь на тебе!

Договорив, он взмахнул рукавами и, развернувшись, широкими шагами двинулся прочь.

Долго я стояла одна в полной тишине. И лишь когда стемнело, медленно побрела домой. Еще не подойдя к дверям, увидела Чжаонань, стоящую в проеме. Едва завидев меня, она тут же вбежала в дом. Забеспокоившись, я ускорила шаг.

Мы с Чжаонань столкнулись в дверях, как раз когда она собиралась выйти наружу.

– Ты вернулась? – заговорила она, глядя на меня.

Я улыбнулась и, схватив ее за руку, потянула в комнату со словами:

– Почему это, как только я вернулась, ты сразу собралась уйти?

– Я никуда не собиралась, просто открыла дверь, чтобы проветрить, – пробормотала девушка. Ее руки слегка дрожали.

Яньпин и Ланьхуа вдвоем сидели на кане и щелкали семечки. Они весело болтали и громко хохотали, однако выражения их лиц были какими-то странными. Обведя взглядом комнату, я не заметила ничего подозрительного. По-прежнему ощущая беспокойство, притворилась, будто в рассеянности медленно обошла всю комнату, а сама намеренно то и дело останавливалась, украдкой наблюдая за двумя девушками на кане. Когда я замерла у своего сундука, выражения лиц Яньпин и Ланьхуа тут же слегка изменились, а хохот внезапно стал громче.

Я мысленно усмехнулась. После службы императору Канси в течение десяти лет – разве есть неприятности, с которыми я еще не сталкивалась? В вас так мало хитрости, а вы пытаетесь прибегать к каким-то уловкам? Сегодня наконец узнаю, что за игру вы затеяли! Достав ключ, отперла сундук и поняла, что в нем действительно рылись.

Я немного покопалась в вещах, но не заметила ничего необычного. Затем открыла шкатулку для украшений, чтобы проверить и ее. Заглянув внутрь, я пришла в ярость. Подаренные четвертым принцем шпилька и серьги, а также некоторые другие украшения пропали. Захлопнув сундук, я обернулась и, глядя на девушек в упор, потребовала:

– Верните.

– Не понимаю, о чем ты, – с кривой ухмылкой отозвалась Яньпин.

– Верни мне шпильку с цветком магнолии и серьги-капли, все другое можешь оставить себе, – холодно проговорила я. – Они, конечно же, все еще находятся в этой комнате. Мне позвать кого-то, чтобы обыскали?

По лицу Яньпин было видно, что она испугалась, но Ланьхуа со смешком сказала:

– Нас здесь много, а твой сундук был надежно заперт, и мы не видели, чтобы кто-то трогал твои вещи. То же самое мы скажем господину Чжану, если дойдет до того, что нам придется объясняться. Ведь не можем мы все хором врать? Кроме того, в Поднебесной множество одинаковых вещей. Разве у кого-то еще не может быть такой же шпильки с магнолией или таких же серег-капель, как у тебя?

Я подошла к Яньпин и повторила, глядя ей в глаза:

– Верни мне эти два украшения, остальные я отдам тебе.

– Ты просто-напросто хочешь отобрать мои вещи, – сердито ответила Яньпин.

Я едва заметно кивнула. Теперь я была уверена в том, что шпилька и серьги у нее. Подойдя к сундуку, вытащила шкатулку, открыла ее и поставила перед ней.

– Можешь выбрать отсюда что угодно и взять себе, только верни те две вещи. Если тебе не нравится ничего из украшений в этой шкатулке, я потом дам тебе другие, еще лучше.

Яньпин вспыхнула и, поднявшись со своего места, гневно воскликнула:

– Только ты у нас девушка из богатой семьи? Лишь у тебя много дорогих украшений, а у нас нет ни одной хорошей вещи? По-твоему, мы только и ждем, пока ты одаришь нас своей милостью?

– Я лишь хотела уладить нашу размолвку, – улыбнулась я. – Однако, судя по всему, придется-таки обратиться к господину Чжану. Вас много, и ваши слова звучат правдоподобно, но на чьей же стороне будет господин Чжан: на моей или на вашей?

Чжан Цяньин как раз хотел настроить всех против меня, и сегодня я могу использовать это в своих интересах, попытавшись провернуть нечто похожее.

Все трое опешили.

– Господин Чжан обязан действовать в соответствии с дворцовым уставом, – возразила Ланьхуа. – Он не станет возводить напраслину на порядочных работниц.

– Мне следует сказать прямо: форма украшений может быть одинаковой, но нефрит всегда разный, – улыбнулась я еще шире. – Каждый камень обладает своей уникальной расцветкой и узором. Даже просто хороший нефрит тяжело найти, а белый нефрит высшего качества, такой как в моих украшениях, и вовсе почти невозможно отыскать. Я не верю, что нефрит в твоих украшениях схож с моим и по узору, и по цвету. Иными словами, хочу узнать, каковы узор и расцветка твоего нефрита, откуда он взялся? Во дворце хватает специалистов по камням. Если сходить и спросить, все сразу станет ясно.

Ланьхуа растерянно замерла, глубоко задумавшись.

– Верни ей, – тихо сказала Чжаонань.

Злобно глядя на меня, Яньпин вытащила из-за пазухи нефритовую шпильку и швырнула ее на пол со словами:

– Вот, возвращаю!

Раздался жалобный звон: шпилька раскололась на куски. Я долго глядела на осколки, не в силах поверить своим глазам. Присев на корточки, я подобрала их все и бережно завернула платок.

– Вот твои серьги, – ухмыльнулась Яньпин. – Вернуть их тебе?

Выпрямившись, я взглянула на нее и без всякого выражения произнесла:

– Если такая смелая, оставь их себе. Только смотри, как бы тебе в будущем не пожалеть об этом.

Сказав так, я закрыла стоящую на столе шкатулку и убрала ее в сундук.

– Верни их ей, – прошептала Ланьхуа. – Слышала, что она сказала? Этот нефрит очень редкий! Боюсь, происхождение таких камней хорошо известно. Отдай их ей, да поскорее.

На лице Яньпин застыло испуганное выражение, но она явно не желала признать поражение. Прошло немало времени, прежде чем она наконец опустила зажатые в руке серьги на стол. Чжаонань торопливо схватила их и передала мне, после чего тоже вынула из-за пазухи пару украшений и положила рядом.

Подавляя в себе гнев, я с улыбкой проговорила:

– Раз уж я сказала, что подарю тебе эти украшения, то нет нужды их возвращать.

Чжаонань покачала головой.

Я повернулась к Ланьхуа, самой бойкой из троих, и с улыбкой обратилась к ней:

– Сегодня у нас произошла размолвка, но я вовсе этого не хотела. Впредь нам еще долго нужно будет ладить друг с другом! Скажу откровенно: да, одна из старых поговорок гласит, что облезлый феникс хуже курицы, но есть и другая поговорка – о том, что сороконожка и мертвая стоит на ногах[37]. Кроме того, вы уже много лет служите во дворце и видели немало чужих взлетов и падений, а потому должны знать, что следует всегда оставлять для себя пути отступления.

Я пригубила чай, давая им время обдумать мои слова. С угрозами авторитетом закончили, теперь следовало хорошенько их припугнуть.

– Не то чтобы мне было так трудно расстаться с этими украшениями. Я просто не хотела причинять вам вред. Среди этих вещей есть подарки моего отца и сестры, остальные же были пожалованы мне не Его Величеством, а госпожой императрицей, поэтому многим они хорошо известны. Ничего страшного, если бы вы взяли мои украшения, однако если кто-нибудь увидит у вас то, чем наградила меня госпожа императрица, то как вы объяснитесь? Разве вы смогли бы выстоять перед ее гневом?

Все трое молчали, но в их глазах я видела смутный страх. Моя лишь наполовину правдивая речь должна была отбить у них охоту красть мои вещи. Улыбнувшись, я обвела девушек взглядом. С угрозами закончили, теперь нужно их подкупить.

– Я знаю, вы обижены из-за того, что господин Чжан относился ко мне иначе. Это моя вина.

С этими словами я по очереди поклонилась всем троим. Чжаонань и Яньпин отвернулись, а Ланьхуа спрыгнула с кана, чтобы остановить меня.

Улыбаясь, я послушно выпрямилась и вновь заговорила:

– Предлагаю впредь чаще говорить друг другу о том, что нам нравится, а что нет, всеми силами стараться избегать ошибок и не допускать, чтобы происходило нечто подобное тому, что случилось сегодня. Если это все же повторится, прошу вас быть ко мне снисходительнее. Я быстро забываю плохое, но долго помню добро и всегда стараюсь отплатить за него.

Закончив, я вновь повернулась к сундуку, вытащила шкатулку, выбрала парочку самых лучших на вид украшений и положила их на стол.

– По правде говоря, я давно хотела подарить их вам, сестрицы, но не решалась, так как не была уверена, что они придутся вам по душе. Если вы простили мне мое неподобающее поведение и прочие прегрешения, то не гнушайтесь и возьмите их. В конце концов, здесь, во внутреннем дворце, мы не можем видеться со своими отцом и матерью, выполняем самую тяжелую и грязную работу и все смотрят на нас свысока. Если мы не начнем помогать друг другу, а будем только ссориться, то нас станут презирать еще больше.

Яньпин повернулась ко мне и устремила на меня взгляд.

– Сестрица удостоила меня чести видеть ее лицо, – тепло улыбнулась я ей.

Я насильно вложила украшения ей в руки. Сперва она противилась, но в конце концов приняла их. После этого взяла то, что вернула мне Чжаонань, и отдала ей обратно.

– Спасибо, – едва слышно проговорила Чжаонань, принимая подарок.

Ланьхуа улыбнулась:

– Тогда и я не стану церемониться.

Улыбнувшись в ответ, я произнесла:

– Так и должно быть. Какие могут быть церемонии между сестрами?

Вечером, лежа на кане, я думала о шпильке, разбившейся на осколки. Мне было горько: я не смогла уберечь ее, а впоследствии еще и пришлось улыбаться и льстить. Впрочем, мне удалось расстроить радужные планы Чжан Цяньина и переманить на свою сторону трех девушек, с которыми уживаться сложнее всего. С остальными разобраться будет проще простого.

Все эти люди по большей части происходили из низов и были очень бедны. Их жизнь во дворце была полна страданий. Единственной надеждой было то, что однажды им удастся покинуть дворец. Тогда они смогут вести спокойную, размеренную жизнь, помогая своей семье, а окружающие перестанут относиться к ним с пренебрежением. Главным для них были деньги, и следовало лишь правильно давать им их, чтобы они могли сохранить лицо, – так, по крайней мере, можно купить их показную дружбу.

Я все-таки продолжала тревожиться, поэтому вечером следующего дня, притворившись, будто ищу одежду, перебрала все вещи в сундуке. Но беспокоилась я только за серьги и стрелу, до остального мне не было дела. Подумав, серьги решила отослать Юйтань, чтобы она сохранила их для меня. Стрела же хоть и была для меня дороже золота, в глазах других не стоила и гроша, поэтому ее вряд ли кто-то украл бы. Я ощупала стрелу сквозь красный шелк, и в памяти тут же всплыли события того дня.

– Жоси, что с тобой? – со смешком спросила Чуньтао. – Разбирала, разбирала вещи – и вдруг застыла!

Ничего не ответив, я лишь мило улыбнулась ей и сунула стрелу обратно на самое дно сундука, после чего захлопнула крышку. Заметив, что Чуньтао задумчиво смотрит на меня, я с удивлением спросила:

– Что такое?

Она вздохнула:

– Жоси, ты такая красивая. Только что ты улыбнулась – и словно… словно повсюду распустились цветы.

Сказав это, она страшно смутилась, и я с улыбкой ответила:

– Я улыбаюсь дни напролет, и цветы целыми днями не складывают лепестки.

– Эта улыбка была другая, – покачала головой Чуньтао. – Я неграмотна и не могу говорить красиво, но эта улыбка была совсем иная. Твоя обычная улыбка вовсе не такая.

Внезапно мне стало тоскливо. Поняв, что не хочу дразнить Чуньтао, я снова одарила ее легкой улыбкой и больше об этом не говорила.

День ото дня теплело, и стирать стало гораздо проще. По крайней мере, вода уже не была такой ледяной, что холод пробирал до самых костей, и руки больше не обмораживались.

Раз после ужина Яньпин и еще несколько девушек собрались вместе и сели играть в маджонг. Некоторое время я с улыбкой наблюдала за игрой, а потом вышла пройтись. Внезапно словно во сне увидела идущего мне навстречу Сяо Шуньцзы. Тот подошел ближе и поприветствовал меня, но я тут же сама поклонилась ему со словами:

– Теперь я должна приветствовать вас первой, господин.

Тот торопливо отскочил:

– Пожалуйста, барышня, не говорите так, вы оказываете вашему покорному слуге слишком большую честь.

Сяо Шуньцзы оглянулся по сторонам и, убедившись, что кругом никого, посетовал:

– Теперь увидеться с вами, барышня, действительно нелегко. Ваш покорный слуга ждал больше месяца.

– У меня есть лишь один день отдыха в месяц, – ответила я. – Там, где я живу, очень много лишних ушей, поэтому поговорить не получилось бы.

Он достал из-за пазухи конверт и передал его мне:

– Внутри – несколько не очень крупных купюр. Можете хранить их поближе к телу, чтобы не бояться потерять, или, если хотите, подарите кому-нибудь. Впоследствии я буду чаще приносить их.

Я колебалась, и Сяо Шуньцзы торопливо добавил:

– Четвертый господин сказал, что хоть у барышни и много ценных вещей, но все это подарки не Его Величества, а госпожи императрицы, поэтому их нельзя передаривать. Свои же вещи отдавать прачкам также не стоит, ведь маловероятно, что эти девушки сумеют отличить плохую вещь от хорошей, а значит, могут ее просто испортить. Лучше уж дать им денег.

– Премного благодарна, – сказала я и спрятала конверт за пазуху.

– Если у вас, барышня, будут какие-то проблемы, просто идите к вашему покорному слуге, – улыбнулся евнух.

Я кивнула, и Сяо Шуньцзы, на прощание присев на одно колено, развернулся и пошел прочь.

Глава 9

Из приятного рождается печаль, из любви рождается страх

Цветы распускались и вяли, а затем распускались снова. Так незаметно пролетел целый год.

Как-то Чжан Цяньин послал за мной, и я, вытерев руки насухо, несколько раз взлохматила волосы, используя вместо зеркала воду в тазу. Вроде бы так должна выглядеть непричесанная и неумытая девица?

Едва войдя к нему, я тут же пожалела о том, что сотворила с собой. Чжан Цяньин почтительно встретил меня у входа и, стоило мне появиться в комнате, быстро захлопнул дверь. Сидящие внутри десятый и четырнадцатый принцы, увидев меня, тут же поднялись со своих мест.

– Встань у двери и сторожи, – велел четырнадцатый принц евнуху, пришедшему с ним, после чего смерил меня мрачным взглядом.

Десятый принц пребывал в глубокой задумчивости.

– Жоси, почему ты так выглядишь? – наконец спросил он.

Повернувшись к четырнадцатому принцу, десятый гневно воскликнул:

– Разве ты не говорил, что все устроил? Это так ты все устроил?

– Тот, кто работает, и должен выглядеть как работник, – улыбнулась я.

– Как с тобой обращается Чжан Цяньин? – спросил четырнадцатый принц.

– Он очень внимателен ко мне, – покивала я. – Когда я совершаю оплошность, смотрит на это сквозь пальцы. Относится ко мне с большой доброжелательностью.

Я уже давно разобралась в том, каков нрав Чжан Цяньина, и поняла, что иметь с ним дело не так уж и сложно. Во дворце действуют дворцовые правила, и четырнадцатый принц не обладает полномочиями для смены служащих, поэтому, пожаловавшись, я бы поставила его в трудное положение. Даже если бы его сменили, кто знает, не был бы новый господин намного более тяжелым в общении?

Лицо десятого принца смягчилось, и он, указав на стул, пригласил меня сесть. К тому времени я уже успела оправиться от пережитого потрясения, вызванного внезапной встречей, но вдруг сердце пронзил страх.

– Что-то случилось? – спросила я, вскочив.

Оба принца погрустнели и взглянули на меня со скорбью во взгляде, явно желая что-то сказать, но хранили молчание.

В ужасе прикрыв рот ладонью, я пробормотала:

– Не может быть. Что-то с моей сестрой?

Братья растерянно застыли.

– У нее все отлично, – заверил меня десятый принц. – Но она очень слаба. Впрочем, ты сама знаешь, что она находится в таком состоянии уже много лет.

Мысленно вздохнув с облегчением, я опустилась обратно на стул и спросила:

– Что же в таком случае произошло, раз уж вы пришли увидеться со мной, подняв такой шум?

– Дело срочное, так что было не до соблюдения формальностей, – медленно проговорил четырнадцатый принц. – После произошедшего в позапрошлом году восьмой брат, получив огромный удар, слег с тяжелой болезнью. Болезнь была исцелена, однако его моральное состояние оставляет желать лучшего. Его тело слабо и не выдерживает давления изнутри и снаружи. Недавно он вновь заболел, и на этот раз недуг угрожает его жизни. Лекарь говорит… Лекарь говорит…

Четырнадцатый принц отвернулся и замолчал.

Мои мысли пришли в смятение. Подперев голову рукой, я задумалась. Восьмой принц должен дожить до вступления Юнчжэна на престол, значит, на этот раз с ним все будет в порядке. Чувства, однако, путали ход мыслей, и я не была уверена в том, что все произойдет согласно моему знанию истории. Сердце колотилось и бешено подпрыгивало в груди, но я изо всех сил старалась успокоить себя. Мне известно, что наследного принца должны лишить титула дважды, – разве не это произошло и в реальности? В конечном счете все должно происходить в соответствии с историей. Я успокоилась было, но тут вновь ощутила безграничную печаль. Если все сложится так, как написано в учебниках истории, то на этот раз он останется жив, однако тот, грядущий день ему пережить уже не удастся. Опустив голову на руки, я долго сидела с закрытыми глазами, не произнося ни слова.

– Что сказал Его Величество? – наконец заговорила я.

– Царственный отец сказал лекарю всего два слова: «Постарайтесь вылечить», – глухо ответил десятый принц, сохраняя невозмутимое лицо, – после этого император оставил к докладной записке о болезни восьмого брата следующую пометку: «Многое станет ясно. Если ему повезло и это обычная болезнь, то он поправится. Если же он заболел из-за пагубной, нечистой энергии ци, следует использовать укрепляющие средства, однако, кажется, излечить его будет нелегко». А потом царственный отец, боясь заражения, велел отвезти восьмого брата, которого ни в коем случае нельзя было перемещать, из поместья возле парка Чанчунь обратно в его резиденцию бэйлэ. Девятый брат выступил против, но царственный отец твердо стоял на своем и сказал…

Четырнадцатый принц торопливо перебил:

– Мы специально пришли к тебе, чтобы спросить, не желаешь ли ты что-нибудь передать восьмому брату через нас. Также здесь найдутся кисть и тушь, так что можешь написать ему письмо, если хочешь.

– Вас прислал восьмой господин? – поинтересовалась я.

Четырнадцатый принц покачал головой:

– Восьмой брат лежит без сознания, так что это моя собственная идея. Десятый же брат просто пришел повидаться с тобой.

– Жоси, какие отношения связывают тебя с восьмым братом? – спросил десятый принц, пристально глядя на меня. – Почему, когда восьмой брат оказался на пороге жизни и смерти, четырнадцатый брат намеренно пришел сюда, чтобы рассказать тебе об этом?

Притворившись, что не услышала вопроса, я спросила:

– Как дела в резиденции? Все ли хорошо у восьмой госпожи и моей сестры?

– С позапрошлого года восьмой брат потерял интерес ко всему на свете, поэтому всем в резиденции заправляла восьмая невестка. Ко всему прочему она ухаживала за больным мужем. А сейчас… – четырнадцатый принц тихо вздохнул. – Если ты видела ее, то поймешь. Все обитатели резиденции, включая восьмого брата, полагаются на нее, и она старается преодолевать все трудности, опираясь на силу своего духа. Твоя сестра ежеминутно печалится о тебе и о нем, поэтому целыми днями стоит на коленях в молитвенном зале, читая сутры и моля о благословении. Служанки говорят, она плачет по несколько раз на дню.

Я была так далека от всего этого, тогда как люди, что беспокоились обо мне, хлебнули сполна… Не слишком ли я эгоистична? Думаю лишь о себе, не делаю того, чего не хочу, и огорчаю родных.

– Ни одна женщина доселе не вызывала у меня восхищения, но сейчас я невероятно восхищаюсь восьмой невесткой. Она самая мужественная среди женщин, – со вздохом произнес десятый принц. – В тот день, когда тринадцатого брата заключили под стражу, в его резиденции тут же воцарился хаос: люди пустились в разгул, участились кражи. Тринадцатой госпоже волей-неволей пришлось распустить всех слуг, которых только можно было. В резиденции же восьмого брата и за ее пределами трудится несколько сотен человек, и это не учитывая его загородных имений и полей, так что обстановка там гораздо тяжелее, чем в имении тринадцатого брата. Однако восьмая невестка держит всех слуг в страхе, поэтому у нее все в идеальном порядке.

Я надолго застыла, вглядываясь в лицо десятого принца, а затем произнесла:

– Мне нечего сказать восьмому господину. Уверена, он и сам не хотел бы ничего услышать от меня.

Десятый принц нахмурился и промолчал, а четырнадцатый лишь вздохнул, опустив голову.

Подойдя к столу, я взяла кисть и написала:

Из приятного рождается печаль, из приятного

рождается страх;

У того, кто освободится от приятного, нет печали,

откуда страх?

Из склонности рождается печаль, из склонности

рождается страх;

У того, кто освободился от склонности,

нет печали, откуда страх?

Поэтому не делайте приятного, ибо расставание

с приятным – болезненно.

Нет уз для тех, у которых нет приятного

или неприятного[38].

Закончив, я передала лист четырнадцатому принцу со словами:

– Отдай это моей сестре.

Четырнадцатый принц взял письмо, сунул его за пазуху и, поднявшись, сказал десятому:

– Пойдем, десятый брат!

Тот тоже встал, собираясь уходить.

– Вне зависимости от того, как будет развиваться болезнь восьмого господина, пожалуйста, при любых изменениях посылайте мне весточку, если это будет возможно, – попросила я, и принцы закивали в ответ.

Когда они оба подошли к двери, я крикнула вдогонку:

– Четырнадцатый господин!

Тот сразу остановился и обернулся, глядя на меня. Десятый перевел взгляд с лица брата на мое и обратно, после чего распахнул дверь и, выйдя наружу, тщательно затворил ее за собой.

Подойдя ближе, я произнесла:

– Не говори десятому принцу.

– Я осознал, что после всех событий последних трех-четырех лет, которые ему пришлось пережить, он уже не тот грубый и неотесанный десятый принц, каким был раньше. Несмотря на внешнюю резкость, он весьма тактичен и, даже если все поймет, не станет рассказывать десятой невестке. Разве у кого-нибудь хватит жестокости расстроить восьмую невестку?

Точно! Разве тогда, столкнувшись с подобной ситуацией, он бы повел себя столь чутко? Мы вдвоем молчали, мыслями вернувшись к событиям, что произошли много лет назад. Казалось, только вчера мы с десятым принцем обменивались сердитыми взглядами.

– Я пойду, – наконец произнес четырнадцатый принц. – Береги себя.

Я кивнула. Четырнадцатый принц вышел, и они с десятым вместе двинулись прочь.

Пять дней подряд я была сама не своя от беспокойства, пока наконец не пришло известие, что опасность миновала и жизни восьмого принца больше ничего не угрожает. Я, однако, вместо радости снова почувствовала лишь печаль. Сказать легче, чем сделать. Заверив сестру, что избегаю страха и печали, я не смогла обмануть себя. Хотя я и находилась далеко от них, но не могла перестать волноваться.

Вместе с той вестью пришли еще две, плохая и хорошая. Плохая состояла в том, что сразу после того, как восьмой принц пошел на поправку, восьмая госпожа слегла от переутомления и сильной печали и теперь прикована к постели. Хорошая же была в том, что император Канси велел выдать восьмому принцу жалованье, которое причиталось ему благодаря титулу бэйлэ и не выплачивалось год и десять месяцев. Главным были вовсе не деньги, а то, что этим решением император продемонстрировал перелом в своем отношении к восьмому принцу. Новости тихо передавались из уст в уста по всему дворцу, и все, кто трудился в прачечной, стали смотреть на меня с насмешкой. Мне оставалось лишь вздыхать. Одна лишь фраза Его Величества мгновенно разносилась по всем уголкам Запретного города, и окружающие тут же начали думать, будто я по-прежнему связана с восьмым принцем и смогу извлечь для себя некую выгоду.

Везде, где есть люди, сразу начинаются распри и грызня. Прачечные не стали исключением. Я, однако, прислуживала императору Канси десять лет, так разве есть что-то, чего я еще не видела? Чжан Цяньин хотя и был хитер, однако использовал лишь безобидные уловки, которые отточил здесь, в прачечных, и я не воспринимала их серьезно. Что касается остальных, то, даже обладая некоторой изобретательностью, они надеялись лишь извлечь побольше выгоды. Я же не принимала близко к сердцу язвительные насмешки, и, поскольку мне было все равно, стрелы их злобы промахивались мимо цели.

В глазах окружающих моя жизнь выглядела необычайно тяжелой, ведь ежедневно я была вынуждена выполнять самую грязную работу, одновременно борясь с тайными и открытыми нападками. На деле же моя душа была спокойнее неподвижной водной глади на дне колодца, по которой не пробегает ни единая волна. Теперь я по-настоящему понимала смысл той строки из буддийского канона: «Из склонности рождается печаль, из склонности рождается страх; У того, кто освободился от склонности, нет печали, откуда страх?» Поскольку мне совершенно нет до них никакой заботы, то все, что они делают, не имеет никакого смысла. Единственный, кто может ранить тебя, – это тот, кого ты любишь!

На двенадцатый месяц пятьдесят шестого года эры Канси[39] скончалась госпожа вдовствующая императрица. Эта женщина из рода Борджигин, истинная дочь степей, была благородного происхождения и получила титул императрицы, однако император Шуньчжи совсем не любил ее. Возможно, единственной радостью в ее жизни было то, что император Канси чтил ее и уважал. Он не приходился ей родным сыном, однако относился как к собственной матери, позволяя наслаждаться жизнью.

Чтобы выразить свою скорбь, Его Величество надел скромное платье и обрезал косу. Все мы также одевались в белое, сливаясь со снегом, лежащим на земле и высоких кровлях. Во всем Запретном городе нельзя было найти ни одного яркого пятна.

На второй месяц пятьдесят седьмого года эры Канси[40] северо-запад оказался в критическом положении. Лхавсан-хан[41] был убит, Лхаса пала, и джунгары захватили весь Тибет. Эта весть мгновенно облетела дворец, и все принялись обсуждать далекую войну. Поскольку это затрагивало вопрос территориальной целостности Великой Цин, а также ключевую основу цинской власти – успех или поражение маньчжуро-монгольского союза, то все опасались, что захватившие Тибет джунгары попытаются с помощью религии спровоцировать монгольские роды на бунт против цинского господства. Император Канси быстро отреагировал, велев генералу Цэрэну возглавить войско в освободительном походе на Тибет. Эрентэю, командиру знаменного гарнизона Сианя, и старшему помощнику начальника императорских телохранителей, князю Цэвэн-Норбу, а также прочим было приказано оказывать содействие.

Его Величество был уверен в победе, и его уверенность передалась обитателям дворца всех рангов от мала до велика. Вскоре все кругом уже считали, что победа не за горами, и излюбленной темой разговоров евнухов и придворных дам быстро стали предположения о том, когда же именно войска вернутся в столицу победителями. Я лишь тихонько вздыхала, качая головой. Разве может быть все так просто? Хотя я не могла припомнить подробностей той войны, ни даты начала, ни даты окончания, но знала, что в этих сражениях должен отличиться четырнадцатый принц – отсюда и пойдет его прозвище принца-главнокомандующего. Разве четырнадцатый принц пришел бы к успеху, если бы Цэрэн и Эрентэй победили в этой войне?

И в самом деле, вскоре появились печальные вести. На пятый месяц Цэрэн вошел в Тибет, но его армия оказалась отрезана, и Эрентэй, потерявший с ним связь, тут же поспешил вдогонку. Лишь на седьмой месяц им удалось встретиться на севере, у озера Хара-Ус-Нур. Однако Цэвэн-Норбу, который должен был присоединиться и возглавить наступление, медлил, а вдобавок монгольские дворяне в Цинхае нарушили соглашение и не желали отряжать свои войска на подмогу. В конце концов объединенная армия Цэрэна и Эрентэя попала в окружение и была разбита наголову.

Разбита наголову! Вся страна была потрясена. Не только цинский двор обуял страх – вся монгольская знать в Цинхае тряслась от ужаса, не желая больше воевать. Империя Цин столкнулась с самым тяжелым положением из когда-либо складывавшихся со времен захвата Галданом-Бошогту Улан-Бутуна в двадцать девятом году эры Канси[42]. Эта битва также стала одной из самых значительных ошибок за всю историю правления Канси.

Под давлением внутренних и внешних неурядиц император на двенадцатый день десятого месяца пятьдесят седьмого года правления назначил четырнадцатого принца Иньчжэня главнокомандующим Фуюаня, а также одарил всех гусай-бэйсэ титулами ванов, чтобы, «здраво оценив обстановку, перебросить войска со всех сторон к Цэвэн-Равдану[43], убить его и вернуть мир на границу, ведь таков ваш долг». Также император велел четырнадцатому принцу взять на себя такие сложные задачи, как захват Лхасы, отвоевание Тибета, атака Илийского края и решение джунгарского вопроса.

В двенадцатом месяце император Канси устроил для четырнадцатого принца церемонию, чтобы проводить его в военный поход. Несомненно, это была самая торжественная церемония в империи Цин за время ее существования. На ней в окружении других принцев крови и знамен Желтого корпуса он получил звание принца-главнокомандующего. «Князья, бэйсэ и те, кто был рангом ниже, собрались перед павильоном Тайхэдянь в полном боевом облачении. Остальные же ваны, бэйлэ, бэйсэ и князья, а также сановники не ниже второго ранга, которые не должны были выступать в поход, в парадном платье стояли за воротами Умэнь. Коленопреклоненный главнокомандующий Иньчжэнь принял печать[44], поблагодарил за милость и вышел через ворота Умэнь, сжимая печать в руке, после чего верхом выехал из ворот Тяньаньмэнь и направился к воротам Дэшэнмэнь. Затем солдаты поприветствовали главнокомандующего Иньчжэня поклонами, а по окончании войско стройными рядами двинулось на Тибет»[45].

После этого весь двор решил, что четырнадцатый принц – самый вероятный кандидат на титул наследного принца. Так открылась самая блестящая страница в политической карьере четырнадцатого сына императора.

Оценив сложившуюся при дворе ситуацию, наиболее благоприятную именно для четырнадцатого, девятый принц решил всячески поддерживать его. Конечно, четырнадцатый принц мог быть тем, кто устроил то происшествие с мертвыми соколами, но мог и не быть. Если взвесить все плюсы и минусы, выходило, что, по сравнению с третьим и четвертым принцами, четырнадцатый был для бывших членов фракции восьмого принца наилучшим выбором.

Девятый принц оказывал всяческую поддержку четырнадцатому, давая ему советы и помогая с разработкой стратегии, и вскоре они начали тесно общаться. Девятый брат даже говорил во всеуслышание, что четырнадцатый «несравнимо умен, талантлив и добродетелен, так что нам, его братьям, не сравниться с ним».

Порой император Канси заявлял в присутствии сановников, что ему нравятся искренние, открытые и чуткие люди. Он говорил, что, «намереваясь приняться за некое дело, нельзя забывать, что самое важное – это искренность. Если продемонстрировать людям свою искренность, они сами захотят служить вам. Если же лгать и прибегать к хитростям, то кто сможет со спокойным сердцем служить такому человеку?». Император полагал, что следует «быть искренним с людьми, иначе все остальное не будет иметь смысла», а также отметил: «Мы выказываем свой гнев и радость открыто, ибо честность превыше всего». После этого Его Величество восклицал: «Четырнадцатый принц так похож на нас!»

Четырнадцатый принц, получивший не только поддержку братьев, но и одобрение императора Канси, стал первым среди принцев, тем самым оказавшись вне конкуренции.

Понятия не имею, какие чувства испытывал восьмой принц, когда, вновь начав появляться при дворе, обнаружил, что фракция восьмого принца превратилась во фракцию четырнадцатого. По крайней мере внешне он, хотя и не так активно, как девятый, тоже поддерживал четырнадцатого принца. Как бы то ни было, восьмой принц явно полагал, что лучше уж пусть четырнадцатый станет наследником, но никак не четвертый.

Ведомый долгом сыновней почтительности, четвертый брат также старался разделять с увязшим в делах и хлопотах императором его заботы и печали, но был не слишком настойчив, а потому его высказывания не вызывали горячего интереса. Так он и продолжал невидимкой участвовать в обсуждениях государственных вопросов.

Ранним утром ко мне пришел Сяо Шуньцзы и сказал, что четвертый принц желает меня видеть. В душе недоумевая, я переоделась в чистое, прихорошилась и отправилась к нему. Он стоял в одиночестве в каком-то укромном уголке, и холодный ветер обдувал его суровую фигуру.

Подойдя ближе, я встала позади него, храня молчание. Принц обернулся и обвел меня внимательным взглядом – похоже, пытался понять, как у меня дела.

– Жалеешь? – без всякого выражения спросил четвертый принц.

Я лишь с улыбкой взглянула на него, ничего не ответив.

– Жалеешь? – повторил он.

Я тут же перестала улыбаться. Не в его характере было говорить подобное, однако он повторил свой вопрос дважды. Из-за сложившейся обстановки его терзания усилились, ведь императорский трон, к которому он так долго стремился, стал отдаляться от него. Трон же означал для него не только власть – это была судьба тринадцатого принца, а также моя. Осознание этого тяжелым камнем лежало на его душе.

– Не жалею! – покачала головой я.

Принц сжал губы и, опустив глаза, устремил взгляд в землю, а я почти с жадностью рассматривала его, запечатлевая в памяти каждую деталь. Мы не виделись почти год. Каждую нашу встречу я отмечала, что он все больше и больше худел, в уголках глаз появились морщинки, но взгляд был по-прежнему остер. Тонкие губы были плотно сжаты, словно он пытался спрятать за ними всю свою боль. Машинально протянув руку, я погладила его губы и тихо произнесла:

– Ты обязательно одержишь победу!

Очнулась лишь после того, как слова уже прозвучали. Что я творю? Хотела отдернуть руку, но четвертый принц резко схватил ее. Всмотрелась в его темные, глубокие глаза, так загадочно глядящие на меня, в его бледное лицо – и мое сердце сжалось. В один миг все вдруг стало неважным, и я, повернув руку, стиснула его ладонь в ответ.

Нащупав пальцами мозоли на моей руке, принц приподнял ее и некоторое время внимательно рассматривал, после чего снова сжал ее и спросил:

– В этом году твои колени сильно болят?

– Не очень, – ответила я. – Лекарство, что ты передал мне через Сяо Шуньцзы, очень помогло.

– А как ты в целом себя чувствуешь?

– Очень хорошо.

– Старайся не напрягаться и не думать слишком много.

– Знаю. Я каждый день повторяю строки, что ты писал мне: «Я часто дохожу до той стремнины, где в вышине рождается река. Присяду и смотрю, как из долины волнистые восходят облака».

– Эти туманные строки – все, что я мог тебе дать, – горько усмехнулся четвертый принц.

– А еще – свое сердце! – отозвалась я, сильнее сжав его ладонь.

Мы вдвоем долго стояли, глядя друг другу в глаза. Наконец я нежно улыбнулась и медленно вытащила свою ладонь из его пальцев.

– Люйу родила тринадцатому брату дочь, – с улыбкой сообщил принц.

– Правда? – с восторгом спросила я. – Ты не шутишь?

– Разве можно обманывать, говоря о подобных вещах? – улыбнулся он. – Я помогу тебе увидеть ее, как только представится возможность. Ей уже восемь месяцев.

Сперва я посмеялась, затем покачала головой и со вздохом спросила:

– Как тебе удастся устроить нашу встречу? И вообще, как ее зовут?

– Их жилище слишком убого. Взрослые еще могут вынести жизнь там, но разве ребенок смог бы? Поэтому я попросил царственного отца позволить мне растить ее, и он дал свое позволение, – с улыбкой поведал принц. – Сейчас она в моем поместье. Имени у нее пока нет. Тот, кто принес ее, передал просьбу тринадцатого брата и Люйу: они хотели бы, чтобы его выбрала ты. Царственный отец уже сам нашел для нее имя, но, услышав об их желании, сказал, что это действительно должна сделать ты. После того как ты выберешь имя, ты должна доложить царственному отцу, и он официально назовет ее от своего имени.

Я снова засмеялась:

– Неудивительно, что сегодня ты открыто послал за мной. Раз я должна подобрать имя, то подберу. Тебе что-нибудь приходило на ум? Что предложил Его Величество? Ты наверняка знаешь.

Четвертый принц покачал головой. Тогда я принялась в раздумьях ходить кругами, и он, наблюдая за мной, сказал:

– Жоси, царственный отец помнит о тебе. Все, что тебе нужно, – это передумать…

Замерев на месте, я взглянула на него и предложила:

– Как тебе Бинсинь?

– Хорошо, – кивнул он. – «Сердцем я как льдинка в яшмовом сосуде»[46]. Прекрасная метафора, намекающая на тринадцатого брата.

Но я покачала головой.

– А если Юньин?

Он собрался было снова кивнуть, но это имя я тоже забраковала:

– Знаю! Пусть ее назовут Чэнхуань!

Четвертый принц ненадолго задумался, а затем произнес:

– «Жить с родителями и доставлять им радость»[47]. Пусть будет это. Я обязательно смогу сделать так, чтобы Чэнхуань могла быть с отцом и матерью и делать их счастливыми.

– Конечно сможешь, – мягко сказала я. – Она непременно будет радовать их, и тринадцатый принц сможет наслаждаться семейным счастьем.

Улыбаясь, мы взглянули друг на друга, но наши улыбки вскоре погасли. После встречи всегда тяжело прощаться. Я молча поклонилась четвертому принцу и, быстрым шагом пройдя мимо него, двинулась домой. Когда мы увидимся снова? Через год? Два?

Я обернулась, чтобы взглянуть на него. Оказалось, он тоже провожал меня глазами. Мы долго молча смотрели друг на друга, затем я наконец отвернулась и помчалась в дом.

На девятый месяц пятьдесят девятого года эры Канси[48] четырнадцатый принц Иньчжэнь поручил Айсинь Гьоро Яньсиню препроводить в Тибет нового далай-ламу, а затем провел в Лхасе торжественную церемонию его посвящения. К тому времени мятеж в Тибете, поднятый Цэвэн-Равданом, был полностью усмирен. Император Канси приказал поставить памятник и велел члену императорской семьи, князю Помогающему династии Аланбу подготовить черновой вариант надписи для памятника.

В ходе своего двухлетнего военного похода Иньчжэнь благодаря своему выдающемуся дипломатическому таланту и обещаниями всевозможных выгод смог заручиться поддержкой всех монгольских родов Цинхая. В его войсках поддерживалась строгая дисциплина: солдатам было запрещено беспокоить местное население и вступать в мошеннические связи с чиновниками в городах, попадавшихся по пути. От солдат требовалось бережно относиться к скоту и экономить провиант, а от офицеров – заботиться о рядовых. Нарушивший дисциплину дутун Хуситу, чиновник первого ранга, был тут же уволен с должности и отдан под трибунал. Благодаря целому ряду случаев, когда четырнадцатый принц использовал политику кнута и пряника, его имя прогремело по всему Цинхаю, Тибету, провинции Ганьсу и на прочих северо-западных территориях.

Истории из его военного похода долетали из далеких северо-западных земель до самого Запретного города. Самой большой радостью для девушек из прачечной, закончивших свои дневные труды, было обсуждение невероятных приключений четырнадцатого принца. Этот полководец, в полном боевом облачении величественно стоящий перед огромным войском противника, этот герой, который шутя победил целую армию, вольный странник, что в минуты умиротворения выпивал с солдатами, хмелея и рассказывая им о своих заветных мечтах, бравый мужчина, который, не стесняясь, бил в барабаны, и их бой гремел, словно гром, для монгольских родов Цинхая – таким он представал в воображении девушек, тем самым став героем их заветных грез. Жизнь во дворце еще не поглотила их пылкость, в глубине души они все еще были наивными и неискушенными, имели свои розовые мечты.

Яньпин и Чуньтао уже покинули дворец, и теперь со мной в одной комнате жили две девчушки: четырнадцатилетняя Цяньцянь и пятнадцатилетняя Линдан. Стоя на кане, Цяньцянь рассказывала сидящим кругом девчонкам историю, которую повторяла неизвестно в который раз.

– …А потом монгольские ваны и князья велели очаровательным и страстным монголкам выйти и станцевать. Каждая из них была прекрасна, словно небожительница. Песни и пляски не прекращались ни на минуту, гости пили и веселились, всячески, впрочем, избегая говорить о войсках и подмоге. Запрокинув голову, четырнадцатый принц осушил большую чашу вина и, будучи навеселе, подошел к помосту для новобранцев, двумя руками взял во-о-от такую огромную колотушку… – Цяньцянь руками изобразила размер, – …поднял руки и ударил по трем большим барабанам. После этого четырнадцатый господин начал бить в барабаны, одновременно пустившись в пляс. В тот же миг утихли звуки песен, смех и чужие голоса, по всему Цинхайскому нагорью раздавался лишь барабанный бой четырнадцатого господина, похожий на раскаты грома, оглашавшие землю своим грохотом. Порой удары были частыми и резкими, иногда – мягкими и расслабленными, звучали то высоко, то низко. В каждом ударе звучал благородный порыв, в каждом звуке скрывалась гордость. Солдаты нашего многотысячного войска, воины Великой Цин, сидящие на земле, один за другим поднимались на ноги и оглашали воздух боевым кличем, вторя ритму барабанов. Их громкие выкрики долетали до самых небес, а оттуда возвращались обратно к земле. Затем и монгольские молодцы, не в силах сдержаться, также вскочили один за другим и, ведомые ритмом, что отбивал четырнадцатый господин, начали громко кричать.

Лицо Цяньцянь приобрело мечтательное выражение: в своем воображении она явно в красках рисовала эту сцену, произошедшую за тысячу ли отсюда.

– А потом, потом что? – поторопили ее остальные девочки.

Тихонько вздохнув, Цяньцянь продолжила:

– А потом, когда барабанная мелодия уже подходила к концу, четырнадцатый господин собрал все силы и тремя последними ударами взял и прорвал натянутую на трех барабанах коровью кожу. С хохотом отбросив колотушку, он взглянул на стоящих перед собой маньчжурских и монгольских воинов, снова рассмеялся и крикнул: «Вот какую музыку пристало слушать бравым молодцам!» Вслед за этим он перевел глаза на представителей монгольской знати и сурово произнес: «Вы – непобедимые потомки кагана Чингис-хана. Хотите ли вы остаться верными своему слову и соблюсти договоренность, заключенную нашими предками, чтобы ваши дети и внуки могли продолжать пасти скот и распевать песни в этих степях? Или же затаитесь здесь, втянув головы, будто черепахи, в ожидании, когда придет Цэвэн-Рабван и вынудит вас сдаться, добровольно уступив ему эти степи, что наши предки даровали нам?»

Тут Цяньцянь внезапно оборвала свою речь, как профессиональный рассказчик. Все девочки тихо ахнули.

– А что было потом?

– А потом было вот что, – продолжала Цяньцянь, – монгольские князья еще не успели проронить ни слова, а окружавшие их воины уже разразились оглушающим ревом: «Мы – потомки кагана Чингис-хана, и мы ни за что не сдадимся врагу!» Они выкрикивали эти слова снова и снова, и в конце концов монгольские вельможи больше не могли терпеть. Ойратский[49] вождь Лобсанг Тендзин наполнил две чаши вином и, подойдя к платформе, вручил одну из них четырнадцатому господину, после чего, повернувшись к стоящим кругом маньчжурам и монголам, громко выкрикнул: «Мы обязательно прогоним этих шакалов с наших земель!» После этого они дали друг другу клятву на крови и, чокнувшись, залпом осушили чаши. Отбросив их, они громко рассмеялись и заключили друг друга в объятия.

Цяньцянь закончила свой рассказ, но окружавшие ее слушательницы еще долго сидели в гробовой тишине, завороженные историей.

Улыбаясь, я натянула одеяло повыше, повернулась на бок и закрыла глаза, собираясь уснуть. Истории о каждом похождении четырнадцатого принца, пересказанные бесчисленное количество раз, волновали душу все больше. Когда я с улыбкой слушала их, мне смутно хотелось спросить себя: а тот ли это четырнадцатый принц, которого я когда-то знала?

Судя по всему, он, такой прямодушный и строптивый, обладал тем не менее немалой хитростью. Побив в барабаны и произнеся пару фраз, он смог достучаться до сердец простых монголов, чем ловко обошел знать, которая боялась этой войны. Клятва о союзе, данная в присутствии тысяч людей, не оставила монгольской аристократии никаких лазеек.

Четырнадцатый принц, участвовавший в этой войне, был для меня чужим. С этим принцем, героем сказаний, я не была знакома. Его образы из моей памяти и тот образ, что соткался из услышанного мной, так переплелись в моей голове, что иногда и я начинала горячо желать его возвращения. Мне очень хотелось узнать, каким же он стал на самом деле. Был ли этот принц-главнокомандующий, чья слава гремела теперь по всему северо-западу, тем человеком, которого я когда-то знала?

Благодаря растущему авторитету четырнадцатого принца при дворе Чжан Цяньин стал относиться ко мне с куда большим уважением и почти перестал использовать против меня всяческие уловки.

Порой мне становилось смешно оттого, как надо мной тайком глумились в прачечной и за ее пределами: «Жоси в одиночку содержит всех здешних работниц». Не знаю уж, сколько Чжан Цяньин и остальные получили от десятого и четырнадцатого принцев, но четвертый прислал мне немало денег, пусть и частями, что позволило мне подкупить всех вокруг. Благодаря этому все девушки из прачечной, что покинули дворец за эти несколько лет, до конца жизни могли не беспокоиться о том, на что им есть и одеваться.

Некоторую часть этих денег мне было необходимо им отдать, но кое-какие суммы я отдавала девушкам из сочувствия. Жалованье в прачечных платили небольшое, и даже за несколько лет удалось бы скопить совсем немного, а премию из начальства было и обухом не вышибить. Помимо этого, время от времени приходилось еще и подносить кое-что вышестоящим придворным дамам и евнухам. Протрудившись во дворце в поте лица много лет, девушки покидали дворец в солидном возрасте, когда выйти замуж уже непросто. Они были бедны, происходили из низов и имели скудные накопления. Раз уж у меня есть деньги, то почему бы мне не помочь этим вызывающим жалость девушкам, чтобы те могли жить спокойно?

К пятому месяцу шестидесятого года эпохи Канси[50] четырнадцатый принц дошел до Ганьчжоу, после одержанной победы намереваясь в лоб атаковать Цэвэн-Равдана в его логове в Илийском крае. Однако из-за больших расстояний и трудностей транспортировки обоз с провиантом запаздывал, поэтому особенных успехов он не добился. В десятом месяце четырнадцатый принц получил приказ вернуться в столицу для доклада.

Весть о том, что четырнадцатый принц возвращается в Пекин, мигом облетела дворец. Придворные гражданские и военные чиновники были чрезвычайно взволнованы, гадая про себя, уж не отдаст ли ему император Канси в качестве величайшей награды императорский трон? Чувства всех придворных дам также кипели и бурлили: все девушки отчаянно надеялись, что им посчастливится хотя бы одним глазком взглянуть на героя, который представал перед ними лишь во снах.

На одиннадцатый месяц осененный славой четырнадцатый принц после трехлетнего отсутствия наконец вернулся в Запретный город. Все принцы в сопровождении гражданских и военных чиновников выехали из города ему навстречу. Я широко улыбалась, представляя весь блеск той славы, который окутывал вернувшегося домой четырнадцатого принца. Однако лишь подумала о том, что четвертый принц тоже стоит среди толпы, своими глазами видя этот ослепляющий свет, как моя улыбка тут же стала горькой. Боится ли он? Боится ли того, что эти мгновения славы навеки отдалят его от конечной цели?

Стоило появиться Чжан Цяньину, как несколько девчушек, еще мгновение назад стоявших кружком и весело щебетавших, тут же бросились в стороны, и каждая, согнув спину, вернулась к стирке.

– Кучка негодниц! – гневно прокричал Чжан Цяньин. – Только и ищете возможность отлынивать от работы!

Девушки слушали его ругань, не издавая ни звука. Евнух долго бранился, прежде чем наконец затих. Подойдя ко мне, он замер, желая что-то сказать, но так и продолжал молчать. Я не обращала на него никакого внимания, и он, долго простояв около меня в полном молчании, в конце концов развернулся и ушел.

На другой день одна из девчонок, без всякого энтузиазма полоскавших белье, сказала:

– Я думала, как только четырнадцатый господин вернется в столицу, можно будет увидеть его, но только сейчас поняла, что придется уповать лишь на удачу, которая позволит случайно столкнуться с ним.

Девушка, что произнесла эти слова, была стройной и миловидной, поэтому подруги тут же начали дразнить ее:

– Может быть, четырнадцатый принц, увидев тебя, тут же влюбится!

Та сердито окатила шутниц водой.

Пока они перебрасывались шуточками, во двор вошел Чжан Цяньин. Мы все поприветствовали его, однако евнух не обратил на приветствие никакого внимания, застыв в почтительном поклоне. Все начали недоуменно переглядываться. Внезапно мое сердце пропустило удар, и я почувствовала нарастающее волнение.

– Вели им всем уйти, – равнодушно произнес чей-то вроде бы незнакомый голос, и во двор, с ленцой переставляя ноги, вошел буднично одетый четырнадцатый принц. На его лице читалась тяжесть пережитых невзгод, но это не только не испортило его красоты, но даже прибавило ему обаяния. Его губы были плотно сжаты, а рассеянный взгляд, в котором скрывался интерес и некоторое смущение, устремлен на меня.

– Чего стоите? Живо поклонитесь четырнадцатому господину и попросите позволения удалиться! – негромко приказал девушкам Чжан Цяньин.

Однако девчушки от шока застыли на месте, словно вовсе не слыша его слов. Я опустила голову и с улыбкой сказала:

– Всех благ четырнадцатому господину!

Девушки тут же пришли в себя и начали одна за другой приветствовать его, но он даже не взглянул на них, продолжая буравить меня взглядом. Начав беспокоиться, я внимательно вгляделась в его лицо, однако по нему невозможно было понять его настроение. Внезапно я осознала, что он действительно уже не тот четырнадцатый принц, которого я знала раньше!

– Все уйдите, – раздраженно велел Чжан Цяньин, понизив голос, и первым покинул двор.

Четырнадцатый принц осмотрелся по сторонам и, переведя взгляд на стоящий передо мной таз, ненадолго застыл в задумчивости, после чего медленно произнес:

– Ты в прачечной уже больше шести лет. Я уже трижды просил у царственного отца позволения сделать тебя своей женой, просил и в пятьдесят пятом, и в пятьдесят шестом, но император не дал своего согласия. Сегодня я снова просил его отдать тебя мне в жены, сказал, что согласен принять брак с тобой в качестве награды, умолял его простить тебя в память о тех долгих годах, что ты служила ему, ведь такие долгие страдания наверняка достаточно искупили твою вину. Угадай, что сказал мне царственный отец?

Я была потрясена. Он сам хотел жениться на мне? Еще и тогда, ничего не зная о том, чем я вызвала гнев Его Величества?

– Почему? – спросил принц с улыбкой. – Неужели я настолько не нравлюсь тебе, что ты гораздо охотнее будешь стирать здесь одежду для евнухов, чем станешь моей женой?

Я утратила дар речи. Нет, это не имеет к тебе никакого отношения. Дело не в том, хорош ты или нет.

Он медленно подошел ко мне, протянул руку и, приподняв мой подбородок, усмехнулся:

– Сегодня у тебя не выйдет отмолчаться или уклониться от темы разговора. Я достаточно терпелив, чтобы дождаться, пока ты ответишь.

Дернув головой, я увернулась от его грубой, покрытой мозолями ладони и продолжала молчать, не зная, с чего начать.

Четырнадцатый принц, сухо улыбнувшись, убрал руку. Отойдя в сторону, он взял стоящую поблизости скамеечку, сел на нее, оправив халат, положил руки на колени и склонил голову набок, глядя на меня.

Я очень долго размышляла, что сказать. В конце концов подошла к принцу и произнесла, склонившись:

– Дело вовсе не в тебе. Ты очень, очень славный! Дело во мне.

Четырнадцатый принц едва заметно приподнял брови и знаком велел мне продолжать, но я покачала головой:

– Я действительно не знаю, что сказать.

– Тогда я буду задавать тебе вопросы сам, – предложил он. – Будет достаточно, если ты ответишь на них.

Я беспомощно кивнула.

– Ты кого-то любишь? – задал он первый вопрос.

Я помедлила с ответом. Если я скажу ему правду, не навредит ли это четвертому принцу?

Четырнадцатый принц немного подождал, а затем со смешком произнес:

– Не мучайся, ты уже дала мне ответ. Это восьмой принц или четвертый?

Я со вздохом выпрямилась:

– Какой смысл углубляться в это?

– Значит, четвертый, – сам себе сказал четырнадцатый принц и замолчал, с усмешкой положив подбородок на ладонь. В конце концов он поднялся со скамейки и проговорил: – Пока он торчит в своей резиденции, изображая богатого бездельника, ты здесь трудишься в поте лица. Стоит ли он того, чтобы ты отдала ему свое сердце?

Слегка прищурившись, он посмотрел за высокую стену, и казалось, что его мысли летят туда же, куда был устремлен его взгляд, куда-то в неизвестные мне места.

– В тот день, когда ты ради меня рисковала жизнью, участвуя в тех скачках, я решил, подобно тринадцатому брату, впредь относиться к тебе как к подруге, быть с тобой искренним и защищать тебя. По сей день я продолжаю стараться, и мне не было бы жаль отдать тебе свое сердце, чтобы отплатить.

Мне тут же стало гораздо спокойнее. Оказывается, вот в чем дело!

– Не надо так, – сказала я. – Тогда я старалась и для себя. Ты мне вовсе ничего не должен.

– Если бы не мой приезд, разве ты попала бы в такую переделку? – возразил принц. – Если бы ты и вправду думала лишь о себе, ты бы могла спихнуть на меня всю ответственность. С какой стати было рисковать собой и участвовать в конном состязании?

Отвернувшись от стены, четырнадцатый принц вновь перевел взгляд на меня и тихонько вздохнул:

– Ты так отощала!

– Атысталдержатьсясовсеминаче, – улыбнуласья.

Он долго пристально смотрел мне в глаза. Затем спросил:

– И все же ты не хочешь стать моей женой?

Я слегка покачала головой.

– Как хочешь, – произнес он с легкой улыбкой. – Но если больше не захочешь здесь оставаться, можешь обратиться ко мне в любое время.

– Большое спасибо, – поблагодарила я.

Кивнув мне, четырнадцатый принц повернулся спиной, собираясь уходить.

– Четырнадцатый господин! – позвала я.

Замерев на месте, он обернулся.

– Снаружи кто-нибудь стоит на страже? – спросила я.

– Если хочешь что-то сказать, можешь говорить прямо, – успокоил меня принц.

После недолгого колебания я подошла ближе и сказала:

– Тебе не следует больше возвращаться в северо-западные земли.

– Это зависит от решения царственного отца, – пожал плечами четырнадцатый принц.

– Пик могущества джунгаров уже прошел, так что тебе вовсе не обязательно снова отправляться воевать. Кроме того, Его Величество весьма благоволит тебе. Если ты открыто выразишь свое нежелание и будешь непреклонен, он непременно к тебе прислушается.

– Там видно будет, – улыбнулся принц. – Вести войска в бой не так просто, как тебе кажется, и смена командующего – весьма сложное дело, которое затрагивает слишком многое. Хотя джунгары понесли большие потери, пока рано говорить о том, что пик их могущества прошел. В былые годы царственный отец дважды лично возглавлял военные походы против джунгаров, и лишь спустя шесть лет они были окончательно разгромлены, а великий хан Галдан-Бошогту покончил с собой, приняв яд. Однако не прошло и двадцати лет, как племянник Галдана, Цэвэн-Равдан, возглавил войско и нанес Великой Цин сокрушительное поражение, покрыв нашу страну позором! Не будет преувеличением заявить, что они представляют серьезную угрозу для империи Цин и чем раньше мы их устраним, тем меньше проблем нас ждет в будущем.

Я замерла, не зная, что на это ответить, но потом все же заметила:

– Однако Его Величество уже в почтенном возрасте, и ты…

– Мы с царственным отцом оба понимаем, что делаем, – отрезал четырнадцатый принц.

Я сказала ему все, что хотела, поэтому, немного помолчав, проговорила:

– Мне больше нечего сказать.

Принц покачал головой.

– Ты целыми днями размышляешь обо всем этом? Разве ты забыла, что тогда велел тебе лекарь Ли? Поменьше думай о грустном и избегай тревог.

– Я помню, – поспешно ответила я, расплываясь в широчайшей из улыбок.

– Мало помнить, нужно еще и следовать этому совету, – сурово проговорил он. – О наших делах мы будем тревожиться сами. Для тебя сейчас самое важное – хорошенько заботиться о себе.

Я покивала.

– Почему бы тебе не поучиться у него? – беспомощно произнес четырнадцатый принц. – Он практикует медитацию и читает сутры, а во дворце беседует с царственным отцом и развлекает его.

Я потупилась, не говоря ни слова. Четырнадцатый принц вздохнул, повернулся ко мне спиной и ушел.

Глава 10

Боюсь, однако, повстречались снова мы во сне

В пятнадцатый день четвертого месяца шестьдесят первого года эпохи Канси[51] четырнадцатый принц получил от Его Величества приказ возвращаться в театр военных действий. Когда до меня дошло это известие, я тяжело вздохнула, не зная, радоваться ли мне тому, что день исполнения мечты четвертого принца был уже не за горами, или же печалиться в преддверии неотвратимо приближающейся развязки, которую мне так не хотелось лицезреть.

Я не помнила точную дату смерти императора Канси, но могла сказать, что он должен уйти из жизни именно в этом году. Я провела рядом с ним больше десяти лет, а потому уважала его, восхищалась им, боялась его, ненавидела и в то же время сочувствовала ему, поэтому мне было тяжело прощаться с ним. С замиранием сердца я ждала его последнего дня, понятия не имея, когда он наступит.

На седьмой день одиннадцатого месяца шестьдесят первого года эры Канси Его Величество отправился в свои охотничьи угодья в парке Наньюань, однако из-за внезапного недомогания был вынужден вернуться в Чанчунь. Благодаря заботе придворного лекаря болезнь начала отступать, и ушедшие в пятки сердца бесчисленного количества людей как во дворце, так и вне его вернулись на свое законное место. Я же горевала про себя: уже одиннадцатый месяц, так что все должно случиться совсем скоро.

В одиннадцатый день, когда я была в прачечной и занималась стиркой, примчался Ван Си в сопровождении двух придворных дам и сообщил Чжан Цяньину:

– Господин Ли желает видеть Жоси.

Сопровождаемая полными любопытства и изумления взглядами остальных девушек, я отправилась следом за Ван Си.

Как только мы покинули прачечную, он тут же поклонился мне и сказал:

– Сестрица, поскорее иди за этими двумя девушками, умойся и приведи себя в порядок. Я буду ждать в повозке.

Вглядевшись в его взволнованное лицо, я встревожилась и торопливо кивнула.

Повозка везла нас в сторону парка Чанчунь.

– В чем дело? – спросила я.

– В последнее время Его Величество желает есть только мягкую пищу, – ответил Ван Си, – императорские повара перебрали все возможные варианты блюд, однако ничего не пришлось Его Величеству по вкусу. Ли-анда долго думал и пришел к выводу, что Его Величество, скорее всего, вспомнил о тех изысканных, тающих во рту сладостях, что ты, сестрица, готовила много лет назад. Учить поваров этим рецептам нет времени, поэтому Ли-анда решил, что лучше всего будет послать меня за тобой.

– Его Величество хорошо себя чувствует? – шепотом спросила я.

– Намного лучше, – ответил Ван Си. – Его Величество уже работает с документами и принимает чиновников. Правда, довольно быстро утомляется.

Я кивнула и больше ничего не сказала.

Едва сошла с повозки, как ко мне с приветствиями бросилась давно ожидавшая меня Юйтань. Я растерянно оглядела дворик, в котором не была семь лет. Юйтань, улыбаясь, схватила меня за руку и потянула в дом со словами:

– Внутри все прибрано, расставлено по местам и ждет твоего возвращения, сестрица.

Я кивнула. Две незнакомые придворные дамы засучили мои рукава, чтобы помочь вымыть руки. Как только они увидели мои ладони, на их лицах проступило изумление. Порозовевшая от раздражения Юйтань велела им удалиться и подошла, чтобы самой вытереть мне руки.

Я чрезвычайно внимательно и кропотливо выполняла каждый этап готовки. Должно быть, это был последний раз, когда я что-то делала для императора Канси, так что надеялась, что все получится идеально. На стеклянной тарелке красовался прозрачный изумрудно-зеленый мятный пудинг с добавлением корней лотоса, внутри которого находилось множество мелких соцветий желтых хризантем. Бережно взяв тарелку, Юйтань ушла, перед уходом велев отвести меня в ее комнату: передохнуть и подождать, пока Ли-анда придет переговорить со мной, а после отвезти обратно.

Я тихо сидела в комнате, погруженная в свои мысли. Казалось, думала о чем-то, но на самом деле в голове было пусто. Постучав, вошел какой-то незнакомый евнух и объявил:

– Его Величество желает видеть вас, барышня.

Услышав прежнее обращение, я остолбенела.

– Барышня! – снова позвал евнух.

Торопливо вскочив и собравшись с духом, я отправилась вслед за ним.

Оказавшись у дверей, поняла, что страшусь сделать шаг за порог. Хотя я и не покидала пределов Запретного города, но за все эти семь лет ни разу не видела Канси, поэтому сейчас было немного боязно.

Ван Си поторопился выйти мне навстречу. Взглянув на мое лицо, он поспешно успокоил меня:

– Все в порядке. Отведав сделанное тобой блюдо, Его Величество долго молчал, а затем спокойно сказал: «Готовила не Юйтань. Приведите ее к нам!» Мне показалось, что Его Величество вовсе не был зол, да и наставник остался спокоен.

Кивнув, я вместе с ним вошла в зал и тут же, не смея поднять головы, упала на колени, приветствуя императора. Мне пришлось долго стоять на коленях, прежде чем я наконец услышала усталый голос:

– Поднимись.

Поднявшись на ноги, я осталась стоять с по-прежнему опущенной головой.

– Подойди, дай нам взглянуть на тебя.

Продолжая смотреть в пол, я подошла ближе и встала возле торца кана. Император Канси сидел, подложив под спину подушки, и внимательно оглядывал меня с ног до головы.

– Почему ты так плохо выглядишь? Ты болела?

– У вашей покорной служанки все хорошо, – тут же ответила я с поклоном.

Император указал на стоящую возле кана скамеечку для ног.

– Присядь и поведай нам.

Поклонившись, я встала коленями на скамеечку. Затем Его Величество задал мне несколько вопросов о моих буднях, после чего велел идти.

Я в растерянности стояла на улице, не зная, что мне делать дальше. Никто не вызывался проводить меня обратно, и вообще меня по большей части окружали одни незнакомые лица. Куда идти? Эта часть дворца мне незнакома.

Из дверей вышли Ван Си с Юйтань. Увидев, что я застыла в оцепенении посреди пустыря, они подбежали ко мне и поприветствовали.

– Наставник велел попросить тебя задержаться, сестрица, – сообщил Ван Си.

– Жить в наскоро прибранной комнате не очень приятно, останься в моей комнате! – добавила Юйтань.

– Его Величество не отправляет меня обратно? – удивилась я.

– Его Величество ничего не говорил, эта мысль пришла в голову наставнику, – объяснил Ван Си. – Однако ты разве не знаешь, что мысли моего наставника зачастую и есть мысли императора?

– На сегодня заботы Ли-анда уже окончены, – сказала Юйтань. – Пойдем, сестрица, я отведу тебя домой.

– Я пока не могу отлучиться, но позже обязательно зайду к тебе, – пообещал Ван Си. – Мы не разговаривали столько лет, а я хочу столько рассказать, что, кажется, сейчас лопну.

Я слабо улыбнулась в ответ и потащила Юйтань прочь.

В тот вечер мы с ней легли на одной кровати и проболтали до глубокой ночи. За эти годы я стала спать гораздо меньше, а если пропускала первый момент сонливости, то потом меня вообще не клонило в сон.

– Его Величество не говорил, что позволит тебе покинуть дворец? – спросила я Юйтань.

– Боюсь, Его Величество даже не знает, сколько мне лет, – ответила она. – На северо-западе уже давно идет война, казна почти пуста, а тут и прочие бедствия беспрерывно сыплются на голову: то на севере засуха, то на юге наводнение. Лишь этим заняты мысли императора, ему не до нас.

– Но разве Ли-анда может быть не до тебя? Все, кто служит в зале Цяньцингун, находятся под его непосредственным контролем.

Юйтань со смехом пояснила:

– Ли-анда очень хочет, чтобы я осталась. Он дважды спрашивал меня, хочу ли покинуть дворец. Я отвечала, что не хочу, и больше он об этом не заговаривал. Ли-анда уже немолод, у него нет прежних сил, и он уже не может уследить за всем сразу. Но больше всего забота требуется Его Величеству. Мы с господином Ваном с детства прислуживаем ему, хорошо знаем все предпочтения Его Величества и даже, можно считать, занимаем довольно высокое положение. На то же, чтобы должным образом подготовить нового человека, который пришелся бы Его Величеству по душе, ушло бы гораздо больше трех-пяти лет. Пока Ли-анда может поручить всю работу лишь нам с Ван Си, что он, кстати, и делает.

Меня так и подмывало спросить у нее: неужели она никогда не задумывалась о браке? Впрочем, затем я решила, что не стоит ее расстраивать. Разве могла женщина древней эпохи не мечтать вверить себя какому-нибудь хорошему человеку? Однако ничего не поделаешь. Не все в жизни случается согласно нашим желаниям.

– Похоже, Его Величество увидел тебя, сестрица, и в нем проснулась жалость, – улыбнулась Юйтань. – Я думаю, ты сможешь вернуться сюда и продолжать прислуживать ему. Сестрица, ты так бледна, так исхудала! Как вернешься, о тебе надо будет хорошенько позаботиться.

Даже она, подумалось мне, девушка, почти неотлучно находящаяся при императоре, полагает, что его болезнь ничуть не опасна. По-видимому, все придворные относятся к ней весьма легкомысленно, а болезнь Канси… Внезапно я вскочила, пораженная ужасной догадкой.

– Сестрица, что случилось? – спросила Юйтань, сев на кровати.

Нет! Не может быть! Но… а если это правда? В последующие годы ведь точно будут люди, которые станут подозревать, что скоропостижная кончина императора Канси была делом рук Юнчжэна и его поверенного Лонкодо. Я похолодела.

– Сестрица, да что такое? – испуганно повторила Юйтань.

Схватив ее за руку, я спросила:

– В последние дни четвертый господин часто являлся ко двору?

– Он приходит ежедневно, утром и вечером, порой даже по три-четыре раза, – ответила Юйтань. – Время от времени случается, что Его Величество бывает не в настроении, не очень хорошо себя чувствует и не желает видеть никого из принцев, однако принимает четвертого господина. Третьего дня император велел четвертому господину отправиться в храм Неба и с благоговением принять обязанность соблюдения поста, чтобы в пятнадцатый день провести церемонию жертвоприношения Небу[52] вместо Его Величества.

– А Лонкодо?

– Он ныне пользуется императорским благоволением, – отвечала Юйтань, – Его Величество полагается на него и часто приглашает на аудиенции.

Схватившись за голову, я тяжело вздохнула, а затем вернулась в кровать. Юйтань тоже легла обратно, после чего спросила:

– Сестрица, к чему ты задавала все эти вопросы?

– Ты постоянно находишься при императоре. Как думаешь, к кому из принцев он наиболее расположен?

Она некоторое время молчала, а затем шепотом ответила:

– Наверное, к четырнадцатому господину. В последние дни Его Величество подумывает вызвать четырнадцатого господина обратно в столицу, так что, полагаю, он скоро приедет.

Услышав это, я похолодела.

– Однако Его Величество неплохо относится и к четвертому господину, – пробормотала я.

– Верно! – подтвердила Юйтань. – Сейчас среди всех принцев четырнадцатый и четвертый господа пользуются самой большой любовью своего отца. По этой причине он часто выбирает табличку с именем[53] госпожи супруги Дэ[54], что редко случается с супругами примерно ее возраста. Сразу видна особенная благосклонность.

В ту ночь я не сомкнула глаз, продолжая размышлять обо всем этом, вертеть в голове и так, и эдак. В конце концов мне вдруг пришло на ум, что не стоит поддаваться влиянию всех этих необязательно правдивых «исторических фактов». Нужно делать выводы исходя из моего личного опыта общения с четвертым принцем. Может ли он поступить подобным образом? Сердце твердило: «Не может!» Я подумала еще разок. Нет, все-таки не может! Постепенно я успокоилась окончательно. Конечно, не может!

На рассвете следующего дня Юйтань отправилась на службу, а я осталась сидеть в комнате. Какой-то евнух снаружи позвал:

– Барышня Жоси дома?

Когда я открыла дверь и выглянула, он добавил:

– Вас желает видеть господин Ли.

Я отправилась с ним к Ли Дэцюаню. Как только я вошла, Юйтань шутливо надула губы и, приобняв меня, засмеялась:

– Стоило тебе вернуться, сестрица, как меня тут же отодвинули в сторонку. Ли-анда сказал, что теперь ты займешься приготовлением чая и сладостей, а я буду помогать тебе.

Я со смехом стряхнула ее с себя:

– У тебя еще есть время отлынивать от работы и жаловаться?

Ставя воду кипятиться, Юйтань добавила:

– Ли-анда еще хотел, чтобы я напомнила тебе: сейчас Его Величество соблюдает пост, кроме того, болезнь еще не вполне излечена, так что готовить чай и сладости нужно с особой осторожностью.

Я понимающе кивнула.

Когда я вошла в покои, неся в руках поднос с чаем и пирожными, четвертый принц как раз беседовал с императором, стоя рядом с ним у самого кана. Увидев принца, я тут же опустила голову, сосредоточенно глядя в пол. Мне было горько смотреть на него. Сколько же мы уже не виделись?

Поставив поднос перед Его Величеством, Ли Дэцюань приготовился прислуживать императору за едой.

– Садись и тоже поешь, – сказал император Канси четвертому принцу. – Ты спозаранку пришел, чтобы поприветствовать нас, долго ждал снаружи и, должно быть, проголодался.

Четвертый принц тут же благодарно поклонился Его Величеству, присел, прижавшись боком к кану, и, наугад выбрав пирожное, съел.

Не прекращая разговаривать, император Канси съел два пирожных подряд, и счастливый Ли Дэцюань положил ему на тарелку еще одно.

– Похоже, у царственного отца улучшился аппетит, – с улыбкой заметил четвертый принц.

Император бросил на меня короткий взгляд и тихонько вздохнул:

– Сам не знаю, возможно, я постарел, раз во мне просыпается тоска по былым временам.

– Почему бы Вашему Величеству не приказать Жоси заняться сегодняшним ужином? – заискивающе улыбнулся Ли Дэцюань.

Император промолчал. Ли Дэцюань подал мне знак глазами, и я поклонилась, собираясь удалиться.

– Ты не очень хорошо выглядишь, – вдруг произнес император. – Позже тебя осмотрит придворный лекарь.

Я мгновенно упала на колени и коснулась лбом пола.

– Благодарю Ваше Величество за милость.

На тринадцатый день одиннадцатого месяца шестьдесят первого года эры Канси сразу после ужина пришел четвертый принц, чтобы пожелать Его Величеству спокойной ночи. Император Канси принял его в своих покоях, велев уйти всем, кроме Ли Дэцюаня. Юйтань с остальными служанками как ни в чем не бывало покинули внутренние покои, тогда как я от тревоги не находила себе места.

Когда четвертый принц вышел от императора, его лицо было крайне напряженным. В то мгновение, когда наши взгляды встретились, я увидела в его глазах скорбь и отчаяние. В мое сердце словно вогнали нож. Впрочем, когда я вновь подняла взгляд, на его лицо уже вернулось спокойное выражение, и он, опустив глаза в землю, тихо ушел, правда слегка пошатываясь. Что же такого сказал ему император Канси?

Вскоре после его ухода навестить Его Величество пришла госпожа супруга Дэ. Она присела возле лежащего императора, и они принялись тихонько переговариваться. До нас, стоящих у дверей, доносился лишь тихий смех, остального было не разобрать. Взволнованная, я то и дело бросала взгляды на занавеску. В конце концов Ли Дэцюань, и так часто посматривавший на меня, не выдержал и прикрикнул, стараясь быть тише:

– Жоси!

Лишь тогда я с усилием подавила чувство тревоги и замерла, опустив голову.

Позвав Ван Си, Ли Дэцюань велел ему стоять у дверей и слушать, не будет ли приказаний, а сам отозвал меня в сторону и сурово сказал:

– Полоскала в прачечной белье и заодно все мозги себе выполоскала? Сейчас у тебя есть возможность вернуться во дворец, и если ты не воспользуешься ей, то, как бы я ни хотел, я уже не смогу тебе помочь!

Я тут же опустилась перед ним на колени и отвесила земной поклон:

– Ваша покорная служанка знает о милости, которую проявил к ней анда, и больше не посмеет совершить промах.

– Ты из тех людей, кого редко встретишь в этом дворце, – смягчился Ли Дэцюань. – Хотя в этот раз я лично проявил инициативу, все получилось лишь благодаря милости Его Величества, так что у тебя больше нет права на ошибку.

Ответив коротким «Слушаюсь!», я снова коснулась пола лбом.

Только ушла супруга Дэ, как императору нанес визит Лонкодо. В последнее время он приходил к Его Величеству ежедневно, но у меня было ощущение, что все свершится именно сегодня.

Когда я подносила Лонкодо чай, Его Величество сказал:

– Мы уже немолоды, и здоровье наше слабое. Мы намереваемся вызвать четырнадцатого принца Иньчжэня обратно в столицу, и, когда он вернется, мы больше не отправим его воевать. По этой причине необходимо с крайней серьезностью отнестись к выбору командующего ему на замену. Завтра мы намереваемся созвать всех сановников для обсуждения этого вопроса. Есть ли у тебя подходящий кандидат?

Крепко сжимая чашку, я аккуратно поставила ее на стол. Силы внезапно покинули меня, и я поспешила удалиться.

Терзаемая тоской, я кружилась на одном месте. Сердцем я не хотела, чтобы все обернулось именно так, не желала, чтобы четвертый принц мучился и страдал, потеряв всякую надежду. Разум же полагал, что вступление четырнадцатого принца на престол могло быть наилучшим финалом, ведь тогда, вероятно, все останутся в живых. Правда, кто может гарантировать, что уже решивший пойти против восьмого принца четырнадцатый, взойдя на трон, не решит уничтожить всех не поддержавших его принцев?

Пока я боролась со своими чувствами, из комнаты внезапно донесся крик, и в одно мгновение кругом воцарился хаос. Прикрыв рот рукой, я вдруг вздохнула с облегчением: все-таки история развивалась по известному пути. В первый момент я пыталась понять, рада или опечалена, но через мгновение опомнилась и вбежала в комнату.

Император Канси лежал на кровати, часто дыша. Его покрытое испариной лицо было сизым и опухшим. Когда примчался придворный лекарь, Лонкодо обменялся взглядами с Ли Дэцюанем и, покинув внутренние покои, отдал приказ немедленно отправить солдат окружить парк Чанчунь, чтобы ни один человек не мог войти на территорию или покинуть ее без его разрешения. Также он отправил в столицу посыльных с верительными табличками, чтобы те передали приказ поставить стражу у всех ворот и настрого запретить принцам и циньванам самовольно покидать город без разрешения.

Услышав распоряжения Лонкодо, Ли Дэцюань пришел к выводу, что поступки того были разумны и справедливы. Едва заметно кивнув, он велел Ван Си:

– Возьми людей и осмотри окрестности. Никому не позволено покидать пределы резиденции. Если кто-то будет выказывать неповиновение, немедленно забейте его палками до смерти!

Выслушав приказ, Ван Си ушел, и суматоха вокруг стихла.

Я грустно вытирала пот с лица императора, думая о том, что жизнь одного из величайших правителей подошла к концу. Приблизительно я могла определить причину его скоропостижной смерти – больное сердце. По крайней мере, внешне было очень похоже.

На тринадцатый день от начала шестьдесят первого года эпохи Канси, в четверть часа Собаки, в парке Чанчунь, в кабинете Цинси император Канси скончался в возрасте шестидесяти девяти лет.

Государь покинул этот мир чересчур внезапно. Все, кто находился в кабинете, остолбенело пали на колени, и даже всегда собранный Ли Дэцюань выглядел растерянным. Сквозь рыдания Лонкодо сообщил Ли Дэцюаню:

– Его Величество сообщил своим подданным, что составил высочайший указ о передаче прав на престол четвертому принцу, а после внезапно лишился чувств…

Едва сумев договорить, он захлебнулся в слезах. Ли Дэцюань сперва побледнел, затем позеленел, и на его лице проступила еще более явная растерянность. Стоящие на коленях придворные могли слышать лишь глухие рыдания Лонкодо.

Вскоре, сопровождаемый слугами, в кабинете появился четвертый принц, и Ли Дэцюань затрясся как осенний лист. Все городские ворота находились под надзором, в парке Чанчунь на каждом шагу стояли солдаты, и трагические вести никак не могли просочиться наружу, но четвертый принц тем не менее был здесь. Ли Дэцюань, должно быть, уже понял, что, имея поддержку Лонкодо, державшего в своих руках всю военную власть, четвертый принц не мог не ухватиться за первую же возможность. Пока остальные принцы, не имея возможности пройти мимо стражи, все еще топчутся снаружи, возможно до сих пор теряясь в догадках, что же случилось с императором, четвертый принц уже взял под контроль столицу.

Я наблюдала за тем, как из темных сумерек медленно, твердым шагом он ступал в ярко освещенную комнату, и не знала, радоваться мне или горевать. Наконец мечта, к которой он стремился больше десяти лет, воплотилась в жизнь и ярко засияла, судьбы же остальных, согласно истории, с этого момента начали неизбежно скатываться во мрак. Подойдя к постели, на которой лежало тело императора Канси, четвертый принц медленно опустился на колени и, сжав в руках ладонь покойного государя, прижался к ней лбом. Принц не издал ни единого звука, и лишь его плечи мелко подрагивали.

Утирая слезы, Лонкодо поднялся на ноги и произнес:

– Перед своей кончиной Его Величество сообщил подданным свою последнюю волю: «Мы высоко ценим четвертого принца Иньчжэня и полагаем, что он весьма похож на Нас, а потому непременно сможет занять Наше место, вступить на престол и стать следующим императором».

С этими словами он упал на колени и принялся отвешивать четвертому принцу земные поклоны.

Люди, стоящие на коленях во всех углах кабинета, разом посмотрели на Ли Дэцюаня. Тот, мертвенно бледный, замер, не в силах пошевелиться. Я же, сделав глубокий вдох, начала один за другим отвешивать четвертому принцу земные поклоны, произнося: «Всех благ Вашему Величеству!» – и Ван Си последовал моему примеру. Кто был посмелее, начали приветствовать нового владыку, и тогда те, кто трепетал от ужаса, один за другим начали повторять за ними. Через несколько мгновений кабинет наполнился тихим стуком голов об пол и приветственными возгласами.

Взгляд Ли Дэцюаня неспешно проскользил по кланяющимся спинам и остановился на нас с Ван Си. Неподвижный взгляд евнуха сверлил нас, на лице Ли Дэцюаня, помимо глубокой скорби и горя, читалась неспособность поверить в происходящее. Резко закрыв глаза, он рухнул на пол и присоединился к кланяющимся.

Выпрямившись, четвертый принц повернулся к нам. Оглядев коленопреклоненную толпу, он ненадолго задержал взгляд на моем лице, после чего приказал:

– Взять всех под стражу и держать поодиночке. Никому не позволять приближаться, чтобы не распространились вести о случившемся.

Затем меня завели в какую-то каморку и заперли в ней. Я свернулась калачиком на полу и прижала голову к коленям. Тоже неплохо: мне вовсе не обязательно своими глазами видеть его финальный бой с соперниками перед вступлением на престол. Разумеется, восьмой и девятый принцы воспротивятся такому повороту событий, но у них в столице нет никакой власти, и одного Лонкодо хватит, чтобы с легкостью с ними справиться. Важнее всего то, что у Лонкодо имеется устное распоряжение Канси, и Ли Дэцюань с Ван Си могут это подтвердить. Как только посмертный указ будет обнародован, ничего исправить уже будет нельзя, если, конечно, они не решат взбунтоваться. В руках у четырнадцатого принца была кое-какая военная власть, но он находился далеко от столицы, и весть о смерти Канси дойдет до него не меньше чем через десять дней, а то и позже. К тому времени столица полностью окажется под контролем четвертого принца, который сделает вид, что он здесь ни при чем, и четырнадцатому брату, который примчится в Пекин, будет нелегко ему противостоять.

Я сидела в каморке уже семь дней и была до крайности раздражена. Вспомнив о тринадцатом принце, заключенном под стражу, подумала: лишь теперь я ощутила на своей шкуре, как тяжело потерять свободу! Провела взаперти всего семь дней – и уже лезла на стенку, а он прожил так целых десять лет. Вслед за ним я вспомнила о Люйу и еще больше зауважала ее.

Тут мне пришло в голову, что тринадцатый принц наверняка уже на свободе. При мысли о том, что я смогу снова его увидеть, моя душа наполнилась чистым счастьем. Мы с ним непременно должны еще разок вместе напиться.

Звякнул замок, и дверь распахнулась. В каморку с заискивающей улыбкой протиснулся незнакомый евнух, поприветствовал меня и сказал:

– Барышня, пожалуйста, проследуйте за мной во дворец.

Молча поднявшись и выйдя на улицу, где солнце в одно мгновение залило мою фигуру с головы до ног своим теплым светом, я осознала, как сильно тосковала по нему.

Забравшись в повозку, я немного посидела молча, но затем отдернула занавеску и обратилась к евнуху:

– Садись рядом, мне нужно кое о чем спросить тебя.

Он торопливо залез следом. Присев на краешек сиденья, евнух преклонил колено и потупился, приготовившись внимать.

– Его Величество уже вступил на престол?

– Только сегодня была проведена церемония, – ответил он. – Также объявили, что следующий год станет первым годом эры Юнчжэна.

Поколебавшись, я задала еще один вопрос:

– А господин восьмой бэйлэ и остальные?..

Евнух с улыбкой поднял голову:

– Мои поздравления барышне: уже на четырнадцатый день нового года Его Величество присвоил восьмому господину титул циньвана, а также назначил восьмого и тринадцатого господ вместе с сановниками Мацы и Лонкодо министрами. Его Величество весьма полагается на восьмого господина.

Не позволяя себе глубоко задумываться об этом, я расспрашивала дальше:

– Все ли хорошо у тринадцатого господина?

– У него все благополучно, – улыбнулся евнух. – Немного погодя барышня сможет увидеться с ним. В последнее время восьмой и тринадцатый господа ежедневно заседают с Его Величеством в павильоне Янсиньдянь, решая государственные вопросы. Император относится к тринадцатому господину совсем не так, как к остальным: все прочие господа поменяли имена, чтобы избежать совпадения с именем Его Величества, и лишь тринадцатому господину Его Величество особым указом велел оставить прежнее имя. Однако тринадцатый принц, стоя на коленях, сам молил позволить ему отказаться от этой милости.

Я молча сидела, испытывая сложные чувства. Начиная с этого дня восьмого господина будут звать не Иньсы, а Юньсы, тринадцатый будет переименован в Юньсяна, а четырнадцатого и вовсе станут звать Юньти, потому что его имя, Иньчжэнь, по звучанию полностью совпадает с именем императора[55].

Прежде красно-желтый, Запретный город теперь утопал в черно-белых тонах, ясно показывая людям, что времена изменились. Паланкин остановился у павильона Янсиньдянь. Выйдя, я застыла перед входом в павильон, не в силах сделать ни шагу дальше. Прошло много времени, а я все стояла и стояла. Сопровождавший меня евнух был явно обеспокоен, но продолжал лишь молча ждать, не смея и рта раскрыть.

Я стояла так долго, что у меня затекли ноги и начали болеть колени, но не могла заставить себя войти. Выбрав на террасе место почище, я села. Евнух не вытерпел и позвал:

– Барышня!

Я же принялась осматривать свои колени, не обращая на него внимания.

Вдруг в поле моего зрения появилась пара черных сапог. Мое сердце подпрыгнуло в груди. Сделав глубокий вдох, я подняла голову, чтобы посмотреть, кто это, и застыла от изумления.

Едва заметно улыбаясь, на меня смотрел тринадцатый принц. Он сильно исхудал, его волосы слегка поседели, а уголки глаз немного опустились, придавая лицу печальное выражение. От былого разгульного, непослушного принца не осталось и следа. Его глаза больше не блестели, словно чистые родниковые воды, теперь их взгляд был мрачен и внутри таилась глубокая скорбь. Единственным, что роднило его с тем человеком, которого я знала много лет назад, было чувство тепла и уюта, которое он внушал мне.

Медленно поднявшись на ноги, я принялась внимательно оглядывать его. Тринадцатый принц, в свою очередь, внимательно разглядывал меня. Он был моложе четвертого принца, но сейчас казался по сравнению с ним глубоким стариком. Куда делся тот высокий, изящный, крепко сложенный парень с манерами пьяницы и повесы, что стоял тогда под лучами солнца?

Мы долго разглядывали друг друга, прежде чем тринадцатый принц наконец с улыбкой произнес:

– Царственный брат велел мне выйти встретить тебя.

Я со слезами на глазах кивнула.

Он шел впереди, а я следовала за ним. Когда мы подошли к дверям павильона, я остановилась и сказала:

– Я целых семь дней не умывалась и не причесывалась. Появиться перед светлыми государевыми очами в таком ужасном виде будет настоящим преступлением. Мне бы хотелось сперва привести себя в порядок. Немного поколебавшись, тринадцатый принц кивнул.

Евнух привел меня в какую-то комнату и сообщил:

– Пока что вы, барышня, будете жить здесь. Ваш покорный слуга сейчас же велит нагреть воду для омовения.

Оглядев комнату, я увидела свои сундуки: их все, оказывается, уже доставили сюда из прачечной. Тут в комнату вошли две юные придворные дамы, неся в руках ворох одежды и прочих вещей.

– Ваших покорных служанок зовут Мэйсян и Цзюйюнь, мы приветствуем барышню и желаем ей всех благ.

Ошалело глядя на них, я вдруг осознала, что во всей этой суматохе совсем забыла о Юйтань.

– Юйтань во дворце?

– Ваши покорные служанки не ведают, – с почтением ответили девушки.

– А Ван Си?

– Господин Ван здесь, – переглянувшись, подтвердили они.

– Тогда мне придется затруднить вас одной просьбой, – торопливо проговорила я. – Пожалуйста, позовите его сюда.

Девушки в нерешительности потоптались, после чего более взрослая на вид Мэйсян поклонилась мне и вышла.

– Пусть барышня прежде совершит омовение, – с улыбкой предложила Цзюйюнь.

Помедлив, я кивнула.

Когда я принимала ванну, снаружи послышался голос Ван Си:

– Зачем ты позвала меня, сестрица?

– Где ты теперь служишь? – спросила я.

– Меня отправили во дворец госпожи императрицы, – ответил Ван Си. – Однако из-за того, что не хватает рабочих рук, последние несколько дней я все еще прислуживаю в павильоне Янсиньдянь.

– А где Юйтань?

– Так как Юйтань уже давно достигла того возраста, когда покидают дворец, Его Величество оказал ей милость, позволив уйти, – поведал Ван Си. – Она покинет дворец в ближайшее время.

– Скажи ей, чтобы пришла повидаться со мной.

Евнух развел руками:

– Я не могу ничего обещать.

– Ладно, – отмахнулась я. – Ступай!

После купания я сидела на постели, обхватив колени. Мэйсян тихонько постучала в дверь и позвала:

– Барышня!

Я поспешно рухнула в кровать и накрылась одеялом, притворяясь спящей. Толкнув дверь, Мэйсян вытянула шею и, заглянув в комнату, снова позвала:

– Барышня!

Увидев, что я сплю, она неслышно затворила дверь.

Я лежала с широко распахнутыми глазами, уперев невидящий взгляд в полог над кроватью. Чего я боюсь? Сколько еще смогу оттягивать свой визит к нему? Когда мы не виделись, мне хотелось встретиться с ним, когда же могла его увидеть, мне хотелось бежать без оглядки. Изначально я лежала в кровати, лишь притворяясь, что сплю, но, поскольку с момента моего прибытия в резиденцию Чанчунь спала плохо и после горячей ванны усталость последних дней навалилась на меня, очень скоро погрузилась в настоящий сон.

Я почувствовала, что кто-то пристально смотрит на меня, и тут же проснулась. Рука Иньчжэня, четвертого принца – нет, уже императора! – мягко погладила меня по лицу.

– Проснулась так скоро. Зачем притворялась, что спишь? Сколько еще ты планировала прятаться?

Я медленно открыла глаза. В комнате было темно. Он присел на край постели, и я не могла видеть его лица. Темнота скрывала многое, и от этого мне было спокойнее.

– Зажечь лампу?

– Не надо, – поспешно отказалась я. – Мне нравится так.

Тихо засмеявшись, Иньчжэнь склонился к моему уху и прошептал:

– Тебе нравится, когда не состоящие в браке мужчина и женщина сидят одни в темноте?

Я отвернулась, избегая сближаться с ним, и спросила:

– Который час?

– Время ужина уже прошло, – ответил он. – Но если ты голодна, я прикажу накрыть на стол.

– Я не голодна. Раз уж пропустила, то нет смысла торопиться.

Иньчжэнь нагнулся и начал снимать сапоги. Застыв от испуга, я изо всех сил вцепилась в одеяло. Чуть сердито засмеявшись, он потянул одеяло на себя со словами:

– Успокойся. Я просто вдруг почувствовал усталость и решил прилечь ненадолго.

После некоторых колебаний я ослабила хватку, и он, перетянув одеяло на себя, приобнял меня, привлек к себе и заключил в объятия.

Некоторое время я тихо лежала рядом, а затем повернулась на другой бок, к нему лицом. В темноте его взгляд был теплым и ласковым. Я не сдержалась, обвила его руками и крепко обняла, повинуясь порыву. Мои руки, касаясь его спины, нащупали выступающие ребра.

– Последние дни выдались тяжелыми для тебя? – с болью в голосе спросила я.

– Не слишком, – улыбнулся он в ответ.

Мы долго лежали в тишине, сжимая друг друга в объятиях.

– Мы немного подремлем, – наконец сказал он сонно. – Если проголодаешься, позови Нас.

И он провалился в сон, едва успев договорить.

Лежа в его объятиях, я вдруг ощутила себя такой счастливой, как никогда раньше. Возможно, в глубине души я уже давно жаждала именно этого – чтобы мы принадлежали лишь друг другу. Что было раньше – давно в прошлом, а будущее еще далеко, мы проживали это мгновение, и нам не нужно было беспокоиться о будущем.

Не прошло и часа, как Иньчжэнь проснулся и вскрикнул:

– Жоси!

– Я здесь, – поспешно отозвалась я.

Он тяжело вздохнул:

– Мне почудилось, будто я держал тебя в объятиях лишь во сне.

Он вдруг сильнее сжал руки, обнимая меня так, что стало тяжело дышать.

– Все позади. Теперь вы с тринадцатым братом рядом со мной!

– Мы с тобой! – эхом отозвалась я, тоже прижимаясь к нему крепче.

– Мы… Я сколько проспал? – спросил Иньчжэнь.

– Около часа, – ответила я.

Он быстро сел на кровати.

– Ты наверняка ужасно голодна.

– Разве что самую малость, – сказала я, вслед за ним вставая с постели.

Обуваясь, Иньчжэнь крикнул:

– Гао Уюн!

– Ваш покорный слуга здесь, – тут же ответили из-за двери.

Тут я внезапно поняла, что все это время нас сторожили снаружи.

– Передай, чтобы приготовили легких закусок и жидкой каши.

– Слушаюсь.

Затем Иньчжэнь обратился ко мне:

– У Нас… у меня еще есть дела. Поужинай одна!

Я кивнула. Он немного помолчал, держа меня за руку, после чего отпустил ее и поднялся, собираясь уходить.

– Четвертый господин! – окликнула я и тут же поправила себя: – Ваше Величество!

Он обернулся, глядя на меня.

– Я бы хотела увидеться с Юйтань. Все эти годы во дворце мы были неразлучны, будто родные сестры. Даже когда меня перевели в прачечные, она помнила обо мне и старалась помочь.

– Хорошо, – мягко произнес он после недолгих раздумий.

– А еще я хочу встретиться со своей сестрой, – поколебавшись, продолжила я.

– Сейчас во дворце все меняется в соответствии с новыми порядками и этого пока нельзя устроить, – проговорил Иньчжэнь. – Когда все уляжется, я сам приглашу ее повидаться с тобой.

– Большое спасибо! – радостно воскликнула я.

Наклонившись, он нежно погладил меня по щеке и сказал:

– Я хочу, чтобы впредь ты улыбалась так каждый день.

Растаяв, я схватила его за руку и, приблизившись к его губам, запечатлела на них легкий поцелуй. В мгновение ока он оказался охвачен невероятным волнением и нагнулся ко мне всем телом.

– Разве тебя не ждут дела? – напомнила я, торопливо отталкивая его.

Замерев на мгновение, Иньчжэнь со смешком отругал меня:

– Ты невыносима!

Стоило ему скрыться, как в комнату вошла Мэйсян. Поприветствовав меня, она зажгла лампу и принялась прислуживать мне за едой.

Когда я закончила ужинать, было уже совсем темно.

– Барышня, к вам пришла барышня Юйтань, – раздался снаружи голос Цзюйюнь.

Я выбежала ей навстречу. Выглядящая изможденной Юйтань поприветствовала меня, но я тут же заставила ее выпрямиться и потянула в комнату. Мэйсян сразу же с поклоном удалилась, прикрыв за собой дверь.

– У тебя все хорошо? – спросила я, усадив подругу на стул.

Растерянно застыв, она долго сидела неподвижно. Затем, внезапно изменившись в лице, упала на колени, обняла меня за ноги и тихо разрыдалась. Я тут же опустилась на колени рядом с ней и, обняв ее, прошептала ей в ухо:

– Если тебя кто-то обидел, просто скажи мне.

– Я не хочу покидать дворец, – сказала Юйтань, размазывая слезы по лицу.

Достав платок, я вытерла ей слезы со словами:

– Я попрошу Его Величество щедро наградить тебя, и, покинув дворец, ты больше никогда не будешь знать бедности и лишений.

– Награды, что я получила за годы службы при дворе, конечно, не идут ни в какое сравнение с твоими, сестрица, – проговорила девушка, – однако их вполне достаточно, чтобы безбедно встретить старость.

Немного подумав, я предложила:

– Тебе кто-нибудь нравится? Я могу попросить Его Величество устроить тебе хороший брак, как тебе такое? Из-за возраста ты уже не сможешь быть первой женой, но, если Его Величество самолично выдаст тебя замуж, никто не посмеет смотреть на тебя свысока.

Спустя миг из глаз Юйтань, будто жемчужины из порвавшегося ожерелья, одна за другой хлынули слезы. Покачав головой, она, плача, ответила:

– Сестрица, я не хочу выходить замуж. Я оставила эту мысль, едва попав во дворец. Мне хотелось лишь одного – чтобы у моей семьи все было благополучно. Мои братья уже обзавелись семьями, и их жен я никогда в жизни не видела. Какой мне смысл теперь возвращаться к ним? Лучше уж остаться во дворце. Когда мои братья упоминают о том, что их сестра прислуживает лично Его Величеству, окружающие начинают их уважать, и их карьера тут же идет в гору – считай, исполняется та мечта, что я лелеяла с первого дня во дворце. А еще я хочу остаться с тобой, сестрица.

– Желающие покинуть дворец не могут этого сделать, – с тихим вздохом пробормотала я, – а имеющие возможность – не желают.

– Добрая сестрица, позволь мне остаться, – умоляюще прошептала Юйтань, – и мы будем подругами, как раньше.

– Сама я очень хочу, чтобы ты осталась, – кивнула я. – С кем еще в этом дворце мне поговорить по душам? Однако я ничего не могу обещать, лишь попросить Его Величество.

Юйтань тут же перестала плакать и улыбнулась:

– Раз уж сестрица согласилась, Его Величество ни за что не сможет ей отказать.

Я потянула ее за руку, поднимая на ноги, и укоризненно сказала:

– От меня здесь ничего не зависит, только ты почему-то веришь, что это так.

Юйтань только улыбалась, ничего не говоря.

– Где ты сейчас живешь? – спросила я.

– Я все еще живу в прежнем доме.

– А где Ли-анда?

– Я его не встречала, но слышала, что он хочет покинуть дворец и уйти на покой.

Пока мы с ней болтали, незаметно миновал час Крысы. Поднявшись со стула, Юйтань попрощалась, и я с улыбкой проводила ее до дверей.

Увидев, что в окнах императорской опочивальни не горит свет, а внутренние покои с восточной стороны ярко освещены, я спросила:

– Неужели Его Величество в последнее время ложится так поздно?

– Его Величество занимается государственными делами в восточных покоях, а когда устает, отдыхает прямо там, – ответила Мэйсян. – Он еще ни разу не проводил ночь в опочивальне.

Я поспала днем, поэтому не ложилась, продолжая думать о нем и чутко прислушиваться к звукам снаружи. Иньчжэнь, однако, так и не лег спать в ту ночь. Уже миновала пятая стража, пришло время начинать утреннюю аудиенцию, а он так и не возвращался.

Едва я успела одеться, как вошла Мэйсян с тазом, полным воды, и всем необходимым для умывания.

– Его Величество уже отправился проводить аудиенцию? – спросила я у нее.

– Уже отправился, – ответила Мэйсян, засучивая мне рукава.

Дожидаясь окончания аудиенции, я успела небрежно пролистать сборник танской поэзии аж до половины. Стоя в западных покоях, я видела через окно, как восьмой и тринадцатый господа, а также Чжан Тинъюй вошли вслед за Иньчжэнем в главный зал. Увидев восьмого принца впервые за семь лет, я испытала целую бурю чувств.

Годы идут, и все неизбежно стареют, утрачивая былую красоту. Восьмой принц, впрочем, являл собой настоящее чудо: он был словно осенний лист, которому ветры и холода времени не только не причиняли вреда, но и, напротив, постепенно делали еще ярче и прекраснее. В нем стало меньше юношеской чистоты, но больше серьезности и основательности взрослого человека. Он выглядел благородно и безукоризненно. Но почему же они все были такими тощими и ослабевшими?

Подошло время ужина. Пришла Мэйсян и сказала:

– Его Величество зовет барышню прислуживать за ужином.

Отложив книгу, я отправилась за ней.

– Его Величество уже закончил обсуждение государственных вопросов? – невзначай спросила я.

– Не знаю, – ответила Мэйсян. – Восьмой господин и сановник Чжан уже ушли, но тринадцатый господин по-прежнему здесь.

Когда я вошла и произнесла слова приветствия, Иньчжэнь и тринадцатый господин как раз собирались вымыть руки: Цзюйюнь держала таз с водой, а Гао Уюн должен был закатать рукава Его Величеству. Увидев меня, Иньчжэнь знаком велел Гао Уюну удалиться, после чего взглянул на меня с едва заметной улыбкой. Чуть поджав нижнюю губу, я подошла к нему, засучила его рукава, после чего вымыла ему руки и обтерла лицо полотенцем. К тому времени, как я закончила, тринадцатый господин тоже завершил свои процедуры.

Евнухи уже накрыли на стол, и Иньчжэнь, сев на свое место, произнес:

– Садись, тринадцатый брат!

С поклоном поблагодарив за милость, тот сел рядом.

– Пусть Гао Уюн остается прислуживать, остальные могут идти, – велел Иньчжэнь.

Когда все слуги покинули покои, Его Величество обратился к Гао Уюну:

– Принеси еще один табурет.

Гао Уюн торопливо притащил табурет и поставил рядом с императором. Оглянувшись на меня, почтительно стоящую у него за спиной, Иньчжэнь знаком велел мне сесть.

С улыбкой взглянув сперва на меня, затем на тринадцатого господина, он с легким вздохом сказал:

– Наконец мы можем отужинать все вместе.

– Благодарю царственного брата за милость, – отозвался тринадцатый, едва заметно улыбнувшись.

Я бросила на тринадцатого господина хмурый взгляд, но тот, притворившись, что ничего не заметил, опустил голову и замер в почтительной позе.

Слегка ущипнув меня под столом за руку, Иньчжэнь проговорил:

– Здесь все ваши любимые блюда, ешьте, не стесняйтесь.

С этими словами он схватил палочками кусок и положил его на тарелку перед тринадцатым господином. Тот мгновенно вскочил и стал благодарить Его Величество.

Я погрустнела, взяла палочки и опустила голову, принимаясь за свои любимые лакомства. Наша встреча спустя долгие десять лет разлуки вовсе не была такой радостной и оживленной, как рисовало мне воображение. Иньчжэнь изо всех сил старался вести себя неформально, а тринадцатый, напротив, тщательно соблюдал этикет, из-за чего атмосфера за столом была полна неловкости.

Когда наш печальный ужин завершился, тринадцатый господин попросил позволения удалиться, я же продолжала сидеть не двигаясь. Иньчжэнь потянул меня за руку, заставляя подняться, подвел к кушетке, и мы сели на нее рядом друг с другом. Гао Уюн принес чай, чтобы Его Величество мог прополоскать рот. Закончив, Иньчжэнь передал мне чашку с оставшимся чаем. Когда я тоже прополоскала рот, Гао Уюн, опустив голову, тихо удалился.

– Ты не рада? – улыбаясь, спросил Иньчжэнь.

– Почему все так? – с грустью отозвалась я.

– Он такой с тех пор, как мы впервые увиделись, – вздохнул он. – Почтителен, учтив и ни на шаг не отходит от правил.

Неужели тот тринадцатый принц, вольный весельчак, больше никогда не вернется? Иньчжэнь приобнял меня и привлек к своему плечу, проговорив:

– Я хочу, чтобы другие поклонялись мне, уважали меня и даже боялись, но лишь от него мне это не нужно. Я хочу быть для него просто четвертым братом, а не «Нами», не «Вашим Величеством».

– Все придет со временем, – немного помолчав, со вздохом сказала я. – Тринадцатый господин провел в заключении десять лет, столько выстрадал, а оказавшись на свободе, столкнулся с большими горестями. Боюсь, ему нужно время.

– Я тоже так подумал, – кивнул Иньчжэнь. – Как бы он ни вел себя, в душе он по-прежнему остается единственным человеком при дворе, которому я могу доверять.

Мы сидели в тишине, прислонившись друг к другу, пока из-за занавески не донесся голос Гао Уюна:

– Ваше Величество, придворный лекарь Хэ уже здесь, он ожидает вас в западных покоях.

Я тут же испуганно вскочила:

– Тебе нездоровится?

– Лекарь пришел, чтобы осмотреть тебя, – ответил он, тоже поднимаясь на ноги.

– Со мной все в порядке, – удивилась я, выходя из зала вслед за ним. – Зачем меня осматривать?

Как только мы появились из-за занавеси, я замолчала. Вскоре мы с Иньчжэнем вошли в мою комнату. Зайдя за ширму, он сказал:

– Мы останемся здесь и будем слушать, а ты иди и пригласи лекаря.

Сперва Гао Уюн принес Его Величеству стул, усадил его и только потом торопливо покинул комнату.

– Этот человек – весьма умелый лекарь, – со смехом сказал Иньчжэнь из-за ширмы. – Он был известен уже в те годы, когда я только-только отправился в Цзяннань. Однако он глуповат и нравом обладает горячим: за три или четыре года службы в императорской больнице так и не получил ни одного крупного поста.

– Есть множество искусств, которые покоряются лишь недалеким людям, способным погружаться в их изучение в полном уединении, – сказала я в защиту лекаря. – Возможно, не будь он глуповат, не мог бы так хорошо лечить. К счастью, он наконец встретил того, кто разглядел его талант.

Иньчжэнь в ответ лишь тихонько постучал по ширме.

Вернулся Гао Уюн, ведя за собой лекаря Хэ. По причине того, что за ширмой сидел император, Гао Уюн нерешительно топтался на месте, не решаясь сходить за табуретом, поэтому я поднялась и с полупоклоном произнесла:

– Пожалуйста, садитесь, господин лекарь.

Лишь тогда Гао Уюн наконец схватил табурет и переставил его ближе к кушетке.

Лекарь внимательно прослушал мой пульс, сперва на левой руке, затем на правой, снова на правой и снова на левой, спросив между прочим, нет ли у меня каких-либо жалоб. Когда он наконец закончил и уже открыл было рот, я торопливо перебила:

– Не говорите мне ничего об «ине», «яне» и жизненной силе, скажите так, чтобы я могла понять.

– По пульсу видно, что это некая застарелая болезнь, и сейчас вылечить ее будет уже очень непросто, – ненадолго задумавшись, объяснил лекарь.

Из-за ширмы послышался легкий шорох.

– Как это понимать? – торопливо поинтересовался Гао Уюн.

– Когда вы постоянно заняты печальными думами и нагружаете сердце тоской, в теле нарушается циркуляция ци, что приводит к повреждениям внутренних органов, – пояснил лекарь Хэ. – А помимо этого, в теле скопился дурной холод.

– Много лет назад придворный лекарь Ли говорил то же самое, – кивнула я. – Как вы и сказали, это действительно старый недуг. Но что означает последняя фраза?

– По вашим рукам я вижу, что вы слишком часто держали их в холодной воде, а также жили в месте с высокой влажностью, – ответил лекарь. – В вашем теле и раньше была нарушена циркуляция как крови, так и ци, органы были повреждены, и с годами дурной холод полностью захватил ваш и без того ослабевший организм.

– Мой организм вовсе не так слаб, – улыбнулась я. – По крайней мере, я совсем не чувствую себя больной.

– Были ли ваши месячные нерегулярными в последние два-три года? – спросил он. – Или же отсутствовали несколько месяцев, а затем, когда все же начинались, еще долго шли с посторонними примесями?

Чувствуя себя неловко из-за присутствия Иньчжэня, я лишь едва заметно кивнула. Лекарь вздохнул:

– Почему же вы не начали лечение раньше?

Я только слегка улыбнулась в ответ. В прачечной вызвать врача можно было лишь в том случае, если болезнь приковала тебя к постели.

– Как же теперь это можно вылечить? – поспешно спросил Гао Уюн.

Придворный лекарь Хэ надолго задумался.

– В те годы придворный лекарь Ли был самым умелым врачом императорской больницы, – наконец произнес он, – но те из младшего поколения, кто пришел на службу позже, не имели возможности поучиться у него. Раз лекарь Ли уже слушал ваш пульс, возможно, он выписал вам рецепт? Если бы я смог взглянуть на него и понять причины недуга, я бы сумел подобрать подходящее лекарство.

Поднявшись, я подошла к сундуку и вытащила из него длинный список, что тогда дал мне лекарь Ли. Лекарь Хэ взял его из моих рук, и на его лице отразилась такая радость, будто он держал в ладонях бесценное сокровище. Он внимательно прочитал рецепт, кивая головой, затем тяжело вздохнул и сказал:

– Прошло столько лет… Если бы вы следовали указаниям лекаря Ли, вы бы давно были здоровы. Даже лучший из врачей не может выписать верное лекарство, если больной не желает слушать его советов.

С этими словами лекарь Хэ начал собираться, явно намереваясь уйти, но Гао Уюн тут же преградил ему путь:

– Как можно осмотреть больного и даже не дать ему никакого совета?

– Что давай совет, что не давай – все одно, так зачем делать лишнюю работу? – возразил лекарь Хэ.

Так они и топтались, не желая уступать друг другу: один хотел уйти, другой пытался его задержать. «А он действительно туповат, – с мысленным вздохом подумала я. – С нынешним положением Гао Уюна – и приниматься спорить с ним!»

Тут из-за ширмы вышел Иньчжэнь и произнес:

– Мы ручаемся, что на этот раз она будет исполнять указания лекаря.

Господин Хэ мгновенно изменился в лице и, едва живой от ужаса, торопливо упал на колени, приветствуя Его Величество.

В присутствии Иньчжэня придворный лекарь вновь внимательно послушал мой пульс, после чего взял кисть и, выписав рецепт, отдал мне его со словами:

– Здесь все то же самое, что выписал тогда лекарь Ли, я лишь немного дополнил список. Ваш организм слаб, поэтому использовать сильные средства нельзя: скопившийся внутри холод можно лишь медленно-медленно выводить наружу. Чуть погодя станете ежедневно принимать пилюли.

– Если она будет соблюдать все указания, то болезнь удастся излечить? – спросил Иньчжэнь.

Лекарь Хэ молчал, не решаясь ответить, и тогда император добавил:

– Говори так же прямо, как раньше, когда мы были за ширмой.

– Как Ваш покорный слуга говорил ранее, это застарелый недуг и вылечить его почти невозможно, – потупившись, проговорил лекарь. – Сейчас можно лишь тщательно следить за состоянием, чтобы положение не стало серьезным. Если все предписания Вашего покорного слуги будут выполняться, то можно быть уверенным: больная точно проживет без забот еще десять лет.

– А потом? – холодно поинтересовался Иньчжэнь.

Лекарь повесил голову и надолго замолчал.

– Пока рано строить предположения о том, что может случиться через десять лет, – наконец сказал он. – Все будет зависеть от того, как эти десять лет будет проходить лечение.

Иньчжэнь молчал. Лицо его было мрачнее тучи. Лекарь Хэ и Гао Уюн не осмеливались даже громко дышать и неподвижно стояли, опустив головы. Я взяла Иньчжэня за руку, и его лицо несколько смягчилось, но скорбь в глубине глаз стала лишь тяжелее.

– Вы двое свободны, – сказал он, сильнее стиснув мою ладонь.

Лекарь с евнухом тут же безмолвно удалились.

Обхватив меня руками, Инчжэнь что есть силы сжал меня в объятиях.

– Это моя вина, – тихо произнес он после долгого молчания.

– Ты не можешь брать на себя ответственность за все на свете, – покачала я головой. – Сейчас все благополучно, а что толку печалиться о том, что будет через десять лет? Кто знает, что нас ожидает?

Мы еще очень долго обнимали друг друга. Затем он выпустил меня из объятий и спросил:

– Ты не устала? Не хочешь ли отдохнуть?

– А ты? Когда ты будешь отдыхать?

– Мне еще нужно заняться делами.

– Я не хочу спать, – сказала я. – Хочу лишь побыть с тобой.

Кивнув, Иньчжэнь направился к восточным внутренним покоям, ведя меня за собой. Когда мы покинули мою комнату, он не только не отпустил мою руку, чтобы избежать пересудов, но, напротив, сжал ее сильнее. Давно стемнело, и Гао Уюн, заметив нас, схватил фонарь и пошел впереди, освещая путь.

Сев за стол, Иньчжэнь принялся просматривать документы, я же взяла первую попавшуюся книгу и стала листать ее, лежа на кушетке. Тишину комнаты нарушал лишь шелест переворачиваемых мной страниц либо перекладываемых им бумаг, от жаровни плавно поднимался легкий ароматный дымок. В какой-то момент я, не сдержавшись, рассмеялась, чувствуя: вот оно, настоящее счастье. Мы вместе, любим и оберегаем друг друга.

Повернув голову, я посмотрела на Иньчжэня. Нахмурив брови и подперев щеку рукой, он сидел и изучал лежащий перед ним документ. Я долго разглядывала его, но Иньчжэнь не менял позы, продолжая озабоченно читать бумагу. Тихонько поднявшись с кушетки, я подошла к нему и, вытянув шею, заглянула в документ.

Иньчжэнь подвинулся, и я присела рядом, прижавшись к нему.

– Я уже все глаза проглядел, – произнес он, потерев веки, – но ничего не могу понять.

– Ты должен внимательно просматривать даже такие подробные учетные книги? – удивилась я, бегло взглянув на документ.

Иньчжэнь откинулся на спинку стула и вздохнул:

– Ничего не поделаешь. Казна почти пуста, и если я не буду внимательно просматривать учетные книги, то как же я буду знать, на чем можно сэкономить? Как смогу вернуть то, что было украдено? При дворе не найдется ни одного чистого на руку человека, и, если мы не внесем для себя ясность, они обведут нас вокруг пальца.

– А как насчет тринадцатого господина? Почему бы не передать это дело ему? – предложила я.

– Ему приходится читать не меньше моего, – покачал головой Иньчжэнь. – Сейчас он наверняка точно так же сидит при свете лампы и мучается с этой напастью!

Он опустил голову и вновь погрузился в чтение.

Взяв одну из лежащих рядом учетных книг, я тоже принялась внимательно просматривать ее. В те времена метода двойной записи еще не существовало и все записывалось методом одинарной[56]. Потратив на чтение кучу времени, можно было в общих чертах понять, как обстоит дело с доходами и расходами лишь по одной статье, а из-за отсутствия качественной формы отчетности было невозможно эффективно проводить факторный анализ и обобщать результаты. От одного взгляда на эти страницы начинала идти кругом голова, а ухватить суть так и не представлялось возможным.

– Ну и неразбериха, – наконец вздохнула я, не выдержав.

– Не все могут читать учетные книги, – отозвался Иньчжэнь. – В свое время мы тоже потратили много сил, чтобы вникнуть в них.

Взглянув на учетные книги, покрывавшие весь стол, я спросила:

– Можно мне поизучать их?

– Зачем? – с изумлением спросил он.

– Посмотрю, вдруг пойму что-нибудь, – улыбнулась я.

Он легонько покачал головой и сказал:

– Читай, если хочешь, но постарайся ничего не потерять: некоторые из этих документов существуют в единственном экземпляре.

– Хорошо, – кивнула я. – Это все книги?

– Их намного больше, это лишь те, что я вытащил.

Услышав, что пробила третья стража, я сказала:

– Ступай отдыхать: как наступит пятая стража, тебе уже надо будет начинать аудиенцию!

– Как, уже так поздно? Отправляйся в постель. Я еще немного почитаю и тоже пойду спать.

Едва договорив, он снова уткнулся в книгу. Накрыв страницу рукой, я произнесла:

– Спал ли ты по-настоящему хоть раз с тех пор, как стал жить в павильоне Янсиньдянь? Сегодня тебе больше нельзя работать.

Он взглянул на меня, нахмурившись, и я мягко добавила:

– Я тоже беспокоюсь о твоем здоровье! А лекарь только сегодня говорил, что мне нельзя волноваться.

Лоб Иньчжэня мгновенно разгладился. Захлопнув учетную книгу, он поднялся и, потянув меня за собой, двинулся к выходу. Стоящий у занавеси Гао Уюн тут же поднял ее. Услышав голоса, находившиеся в западных покоях евнухи и служанки принялись хлопотать, подготавливая все необходимое для умывания.

– Тебе не нужно прислуживать мне, – сказал мне Иньчжэнь. – Отправляйся умываться сама!

Кивнув, я собралась уйти, но он сжал мою ладонь и прошептал:

– Как закончишь, тихонько приходи.

Я мгновенно покраснела до корней волос и бросила взгляд на императорское ложе за его спиной. Сердце вдруг обожгла горечь. Покачав головой, выдернула руку из его пальцев и быстрым шагом покинула покои.

Только приготовилась запереть дверь и погасить свет, как в комнату, толкнув створку, вошел Иньчжэнь в нижнем платье и наброшенном на плечи халате. Я застыла, ошарашенно глядя на него. Приблизившись, он погладил меня по щеке и сказал:

– Не волнуйся, я хотел лишь полежать с тобой рядом.

Я даже не двинулась. Он взял меня за руку и потянул к кровати.

– Сколько же времени мы упустили? Тот день, когда я пообещал жениться на тебе, и сегодняшний разделяют десять лет. Сейчас я хочу лишь, чтобы мы как можно чаще были вместе. Я боюсь…

Усадив меня на постель, он нежно погладил мои волосы.

– Будут ли у нас впереди другие десять лет?

Глаза защипало, и я торопливо кивнула, сдерживая слезы. Сняв халат, Иньчжэнь встал, чтобы потушить лампу.

Мы легли лицом друг к другу.

– Чего ты боишься? – со смешком спросил он. – Можешь быть совершенно спокойна: сейчас я бы не смог, даже несмотря на желание. До смерти устал сегодня, поэтому уже ни на что не способен.

Я, не выдержав, засмеялась, и Иньчжэнь с улыбкой щелкнул меня по лбу со словами:

– Сейчас тебе смешно, но потом, боюсь, ты будешь из-за этого обижаться на меня.

– И не мечтай! – воскликнула я, сердито ущипнув его за руку.

Иньчжэнь только тихо засмеялся в ответ.

Мы немного полежали в тишине, и я умоляюще протянула:

– Не отправляй Юйтань прочь из дворца, хорошо? Оставь ее здесь, чтобы мне не было одиноко.

Он угукнул, а затем в мгновение ока провалился в сон. Подперев голову рукой, я глядела на него. Его лицо, несмотря на крайнюю степень изнеможения, выглядело умиротворенным. Не сдержав тихого вздоха, я едва ощутимо поцеловала его губы и легла рядом, засыпая.

– Ваше Величество, – раздался снаружи тихий голос Гао Уюна.

Я спала чутко, поэтому тут же проснулась и, вскочив с постели, наскоро оделась. Иньчжэнь, однако, по-прежнему крепко спал. Поколебавшись, я все же растолкала его:

– Вот-вот пробьет пятая стража.

Сдвинув брови, он что-то прогудел в ответ, полежал пару мгновений, щурясь, после чего повернулся и резко сел на кровати.

Я зажгла лампу и подала ему вещи, собираясь помочь одеться, но он лишь в глубоком оцепенении глядел на меня в упор и не двигался.

– Осторожнее, не простудись, – сказала я, набросив халат ему на плечи.

Внезапно схватив мою руку, он притянул меня к себе и сжал в объятиях, продекламировав:

Когда расстались мы, о встрече я мечтал.

Кто знает, сколько раз во сне тебя встречал?

Той ночью в свете фонаря ты вновь пришла ко мне.

Боюсь, однако, повстречались снова мы во сне[57].

Счастье в моей душе разбавлялось горечью. Порой я видела во сне, будто он лежит рядом со мной, но стоило мне открыть глаза, как я видела лишь пустую холодную тьму.

Я легонько коснулась губами его щеки и едва заметно улыбнулась:

– Это тоже было в твоем сне?

– Ты правда хочешь знать? – спросил он, с улыбкой косясь на меня.

Мои щеки слегка порозовели, и я со смешком оттолкнула его:

– Гао Уюн уже ждет снаружи.

Иньчжэнь тут же посерьезнел, но, хотя его лицо и приобрело самое суровое из выражений, глаза по-прежнему улыбались.

– Не надо прислуживать мне, – сказал он, подталкивая меня обратно в сторону кровати. – Вчера мы поздно легли, поспи еще немного.

Хотя я знала, что больше не смогу заснуть, послушно легла в постель, чтобы не заставлять его волноваться. Подвязав халат, Иньчжэнь распахнул дверь, и Гао Уюн немедленно увел его.

Я еще долго валялась под одеялом, глядя в окно. Когда забрезжил рассвет, я встала, умылась, позавтракала и ушла в восточные покои. По счастливому совпадению там в то время как раз находился Ван Си. Увидев меня, он подошел и с улыбкой поприветствовал меня.

– Не отвлекайся от своих дел, – сказала я и подошла к столу, собираясь приняться за чтение учетных книг.

Ван Си преградил мне путь и с заискивающей улыбкой промямлил:

– Сестрица, без позволения Его Величества здесь нельзя ничего трогать.

– По-твоему, я не знаю правил? – поинтересовалась я, подняв на него глаза. – Его Величество дал мне разрешение.

– Но… Но Его Величество не… – недоумевал Ван Си.

– Ладно, не буду доставлять тебе неудобств, – улыбнулась я. – Позже попрошу Его Величество отдать необходимое распоряжение и тогда приду почитать.

– Слушаюсь! – радостно отозвался Ван Си.

Он отвел меня в одну из боковых комнат, усадил и заварил мне чаю. Я долго, очень долго разглядывала его, после чего, поглядев по сторонам и убедившись, что кругом никого, спросила:

– И как давно ты стал заодно с Его Величеством?

– Я знал, что от сестрицы ничего не скроешь, – сказал Ван Си, ставя чашку на стол. – С пятьдесят второго года.

– Ли-анда наверняка был огорчен, – вздохнула я.

Ван Си слегка побледнел, и я поспешно добавила:

– Не только из-за тебя, но и из-за меня. Мы оба разочаровали его.

Евнух потупился и с досадой потер ладони, ничего не ответив.

– Ты все это время оберегал меня, – проговорила я, – и помогал втихомолку давать в прачечной взятки. Ты делал это по приказу Его Величества?

– В те времена он не мог действовать лично. Зная, что мое слово так или иначе имело вес во дворце, он велел мне пойти к Чжан Цяньину. Деньги давал Его Величество, я лишь действовал от его имени, но это совпадало с моим собственным желанием: мы с тобой, сестрица, всегда были дружны, и я не хотел, чтобы ты страдала.

– Ли-анда лично воспитал тебя и научил всему, что знал. Властью или деньгами тебя не подкупишь, – рассуждала я. – Почему же ты последовал за четвертым принцем?

– Я южанин из очень бедной семьи, – негромко проговорил Ван Си. – В тот год, до того, как я оказался во дворце, случилось наводнение. Нам всем грозила голодная смерть, и отцу с матерью ничего не оставалось, кроме как с помощью одного хорошего знакомого отправить меня служить во дворец: они знали, что это в любом случае позволит мне заработать на жизнь. Всего нас в семье было шестеро братьев, но кто-то умер от голода, кто-то – от болезни, и вот осталось лишь двое: я да пятый брат. К счастью, наставник заметил меня, и к тому времени, как я стал старше, наша семья уже ни в чем не нуждалась. Пятый брат весьма вспыльчив, и однажды, когда сын начальника уезда стал приставать к его жене, он в порыве гнева нечаянно убил его. Начальник уезда желал, чтобы пятый брат заплатил жизнью за жизнь, и ему вынесли смертный приговор. Хотя я служил во дворце, ты, сестрица, знаешь суровый нрав наставника – я не мог и рта открыть. Кроме того, я был далеко от них и вообще не хотел вмешиваться, если бы не родители: они надеялись, что пятый брат позаботится о них в старости и продолжит род. По счастливому стечению обстоятельств сановник Ли услышал об этом деле, повторно рассмотрел его и заключил: «Сперва произошло домогательство до женщины из порядочной семьи, и лишь после этого – ненамеренное убийство. Конечно, это чересчур, однако оснований для смертной казни здесь нет». Пятого брата побили батогами и приговорили к восьми годам заключения, но его жизнь была спасена.

– Сановник Ли – это Ли Вэй?[58] – спросила я.

Ван Си кивнул. Я мысленно вздохнула, вспомнив, как в тот день Ли-анда велел Ван Си взять людей и проследить за тем, чтобы весть о смерти императора Канси ни в коем случае не просочилась за пределы парка Чанчунь. Снаружи находился Лонкодо, внутри – Ван Си: в нужное время и в нужном месте у Иньчжэня уже все было готово.

Глава 11

Один в постели – тяжких дум не избежишь

Завершив аудиенцию, Иньчжэнь вместе с восьмым и тринадцатым господами, а также другими сановниками отправились в главный зал павильона для обсуждения государственных вопросов. Гао Уюн ожидал указаний снаружи. Увидев, что я машу ему рукой, он коротко приказал что-то стоящему поблизости евнуху и быстрым шагом подошел ко мне.

– Скажите, господин, когда Юйтань переведут сюда? – спросила я.

– Барышня, – заискивающе улыбнулся Гао Уюн, – хотя формально все, кто служит в павильоне Янсиньдянь, находятся у меня в подчинении и я решаю вопросы о распределении, на деле для всего требуется одобрение Его Величества, и это…

– Его Величество уже дал согласие, – перебила я.

– Тогда все замечательно, – улыбнулся евнух. – Сейчас в павильоне Янсиньдянь не хватает рабочих рук, но прислуживать лично императору может лишь тот, кто проворен и прозорлив, говорит то, что должно, и не скажет ни словечка из тех, что произносить нельзя. Ваш покорный слуга как раз беспокоился о последствиях такой разборчивости. Будет просто отлично, если Юйтань станет служить здесь.

– Нижайше благодарю господина, – сказала я.

– Это я должен благодарить барышню, – с улыбкой сказал Гао Уюн, преклонив колено, и отошел.

Сановники стали покидать зал лишь тогда, когда совсем стемнело, а время ужина давно прошло. Как только все ушли, Гао Уюн начал созывать всех слуг. Когда я вошла, евнухи и придворные дамы как раз мыли Иньчжэню руки, и я услышала, как он спросил Гао Уюна:

– Жоси ужинала?

– Нет, – ответил Гао Уюн.

– Почему ты не велел накрыть на стол? – слегка недовольным тоном поинтересовался Иньчжэнь.

– Ваш покорный слуга…

– Господин Гао много раз предлагал мне отужинать, но я просила его подождать, – с улыбкой объяснила я, подходя к Иньчжэню.

Отпустив других придворных дам, Иньчжэнь протянул мне руки, чтобы я занялась его рукавами.

– Почему ты не поела?

Я только улыбнулась, ничего не ответив, закатала ему рукава и опустила его ладони в таз, принимаясь за мытье. Внезапно он схватил мою ладонь и сжал. Я несколько раз дернула руку, пытаясь высвободиться, но не преуспела. Цзюйюнь, которая держала таз, притворилась, будто увидела в стороне что-то интересное, и отвернулась. Чувствуя, как заалели мои щеки, бросила на Иньчжэня короткий взгляд, и он, поняв, что я нервничаю, с мягкой улыбкой ослабил хватку.

Когда евнух внес кушанья, Иньчжэнь, взглянув на поднос, весьма удивился. Хотя он и жил гораздо скромнее, чем император Канси, все же один суп и три блюда – это чересчур скромно для императора. Впрочем, он мгновенно все понял и уточнил:

– Ты готовила?

Улыбнувшись, я наполнила миску вареным рисом и вручила ему со словами:

– Эти бесхитростные блюда не сравнятся с теми, что делают на императорской кухне, но они приготовлены с душой!

Иньчжэнь ничего не сказал, лишь махнул рукой, и Гао Уюн вместе с остальными тут же удалились. Словно простые муж и жена, мы принялись за еду: никто нам не прислуживал, мы сами брали те блюда, которые хотели, и клали себе на тарелки. Наш ужин прошел спокойно и мирно. Иньчжэнь ел много и с аппетитом, добавив к первой порции еще две, и даже я незаметно для себя съела на полмиски больше, чем обычно.

– Раньше, когда ты готовила для царственного отца всевозможные сладости, мы, принцы, могли лишь изредка отведать одно или два пирожных, если везло присоединиться к его трапезе. Уже тогда я думал о том, что не знаю когда, но хотел бы попробовать что-нибудь, что ты намеренно приготовила бы только для меня.

– Кто сказал, что раньше я ничего не готовила для тебя? – поджав губы, со смешком отозвалась я.

Он ненадолго задумался, после чего спросил:

– Когда это ты готовила для меня? Неужели я был настолько невнимателен?

– Ты вовсе не был невнимателен, – мило улыбнулась я. – Просто выпил слишком много чая, только и всего.

Иньчжэнь расхохотался и, смеясь, согнутыми пальцами стукнул меня по лбу.

– И что за дурная привычка – бить людей по лбу? – завопила я, хватаясь за лоб. – Не боишься, что я поглупею?

Потянув меня за собой к кушетке, Иньчжэнь сел сам и усадил меня рядом.

– Если поглупеешь, так еще лучше: будешь меньше хитрить.

Я лишь молча покосилась на него. Иньчжэнь внимательно взглянул на меня в ответ, а затем вдруг тихо произнес:

– Теперь я император. Хочешь насыпать в еду соли – насыпь, хочешь – налей уксуса. Я желаю лишь, чтобы ты радовалась.

Мое сердце дрогнуло. Я схватила его за руку, и он погладил мои заскорузлые пальцы, пряча во взгляде печаль.

Увидев, что мы закончили трапезу, Гао Уюн велел слугам убрать посуду со стола и заварить чаю. Когда мы с Иньчжэнем сидели и пили чай, Гао Уюн подошел и сообщил:

– Прибыла Юйтань, и слуга хотел спросить мнения Вашего Величества: что лучше всего ей поручить?

Нахмурив брови, Иньчжэнь перевел на меня взгляд, и я тоже нахмурилась, глядя на него в ответ. Не мог же он забыть о том, что пообещал мне вчера ночью? Некоторое время Иньчжэнь смотрел на меня, а затем обернулся к евнуху и холодно приказал:

– Пусть она отвечает за приготовление чая.

С коротким «Слушаюсь!» отвесив Иньчжэню земной поклон, Гао Уюн удалился.

– Это моя вина, – сказала я. – Вчера ночью ты спросонья пробурчал «угу» в ответ на мою просьбу, а я думала, что ты еще не спишь.

Лицо Иньчжэня смягчилось:

– Ничего страшного.

Я молча потупилась.

– Ты не рада? – спросил он.

– Нет, ты поступил, как считал нужным, – покачала я головой. – Это я переступила границу.

– О чем же ты думаешь?

Я ненадолго замолчала. Затем подняла на него глаза и сказала:

– Я печалюсь о том, что «кто-то ночами сидит над книгами, надеясь преуспеть на экзамене, а кто-то отказывается от карьеры и возвращается в родные края»[59].

Услышав мои слова, Иньчжэнь изменился в лице. Надолго повисла тишина.

– Я думал, что теперь ты не будешь чувствовать себя в Запретном городе как в клетке, – наконец заговорил он.

– Просто боюсь, очень боюсь этого места, – отозвалась я.

Иньчжэнь с облегчением улыбнулся и твердо сказал:

– Мы рядом с тобой, и тебе ничего не нужно бояться. Мы больше не позволим тебе терпеть ни малейшей обиды, не позволим тебе снова страдать.

Он неправильно меня понял, но я лишь с улыбкой взяла его за руку и промолчала.

– Точно, – вдруг вспомнила я, – сегодня я хотела пойти и почитать те учетные книги, но Ван Си не дал мне этого сделать и отвел обратно. Нынешние правила павильона Янсиньдянь еще строже тех, что были в зале Цяньцингун при императоре Шэнцзу[60].

– Днем в моих личных покоях никого нет, – после недолгих раздумий сказал Иньчжэнь. – Я велю перенести учетные книги туда. Читай их там, но не стоит распространяться об этом.

Я согласно кивнула. Всего лишь собиралась почитать учетные книги, но и это могло возбудить подозрения, будто я пытаюсь вмешаться в государственную политику. А ведь если бы своими глазами не видела, как он устает, ни за что не вызвалась бы.

Выпив еще чашечку чая, Иньчжэнь вернулся к работе, я же взяла одну из учетных книг и устроилась рядом. Некоторое время он, опустив голову, читал докладные записки, затем внезапно вскинул глаза на меня, свернувшуюся на кушетке, и с холодком произнес:

– Мы велели четырнадцатому брату вернуться в столицу на погребальную церемонию. Высочайший указ должен оказаться в его руках в ближайшие два-три дня.

Моя рука, держащая книгу, даже не дрогнула, и я продолжала сосредоточенно глядеть на страницы, но сердце лихорадочно заколотилось. Все эти дни я старалась избегать мыслей о четырнадцатом господине. В столице давно все изменилось, а он даже не знал о смерти императора Канси. Возможно, там, вдали, он до сих пор пьет за здоровье отца.

– Я хочу кое о чем тебя спросить, – сказала я.

– Спрашивай, – разрешил он, не поднимая головы от докладов.

– Тех двух соколов умертвил ты, верно?

Его рука, обмакнувшая кисть в чернила, на мгновение замерла, но он тут же совладал с собой. Опустив кисть на край тушечницы, он убрал лишнюю тушь и, делая записи, проговорил:

– Как ты узнала?

Я закрыла глаза.

– В тот день я хотела подняться и заступиться, но Ван Си успел остановить меня. Тогда подумала, что мне просто повезло, но сейчас понимаю: хотя Ван Си умен, он не сумел бы сказать мне именно те слова, что задели бы меня за живое. Подобные слова могли прийти в голову лишь тому, кто очень хорошо понимал мои чувства. Он не настолько сообразителен, чтобы просто придумать подобное на ходу.

– Ты умна, но чересчур мягкосердечна. В трудную минуту действуешь импульсивно и целиком полагаешься на чувства, – произнес Иньчжэнь. – Старина восьмой – твой зять. Я знал, что, разволновавшись, ты наверняка наделаешь глупостей, поэтому мне только и оставалось, что велеть Ван Си присматривать за тобой.

– Сначала я подумала, что это дело рук четырнадцатого господина, – призналась я, прикрыв лицо книгой. – И думаю, восьмой господин тоже подозревал его. Как тебе удалось подкупить людей из окружения восьмого господина?

– У каждого есть уязвимое место, – равнодушно проговорил Иньчжэнь, не прекращая писать, – страстное желание, любовь, негодование, глупость, ярость, ненависть, обида – иного не бывает. Нужно лишь тщательно изучить человека, его мысли и желания, а затем постепенно перетянуть на свою сторону – и готово, его уже можно использовать. Мы лишь велели потратить немного времени и сил на того старого евнуха. Чаще всего думают, что молодые легче поддаются соблазнам, но никто не подозревает, что в душах стариков таится куда больше демонов.

– Но почему они все покончили с собой? – спросила я.

– Жоси, – попытался прервать разговор он, – я не хочу, чтобы ты это знала.

– Эта тайна мучает меня уже много лет. Скажи! – попросила я.

– Стражники погибли от яда, подсыпанного евнухом. Со стороны казалось, будто они отравились сами, – объяснил Иньчжэнь, – на самом деле лишь сам евнух действительно покончил с собой, повесившись на потолочной балке. Но выглядело так, словно все они наложили на себя руки из страха перед наказанием.

Неужели человеческая жизнь настолько ничтожна? Я не осмелилась углубляться в эту мысль.

– И ты не боялся, что император Шэнцзу, вместо того чтобы просто забыть об этом деле, возьмет и проведет расследование? – тихо спросила я.

Кисть Иньчжэня на мгновение замерла. Покосившись на меня, он сказал:

– Думаешь, царственный отец не проводил тайного расследования? Загубить кого-то очень непросто: нужно собрать свидетельские показания, иметь вещественные доказательства. Зато оставить судебное дело без единой нити – совсем немудрено. Я, однако, действительно не ожидал, что царственный отец поступит так сурово. В то время ситуация становилась для меня тем выгоднее, чем больше беспорядка царило вокруг. Я понимал, что многие братья попадут под подозрение, да и в стане старины восьмого все неизбежно начнут подозревать друг друга. Таким образом я достиг своей цели.

Немного помолчав, Иньчжэнь добавил:

– Поступок императора поразил меня, но также помог мне ясно увидеть многие вещи.

Затем он опустил голову, вновь погрузившись в чтение документов, а я продолжала сидеть, уставившись в одну точку. Тогда фракция восьмого принца одерживала верх, но те два сокола перевернули ситуацию с ног на голову. Иньчжэнь смог нанести удар восьмому брату, используя неприязнь к нему императора Канси и вдобавок посеяв в его сердце семена сомнений. Хотя из-за опасений перед Иньчжэнем восьмой господин не мог не оказать поддержку четырнадцатому, те самые сомнения в душе заставили его стоять особняком и мешали всеми силами помогать четырнадцатому господину. Находясь на службе в прачечной, я не могла знать обо всех тайных разногласиях, что случались между Иньчжэнем и четырнадцатым после пятьдесят четвертого года, однако трещина в отношениях между восьмым и четырнадцатым наверняка была Иньчжэню на руку. Возможно, единственным его просчетом стало то, что решительный разрыв императора Канси с восьмым неожиданно дал четырнадцатому огромное преимущество.

Прошло немало времени, прежде чем он снова нарушил тишину:

– Не думай об этом. Забыла, что сказал лекарь? Ты пообещала мне, что будешь соблюдать его указания.

Я тут же постаралась отбросить все мысли и, отложив учетную книгу в сторону, встала, чтобы прогуляться по комнате и размять ноги.

Когда наступила третья стража, Иньчжэнь твердо сказал мне:

– Ступай в постель. Я должен сегодня дочитать эти докладные записки. Как дочитаю, пойду спать.

Я даже не шелохнулась.

– Я только-только взошел на престол, – продолжал он, – и пока многого не знаю. Как только все будет налажено, перестану сидеть допоздна.

Я лишь вздохнула, зная, что сегодня мне его не уговорить, а если останусь с ним, то лишь заставлю нервничать, поэтому развернулась и ушла в свою комнату.

Спрятавшись в личных покоях Иньчжэня, я внимательно просматривала учетные книги, чувствуя, что чем больше читаю, тем сильнее пухнет моя голова. Попытаться обобщить все это и навести порядок в записях – задача действительно непростая. Конечно же, здесь не было компьютера, а кроме того, я уже много лет этим не занималась, но, к счастью, когда-то с помощью этих навыков я зарабатывала себе на жизнь, поэтому, постепенно вспомнив, как все делается, мало-помалу начала разбираться, что к чему.

Первым делом мне пришло в голову, что следует сделать простую и понятную таблицу. Нарисовав небольшой эскиз, я велела одному из евнухов принести большой лист бумаги и отыскать кого-нибудь, кто сможет начертить подобную таблицу по моему образцу. Когда все было готово, я заполнила таблицу данными из учетных книг, тем самым упорядочив их.

В этих хлопотах время летело очень быстро. Я частенько ощущала то боль в шее, то ломоту в спине и, вставая, чтобы размяться и передохнуть, обнаруживала, что прошло уже полдня. Когда Иньчжэнь звал меня поужинать, я приходила и ела вместе с ним, если же он не звал, то наскоро перекусывала и вновь с головой уходила в книги и таблицы.

По вечерам он часто работал в восточных покоях, в то время как я трудилась в его опочивальне. Иногда я так уставала, что в полусне заползала на постель и тут же отключалась: так или иначе, он очень редко приходил в свою спальню.

Однажды посреди ночи в сонном забытьи я почувствовала, будто кто-то укрывает меня одеялом, и тут же проснулась, ощутив едва уловимый знакомый запах. Не открывая глаз, я схватила его за руку и пробормотала:

– Сколько времени?

– Уже пятая стража, – ответил Иньчжэнь, – пора начинать аудиенцию. Я пришел, намереваясь одним глазком взглянуть на тебя и сразу уйти. Не хотел, но все-таки разбудил тебя.

– Мне тяжело видеть, как ты устаешь, – тихо произнесла я, уткнувшись лицом в его шею. – Приходи, чтобы хорошенько отдохнуть, если не ради себя, то чтобы побыть со мной.

– Нужно закончить эту часть работы, и все наладится, – ответил Иньчжэнь, обнимая меня. – А потом мы каждый день будем засыпать вместе.

Я горько усмехнулась. Слава об усердии императора Юнчжэна осталась в веках: как только он справится с этой частью работы, естественным образом появится следующая, которой также придется заняться. Разумеется, я не поверила его словам, предназначавшимся для моего утешения. Впоследствии останется лишь сладкими речами убеждать его пойти поспать.

Коснувшись губами моего лба, Иньчжэнь негромко проговорил:

– Я пошел. Поспи еще и не торопись вставать.

Он укрыл меня одеялом, тихо отдал Мэйсян и Цзюйюнь несколько распоряжений и ушел, стараясь ступать как можно тише.

Вскоре после его ухода я выползла из постели и продолжила борьбу с учетными книгами, потратив на это весь день и лишь пару раз наскоро перекусив.

Вечером из-за занавеси раздался тихий голос Гао Уюна:

– Барышня, Его Величество желает вас видеть.

Я тут же отложила кисть, встала и, размяв поясницу, двинулась за ним. По пути, кроме стражников, мы никого не встретили. Я удивилась про себя, но тут же выкинула это из головы.

Увидев, что я пришла, Иньчжэнь положил кисть и дал мне знак сесть рядом.

– Я слышал от Гао Уюна, что в последнее время ты толком не ешь. Над чем ты там трудишься? Занята больше нашего?

– Скоро узнаешь, – ответила я, кладя голову ему на плечо.

Рассеянно взяв со стола бумагу, на которой Иньчжэнь только что писал, я увидела фразы, которые он намеревался приказать высечь на надгробиях давно почивших Алинги и Куйсюя: «Могила жестокого, ослепленного страстями Алинги, не знающего, что такое долг верноподданного и братские узы» и «Могила лицемерного, нечестивого и непочтительного Куйсюя». Когда-то эти двое вместе с восьмым принцем хотели подставить Иньчжэня. Прошло десять лет, они давно мертвы, но ненависть по-прежнему пылает в его душе. С тихим вздохом я положила бумагу на место.

– Неважно, чем ты занимаешься, ты должна хорошо питаться и высыпаться, – сказал Иньчжэнь и легонько хлопнул меня по спине.

– Как и ты, – заметила я. – Говори это не только мне, сам помни об этом.

– Нам нужно править целой Поднебесной, – с сердитым смешком возразил он. – Разве Нас с тобой можно сравнивать?

Я засмеялась:

– Как только ты вживаешься в роль императора, сразу начинаешь: «Мы, Мы»… Не волнуйся, я помню, что ты император, и никогда не забываю.

Иньчжэнь ненадолго замолчал, а затем сказал со вздохом:

– Тринадцатый брат тоже не забывает о том, что я император, и лишь ты не слишком носишься с моим титулом. Хочу, чтобы ты всегда вела себя так.

– Когда в личной беседе ты начал говорить о себе «я», нарочно не используя «Мы», мне сразу все стало ясно, – мягко проговорила я, глядя на него. – Так что, хотя ты уже давно не четвертый принц и не четвертый господин, я желаю видеть в тебе лишь Иньчжэня.

Впервые я произнесла вслух то имя, которым про себя звала его уже тысячи раз. Он был слегка ошеломлен, его губы медленно сложились в улыбку, и он бросил на меня полный нежности взгляд.

Ощутив внезапную печаль, я обняла его и пробормотала:

– Я вовсе не хочу видеть в тебе Его Величество Великого Властителя, но ты действительно император, обладающий высшей властью!

На сердце становилось все тяжелее. Боясь, что мои слова покажутся ему странными, я тут же замолкла, продолжая молча обнимать его.

– Лишь так я могу достичь желаемого – защитить всех, кого люблю, – сказал Иньчжэнь. – Не имея власти, я мог бы лишь смотреть на ваши страдания, не способный сделать ровным счетом ничего.

Мы долго сидели в тишине, обнимая друг друга. В конце концов он запечатлел на моем лбу легкий поцелуй и произнес:

– Мне еще нужно поработать с документами.

– Мне тоже пора вернуться к своим делам, – с улыбкой проговорила я, поднимаясь.

Иньчжэнь, улыбнувшись, покачал головой и проводил меня взглядом, когда я скрылась за занавесью.

Я неторопливо шла к себе, надеясь по пути заодно размять ноги. Тут с улицы одна за другой вошли Юйтань, Мэйсян и Цзюйюнь, а за ними и прочие придворные дамы и евнухи, несшие службу в павильоне Янсиньдянь. Лица у всех были испуганными. За руку втянув Юйтань к себе в комнату, я спросила:

– Что случилось?

Прежде чем ответить, она, опустив голову, долго смотрела в пол.

– Только что господин Гао велел нам пойти посмотреть, как наказывают Сицюэ.

Сицюэ была придворной дамой павильона Янсиньдянь.

– За что ее наказали? – поинтересовалась я.

– Она тайком рассказывала госпоже супруге Ци о жизни Его Величества в павильоне Янсиньдянь, – ответила Юйтань. – Тем, кто служит здесь, и всем придворным дамам и евнухам из дворцов госпожи супруги Ци и остальных супруг Его Величество велел также явиться и посмотреть на наказание Сицюэ.

– Какому наказанию ее подвергли?

Юйтань содрогнулась:

– Забили палками до смерти!

Я ахнула, вдохнув холодный воздух. Забили до смерти! Теперь точно не найдется никого, кто осмелится втихомолку передавать новости и другую информацию, и вряд ли еще хоть одна из супруг снова попытается вызнать что-то о личной жизни Иньчжэня. Я долго сжимала ледяные руки Юйтань в своих ладонях, а затем спросила:

– Ты в порядке?

Юйтань кивнула.

На семнадцатый день двенадцатого месяца, спустя один месяц и четыре дня после кончины императора Канси, четырнадцатый господин получил приказ нового императора и поспешил из северо-западных земель в столицу, чтобы проводить отца в последний путь. Еще до своего прибытия он прислал Его Величеству письмо с вопросом: «Надлежит сперва нанести визит к гробу покойного императора или же прийти поздравить Ваше Величество с воцарением?» Иньчжэнь с невозмутимым лицом постановил: «Сперва надлежит нанести визит к гробу покойного императора».

Когда четырнадцатый господин прибыл к гробу с телом императора Канси, стоявшему в павильоне Шоухуандянь[61], Иньчжэнь уже был там. Толпа сопровождавших его сановников давно с грохотом попадала на колени, однако четырнадцатый господин остался стоять. Двое братьев, стоя в разных концах зала, смотрели друг на друга, приводя всех сановников в крайнее смятение: все они прижимались лбами к полу, не смея издать ни звука. В кроваво-красных лучах заката тени двоих братьев, застывших с прямыми, как струна, спинами, казались бесконечно длинными.

Четырнадцатый так и не поприветствовал Иньчжэня, как должно подданному. Повернувшись к гробу императора Канси, он с громким стуком отвесил ему девять земных поклонов, затем излил свою печаль, прочитав короткое стихотворение, и удалился с грустной улыбкой на лице. Один из стражников загородил было ему путь, но четырнадцатый господин оттолкнул его и широкими шагами двинулся прочь, оставив присутствующих глядеть вслед его скорбно согнутой спине, неторопливо удаляющейся в сторону заходящего солнца.

Сановники по-прежнему сидели на коленях, опустив головы и не смея пошевелиться. Иньчжэнь продолжал неподвижно стоять в кровавых предзакатных отблесках, и противоположный конец его размытой, изломанной тени, падающей на ступени павильона Шоухуандянь, терялся в черной тьме колоннады.

Проводив уходящего четырнадцатого ледяным взглядом, Иньчжэнь тоже девять раз поклонился гробу с телом Канси, после чего поднялся и холодно приказал лишить четырнадцатого господина титула циньвана и низвести до ранга гусай бэйсэ. Затем он сел в повозку и вернулся в павильон Янсиньдянь.

Там он выгнал всех слуг, чтобы тихо посидеть в одиночестве. Так, в молчании и неподвижности, он провел вторую половину дня.

Стоя рядом, Гао Уюн подробно поведал мне все от начала до конца и с грустью спросил, что ему делать. Подперев щеку рукой, я ненадолго задумалась, после чего сказала:

– Его Величество желает побыть один, в этом нет ничего страшного.

Давно наступило время ужина, и я спросила Юйтань:

– Его Величество не велел накрывать на стол?

– Велел, – ответила она, – Его Величество находится в весьма приподнятом настроении и приказал приготовить немало блюд.

Отослав всех слуг, Иньчжэнь взял пиалу и принялся с улыбкой накладывать мне еду. Я со вздохом сказала:

– Зачем изображать, что все хорошо, если на сердце тяжело? Так станет еще больнее!

Он отложил палочки и молча воззрился на меня.

– Мы не станем делать то, чего от нас ждут, – наконец холодно произнес Иньчжэнь. – Старина девятый с остальными ждут возможности посмеяться над нами, но мы назло им не будем гневаться.

Придвинувшись поближе, я взяла его за руку и успокаивающе проговорила:

– Ты уже победил и можешь позволить себе быть снисходительным.

Иньчжэнь резко притянул меня к себе и сжал в объятиях. Я не успела даже ахнуть: он помешал мне, накрыв мои губы своими.

Спустя какое-то время он пробубнил, едва ощутимо целуя мочку моего уха:

– Теперь и трон, и красавица – мои. Действительно, нет необходимости и дальше сражаться с ним.

Голова кружилась, но я сумела наскрести остатки ясности ума и торопливо оттолкнула его. Продолжая держать меня в объятиях, Иньчжэнь сел прямо и, поглаживая мою губу большим пальцем, нежно произнес:

– Только что я… Был несколько настойчив. Я не сделал тебе больно?

Я хотела было покачать головой, но тут из-за занавеси раздался голос Гао Уюна:

– Тринадцатый господин просит аудиенции.

Я торопливо высвободилась из объятий Иньчжэня, и мы с недоумением переглянулись. Он пришел так поздно: что могло случиться?

– Скорее проси! – велел Иньчжэнь.

В зал, размашисто ступая, вошел тринадцатый господин. Его лицо выражало тревогу и растерянность.

– Что случилось? – взволнованно спросил Иньчжэнь.

Тот сразу упал на колени и принялся отвешивать земные поклоны. Поклонившись трижды, он сказал:

– Подданный брат пришел молить о даровании высочайшего указа. Без дозволения Вашего Величества никто не может покинуть Пекин или въехать в него, нельзя также самовольно перемещать солдат. Подданный брат умоляет Ваше Величество позволить ему взять людей и отправиться на поиски Люйу.

– Что с ней? – в ужасе спросила я.

Тринадцатый господин сжал кулаки:

– Она оставила письмо, в котором сказала, что ей не по нраву жизнь в моей резиденции, что она всегда любила природу гор и холмов, поэтому решила вернуться в Цзяннань и велела не искать ее.

– Как же до такого дошло? – Я покачала головой, не в силах поверить в происходящее. – Не могла же она бросить тебя и Чэнхуань?

Тринадцатый мрачно усмехнулся:

– Она сказала, что еще есть царственный брат и ты, а также я, так что Чэнхуань не почувствует, будто с ней обошлись несправедливо.

Сказав это, он вновь упал на колени перед Иньчжэнем и прижался лбом к полу. Тот нагнулся, торопливо заставляя тринадцатого подняться, и сказал:

– Мы сейчас же велим отправить людей на поиски.

Он сразу же криком подозвал Гао Уюна и велел ему вызвать Лонкодо.

Тринадцатый господин хотел было броситься наружу, но я остановила его, схватив за руку, и убедительно произнесла:

– Тем, кто отправится на поиски, нужно с чем-то сверяться. У тебя наверняка есть изображение Люйу. Принеси его и дай живописцу, чтобы скопировал, а потом разошли портреты тем, кто займется поисками.

– Верно, верно! – воскликнул тринадцатый, словно придя в себя. – Сидя взаперти, я много рисовал. Пойду принесу.

С этими словами он тут же выбежал из зала.

Глядя на его удаляющийся силуэт, я внезапно осознала, насколько сильна его любовь к Люйу. Еще никогда я не видела его таким: утратившим спокойствие, взволнованным и потерянным. Он оставался спокойным, даже оказавшись в ловушке восьмого принца и осознавая, что его ждало долгое, а может, и бесконечное тюремное заключение.

– Пошли кого-нибудь разузнать, почему Люйу так внезапно покинула резиденцию циньвана И[62], - холодно велел Иньчжэнь. – Обо всем, что выяснится, вне зависимости от результатов в первую очередь доложить мне.

В то же мгновение Гао Уюн умчался выполнять приказ.

Я тем временем беспокойно мерила шагами комнату. Иньчжэнь, вздохнув, произнес:

– Хоть протопчи весь пол – Люйу ты этим не вернешь. Поешь.

– Не могу, – покачала я головой.

Иньчжэнь взял было палочки, собираясь продолжить трапезу, но со вздохом положил их обратно и позвал слуг, чтобы убрали со стола.

Наступила глубокая ночь, но вестей по-прежнему не было.

– Отправляйся спать, – сказала я Иньчжэню, – завтра тебе еще предстоит аудиенция.

Он положил на стол докладную записку, которую просматривал, и после долгого молчания сказал:

– Я весьма обеспокоен. Мне никогда не приходилось видеть тринадцатого брата таким. Даже в одиночку сражаясь со свирепым тигром, он лишь лениво улыбался, а сегодня… Ты сама видела. Он совершенно утратил контроль над собой.

– Стоит отыскать Люйу – и все наладится, – вынужденно улыбнулась я. – Они были друг для друга опорой десять лет, да и сама Люйу талантлива и красива, так что нет ничего удивительного в том, что его любовь к ней настолько глубока.

Откинувшись на спинку стула, Иньчжэнь слегка запрокинул голову и, накрыв лоб ладонью, проговорил:

– Я беспокоюсь как раз о том, что Люйу не удастся вернуть.

– Не может такого быть, – махнула я рукой. – Ее обязательно отыщут.

– Надеюсь, я ошибаюсь, – с тяжелым вздохом произнес Иньчжэнь.

На следующий день, стоило Иньчжэню вернуться с утренней аудиенции, как я примчалась с вопросом:

– Нашли?

Он лишь устало покачал головой. Я поспешно усадила его и обтерла ему лицо влажным полотенцем.

– Тринадцатый брат не явился ко двору, – проговорил Иньчжэнь с закрытыми глазами. – Ты не представляешь… Я сидел там, наверху, смотрел на стоящих внизу людей и думал: у каждого из них есть свои желания и стремления, и ни на кого из них нельзя положиться. Я всегда размышляю об их истинных мыслях, которые они прячут за масками. Насколько искренни их уважение и верность? Только теперь я по-настоящему понял, почему Сын Неба всегда остается в одиночестве. Раньше, когда тринадцатый брат тоже стоял там, среди них, у меня не возникало такого чувства, словно я один-одинешенек на всем белом свете.

– Все наладится, когда отыщется Люйу, – заверила его я, с трудом сдерживая слезы.

– Жоси, обними меня! – попросил Иньчжэнь, не размыкая век.

Подсев сбоку, я обняла его крепко-крепко, изо всех сил, что нашлись в моем теле.

– Ваше Величество, сановник Ван просит аудиенции.

Иньчжэнь тут же распахнул глаза:

– Значит, есть вести о Люйу.

Я сразу вскочила и, скрывшись в боковой комнатке, опустила занавеску у входа. Услышав шорох отодвигаемой снаружи занавеси в зал, я села на пол, прислонившись спиной к колонне.

«… Ваш верный подданный расспросил о девушке с портрета. Нашлись люди, видевшие одетую в зеленое женщину стоящей на ветру у берега реки. Свидетели говорят, что из-за сильного тумана не могли разглядеть черты ее лица, но все они подумали, что она определенно очень красива. Поскольку как появление, так и исчезновение девушки произошли при странных обстоятельствах – когда сгустился туман, она уже стояла у реки, а после того, как туман рассеялся, она уже пропала неизвестно куда, – некоторые невежественные селянки даже решили, что это был дух реки. Ваш покорный слуга прошел вверх и вниз по реке, расспрашивая народ, но остался ни с чем. А затем, затем… Я услышал о том, что рыбаки вытащили из реки труп женщины, и тут же отправился проверить. Черты лица было уже не различить, однако на ее руке был точь-в-точь такой же нефритовый браслет, что у девушки на портрете».

Нет! Этого не может быть! Люйу, как ты могла поступить столь жестоко? Как, по-твоему, тринадцатый господин сможет это пережить? А Чэнхуань? Мы дали ей это имя в надежде, что она будет заботиться об обоих родителях, даря им радость. Кому же теперь по твоей милости она будет дарить радость?

– Кто еще знает об этом?

– Докладываю Вашему Величеству: Ваш покорный слуга строго следовал высочайшему указу и не осмелился никому сообщить это ужасающее известие, даже рядовым солдатам было приказано продолжать поиски. Труп уже был оставлен под наблюдением людей, не имеющих никакого понятия о происшествии.

– Проделана хорошая работа! Никто больше не должен об этом знать. Продолжайте поиски. Ступай!

Иньчжэнь вошел в комнату, где я сидела, и, опустившись рядом со мной на корточки, воскликнул:

– Жоси, посмотри на меня!

Я не двинулась, продолжая сидеть на полу, уткнувшись лицом в колени. Тогда Иньчжэнь взял меня на руки и перенес на кушетку, после чего, легонько похлопывая меня по спине, произнес:

– Тяжелее всего будет тринадцатому брату. Нам с тобой нужно подумать о том, что делать дальше.

По моим щекам побежали ручейки слез.

– Наверняка это лишь совпадение, – проговорила я, подняв голову, – так получилось, что у нее оказался точно такой же браслет.

Иньчжэнь долго молчал. Затем спросил:

– А что, если это все-таки Люйу?

– Этого не может быть, – покачала головой я. – Даже если первая супруга тринадцатого господина обижала ее, Люйу не могла чувствовать себя настолько несчастной, чтобы утопиться в реке.

Иньчжэнь развернул мое лицо к себе.

– Я могу отдать приказ проверить, Люйу это или нет, но ты не должна печалиться. Если тебе так тяжело, то каково будет тринадцатому брату? Сейчас не время предаваться отчаянию.

Я кивнула, вытирая глаза.

– Что будем делать, если это окажется Люйу? – спросил он.

С глазами, по-прежнему полными слез, я ненадолго задумалась и затем произнесла:

– Тринадцатый господин не должен узнать об этом. Он только-только вышел на свободу и еще не вполне оправился от горя после кончины императора Шэнцзу. Если он увидит ее труп, то точно сойдет с ума. – Я все-таки не выдержала и заплакала. – Даже черты лица неразличимы! Разве это можно вынести?

– Я подумал о том же, – отозвался Иньчжэнь. – Сейчас ему ни в коем случае нельзя позволить узнать об этом.

Еще до ужина пришли вести о том, что труп определенно принадлежит Люйу. Надежда, которую я так упорно лелеяла, была окончательно уничтожена. Иньчжэнь надолго погрузился в раздумья. В конце концов он приказал положить тело в гроб, выбрать хорошее место и похоронить, не жалея средств. Также он велел найти кого-нибудь, кто прикинется родственниками и придет на опознание, сочинив складную историю, которую расскажут рыбакам из прибрежных деревень, – все нужно было выполнить безупречно.

Я сидела на кушетке в боковых покоях и отупело слушала все это. Скорбь рвала душу на части. А ты, тринадцатый, сейчас повсюду ищешь ее! Правы ли мы, что поступаем так с тобой?

Прошло десять дней, но тринадцатый господин упорно продолжал поиски. Нас с Иньчжэнем одолевали печальные думы. По нему, правда, этого не было заметно: он давно привык сохранять невозмутимое лицо, и изменений бы никто не увидел. Я же хоть и пыталась скрыть свои чувства, у меня совершенно не получалось.

Тринадцатый господин не являлся на утренние аудиенции, и никто из сонма придворных не мог догадаться о причине. Не в силах понять, что за игру ведет новый император, они вели себя все с большей осторожностью.

Как-то, беседуя со мной, Иньчжэнь попросил:

– Жоси, сходи и проведай тринадцатого брата. Вас с ним всегда связывала необыкновенная дружба, а кроме того, можно считать, что ты сосватала ему Люйу. Глядишь, к тебе он прислушается.

Я застыла, а затем покачала головой.

– Ее поиски нельзя продолжать вечно, – убеждал меня Иньчжэнь. – В последнее время тринадцатый брат ежедневно напивается у себя в поместье и, по слухам, повторяет лишь одно слово: «Нашли?» Я к нему пойти не могу. Сходи проверь, как он.

Я долго думала над его словами и в конце концов кивнула.

Иньчжэнь приказал подготовить повозку и охрану, позвал своих личных телохранителей и что-то снова и снова им втолковывал.

– Отправить со мной одного человека будет вполне достаточно, – сказала я.

Ничего на это не ответив, Иньчжэнь послал со мной восьмерых. Я с тоской раздумывала о том, что он не хочет, чтобы я знала, какая обстановка нынче сложилась при дворе, да я и сама не хочу, однако подобные мелочи дают пищу для размышлений. По крайней мере, можно сказать, что он определенно чего-то боится.

Тринадцатого не предупреждали о моем приезде, поэтому у ворот резиденции меня никто не встретил. Один из телохранителей сообщил свой ранг привратнику, и тот, увидев дворцовый пропускной жетон, тут же заметался.

– Не беспокойтесь, – произнесла я, – я проделала этот путь лишь для того, чтобы повидать тринадцатого господина. Просто отведите меня к нему, больше ничего не нужно.

Один из евнухов тут же направился вперед, показывая мне дорогу. Когда мы добрались до кабинета, он согнулся в поклоне со словами:

– Господин внутри. Так как слугам не велено его беспокоить, ваш покорный…

Я кивнула, показывая, что все понимаю, и махнула рукой, позволяя ему идти. Затем, собравшись с духом, неторопливо подошла к дверям и толкнула створки.

В комнате висел густой табачный дым. Стойко пахло перегаром. Хотя двери и окна были затворены, а занавесь плотно задернута, здесь было светло благодаря десяткам зажженных свечей. Все стены были увешаны изображениями Люйу. Напротив одного из них стоял, распустив волосы, тринадцатый господин с чайничком вина в руках и пил. Он равнодушно обернулся на звук открывшейся двери. Когда он увидел меня, на его лице на миг проскользнуло удивление, но он тут же отвернулся с прежним равнодушным выражением.

Закрыв дверь, я подошла ближе, рассматривая портреты. Здесь была сидящая Люйу, стоящая, улыбающаяся, хмурящаяся – он изображал ее во всех возможных состояниях. По датам в подписях становилось ясно, что все эти портреты он нарисовал за десять лет тюремного заключения. Люйу, видишь ли ты его из загробного мира, улыбаешься ли? Ты для него – то же, что он для тебя.

На одной из картин тринадцатый господин и Люйу были изображены вместе. Если присмотреться к штрихам, можно было понять, что Люйу рисовал тринадцатый, а его – она. Над верхушкой ветвистой ивы висел серп молодой луны, под деревом сидела Люйу, играющая на цине, а стоящий неподалеку тринадцатый господин играл на флейте. Они глядели друг на друга влюбленными взглядами, Люйу казалась смущенной, в то время как на лице тринадцатого было написано неприкрытое счастье.

– Мы написали эту картину в день, когда связали себя брачными узами. Я не мог дать ей ничего. Небо было нашей свахой, а ива – свидетелем.

Стоя у меня за спиной, тринадцатый печально произнес эти слова, глядя на картину вместе со мной.

– Она счастлива, – сказала я, не отрывая глаз от нарисованной Люйу. – Счастье – вот что ты дал ей. Я видела ее всего однажды и подумала, что в ее чертах есть что-то бесконечно печальное. Взгляни же на эту картину: да, Люйу выглядит немного сердитой, но она счастлива.

– Почему она ушла, разом перечеркнув все, что мы вместе строили десять лет? Почему? Пускай я сделал что-то не так – но Чэнхуань?

С этими словами он яростно швырнул чайник с вином на пол, и тот разлетелся на осколки. Почему? В одно мгновение мое сердце наполнилось гневом и печалью. Подойдя к столу, я взяла бутыль с вином и сделала несколько больших глотков.

Продолжая прихлебывать из нее, я принялась задувать свечи одну за другой, говоря:

– Я хочу рассказать тебе одну историю. Возможно, выслушав, ты кое-что поймешь.

Тринадцатый сел на пол, прислонившись спиной к колонне, взял со столика длинную трубку, прикурил от последней горящей свечи и молча задымил.

– Дай и мне табаку, – попросила я.

Он отвязал от пояса кисет и перебросил его мне. Оторвав квадратный кусочек бумаги, я свернула папиросу и прикурила от той же свечи. Сделав пару глубоких затяжек, – о, этот давно забытый вкус! – я медленно выдохнула дым, задув последнюю свечу в комнате.

Я села на пол, прислонившись к столу и продолжая курить. Теперь мерцающие огоньки его трубки и моей папиросы были единственными источниками света в кромешной тьме комнаты.

– Перед тем как начать рассказ, хочу сказать кое-что не относящееся к теме. Несомненно, ваши с Люйу супружеские чувства всегда были глубоки, однако твои прочие супруги также страдали, дожидаясь тебя все эти годы и в одиночку воспитывая детей, и насилу дождались твоего освобождения. За что ты с ними так?

Трубка у самого лица тринадцатого господина вспыхнула красным и тут же погасла.

– Ты, наверное, знал, что Люйу родом из уезда Учэн провинции Чжэцзян? – проговорила я, затянувшись.

– Она рассказывала только, что родом из Цзяннани, – донесся из темноты его тихий голос. – Она бродяжничала, и ей не хотелось это обсуждать, а я никогда не спрашивал, не желая ее расстраивать.

– Много лет назад Люйу написала мне письмо. «Пишу вам я, ваша наипокорнейшая служанка Люйу, родом из уезда Учэн провинции Чжэцзян. Я появилась на свет и выросла в женских покоях достойной и добропорядочной семьи. Под аромат дорогих благовоний я изучала труды мудрецов. Большой, высокий дом моих предков с просторным двором примыкал к прекрасному саду. Залы нашего поместья были отделаны золотом и нефритом, у садовой ограды шумели зеленые ивы, а в пруду цвели красные лотосы. Однако никакое счастье не может длиться вечно. Дороги судеб неисповедимы: в один из дней внезапно налетела жестокая буря, и высокий дом в одно мгновение рухнул в клубах пыли!»

Тринадцатый господин лучше моего разбирался в перипетиях дворцовой жизни. Когда он услышал последнюю фразу, алый огонек в его руке вдруг задрожал. Тихонько вздохнув, я продолжила говорить, заставляя свой голос звучать твердо:

– В самом начале правления императора Шэнцзу, господина Канси, в уезде Учэн провинции Чжэцзян произошло громкое преступление, всколыхнувшее общественность[63]. Торговец Чжуан Тинлун совершил ужасающее злодеяние, переписав историю династии Мин и использовав в своей работе табуированные старые имена и девизы правления минских времен. Все, кто редактировал «Краткую историю династии Мин» Чжуан Тинлуна, писал предисловие или иначе участвовал в создании книги, включая их родственников со стороны жен, были заключены под стражу. В темнице целиком оказались семьи каждого осужденного, все от мала до велика, мужчины и женщины. Арестовали всех, кто хоть как-то был связан с книгой: писцов, граверов, корректоров, типографов, переплетчиков, продавцов, коллекционеров, даже тех, кто просто читал ее, – все они стали соучастниками преступления. Тогда были убиты семьдесят два человека, из которых восемнадцать – казнены через линчи[64]; несколько сотен были отправлены в ссылку, и еще две тысячи человек оказались в тюрьме за соучастие. Тех же, кто по причине этого происшествия потерял все – и семью, и состояние, – и вовсе не счесть.

Тринадцатый молчал, лишь было видно, как в темноте, дрожа, прыгал вверх-вниз багровый огонек в его руке.

– Она последовала за тобой, чтобы разделить тяготы тех десяти лет, – вот ее любовь к тебе. Теперь она далеко, совсем одна, но это ее дочерний долг. Если ты действительно любишь ее, прекрати свои поиски. Пусть она живет в озерных краях Цзяннани в мире и спокойствии!

Докурив папиросу и выпив три бутыли вина, я почувствовала, как хмель ударил в голову, и то ли продекламировала, то ли пропела:

Уйти в конце концов, уйти мне надо,

Жить невозможно так, как я жила.

О, если бы

Укрыться за горами,

Украсить волосы

Весенними цветами,

И чтоб никто не знал,

Где я, куда ушла![65]

– Иньсян, отпусти ее!

Я извлекла из-за пазухи то самое письмо, что когда-то написала мне Люйу, и положила его на стол.

– Я оставлю это тебе.

И с этими словами неверной походкой покинула кабинет.

Подойдя к одному из слуг, я спросила:

– Где Чэнхуань? Отведи меня к ней.

Пятилетняя девчушка сидела, сжавшись в комок на углу кровати, и никого к себе не подпускала.

– Хочешь, тетушка отведет тебя во дворец? – спросила я.

Но она только таращилась на меня своими бездонными темными глазами и качала головой. До этого я видела ее лишь раз, и тогда она еще была в пеленках, а сейчас уже превратилась в прелестную маленькую девочку.

– Она только-только переехала от Его Величества и познакомилась с отцом и матушкой, но Люйу ушла, а господин постоянно запирается у себя в кабинете и пьет, – вздохнула первая супруга тринадцатого господина, урожденная Джугия. – Поэтому так себя и ведет.

Подойдя ближе, я с улыбкой произнесла:

– Во дворце ты сможешь снова увидеть братца Хунли и четвертого дядюшку.

Продолжая таращить на меня глаза, девочка прикрыла нос ладошкой и звонко воскликнула:

– Ты тоже пила вино! Ненавижу, когда вы пьете!

Я поспешно отступила на пару шагов, сконфуженно глядя на Чэнхуань.

– Когда это дядюшка с братом переехали жить во дворец? – хмуро спросила девочка. – Не обманывай меня!

У меня и без того кружилась голова, а эта девчонка только усугубляла головную боль. Внешне она была очень похожа на Люйу, только вот обладала крайне строптивым нравом.

– Да провалиться мне на этом месте, если я тебя обманываю.

Чэнхуань еще немного побуравила меня взглядом из-под нахмуренных бровей, а затем сползла с кровати и заявила:

– Пойдем. Но если там не будет братика Хунли, я попрошу дядюшку всыпать тебе палок, да так, чтобы весь зад стал красный.

Урожденная Джугия взглянула на меня с сочувственной улыбкой. Я лишь беспомощно провела ладонью по лбу.

Я шла, таща Чэнхуань за руку, а супруга Джугия провожала нас. Я пыталась почтительно отказаться, но она настояла:

– Таково мое желание.

Я кисло взглянула на нее: просто образец добродетельной супруги прошлого!

– За эти годы вы тоже перенесли немало страданий.

Та едва заметно улыбнулась:

– По сравнению с Люйу и господином я жила без всяких забот, лишь тревожилась время от времени, и все.

Пока мы беседовали, нам навстречу вышла вторая супруга тринадцатого господина, урожденная Фука, и поприветствовала супругу Джугия. Стоило мне ее увидеть, как во мне тут же вспыхнула ярость и я резко сжала ладонь Чэнхуань. Вскрикнув от боли, девочка выдернула руку из моих пальцев.

– Куда это направляется наша Чэнхуань? – спросила супруга Фука, с улыбкой глядя на ребенка.

Не в силах больше терпеть, я улыбнулась супруге Джугия и проговорила:

– Вашей покорной служанке нужно кое о чем переговорить со второй супругой с глазу на глаз.

Поколебавшись мгновение, супруга Джугия махнула рукой, отсылая сопровождавших нас слуг, и отошла сама, за руку уводя Чэнхуань за собой.

– Подождите в сторонке, – сказала я телохранителям, и они тоже отошли подальше.

– Даже не знаю, о чем нам нужно говорить с глазу на глаз, – улыбаясь, произнесла супруга Фука.

– Что ты сказала Люйу? – спросила я.

Она слегка изменилась в лице, но тут же вновь выдавила улыбку:

– Я говорила ей что-нибудь каждый день, и немало! Не знаю, что именно имеется в виду.

Хмель ударил мне в голову. Вне себя от гнева, я шагнула к ней, схватила за ворот и прошипела:

– Лучше бы тебе впредь вести себя как можно тише. Осмелишься строить козни против Чэнхуань – я не пощажу тебя.

Тут супруга Джугия подскочила ко мне и, крепко схватив за руку, воскликнула:

– Жоси, она действительно была неправа, но не стоит сейчас раздувать скандал: если господин узнает, беды не миновать, это может стоить ей жизни!

С мысленным вздохом я разжала пальцы. Мы все чего-то страшимся, и нужно держать себя в руках, какую бы сильную ненависть ты ни испытывал. Во мне уже не было запала тех лет, когда я действовала без оглядки, тут же с криком бросалась в драку, точно зная, где друзья и где враги. Отпустив вторую супругу, я взяла Чэнхуань за руку и двинулась вперед. Хотя девочка и была с характером, она также была весьма неглупой, поэтому, взглянув на мое страшное лицо, послушно пошла рядом.

Мы вернулись во дворец. Увидев Иньчжэня, Чэнхуань тут же бросилась к нему, и тот, отложив кисть, обнял девочку. Улыбаясь, я смотрела, как Чэнхуань елозит у Иньчжэня на коленях, обвив его руками. Собственные дети вели себя с ним крайне подобострастно, а вот Чэнхуань совсем его не боялась. Похоже, в его резиденции она познала сполна, что такое любовь и забота.

Сидя у Иньчжэня на коленях, Чэнхуань щебетала, рассказывая, как папа в своем поместье пьет вино и совсем не обращает на нее внимания и как матушка долго обнимала ее, плача, а потом куда-то ушла. Затем девочка показала на меня пальцем и наябедничала:

– А она тоже напилась и едва не подралась.

Иньчжэнь одарил меня мрачным взглядом.

Закончив жаловаться, Чэнхуань спросила:

– А где брат Хунли? Тетя сказала, что отведет меня во дворец поиграть с ним.

Едва она произнесла это, как евнух снаружи объявил:

– Прибыл четвертый принц!

Я с улыбкой приподняла занавесь, пропуская Хунли внутрь, и мальчик тут же поблагодарил меня. Не знаю, сам ли Хунли был умен не по годам или его наставляла мать, но он всегда был со мной невероятно учтив. Иньчжэнь же молчаливо соглашался с таким его отношением ко мне.

Выйдя вперед, он отвесил Иньчжэню земной поклон, а когда заметил Чэнхуань, его лицо осталось невозмутимым, однако в уголках глаз уже наметилась улыбка. Чэнхуань мгновенно спрыгнула с коленей Иньчжэня, подбежала к Хунли и схватила его за руку. На лице Иньчжэня появилось столь редкое для него мягкое выражение. Улыбнувшись, он велел Хунли отвести Чэнхуань к императрице Ула Нара, поселить ее там, а затем показать ей дворец.

Когда дети, держась за руки, ушли, Иньчжэнь подошел ко мне и со вздохом сказал:

– Ты выпила немало. А этот запах табака, должно быть, от тринадцатого брата?

– Я тоже покурила немного, – ответила я.

Он только покачал головой:

– Пили, курили… Тебе удалось его убедить?

– Он наверняка откажется от поисков Люйу, – кивнув, сообщила я. – Скоро все наладится.

– Я думал, ты просто вразумишь его, не заходя слишком далеко, – с испугом воскликнул он. – Как тебе это удалось?

– Наговорила ему несусветной чуши, – со вздохом призналась я.

– И что ты ему наплела? – спросил Иньчжэнь.

Я промолчала, с сомнением глядя на него. Он потянул меня к кушетке и усадил со словами:

– Это не так уж важно. Я ни в чем тебя не виню.

– Намекнула ему, что Люйу – потомок одного из тех, кто стал жертвой дела об истории Мин, – сказала я.

Я не знала точно, стоило ли мне это говорить. Все-таки судебные разбирательства над литературными деятелями были табуированной темой во времена династии Цин.

– А как тебе удалось заставить тринадцатого брата поверить в это? – без видимого интереса спросил Иньчжэнь.

Тут же успокоившись, я рассказала:

– Во-первых, я никогда не лгала тринадцатому господину, и он даже не подумал бы, что я солгу ему в таком важном деле. Боясь, что выдам себя выражением лица, я нарочно погасила в комнате все свечи. Во-вторых, еще тогда, прося моей помощи, Люйу написала мне письмо, в котором упомянула, что родилась в уезде Учэн провинции Чжэцзян и, похоже, в довольно богатой семье. Эти подробности давно вылетели у меня из головы, и я несла его тринадцатому господину, желая лишь оставить письмо ему на память. Однако по дороге в резиденцию циньвана И я внимательно перечитала его, за несколько дней до этого также по случайности наткнувшись на судебные записи того периода, и мне в голову пришла мысль сочинить эту историю. «Все равно придется обманывать, – подумала я, – так ложью больше, ложью меньше…»

Резко закрыв рот рукой, я испуганно взглянула на Иньчжэня.

Тот тут же подозвал слугу и долго что-то ему втолковывал, завершив объяснения приказом:

– Нужно непременно докопаться до истины, однако дознание должно проводиться тайно.

– Неужели моя ложь может оказаться правдой? – спросила я, с трудом веря в то, что говорю.

– Думаю, мы быстро узнаем, правда это или нет, – равнодушным тоном отозвался Иньчжэнь.

Подперев ладонью подбородок, я ненадолго задумалась, после чего сказала:

– Я никак не могла понять одну вещь: пусть даже супруга Фука оскорбила Люйу словом, пусть даже строила козни против нее, но разве это могло подтолкнуть Люйу свести счеты с жизнью? Затем, впрочем, я подумала, что как человек не седеет за одну ночь, так чувства становятся сильнее лишь со временем и постепенно можно привыкнуть жить с постоянным страхом потери. Люйу и раньше полагала, что она не пара тринадцатому господину, а сейчас, когда он занял еще более высокое положение, да еще и вынужденная жить бок о бок с другими его женами, родом из благородных семей, лишь укрепилась в этой мысли. Возможно, не лишенная честолюбия Люйу и могла принять решение уйти, не выдержав подобной жизни, однако отличался ли чем-то уход от тринадцатого господина в ее глазах от смерти? Таким образом произошедшее можно как-то объяснить. Однако сейчас кажется, что это может быть… Лишь отправной точкой.

– Едва оказавшись на свободе, тринадцатый брат подал мне прошение о даровании Люйу титула, я еще просто не успел проверить ее биографию, чтобы сделать это. Если твои предположения окажутся верными, то какой там титул – стоит только девятому и остальным узнать об этом, как они тут же поднимут большой шум, а зная характер тринадцатого брата, он точно не даст Люйу в обиду, и тогда воцарится полнейшая неразбериха. Люйу… – Иньчжэнь тихо вздохнул, – поистине удивительная женщина. Тринадцатый брат сделал верный выбор. Единственное – она всегда действовала чересчур радикально и в конце концов не оставила себе ни одного пути для отступления.

Оказывается, не только выдуманный мной дочерний долг висел тяжким грузом на душе Люйу – она была вынуждена думать еще и об этом! И тринадцатый господин наверняка также кое-что понимал! О, Люйу…

Иньчжэнь сел рядом и приобнял меня со словами:

– Не думай об этом, твоему сердцу уже хватит печали. Если все это окажется правдой – чудесно, окажется ложью – тоже замечательно. Нет никакой разницы, раз ты уже заставила тринадцатого брата отказаться от поисков. Пока что лучше побереги себя.

Я только кивнула в ответ.

Длящиеся больше месяца мучения принесли-таки свои плоды. Оглядев лежащую передо мной отчетную таблицу, я сладко потянулась, скатала документ в трубку и радостно побежала в восточные покои. Наткнувшись на любопытный взгляд одного из евнухов, сразу замедлила шаг и, постаравшись сдержать радостное возбуждение, тихонько прошла внутрь.

За занавесью из бус было видно, как Гао Уюн, преклонив колени возле Иньчжэня, почтительно протягивает тому красный поднос резного лака, на котором были выложены таблички с именами царственных супруг и наложниц. Мельком взглянув на таблички, Иньчжэнь перевернул одну из них и сразу отвернулся, возвращаясь к работе с документами.

Все мое тело окатило таким холодом, словно провалилась в лютый мороз в погреб, полный льда. Прижав руку к груди, я спрятала отчетную таблицу за пазуху и быстро покинула покои, а затем и павильон Янсиньдянь. В конечном счете это произошло прямо у меня на глазах… Хотя я и готовила себя к подобному, сердце все же охватила печаль.

Сзади ко мне подбежала Юйтань:

– Сестрица, сегодня так холодно, а ты вышла на улицу, не надев даже накидки?

С этими словами она потянула меня обратно к павильону, но я, попятившись, проговорила:

– Не хочу возвращаться.

– Тогда пойдем ко мне, – предложила Юйтань после короткого раздумья. – Я по-прежнему живу в нашем старом доме.

Я поспешно закивала.

Мы пробыли у Юйтань до самого вечера. Видя, что у меня по-прежнему нет никакого желания возвращаться в павильон Янсиньдянь, она вытащила еще одно одеяло и положила спать рядом с собой. Внезапно раздался стук в дверь. Юйтань открыла, и в комнату вошла улыбающаяся Мэйсян. Поприветствовав меня должным образом, девушка сообщила:

– Господин Гао велел вашей покорной служанке отнести барышне грелку и напомнить о том, что барышне следует держать колени в тепле.

Я молча отвернулась. Юйтань забрала грелку, и Мэйсян, поклонившись, ушла.

Юйтань сунула было грелку мне под одеяло, но я, дернув ногой, отшвырнула ее прочь:

– Мне это не нужно.

Она улыбнулась и насильно впихнула грелку обратно к моим коленям со словами:

– В последнее время стоят холода, и если ты не позаботишься о себе, то сама же будешь мучиться. Злись сколько угодно, но не вреди своему телу.

– Кто она? – спросила я.

Юйтань застыла, не сразу сообразив, о чем я, а затем ответила:

– Госпожа супруга Нянь.

Затем она подоткнула мне одеяло, легла рядом и уснула. Я же, изнывая от тоски, в ту ночь не сомкнула глаз, продолжая терзаться самыми разными мыслями.

На следующий день я вернулась в павильон Янсиньдянь, но лишь к полудню, едва переставляя ноги. Там долго сидела у себя, после чего вспомнила, что кое-что не доделала в отчете, и двинулась в императорскую опочивальню. Чем ближе подходила, тем тяжелее становились мои шаги. Я долго в нерешительности топталась у порога, но в конце концов стиснула зубы и вошла. Оказавшись внутри, я, однако, даже не взглянула на учетные книги, лежащие на столе, а вместо этого сверлила взглядом постель, будто какая-то мазохистка.

За спиной кто-то тихо вздохнул, и две крепкие руки заключили меня в объятия.

– Следует ли мне радоваться, что ты ревнуешь меня, – произнес Иньчжэнь у самого моего уха, – или же стоит рассердиться на то, что совершенно не заботишься о себе?

Я молчала, не обращая на его слова никакого внимания. Потянув меня за собой, Иньчжэнь вышел из опочивальни, на ходу сообщив:

– Тринадцатый брат явился на аудиенцию.

Я кивнула, принимая к сведению, и он добавил:

– А с Люйу все оказалось именно так, как ты и говорила.

Его слова заставили меня сбиться с шага.

– Как чувствует себя тринадцатый господин? – не выдержав, спросила я.

– Он страдает, и его глаза полны горя, однако если не приглядываться, то ничего не заметишь, – ответил Иньчжэнь.

Когда мы проходили мимо моей комнаты, я остановила его:

– Погоди, мне нужно кое-что тебе показать.

И я вытащила из-за пазухи таблицу. Мы подошли к столу, и я сказала:

– Но ты сможешь посмотреть лишь после того, как кое-что мне пообещаешь.

– Обещаю, – мгновенно отозвался Иньчжэнь.

– Даешь обещание, даже не спросив, в чем оно заключается? – удивилась я. – Не боишься, что не сможешь его выполнить?

Он нежно погладил меня по щеке, проговорив:

– Сегодня я буду делать все согласно твоей воле. Если обещание будет тяжело выполнить – очень постараюсь.

Сперва я промолчала, закусив губу, но затем все же сказала:

– Когда я буду объяснять, ты можешь задать мне лишь те вопросы, что будут касаться вычислений, а также того, что останется не ясно. Все прочие вопросы не задавай: я все равно не смогу на них ответить.

Иньчжэнь озадачился, но кивнул.

Развернув перед ним таблицу, я подробно объяснила принцип ведения бухгалтерского учета с помощью метода двойной записи, разъяснила значения слов «дебет» и «кредит», а затем принялась растолковывать, как можно получить из подобной таблицы необходимые данные.

Чем больше Иньчжэнь слушал, тем сильнее изумлялся. Пару раз я видела, как его губы шевелятся в стремлении задать вопрос, и всякий раз качала головой, удерживая его от этого.

Когда мы закончили, было уже темно.

– Если вести учет подобным образом, – со вздохом отметил Иньчжэнь, – то можно не только с первого взгляда понять всю картину целиком, но также очень просто отыскать необходимые сведения и заметить нестыковки.

– Ты делаешь это впервые, поэтому пока что очень медленно. Как только привыкнешь, все станет намного быстрее, – пояснила я. – Нужно лишь, чтобы эти таблицы заполнялись правильно, и тогда это сэкономит кучу времени тому, кто будет их читать.

Он смотрел на меня так озадаченно, что я торопливо напомнила:

– Не забывай о своем обещании! Никаких вопросов – просто пользуйся.

Какое-то время Иньчжэнь лишь молча глядел на меня, после чего скатал таблицу в трубку и с улыбкой поинтересовался:

– Ты была занята этим все последнее время?

Я кивнула, и он продолжил:

– Чуть позже пришлю к тебе пару грамотных евнухов – научишь их тому, как это делается, и пусть они начнут работу под твоим присмотром.

– Я бы хотела перенести учетные книги к себе. Или же выдели мне комнату в восточных покоях.

– Я велю привести в порядок комнату восточных покоев, предназначенную для хранения картин и каллиграфии, после чего она поступит в твое распоряжение. Но на людях тебе придется говорить, что ты просто учишься рисовать, – вздохнув, пообещал Иньчжэнь.

– Я запомнила, – кивнула я. – Никто не узнает, что я видела эти книги.

– Сегодня вечером поужинаем вместе.

– У меня нет времени, – холодно ответила я, – позови лучше…

Отвернувшись, я закусила губу и замолчала.

Насильно заключив меня в объятия, Иньчжэнь прошептал:

– Жоси, я знаю, что ты отдала мне всю себя, но, к сожалению, то, что могу дать тебе я, ограничено. То же, что я могу дать тебе в неограниченном количестве, тебе вовсе не нужно.

И добавил, прижав мою ладонь к своей груди:

– Но помни… это я отдал тебе целиком.

Я потрясенно глядела на него. Думала, он примет мою вредность за проявление обычной женской ревности, и не ожидала, что он поймет суть моего недовольства. Затем я вспомнила о тринадцатом господине и успокоилась: он тот еще болтун, наверняка намекнул Иньчжэню.

Мне все еще было неприятно, но сердце Иньчжэня билось прямо под моей ладонью, и, смягчившись, я прильнула к нему.

Глава 12

Душа красавицы вернулась к поросшим лесом склонам гор

Наступил последний день шестьдесят первого года эпохи Канси, и со следующего дня начинался первый год эры Юнчжэна[66]. Иньчжэнь специально пригласил четырнадцатого господина во дворец, чтобы отпраздновать Новый год с ним и матушкой. Перед уходом он строго-настрого велел мне сидеть в павильоне Янсиньдянь и никуда не выходить: если, вернувшись, он не застанет меня здесь, то очень рассердится. Я улыбнулась и сказала, что все поняла, но, как только Иньчжэнь ушел, улыбка тотчас сошла с моего лица. Он не хотел, чтобы я виделась с четырнадцатым.

Я сидела в восточных покоях, в комнате для каллиграфии, просматривая учетные книги, когда снаружи послышался шум. Отправившись встречать Иньчжэня, удивилась про себя тому, что он вернулся так рано. Он казался спокойным, и его губы даже были изогнуты в едва заметной улыбке, однако взгляд был холоднее льда. Я тут же выразительно взглянула на Гао Уюна, и тот взмахом руки отослал всех слуг прочь.

Подойдя к кану, Иньчжэнь уселся на него, скрестив ноги, и погрузился в глубокую задумчивость. Я вышла на минуту, чтобы велеть Гао Уюну подать вина и легких закусок, вернулась с подносом и налила Иньчжэню и себе по чаше. Тот молча выпил все вино одним глотком, и я немедленно снова наполнила его чарку. Лишь выпив подряд три чашки, Иньчжэнь наконец остановился и, взяв палочки, принялся за еду.

Все время с момента смерти Канси он держал свои переживания внутри. Я хотела напоить Иньчжэня допьяна, чтобы, будучи навеселе, он смог наконец облегчить душу. По сравнению со мной Иньчжэнь совсем не умел пить: в тишине мы вместе выпили всего три чайника вина, а он уже опьянел.

Резко швырнув чашку на пол, Иньчжэнь схватил чайник и сделал несколько глотков прямо из носика, после чего воскликнул:

– Известно ли тебе, о чем говорят все за пределами Запретного города? Говорят, будто мы извратили высочайшее повеление и отняли у четырнадцатого трон. Люди могут болтать что хотят – они лишь слушают тех, кто распускает слухи, и повторяют за ними всякую чушь. Но сегодня в присутствии четырнадцатого брата наша матушка спросила нас об этом! Она взяла и спросила нас!

Голос Иньчжэня прыгал, будто он хотел одновременно засмеяться и заплакать.

– Глядя нам в лицо, она сказала Юньти, что царственный отец был расположен к нему. Сказала, что не будет вдовствующей императрицей, пока мы являемся императором, и не должны даровать ей этот титул, иначе, когда они с царственным отцом увидятся на том свете, ей будет стыдно смотреть ему в глаза. За что она так? Неужели же только Юньти ее родной сын?

С этими словами Иньчжэнь швырнул оземь и чайник для вина. Притянув меня к себе, он спросил:

– Жоси, возможно ли, что царственный отец на том свете даже смотреть на меня не захочет?

– Конечно нет! – заверила я, обхватив его руками.

Иньчжэнь оттолкнул меня:

– Не лги мне! Пусть другие глупы, но ты-то все понимаешь. Царственный отец не простит меня, не простит! Знаешь, что он сказал мне в день своей смерти, когда тайно вызвал меня к себе? Царственный отец сказал, что наблюдал за четырнадцатым братом еще с сорок седьмого года эры Канси. Он хвалил его крепкую привязанность к братьям, его великодушие и чувство справедливости, его талант как к военному делу, так и к гражданским делам. Царственный отец полагал, что если сделать четырнадцатого брата наследным принцем, то в будущем остальные братья точно не станут враждовать.

И он засмеялся и рухнул грудью на стол. Я вспомнила тот день, взгляд его глаз, и мое сердце пронзила печаль. Как же он, к тому времени уже совсем отчаявшийся, сумел невозмутимо выслушать эти слова?

– Однако те слова царственного отца, к счастью, подтолкнули меня заблаговременно посоветоваться с Лонкодо, – вновь заговорил Иньчжэнь. – Мы оба были готовы, потому впоследствии смогли действовать без особой спешки.

Я похолодела. Готовы? К чему это они были заранее готовы? Впрочем, я тут же отогнала все посторонние мысли, не желая сейчас углубляться в размышления.

– Царственный отец ни за что не простит меня! – печально улыбнулся Иньчжэнь.

– Я не лгу, – твердо возразила я. – Император Шэнцзу непременно простит тебя! Больше всего его заботили мир и порядок в Великой Цин. Если ты сможешь хорошо управлять страной, он обязательно смилуется над тобой!

Лежа на столе, Иньчжэнь забормотал себе под нос:

– Царственный отец простит меня, точно простит, мы не сделали ничего дурного, мы обязательно будем лучше четырнадцатого!

– Конечно, – поддакнула я, прижавшись лицом к его плечу, – непременно простит!

Чуть позже я тихо позвала Гао Уюна, чтобы тот убрал посуду. Глядя на пьяного вдрызг Иньчжэня, валяющегося на кане, евнух спросил:

– Следует ли отвести Его Величество в опочивальню?

– Пусть Его Величество отдыхает прямо здесь, – ответила я.

– В таком случае ваш покорный слуга позовет кого-нибудь, чтобы позаботиться об императоре.

– Нет нужды, – остановила я его. – Нас с тобой двоих будет достаточно. Помоги сделать на полу постель. Если Его Величество пожелает чаю, я сама позабочусь об этом. Ты же пока передохни снаружи. Если что, я позову тебя.

Иньчжэнь сейчас находился в нетрезвом состоянии и мог сказать еще что-то неподобающее. Боюсь, тому, кто услышит его неосторожные слова, в будущем грозит большая беда.

Я слушала тихий храп Иньчжэня и грустила. Когда я была на экскурсии в восточном комплексе цинских императорских гробниц Циндунлин, гид рассказывал: «Цинских императоров обычно хоронили рядом с их отцами, и их погребальные таблички стояли возле табличек предков. Таким образом, в восточной части погребального комплекса находятся могилы императоров Шуньчжи, Канси и Цяньлуна. Император Юнчжэн, однако, озадачил своих потомков: он велел похоронить себя отдельно, в западной части». Судя по всему, его тревоги насчет Канси так и не рассеялись до конца. Пусть даже Иньчжэнь изо всех сил старался хорошо управлять страной, он все же не осмелился столкнуться с Канси в загробном мире лицом к лицу.

Я проснулась, едва забрезжил рассвет. Тихо совершив утренний туалет, велела Гао Уюну подежурить снаружи и проследить, чтобы никто не шумел. А затем отправила его на кухню приказать, чтобы приготовили кашу и кое-что еще из блюд и были готовы подать их в любой момент.

Вернувшись в покои, я обнаружила, что Иньчжэнь уже открыл глаза и теперь смотрит на меня ясным взглядом.

– Вчера вечером мы пили вино, и сегодня не нужно идти на аудиенцию, – улыбнулась я, присаживаясь на кан возле него. – Полежи еще немного!

– Жоси, – позвал он и схватил меня за руку.

– Голова болит? – спросила я.

Иньчжэнь с улыбкой проговорил:

– Раньше тринадцатый брат постоянно расхваливал твое умение пить, но я не воспринимал его слова всерьез. Вчера же ты действительно вынудила меня напиться.

– Правда лишь в том, что ты действительно совсем не умеешь пить, – улыбнулась я.

Иньчжэнь ничего не ответил. Все так же улыбаясь, он долго глядел на меня, после чего вдруг спросил:

– Кто прислуживал мне вчера вечером?

– Я.

Потом позвала Гао Уюна, чтобы он прибрался.

Легонько сжав мою ладонь, Иньчжэнь повернулся на кане и сел, после чего я помогла ему умыться и накрыла на стол. После еды Иньчжэнь, сияя улыбкой, достал из выдвижного ящика длинную узкую коробочку и протянул мне.

– Новогодний подарок? – засмеялась я.

Открыв коробку, я заглянула внутрь, и у меня перехватило дыхание. Как-то Иньчжэнь спросил, почему я не ношу ту шпильку, и я ответила, что по неосторожности разбила ее. Он лишь едва заметно улыбнулся и, казалось, тут же забыл об этом. Кто бы мог подумать, что он велит выточить из нефрита еще одну, точно такую же, как прежняя!

Взяв шпильку, Иньчжэнь воткнул ее мне в волосы и спросил, радостно улыбаясь:

– Нравится?

Я кивнула, стараясь сдержать бьющую через край радость. Сломанная шпилька, эта небольшая вещица, стала тяжким грузом у меня на душе, и сегодня я наконец от него избавилась. Некоторое время мы в тишине обнимали друг друга, затем, поколебавшись, Иньчжэнь заговорил:

– Сегодня первый день нового года, я хочу навестить супругу Нянь…

Я заставила себя улыбнуться:

– Я как раз устала. Пойду к себе и немного посплю.

Развернулась, собираясь уйти, но Иньчжэнь удержал меня:

– Жоси, пожалуйста, пойми меня.

Не оборачиваясь, я выдернула руку из его пальцев.

– Я и так стараюсь изо всех сил. Неужели ты еще и хочешь, чтобы с улыбкой проводила тебя к ней?

С этими словами я выбежала из комнаты.

Вернувшись к себе, долго сидела, погруженная в свои мысли, пока вдруг не услышала, как снаружи кого-то почтительно приветствуют. Поспешно распахнув дверь, я увидела перед собой императрицу и поприветствовала ее, в душе, однако, чувствуя себя крайне неуютно. Поступки императрицы всегда были осторожными и тактически выверенными – чего это она ни с того ни с сего пришла ко мне? Подойдя ближе, императрица помогла мне подняться и с улыбкой проговорила:

– Я слышала, что у тебя не все в порядке с ногами, так что больше не нужно преклонять колени.

– Ваша покорная служанка не осмелится позволить себе подобное, – потупившись, ответила я.

Одарив меня улыбкой, императрица вошла в комнату, ведя меня за руку вслед за собой. Затем она взмахом руки отослала всех слуг прочь и, усадив меня рядом с собой, сказала:

– Ты очень сильно похудела по сравнению с предыдущими годами. Тебе нужно лучше заботиться о своем здоровье.

Я кивнула с едва заметной улыбкой.

– Ты еще помнишь тот визит царственного отца в сад Юаньминъюань? – весело продолжала она.

Я улыбнулась и кивнула.

– С тех пор минуло десять лет! – вздохнула она. – Это был второй раз, когда я смогла увидеть тебя вблизи.

Ответив ей еще одной легкой улыбкой, я опустила голову, продолжая молча сидеть рядом. Императрица, заметив, что я совсем не поддерживаю разговор, сама спросила с легким смешком:

– Тебе интересно почему?

Я вскинула на нее глаза.

– В пятьдесят первом году весть о том, что тебя в наказание оставили стоять на коленях, быстро разлетелась по дворцу, и все гадали, в чем же была причина. Потом еще и начался ливень. Его Величество тут же поспешил во дворец и вернулся оттуда промокшим до нитки. Я приготовила ему ванну и помогла переодеться, но затем он даже не притронулся к ужину и не пошел спать, лишь продолжал стоять у окна, глядя на струи дождя. В конце концов он вышел под дождь и простоял на улице всю ночь. Тогда я, плача, на коленях молила его уйти обратно в дом, но Его Величество лишь равнодушно приказал увести меня.

– Его Величество велел вам рассказать мне об этом? – спросила я, взволнованно взглянув на нее.

Императрица покачала головой.

– Во время своего визита Его Величество сказал лишь, что у тебя плохое настроение, и попросил прийти поговорить с тобой: он не хотел, чтобы ты маялась в одиночестве у себя в комнате, забивая голову ненужными мыслями. Я много лет держала в себе то, о чем рассказала, и только сегодня, не выдержав, наконец поведала тебе. Тогда я была слишком взволнована и напугана, а поэтому не могла понять, вел ли он себя так из-за тебя, из-за тринадцатого брата или из-за чего-то еще. Позднее, в новогоднюю ночь, я заметила, что Его Величество избегает смотреть на тебя, и обо всем догадалась.

Страдания, терзающие тогда Иньчжэня, было невозможно описать словами. Тринадцатый брат заключен под стражу, меня наказали, поставив на колени, а он мог лишь наблюдать за этим, не способный, несмотря на свое высокое положение, защитить тех, кто ему дорог. Возможно, только ледяные струи ливня смогли немного ослабить его боль. Раздражение, с утра разъедавшее мне душу, постепенно отступило, оставив вместо себя жалость и любовь.

– Все те годы его считали богатым бездельником, – продолжала императрица, – на деле же, пока ты страдала во дворце от тяжелой работы, Его Величество страдал в своей резиденции от душевных мук. Его Величество всегда поступал исключительно согласно собственным желаниям, и его никогда не заботило мнение других. Сейчас он поступает так, безусловно имея собственные политические соображения, а также потому, что хочет защитить тебя, не желая выставлять ваши отношения на всеобщее обозрение. Уверена, больше всего на свете он бы хотел навсегда спрятать тебя от чужих глаз. Ты жила во дворце много лет – наверняка и сама понимаешь его мотивы.

Я замерла в растерянности. Императрица, слегка изменившись в лице, добавила:

– Я стала супругой Его Величества, когда мне исполнилось чуть больше десяти лет, и по сей день у нас нет детей. Думаю, в этой жизни у меня их уже не будет. Я живу во дворце Куньнингун, трепеща от страха, однако, когда смотрю на тебя, в моей душе воцаряется покой.

Лишь тогда я впервые внимательно взглянула на нее и заметила, какое горе она прятала за своим венцом императрицы. В императорском гареме положение тех, у кого не было сыновей или дочерей, на которых они могли бы опереться, было еще страшнее, чем у тех, кто так и не добился благосклонности государя.

– Так или иначе, вы всегда будете императрицей, – заметила я.

Я ничего не помнила о том, как обстояли дела с гаремом у императора Юнчжэна, но знала, что Иньчжэнь, хотя и мог наказать ее за какую-либо провинность, никогда бы не стал пренебрегать ей только потому, что она не имела детей.

Улыбнувшись, императрица произнесла:

– Я уже давно знаю о ваших отношениях с Его Величеством и все понимаю. Рассказала тебе все это лишь в надежде, что это улучшит тебе настроение и Его Величество перестанет тревожиться.

С этими словами она поднялась с места.

– Знаю, что тебе не хочется видеть ни одну из нас. Я возвращаюсь к себе.

Застыв на миг, я окликнула ее:

– Госпожа императрица!

Она обернулась, и я заговорила:

– Я совсем не хочу бороться с вами, и это вовсе не капризы, имеющие целью оттеснить кого-то с моего пути. Просто я… Очень мучаюсь и сражаюсь сама с собой.

– Я понимаю, – с улыбкой кивнула императрица. – Я наблюдала за тобой последние одиннадцать лет, и если бы не знала, что ты за человек, то ни за что бы не произнесла сегодня эти слова, что шли от сердца.

На этом она с достоинством удалилась.

Уже через пару дней должен был наступить Праздник фонарей. В прежние годы в это время все во дворце были заняты развешиванием фонариков и подготовкой к празднику, но в этом году по причине продолжающегося траура полюбоваться расписными фонарями и фейерверками не представлялось возможным.

За эти дни мы сильно сблизились с Чэнхуань, наверное, потому, что я слишком уж баловала ее. На все ее выходящие за рамки приличий проказы я реагировала лишь улыбкой. Когда она залезала на дерево, все служанки и евнухи, присматривавшие за ней, в беспокойстве скакали вокруг, я же только стояла в сторонке и радостно наблюдала, прося Чэнхуань лишь об одном – быть осторожнее и не упасть. Когда девочка, подняв юбку, начинала носиться за собаками, а старая нянюшка принималась кричать, чтобы та прекратила, я тут же отправляла кого-нибудь обманом отвлечь и увести старуху, после чего мы с Чэнхуань вместе с удовольствием возились с собаками. Разбив в покоях императрицы недавно подаренный Иньчжэнем нефритовый жуи[67], девочка так испугалась, что спряталась на дереве и отказывалась слезать. Я научила ее, что нужно сперва сильно ущипнуть себя и довести до слез, а затем броситься к императрице, обнять ее за ногу и молить о наказании. Разумеется, девочку не стали бить. Чэнхуань же сразу помчалась к Иньчжэню и расхвалила перед ним императрицу, сказав, что госпожа была к ней невероятно милосердна, и после этого все недовольство императрицы развеялось как дым: отныне она при встрече с девочкой все чаще называла ее малышкой и золотком. Так повторялось раз за разом, и в конце концов маленькая шалунья твердо усвоила, к кому бежать, когда случились неприятности. Чэнхуань знала, кто всегда сможет придумать, как ее прикрыть, и изобретет подходящую ложь.

Иньчжэнь дважды беседовал со мной, говоря, что нельзя и дальше потакать всем прихотям Чэнхуань, иначе настанет день, когда ей вздумается, например, содрать черепицу с крыши павильона Янсиньдянь. Я в ответ пожала плечами:

– Тогда ты просто прикажешь положить черепицу обратно, и все.

Иньчжэнь долго разглядывал меня, после чего покачал головой и больше к этой теме не возвращался.

Стоя в сторонке, мы с Чэнхуань наблюдали за тем, как евнух делал для нас фонарик. Чэнхуань долго не могла определиться с тем, какой фонарь повесить: ей хотелось то фонарь с лотосами, то с Сунь Укуном[68]. Мы как раз вполголоса обсуждали, какой же рисунок выбрать, когда вдруг примчалась Юйтань и со странным выражением лица сообщила:

– Сестрица, Его Величество желает видеть тебя.

Сказав Чэнхуань несколько слов напоследок, я поспешила за Юйтань:

– Что случилось?

– Сейчас сама узнаешь, – ответила она.

Недоумевая в душе, я прибавила шагу.

Войдя в павильон Янсиньдянь, я была крайне удивлена, увидев там восьмого господина. Хотя Иньчжэнь и не говорил этого прямо, являлось очевидным: он не хотел, чтобы я встречалась с восьмым, десятым, четырнадцатым и другими, поэтому намеренно изолировал нас друг от друга. С чего это он сейчас вдруг решил позвать меня?

Велев мне подняться с колен, Иньчжэнь немного поколебался, после чего обратился к восьмому принцу:

– Лучше скажи ей сам.

Восьмой господин выглядел бледным. Его брови были нахмурены, а губы, обычно изогнутые в легкой улыбке, плотно сжаты. Во всем его облике не осталось и следа былого невозмутимого изящества, теперь в его чертах проглядывали смятение и глубокая скорбь.

Закусив губу, я сжала кулаки, глядя на него с внутренним страхом. Тот глубоко вдохнул и произнес:

– Жолань должна увидеть тебя.

На мои глаза тут же навернулись слезы, и я, развернувшись, бросилась к выходу.

– Ты сможешь бежать быстрее коня? – закричал мне вслед Иньчжэнь.

Я застыла как вкопанная, обернулась и посмотрела на него.

– Повозка уже готова, – произнес восьмой принц. – Поехали.

С этими словами он первым покинул зал, и я поспешила за ним.

Я забралась вслед за восьмым в повозку, окруженную стражниками. Он молча сидел, опустив глаза в пол. Я некоторое время плакала, закрыв лицо руками, затем вскинула на него глаза:

– Как давно сестра…

– Три дня назад, – ответил он. – До этого все было в порядке, а потом она внезапно заболела.

– Что сказал лекарь? – спросила я, вытирая слезы.

Он наклонился вперед и долго молчал, закрыв ладонями лицо.

– Она так и не оправилась после выкидыша, – наконец произнес он голосом, глухим от сдерживаемой боли. – И вдобавок постоянно находилась в подавленном состоянии. Жизнь внутри нее давно погасла, и сейчас счет идет на дни.

Не в силах больше сдерживаться, я прислонилась к стенке повозки и, согнувшись, громко разрыдалась. Я продолжала плакать всю дорогу. Когда повозка остановилась у ворот резиденции, восьмой господин сказал:

– Перестань. Сейчас она беспокоится лишь о тебе, поэтому не стоит добавлять ей тревог.

Усилием воли подавив душевную боль, я вытерла глаза:

– Знаю.

Не успела я дойти до комнаты сестры, как навстречу выскочила Цяохуэй и упала передо мной на колени, беззвучно рыдая. Чувствуя, что сейчас вновь заплачу, я помогла ей подняться. Мы не виделись восемнадцать лет – и вот при каких обстоятельствах встретились вновь! Стоящий в стороне восьмой господин велел одной из служанок:

– Принеси воды и помоги барышне умыться.

Умывшись, я нанесла на лицо румяна, сказав себе: нельзя, чтобы сестра покинула этот мир с волнением за меня. Пусть уйдет без тревог. Выдавив улыбку, я поинтересовалась у восьмого:

– Так хорошо?

– Сойдет, – кивнул он.

Сделав несколько глубоких вдохов, я вошла в комнату сестры. Взмахом руки отослала прочь всех служанок и, опустившись на колени возле ее постели, тихонько позвала:

– Сестрица!

Лишь после того, как я несколько раз окликнула ее, Жолань медленно подняла веки. Увидев, что это я, она с улыбкой спросила:

– Не сон ли это?

– Нет! – ответила я и прижалась щекой к ее щеке.

– Только что я видела во сне матушку, – с тихим вздохом поведала Жолань.

– И что она сказала? – тут же спросила я.

– Она лишь улыбалась, и ее улыбка была такой прекрасной. Матушка часто улыбалась так до того, как заболела.

Я прижалась лбом к ее лбу.

– Она была прекрасна.

– Опять говоришь чепуху, – возразила сестра. – Матушка покинула этот мир вскоре после твоего рождения. Разве ты можешь помнить, как она выглядела?

– Не придирайся, – пробубнила я и погладила ее по щеке. – Если ты видела ее во сне, то почему не могу я?

Сестра улыбнулась.

– Залезай на постель и ложись рядом: мне нужно многое тебе сказать.

Торопливо сбросив туфли, я устроилась возле Жолань. Та вздохнула и сказала:

– Я знаю, что уже скоро увижусь с матушкой.

– Сестрица! – глухо вскрикнула я, обнимая ее.

– Ты помнишь северо-западные земли? – пробормотала Жолань.

– Помню. Разве их можно забыть?

Сестра закрыла глаза.

– Я никогда не любила Пекин. Совсем не любила. Всякий раз, закрывая глаза, я видела бескрайнюю пустыню Гоби, серебрящиеся под солнцем снежные пики и ручьи талых вод, заросли высоких тамарисков и верблюжьих колючек, что так часто рвали мне юбку.

– А еще плоды пшата, которых почему-то всегда хочется, несмотря на то что они безвкусные, – добавила я.

– Точно, – засмеялась Жолань. – Как только слышишь их терпкий соблазнительный запах, не можешь удержаться и суешь в рот, чтобы тут же об этом пожалеть: они прилипают к зубам и совсем не имеют вкуса.

– А еще я скучаю по тамошнему винограду, – протянула я.

– Пекинский виноград разве можно считать виноградом? – с улыбкой подтвердила сестра. – Мало того, что кожица толстая, так еще и почти совсем не сладкий.

– Да! – воскликнула я. – Наш виноград стоит лишь положить в рот и слегка сжать зубами, как шкурка сразу исчезает, а рот наполняется сладким соком!

И мы обе негромко рассмеялись.

– Покидая те земли, я думала, что смогу когда-нибудь вернуться. Однако оказалось, что тогда мы распрощались навсегда. – Голос сестры стал печальным. – Я не была дома больше двадцати лет.

Я крепко обняла ее, сдерживая слезы.

– Не расстраивайся, сестренка. На самом деле я счастлива, очень счастлива. Я скоро увижу матушку и Циншаня.

– Циншаня?[69] – переспросила я.

Жолань, повернув голову, с улыбкой взглянула на меня.

– Ты еще помнишь его?

– Помню, – торопливо отозвалась я.

– Вот я глупая, – расплылась в улыбке сестра. – Разве возможно, чтобы те, кто видел его, могли его забыть?

– Верно, – улыбнулась я.

Жолань тихо вздохнула и закрыла глаза. После долгого молчания она сказала, словно обращаясь сама к себе:

– Я знаю, что поначалу он совсем не хотел учить меня ездить верхом. Мои изнеженность и плаксивость вызывали у него недовольство. Если бы не мое высокое положение, он бы давно отказался от такой ученицы.

– Ты много плакала? – удивилась я. – Почему я ничего не знала?

– Я и сама удивлялась, – мягко улыбнулась сестра. – Матушка рано умерла, а я всегда была гордой и не желала выглядеть слабее других. Но когда он с насмешливой, снисходительной улыбкой смотрел, как неуклюже я сижу в седле, то, сама не зная почему, не могла сдержать слез, чувствуя себя обиженной.

Я улыбнулась, хотя внутри меня разъедала горечь.

– Наверняка потом он больше над тобой не насмехался, сестрица.

– Тут ты ошибаешься, – улыбнулась в ответ Жолань. – Он с детства рос, выживая на городских улицах, был ужасно вредным и языкастым: его слова резали, будто ножи. Он получил некоторое образование, поэтому при желании мог говорить не только грубо, но и достаточно вежливо. И всегда мог найти какой-нибудь недостаток, над которым можно поиздеваться.

– Значит, ты не сердилась на него?

Губы сестры изогнулись в легкой улыбке, и она надолго задумалась.

– Разве можно было не сердиться? – произнесла она наконец. – Но он говорил, что ему нравится, когда я злюсь, потому что лишь тогда я выглядела живой, такой, какими обычно бывают молодые девушки. По его словам, я все делала по правилам и напоминала изысканно выполненную деревянную статую.

Я заметила, что Жолань утомилась, и поспешно предложила:

– Сестрица, поспи немного.

Жолань открыла глаза и взглянула на меня.

– Я еще не сказала многого из того, что много лет скрывала внутри. Как только выскажу это, мне станет легче.

– Я буду здесь, с тобой, – успокаивающе улыбнулась я. – Дождусь твоего пробуждения, и мы продолжим разговор.

Она закрыла было глаза, согласившись на мое предложение, но вдруг вновь открыла их:

– Тебе не нужно возвращаться во дворец?

– Я останусь с тобой, сестрица, и не поеду обратно.

– Если Его Величество позволяет тебе столь неподобающее поведение, то я могу уйти со спокойной душой, – проговорила Жолань со слабой улыбкой.

– Ты можешь быть спокойна, – улыбаясь, заверила я. – Его Величество очень хорошо ко мне относится, и я больше не буду страдать.

Несколько мгновений Жолань молча смотрела на меня внимательным взглядом, после чего кивнула и вновь смежила веки.

Тихонько поднявшись с постели, я вышла из комнаты и отправилась на поиски какой-нибудь служанки, чтобы та заварила горячего чаю. У окна, опустив голову, стоял восьмой господин. Едва завидев меня, он торопливо отвернулся и ушел, не проронив ни слова. Я кинулась было за ним, но тут же замерла на месте. Что я могла ему сказать? Его боль невозможно облегчить словами, тем более если их произнесу я. Пожалуй, для него любые мои слова стали бы лишь солью, просыпанной на открытую рану.

– Барышня, пора ужинать, – раздался за моей спиной тихий голос Цяохуэй.

Я только покачала головой, неотрывно глядя на спящую Жолань.

– Когда госпожа проснется, о ней надо будет позаботиться, – негромко добавила Цяохуэй. – Если вы, барышня, не перекусите, то откуда у вас возьмутся силы, чтобы заботиться о госпоже?

Я кивнула и следом за Цяохуэй вышла из комнаты, напоследок велев позвать меня, как только сестра проснется.

Когда я сидела на кане, наблюдая за тем, как служанки накрывают на стол, занавеска поднялась и вошли десятый и четырнадцатый господа. Служанки поспешно рассыпались в приветствиях, а я молча взглянула на них и, лишь дождавшись, пока все выйдут, наконец спрыгнула с кана и поздоровалась.

– Послезавтра я отбываю в Халху[70]. Боюсь, меня не будет не меньше полугода, – сказал десятый. – Я пришел с тобой проститься.

Я вскинула на него глаза, желая спросить, зачем это, и тут же горько рассмеялась. Как зачем? Разумеется, потому, что Иньчжэнь отдал такой приказ.

С того момента, как четырнадцатый господин вошел в комнату, он непрерывно смотрел на меня в полном молчании, я же старательно избегала его взгляда.

– У тебя все хорошо? – наконец спросил он.

Я молча кивнула.

– Ну и почему ты продолжаешь слепо следовать за ним? – продолжал четырнадцатый. – Если бы он хотел быть с тобой, он дал бы тебе титул, не хотел бы – отпустил бы прочь из дворца. Кто ты сейчас для него? Скажешь, что придворная дама? Однако я слышал, что сам Гао Уюн докладывается тебе, почтительно опуская голову, и многие братья старины четвертого тоже держатся подобострастно в твоем присутствии, считая тебя госпожой. Да какая ты, ко всем демонам, госпожа?

Я потупилась, в молчании разглядывая стоящие на столе блюда.

– Никогда не пойму, что творится у тебя в голове, – с тяжелым вздохом проговорил четырнадцатый. – Ты совсем не стремишься к самой желанной для всех женщин доле.

– Четырнадцатый брат, прекрати, – остановил его десятый. – Или тебе кажется, что она недостаточно страдает?

С этими словами он положил мне в тарелку пару кусков:

– Вот, сперва поешь.

Я проглотила кусочек, но еда показалась мне совершенно безвкусной и встала комом в горле, поэтому я почти сразу отложила палочки.

– В прошлом месяце девятого брата отправили стоять гарнизоном в Синин[71], послезавтра десятый брат уезжает в Монголию, – вновь заговорил четырнадцатый. – Думаю, я следующий. Даже не знаю, куда он отправит меня, чтобы наконец успокоиться. Жоси, ты хочешь покинуть дворец?

Я, не поднимая глаз, хранила молчание.

– Дело всегда было не в том, чего она хотела или не хотела, – ответил ему десятый. – По крайней мере, имели значение не только ее желания, но и наши. А разве сейчас она хоть капельку свободна в своих желаниях и действиях?

Четырнадцатый господин наклонился ко мне и приблизил свое лицо к моему. Пристально глядя на меня, он спросил:

– Жоси, глубоко в душе ты все-таки хочешь этого или нет?

Я нахмурилась и долго молчала. Затем ответила:

– Не знаю. Порой мне хочется уехать, а иногда я не могу найти в себе сил расстаться с этим местом.

Он выпрямился и, рассмеявшись, заявил:

– Ты не можешь расстаться с ним.

Мое сердце сжала невыразимая горечь. Четырнадцатый господин одной фразой выразил все, что я чувствовала.

– Барышня, госпожа проснулась! – крикнула снаружи служанка.

Я поспешно сошла с кана, собираясь помчаться к сестре, но четырнадцатый схватил меня за руку:

– Жоси!

Когда я обернулась, он спросил:

– Ты помнишь, что я сказал тебе тогда, в прачечной?

– А что ты сказал? – спросила я в ответ.

Он с горькой улыбкой покачал головой и со вздохом разжал пальцы:

– Неважно. Иди.

Глядя на его печальное лицо, я почувствовала желание расспросить его поподробнее. Но я слишком волновалась за сестру. Поколебавшись несколько мгновений, все же развернулась и выбежала из комнаты.

Жолань сидела у туалетного столика. Цяохуэй расчесывала ей волосы.

– Сестрица, разве тебе не следует полежать и отдохнуть? – едва вбежав, воскликнула я.

Сестра улыбнулась и, указав пальцем на несколько шпилек, спросила:

– Как считаешь, какой стоит украсить прическу?

Окинув Жолань внимательным взглядом, я взяла самую простую нефритовую шпильку без всяких украшений:

– Этой: она подходит к серьгам.

– Эти серьги – подарок Циншаня, – улыбнулась Жолань. – Он наверняка будет рад, увидев их на мне.

Воткнув ей в волосы шпильку, я вынудила себя улыбнуться:

– Он непременно обрадуется.

– Что госпожа желает надеть? – спросила Цяохуэй, открывая сундук.

– Тот светло-зеленый костюм для верховой езды, – ответила Жолань, глядя на себя в зеркало.

Цяохуэй вопросительно взглянула на меня. Я кивнула, и она вытащила костюм из сундука, после чего мы вдвоем помогли сестре одеться.

Увидев, что она уже очень устала, я принялась уговаривать:

– Сестрица, пожалуйста, передохни.

Но та покачала головой и приказным тоном обратилась к Цяохуэй:

– Еще нужны туфли.

Цяохуэй торопливо достала пару туфель и надела их на ноги Жолань. Опираясь на мою руку, сестра покружилась перед зеркалом и поинтересовалась:

– Красиво?

– Очень! – в один голос ответили мы с Цяохуэй.

Поддерживая сестру под руку, я помогла ей добраться до постели и сесть. Она упала ко мне в объятия и, ненадолго задумавшись, с легкой улыбкой забормотала:

– Циншань выводил меня на конные прогулки на рассвете. Мы ехали в направлении восходящего солнца, яркие лучи не давали мне даже открыть глаза, а он смотрел прямо на солнце и громко смеялся. Мне больше всего нравились вечерние зори. Закаты в пустыне Гоби очень красивы: половина неба становится ярко-багряной. Сидя в седле, Циншань с улыбкой смотрел на меня, и свет закатного солнца поблескивал на его волосах. Казалось, вся его фигура объята огнем…

Я крепче обняла Жолань.

– Сестренка, я очень хочу вернуться туда, – продолжала она. – Циншань наверняка ждет меня, разъезжая на коне по землям Гоби.

– Разумеется, он ждет тебя, – согласилась я, огромным усилием сдерживая слезы.

Сестра едва слышно рассмеялась, а затем внезапно повернула ко мне лицо и сказала:

– Но я кое-чего боюсь.

– Чего? – мягко спросила я.

– Почти всю свою жизнь я была частью семьи Айсинь Гьоро, но я не хочу стать духом этого рода, – ответила Жолань. – Я опасаюсь, что на том свете они не позволят мне отправиться к Циншаню.

И слезы одна за другой покатились по ее щекам.

Сянлинь[72] мучил похожий страх. Сестра верила в загробную жизнь, поэтому с радостью ждала смерти, но эта вера заставляла ее бояться, что брачные узы по-прежнему имеют силу в царстве мертвых. Тем более узы брака с членом императорской семьи. Немного подумав, я знаком велела Цяохуэй поддержать сестру, а сама поднялась и сказала:

– Сестрица, я выйду ненадолго и тут же вернусь.

– Тебе нужно возвращаться во дворец? – испуганно спросила Жолань, схватив меня за край платья.

Я покачала головой:

– Мне лишь нужно отойти в уборную. Я скоро вернусь.

Жолань кивнула и разжала пальцы.

Быстрым шагом покинув комнату, я отловила одного из слуг и, хорошенько расспросив, узнала, что восьмой господин находится у себя в кабинете, поле чего сразу же помчалась туда. Стоящий у дверей евнух при виде меня тут же громко рассыпался в приветствиях. Не обратив на него никакого внимания, я тотчас вошла внутрь.

Сидящий за столом восьмой господин, увидев меня, тут же испуганно вскочил, побледнев как смерть. Находившиеся в кабинете десятый и четырнадцатый тоже поднялись с мест и вытаращились на меня. Подойдя ближе, я упала перед восьмым господином на колени и трижды коснулась лбом пола. Его лицо смягчилось, он склонился, избегая принимать мой поклон, и спросил:

– В чем, собственно, дело?

Я подняла голову и, взглянув ему в глаза, произнесла:

– Умоляю господина дать моей сестре развод.

В кабинете повисла мертвая тишина. Прошло немало времени, прежде чем на лице восьмого господина отразилось страдание и он, горько рассмеявшись, вновь опустился на стул, с улыбкой поинтересовавшись:

– Таково желание Жолань?

– Чтобы лишить ее титула супруги циньвана, требуется императорский указ, – встрял четырнадцатый. – Думаешь, достаточно просто сказать: «Мы разводимся»?

– Я обязательно попрошу Его Величество, – произнесла я, на коленях подползая к ногам восьмого. – Но сейчас, чтобы войти во дворец или покинуть его, требуется много времени. Я лишь прошу господина обещать мне.

Он откинулся на спинку стула и, прикрыв глаза, снова засмеялся, не давая мне ответа.

– Сестра и так всю жизнь промаялась в этом поместье. Теперь она боится, что даже после смерти, став духом, не будет свободна, – продолжала упрашивать я. – Ты всегда знал, что она любила вовсе не тебя. Два любящих сердца были разлучены больше двадцати лет. Прошу, дай ей свободу, позволь со спокойствием в душе отправиться к своему возлюбленному!

Мои слова заставили восьмого господина побледнеть еще сильнее. Десятый с четырнадцатым, оторопев, переводили изумленные взгляды с него на меня и обратно.

– Жоси, поднимись, и мы спокойно это обсудим, – наконец произнес десятый господин, помогая мне встать с пола. – Развод циньвана и брата императора со своей супругой – дело нешуточное. Здесь требуется дозволение Его Величества, иначе это будет считаться преступлением.

Снаружи вдруг донесся переливчатый смех, и в кабинет, подняв занавеску, вошла восьмая госпожа.

– Преступлением? – холодно усмехнулась она. – Когда хотят приписать кому-нибудь вину, за основаниями дело не станет. Если кто-то очень уж хочет обвинить тебя, то ты будешь виновен, даже не сделав ровным счетом ничего!

Десятый и четырнадцатый торопливо поприветствовали восьмую госпожу. Та, бросив на меня взгляд, мягко попросила восьмого господина:

– Сделай так, как хочет Жолань!

С этими словами она подошла к столу, разложила на нем лист бумаги и натерла немного туши, после чего протянула мужу кисть.

Его дыхание участилось, грудь взволнованно вздымалась и опадала, когда он резко схватил кисть и принялся быстро писать. Закончив, он отбросил ее и тут же быстрым шагом вышел из кабинета. Восьмая госпожа внимательно прочла написанное, после чего передала мне, по-прежнему стоящей на коленях:

– Возьми.

Забрав отпускное письмо[73], я отвесила ей земной поклон:

– Благодарю госпожу.

– Тебе не стоит благодарить меня, – холодно произнесла она, с горькой улыбкой покачав головой. – Я стараюсь лишь для себя. Всю жизнь вкладывала душу в соперничество с ней, а выходит, что ей было все равно.

Восьмая госпожа запрокинула голову, глядя в потолок, и плачущим голосом саркастически добавила:

– Разве это не самая грандиозная шутка на свете? Оказывается, я всю жизнь боролась с той, кого сама придумала! Не хочу сражаться с ней еще и в загробном мире. Если она хочет уйти – лучше не придумаешь! С радостью провожу ее!

Она засмеялась и, продолжая высоко держать голову, быстро покинула кабинет.

Я сжала в руках отпускное письмо, плача от жалости как к сестре, так и к восьмой госпоже. Эта высокомерная женщина думает, что если запрокинуть голову, то слезы не польются из глаз?

Сжимая сестру в объятиях, я зачитала ей отпускное письмо, чеканя каждое слово:

Жолань дослушала до конца, и ее лицо осветилось счастьем. Не в силах поверить, она забрала письмо и, внимательно перечитав его, спросила:

– Это правда написано рукой господина?

– Неужели я бы осмелилась обмануть тебя, сестрица? – возмутилась я.

Жолань прижала бумагу к груди и, едва заметно улыбнувшись, тихо вздохнула:

– Видишь, Циншань? Я больше не часть семьи Айсинь Гьоро. Иду к тебе. Хочу взглянуть на тот куст тамариска, что мы посадили вместе, хочу отведать воды из реки, что подпитывается тающими снегами с высоких гор. Мы… Мы отправимся на небеса верхом на лошадях…

Ее голос становился все тише, пока не стал едва различим. Рука, которой сестра прижимала к груди бумагу, медленно соскользнула вниз, и письмо, покружившись в воздухе, плавно опустилось на пол.

Глава 13

В саду, где снова буйствует весна

– Послушай, Жоси! Тебе следует встать и поесть хотя бы каши.

Я продолжала лежать с закрытыми глазами, делая вид, что не слышу.

– Жоси, – со вздохом продолжал Иньчжэнь, – я понимаю, что тебе тяжело. Но разве твоей сестре будет спокойно на том свете от того, что ты целыми днями молчишь?

Мое сердце непрерывно терзала острая боль. Распахнув глаза, я взглянула на Иньчжэня и спросила:

– Ты позволишь мне проводить сестру домой, на северо-запад?

– Жоси, я могу пообещать тебе все что угодно, но не это.

Снова закрыв глаза, я перестала обращать на него внимание.

– Я уже исключил твою сестру из родословной книги императорской семьи, – добавил Иньчжэнь. – Дал разрешение отвезти гроб с телом на северо-запад и даже передал твоему отцу устное распоряжение тайно похоронить ее в одной могиле с Чан Циншанем. Жоси, я уже сделал все, что только мог.

– Почему ты не позволишь мне сопровождать гроб с ее телом? Это не такое уж большое дело, поездка туда и обратно займет лишь чуть больше месяца, – тихо сказала я умоляющим тоном.

Иньчжэнь долго молчал, а затем прижался щекой к моему лицу и ответил:

– Я боюсь, что если ты отправишься на северо-запад, то больше не вернешься.

Я повернула голову, глядя ему в глаза: мы отражались в зрачках друг у друга.

– Знаю, что вы с сестрой всегда одинаково не любили Запретный город, – произнес он. – Боюсь, что если ты вернешься в те земли, о которых так часто мечтаешь, то твое сердце больше не вернется в столицу. Жоси, не надо ехать туда.

Беззащитность и страх, мелькнувшие в его глазах, заставили меня согласно кивнуть. Обрадованный, Иньчжэнь быстро проговорил:

– А теперь вставай и поешь.

Держась за его руку, я села и поинтересовалась:

– Интересно, хорошо ли Цяохуэй живется в поместье тринадцатого господина?

– Когда за дело берется тринадцатый брат, можно не волноваться, – успокоил меня Иньчжэнь. – Он всегда тщательно все продумывает и действует крайне дипломатично – комар носу не подточит.

– Я знаю, что тринадцатый господин, без сомнений, хорошо устроил Цяохуэй в своем поместье. Но меня беспокоит ее состояние, – сказала я. – Они с моей сестрой вместе росли и были опорой друг для друга много лет. Как только Жолань ушла, Цяохуэй оказалась совсем одна. Оставлять ее в поместье восьмого господина больше не было смысла, а возвращаться туда, к моему отцу, она не захотела из-за моей тетушки, второй супруги. Сейчас же, потеряв всех родных, она внезапно оказалась в резиденции тринадцатого господина, совершенно незнакомом для нее месте. Боюсь, посторонним не понять ее горя и растерянности.

Во время нашего разговора из-за занавески внезапно высунулась голова Чэнхуань. Даже не дождавшись разрешения Иньчжэня, девочка ворвалась в комнату и, обняв меня за ногу, завопила:

– Тетушка, тебе уже получше?

На лице Чэнхуань были написаны такие радость и обожание, что у меня потеплело на душе. Улыбнувшись, я потянула ее к табурету и усадила:

– Мне уже намного лучше.

– Царственный дядюшка все последние дни не позволял мне видеться с тетушкой, – надула губы девочка, глядя на Иньчжэня. – Говорил, что тетушке очень тяжело и ей требуется отдых. Однако, едва увидев меня, она тут же улыбнулась.

Изо всех сил стараясь угодить мне, Чэнхуань взяла палочки и принялась щедро наполнять мою тарелку едой, попутно поинтересовавшись:

– Правда же, что тетушке сразу стало легко на душе, как только она увидела Чэнхуань?

И она выжидающе взглянула на меня, страстно желая услышать ответ. Я с улыбкой кивнула:

– Как только увидела Чэнхуань, сразу полегчало на душе.

Девочка тут же издала торжествующий вопль и обратилась к Иньчжэню:

– Царственный дядюшка, ты слышал? Больше не запрещай мне видеться с тетушкой.

Иньчжэнь с нескрываемой нежностью взглянул на нас обеих, улыбнулся и согласно кивнул.

Благодаря присутствию Чэнхуань, которая то отпускала шуточки, то что-то рассказывала своим нежным голоском, я неожиданно для себя съела почти на полмиски больше, чем раньше. Обрадованный Иньчжэнь похвалил Чэнхуань, и та тут же напустила на себя вид самой мудрой и добродетельной красавицы всех времен и народов, чем рассмешила его и меня.

Вечером после омовения я надела серебристо-голубое платье, на манжетах которого серебряной шелковой нитью были вышиты цветы магнолии, и завязала волосы в небрежный пучок, заколов его шпилькой. Как раз когда я ножницами снимала свечной нагар, в комнату, откинув занавесь, вошел Иньчжэнь.

– Так рано? – изумилась я. – Неужели ты просмотрел все докладные записки?

Он с легкой улыбкой взглянул на меня, оставив мой вопрос без ответа. Его полный нежности взгляд словно опутывал меня невидимой сетью. Сердце забилось чаще, я долго с растерянностью глядела на Иньчжэня, после чего усилием воли заставила себя отвернуться. Притворившись, что рассеянно кладу ножницы на стол, я невольно краем глаза взглянула в зеркало и увидела в отражении свое пылающее румянцем лицо.

Обняв меня со спины, Иньчжэнь наклонился к моему уху и прошептал:

– Я хочу тебя.

В голове тут же стало пусто. Я застыла, чувствуя, как по телу одна за другой прокатываются волны то холода, то жара. Поднырнув рукой под мое предплечье, Иньчжэнь легким движением расправился с застежкой. Я резко развернулась к нему лицом и уперлась ладонями ему в грудь, тяжело дыша.

Он нахмурился и долго разглядывал меня, после чего внезапно улыбнулся:

– Не бойся, мы не будем торопиться. Нужно, чтобы ты сама этого хотела.

Я продолжала напряженно смотреть ему в глаза. Иньчжэнь опустил голову и ненадолго задумался, а затем спросил:

– Жоси, ты помнишь наше обещание? Доверять друг другу.

Я вспомнила, как много лет назад на мой вопрос о том, желает ли он заполучить трон, Иньчжэнь невозмутимо ответил: «Да!» На сердце потеплело, и я, скрыв улыбку, кивнула.

Его губы тоже изогнулись в улыбке, когда он произнес:

– Тогда скажи, что же мне сделать, чтобы ты перестала сопротивляться? С тех самых пор, как ты стала жить в павильоне Янсиньдянь, я не мог избавиться от ощущения, что ты, хоть и близка со мной, продолжаешь упираться. По этой причине я не торопил события, желая дождаться, когда между нами будет лишь близость, без всякого принуждения. Однако сегодня днем, увидев, как вы с Чэнхуань вместе улыбаетесь, я понял, что не желаю больше ждать. Я хочу, чтобы ты родила мне детей, хочу увидеть, как ты смеешься с ними вместе, – это стало бы для меня величайшим счастьем.

В моих мыслях тут же воцарился полный сумбур. Я продолжала противиться нашей близости лишь потому, что знала, чем все закончится. Даже если сейчас ты, Иньчжэнь, столь мягок и нежен, я по-прежнему опасаюсь глядеть тебе в лицо, зная, каким жестоким ты станешь в будущем. Разумом я понимала, что не могу судить о его действиях, исходя из простого, черно-белого видения мира. Но стоило мне подумать о восьмом, десятом и четырнадцатом принцах, как я ощущала, что душой не могу этого принять.

После долгого молчания я наконец проговорила капризным тоном:

– Я хочу быть императрицей.

Иньчжэнь нахмурился было, но его лоб тут же разгладился.

– Ты специально пытаешься вывести меня из себя, чтобы я разозлился и ушел? – холодно предположил Иньчжэнь.

Отвернувшись от него, я опустилась на стул.

– Я просто хочу стать императрицей.

– Я прекрасно знаю, что на самом деле ты вовсе не хочешь этого, – сказал он, подойдя ко мне вплотную. – И ты бы не согласилась, даже если бы я прямо сейчас предложил тебе титул. Я, однако, обязался быть откровенным, поэтому говорю: неважно, действительно ты хочешь стать императрицей или же нет, я все равно не могу пообещать тебе это. Мы с нынешней императрицей были помолвлены еще в детстве, она обладает кротким и уживчивым нравом, никогда не переступает границ и не нарушает правил. Кроме того, в прошлом она пережила смерть ребенка и с тех пор бездетна. Титул императрицы – ее единственная защита, и я не стану отбирать ее, чтобы не навредить.

– Тогда больше не приглашай к себе супругу Нянь.

– Этого я тоже не могу тебе пообещать, – с глубоким вздохом ответил он. – Жоси, не надо нарочно пытаться ставить меня в трудное положение.

Я слегка вздернула подбородок и насмешливо произнесла:

– Этого ты пообещать не можешь, того – тоже. Что же ты можешь пообещать? Что ты можешь мне дать?

Иньчжэнь долго с каменным лицом смотрел на меня, а затем его взгляд стал печальным, и он, присев возле меня на корточки, сжал мою руку в своих ладонях, положил подбородок мне на колено и проговорил:

– Жоси, хоть я и восседаю на императорском троне, я связан по рукам и ногам. Я не могу всегда поступать по своему желанию и очень часто вынужден быть безжалостным к самому себе. Порой спрашиваю себя: а что у меня на самом деле есть? Из-за меня тринадцатый брат просидел в тюрьме десять лет. В былые годы он в одиночку поборол бы тигра, а сейчас болен и немощен – он младше меня, но гораздо слабее. И ты не лучше. Мне не хватает смелости даже вызывать в памяти события прошлого, потому что мне страшно. Что же у меня есть? У меня есть вся Поднебесная, однако тебе до этого нет никакого дела. Мое сердце – это все, что я могу тебе дать. Я желаю, чтобы в этом с виду людном, а на деле пустынном Запретном городе ты была со мной: ты можешь понять даже то, о чем я, наверное, за всю жизнь никому бы не рассказал.

Он поднял голову и взглянул мне в глаза.

– Я до сих пор не пожаловал тебе титул, потому что хотел иметь возможность видеть тебя в любое время. Если бы у тебя был титул, тебе пришлось бы поселиться в отдельном дворце, и, захоти я тебя увидеть, мне нужно было бы выбрать табличку с твоим именем, а затем отправить евнуха официально вызвать тебя. Сейчас же мы можем видеться хоть каждый день. Понимаешь?

Я молча кивнула.

– Если ты беспокоишься о том, что в будущем на женской половине могут начаться свары, ручаюсь – я ни за что такого не допущу. Даже если кому-то вздумается строить против тебя козни, я непременно узнаю об этом и разберусь раньше, чем ты заметишь.

Я закусила губу, продолжая молчать. Пристально глядя на меня, он продолжал:

– Я могу держать в узде несколько тысяч чиновников Великой Цин всевозможных рангов, так неужто не сумею приструнить двух-трех наложниц? Их нравы, их хитрости – я знаю их всех как облупленных. Известные в истории случаи борьбы на женской половине дворца происходили всего по нескольким причинам. Порой это случалось из-за того, что император был чересчур слабохарактерным и не мог сам навести порядок, а иногда эта борьба была отражением столкновения интересов при дворе, и император лишь безучастно наблюдал за тем, как жены сражаются и побеждают друг друга, не желая вмешиваться. Случалось и так, что императору было просто лень этим заниматься. Но я непременно буду! Мы велели забить палками служанку как раз в назидание другим, чтобы дать супругам и наложницам понять: кому бы из них ни вздумалось тайком вызнавать о Наших делах – пощады не будет!

Иньчжэнь запрокинул голову, вгляделся в мое лицо и спросил:

– Жоси, ты все равно откажешь мне?

Его лицо лучилось теплотой, а во взгляде сквозила почти детская растерянность. Не выдержав, я сползла со стула и, упав на колени, крепко обняла Иньчжэня.

Тихонько засмеявшись, он внезапно подхватил меня на руки, рывком подняв с пола.

– И почему ты такой нетерпеливый? – приглушенно вскричала я, смущенная и взволнованная. – Я еще не подготовилась!

– В этом вся ты, – засмеялся он. – Когда тебя припирают к стенке, ты, несмотря на недюжинный ум, продолжаешь робко топтаться на месте, не в силах принять решение. Этим вечером ты дала мне обещание, однако я не могу быть уверен в том, что наутро ты вновь не утонешь в сомнениях. Нет уж, лучше буду рвать цветы, пока они свежи!

С этими словами он опустил меня на постель.

Снедаемая волнением и страхом, я боялась даже вдохнуть, стыдливо осознавая, что с некоторым нетерпением жду его дальнейших действий. Я крепко зажмурилась, ощущая, как Иньчжэнь, касаясь губами моего уха, расстегивает на мне платье…

Отступили холода. В садах Юаньминъюань буйствовала зелень, пышно цвели цветы. Среди листвы, не умолкая, пели птицы, своим щебетом воспевая весну.

Мы с Иньчжэнем и тринадцатым господином втроем прогуливались по саду. Вероятно, атмосфера шумного, дышащего весной сада оказала на тринадцатого господина некоторое влияние: он выглядел гораздо лучше обычного и весело болтал с Иньчжэнем, сияя тонкой улыбкой. В последнее время Иньчжэнь также пребывал в прекрасном настроении, и его взгляд лучился радостью и спокойствием.

Я молча шла за ними двумя, изредка слыша их тихий смех и ощущая в душе невыразимое тепло. Время от времени Иньчжэнь оглядывался на меня, словно боясь, что я могу исчезнуть. Заметив это, тринадцатый господин едва заметно помрачнел и быстро прикрыл лицо рукой, после чего вновь бросил на меня взгляд и, приподняв брови, с натянутой улыбкой оглядел нас с Иньчжэнем. От этой улыбки, такой знакомой, у меня в горле встал ком и слезы едва не полились из глаз.

Издалека донесся звонкий детский смех вперемешку с чьим-то едва различимым пением. Услышав эти звуки чистого, беззаботного веселья, Иньчжэнь с тринадцатым господином тут же отправились на поиски их источника. Я лишь с натянутой улыбкой нахмурила брови.

Некоторое время тринадцатый господин чутко вслушивался, после чего сказал:

– Что это они поют? Мелодия совсем незнакомая.

– Вероятно, выучили что-то новенькое, – засмеялся Иньчжэнь. – Неужели ты помнишь все песни, что мы пели в детстве?

– Я помню их все, – с улыбкой ответил тринадцатый.

– Все? – изумился Иньчжэнь. – Я помню от силы две-три.

Не удержавшись, я вмешалась:

– Какие же? Спой, а мы послушаем.

Лицо Иньчжэня тут же приобрело самое странное выражение. Тринадцатый господин, прижав ко рту кулак, вежливо покашлял, но все равно не смог скрыть улыбки.

– Тринадцатый господин, чему вы так обрадовались? – улыбнувшись, поинтересовалась я. – Поделитесь со всеми! Чего радоваться в одиночку?

Он насмешливо взглянул на Иньчжэня и ответил:

– Я не могу сказать. Если ты правда хочешь знать, мы можем позже побеседовать об этом наедине.

– Не можешь сказать? А ну, говори немедленно! – шутливо вскричал Иньчжэнь. – Говори при мне, тогда я буду хоть немного спокоен. Если вы будете секретничать наедине, кто знает, что ты там наплетешь?

Хотя голос Иньчжэня звучал очень сердито, в нем слышалось истинное веселье. Наконец-то они с тринадцатым начали шутить и смеяться, как раньше. Конечно, это случалось лишь изредка: большую часть времени тринадцатый господин продолжал строго соблюдать этикет; однако Иньчжэнь уже и этим был весьма доволен. Он был рад тому, что настроение тринадцатого значительно улучшилось по сравнению с прошлым годом, когда он только-только вышел на свободу, рад, что в глубине души тринадцатый по-прежнему видит в нем своего родного четвертого брата, с которым можно не соблюдать никаких правил.

Улыбнувшись, тринадцатый господин взглянул на меня и спросил:

– Ты когда-нибудь слышала пение царственного брата?

Я покачала головой. Он кивнул и со смехом продолжил:

– Если бы ты смогла заставить царственного брата спеть, сразу бы все поняла. Боюсь, однако, что сделать это будет очень непросто.

Я с улыбкой покосилась на Иньчжэня, который старательно делал вид, что его это не касается, и предположила:

– Судя по всему, эти звуки не особенно ласкают слух.

– Эх, это не описать такими простыми словами, как «ласкает слух» или же «не ласкает», – улыбаясь, вздохнул тринадцатый, – это…

Он замолк, продолжая с широкой улыбкой глядеть на Иньчжэня.

– Договаривай уж, – с деланым смехом велел тот.

Откашлявшись, тринадцатый начал рассказ:

– Однажды в день рождения царственного отца, когда я был еще совсем мал, третий брат сыграл мелодию и царственный брат пожелал также порадовать отца, преподнеся ему в подарок песню. Однако стоило ему открыть рот, как все мы, кто был еще маленьким, тут же зажали руками уши. Четырнадцатый брат и вовсе спрятался под стол. Старшие же братья молча терпели, морща лбы. Один лишь царственный отец с улыбкой слушал до самого конца. Как только царственный брат закончил петь, весь зал взорвался овациями. Мы даже, ликуя, били руками по столу. В тот вечер отточенная игра третьего брата не имела такого же бешеного успеха и не вызвала таких бурных аплодисментов – царственный брат был на пике славы.

Я рассмеялась, прикрыв рот рукой, чтобы быть потише.

– Судя по всему, я просто обязана это услышать!

– С того дня мы все обращались в бегство, едва царственный брат собирался петь, – со смехом отозвался тринадцатый господин. – Жаль, что за все эти годы тот раз был единственным, когда мы слышали его пение. Если царственный брат впоследствии соберется спеть снова, он должен непременно уведомить об этом своего младшего брата.

Иньчжэнь продолжал вышагивать по тропе, с невозмутимым лицом глядя вдаль. Мы с тринадцатым бросили на него взгляд, переглянулись и снова захихикали.

Чэнхуань сидела на качелях, которые толкал Хунли. С ними вместе было несколько товарищей Хунли по учебе, детей именитых вельмож, сын тринадцатого господина Хунтунь и стайка маленьких гэгэ. Некоторые тоже качались на качелях, в то время как остальные сидели на лужайке и весело переговаривались.

Укрывшись в рощице, мы трое с улыбками наблюдали за ними. В тот момент на лужайке появилась маленькая миловидная служанка. Проходя мимо, она поприветствовала каждого, после чего продолжила путь. Хунли, провожая взглядом ее исчезающую вдали фигуру, забыл толкнуть качели Чэнхуань. Та, с нескрываемым коварством оглянувшись на Хунли, тоже вытянула шею, глядя вслед служанке, а затем разразилась громким хохотом, который тут же подхватили все дети вокруг.

Я сжала губы, подавляя улыбку, и подумала: на восьмой месяц этого года Хунли как раз исполнится двенадцать лет, а это, по меркам нынешней эпохи, самый подходящий возраст для начала любовных ухаживаний.

– Сейчас мы, которые когда-то так же качались на качелях, уже почти седовласые старики, – улыбнулся тринадцатый господин, с тоской вздохнув. – Мы смотрим на них – и будто видим самих себя тех лет.

Я взглянула на него и спросила со смешком:

– Неужели наш прекрасный и своевольный тринадцатый господин когда-то тоже с глупым видом провожал взглядом девичью фигурку?

Тринадцатый оставил мой вопрос без ответа и с едва различимой улыбкой продолжал наблюдать за резвящимися детьми.

– Тогда ты тихонько расскажи мне, правда ли было такое? – негромко обратилась я к Иньчжэню.

Тот лишь улыбнулся в ответ.

Хунли смерил детей разгневанным взглядом.

– Не смейтесь! – сердито закричал он.

Все тут же опустили головы, сдерживая улыбки и не решаясь смеяться в открытую, и лишь Чэнхуань как ни в чем не бывало продолжала хохотать. Хунли попытался было закрыть ей рот ладонью, но девчонка спрыгнула с качелей и побежала прочь от него, на бегу строя рожицы:

– А четвертому принцу нравится служанка, четвертому принцу нравится служанка…

Хунли бросился было за ней вдогонку, но в Чэнхуань словно демон вселился: она так петляла в толпе детей, что Хунли, лицо которого заливал румянец, никак не мог схватить ее, хотя он бегал гораздо быстрее.

Иньчжэнь нахмурился. Взглянув на него, я подошла к тринадцатому господину и тихо спросила:

– Когда Его Величество еще был маленьким четвертым принцем, случалось ли такое, что он с какой-нибудь придворной дамой или служанкой…

Тринадцатый расхохотался и толкнул меня обратно к Иньчжэню:

– Царственный брат, ты позволяешь ей выспрашивать о твоих личных делах?

Иньчжэнь слегка улыбнулся, пристально глядя на меня, от чего мне стало неловко, и я опустила голову. Тринадцатый господин покачал головой и с улыбкой пояснил:

– Царственный брат с детства был холоден к другим и всегда ходил с равнодушным лицом. Царственный отец говорил, что четвертый сын несловоохотлив, а потому с ним сложно завязать дружбу, девушки же, завидев его, тут же уходили подальше, избегая встречи с ним. Да он и сам неохотно разговаривал с людьми. Я помню, что в детстве наибольшим расположением пользовались пятый и восьмой братья: с ними с удовольствием играли все маленькие господа и гэгэ как во дворце, так и за его пределами.

До нас донеслось чье-то звонкое пение. Мы повернули головы и увидели, как Чэнхуань, продолжая мчаться, громко поет, обращаясь к Хунли:

Цикады на баньяне у пруда стрекочут,

громко лето призывают.

Пусты качели в зарослях травы, лишь

бабочки порхают над сиденьем.

Наставник в классе, рта не закрывая, бубнит

о чем-то, что-то объясняет,

Я жду конца занятий, отдыха, игры,

я лета ожидаю с нетерпеньем.

Вне этого дворца – огромный мир!

Но выйти за ворота не могу я.

Кто из героев все-таки сильней: силач Цинь Цюн[74]

иль Гуань Юй[75] удалый?

Но где же та, что встретил я вчера?

Не вижу ту служанку молодую.

Наставник – об истории толкует,

а я над книжицей тоскую небывало.

Отец расспросит – лишь тогда пойму,

что на уроках я не занимался.

Пройдет экзамен – осознаю, что не читал

необходимых книжек.

«Цените время, ведь за золото его не купишь» –

так наставник выражался.

О, время, день за днем, за годом год,

что в тяготах идет, пока мы дышим!

На солнце кружит рой цветных стрекоз

над зеленью пруда, где лотос цвел.

Запретный город! Эту красоту

и радуге-дуге не превзойти!

Когда же вырасту, как братья, и смогу жениться,

жить, как сам бы предпочел?

Конца уроков жду, побега из дворца, я жажду

в зрелые лета скорей войти![76]

Так, день за днем, за годом год, все жду и жду. Я жажду в зрелые лета скорей войти!

Иньчжэнь с тринадцатым принцем перевели на меня изумленные, но смеющиеся взгляды.

– Мне следует подумать о том, не забрать ли Чэнхуань обратно в свое поместье, – со вздохом проговорил тринадцатый. – Кто знает, что она еще станет творить, если продолжит шататься без дела в твоей компании. Она вообще понимает, о чем поет?

– Когда она поймет, уже не сможет петь эту песню так же звонко и радостно, – улыбнулась я.

– «Наставник в классе, рта не закрывая, бубнит о чем-то, что-то объясняет»? – сердито, но несколько беспомощно повторил Иньчжэнь. – «Над книжицей тоскую»? «Жениться, жить, как сам бы предпочел»? Чему еще ты их научила?

Я склонила голову набок и, хихикнув, ответила:

– Ничему я их не учила, просто пела и рассказывала истории.

– Надо будет позже хорошенько расспросить Чэнхуань, – с тоской протянул тринадцатый, приложив ладонь ко лбу. – Боюсь, ты рассказывала вовсе не притчу о Кун Жуне[77] или историю о том, как Сыма Гуан разбил чан[78].

Я только захихикала в ответ. Некоторое время Иньчжэнь вслушивался в слова песни, и вдруг в его взгляде промелькнула печаль.

– «Запретный город! Эту красоту и радуге-дуге не превзойти»? «Жду побега из дворца»? – бесцветным голосом произнес он, глядя на меня.

Тринадцатый господин поспешил сменить тему:

– Пойдемте. Если они нас заметят, это испортит им веселье.

Иньчжэнь едва заметно кивнул. Тринадцатый тут же двинулся вперед, но Иньчжэнь остался на месте. Схватив меня за руку, он пристально смотрел мне в глаза. Я улыбнулась и тоже сжала его руку.

– Почему ты так серьезен? Это всего лишь строчка из песни.

Взглянув вслед удаляющейся спине тринадцатого господина, я быстро приподнялась на носки, запечатлела на губах Иньчжэня короткий поцелуй и как ни в чем не бывало встала обратно.

Иньчжэнь торопливо обвел взглядом резвящихся детей и, лишь убедившись, что никто не видит, посмотрел на меня сердитыми глазами, в которых плясал веселый огонек. Слегка вздернув подбородок, я с улыбкой покосилась на него в ответ. Кивнув самому себе, Иньчжэнь понизил голос и с невероятной двусмысленностью проговорил:

– Сегодняшней ночью тебе придется заплатить за это.

Весь мой задор тут же растаял как дым, и я, сбросив его руку, быстро двинулась вдогонку за тринадцатым.

– Эх ты, – донесся сзади тихий смех Иньчжэня. – Только пугать и горазда, один тычок – и все. У тебя в запасе много хитрых трюков, но стоит вступить с тобой в настоящую схватку, как ты сразу…

Тринадцатый господин был уже совсем рядом. Взволнованная и пристыженная, я обернулась, красноречиво глядя на Иньчжэня. Тот с усмешкой покачал головой и замолк.

Несмотря на то что Чэнхуань жила во дворце императрицы, по крайней мере половину каждого дня она проводила со мной. Я была этому очень рада и учила ее всевозможным забавам.

Сейчас, накопав глины, Чэнхуань строила из нее крепость. Ее юбка давно покрылась пятнами, даже лицо выпачкалось. Но девчушка не обращала на это никакого внимания, а мне и подавно было все равно.

Повернув голову в сторону ивы, под которой я сидела, Чэнхуань спросила:

– Тетушка, а те принцессы, о которых ты рассказывала, жили в таких же домах и ждали, пока кто-нибудь придет их спасти?

Рассеянно взглянув на нее, я кивнула и вновь опустила голову, погрузившись в задумчивость.

Вскоре я услышала, как Чэнхуань боязливо воскликнула: «Отец!» Подняв голову, я увидела тринадцатого господина, который стоял и молча разглядывал Чэнхуань. Девочка стояла возле ямы с глиной, с беспокойством пряча руку за спиной. Я мысленно вздохнула. Дети всегда с некоторой опаской относились к внешне холодному Иньчжэню и нисколько не боялись улыбчивого Юньсяна, Чэнхуань же, напротив, едва завидев Иньчжэня, тут же прыгала к нему в объятия, а в присутствии отца менялась до неузнаваемости.

Тринадцатый господин пристально глядел на дочь. Его лицо было печальным, а в глазах стояла тоска. Подбежав ко мне, Чэнхуань спряталась за моей спиной и позвала:

– Тетушка…

– Беги к няне и попроси помочь тебе умыться, а потом переодень юбку, – весело велела я ей.

Чэнхуань обрадовалась и, украдкой оглянувшись на неподвижного тринадцатого господина, умчалась прочь.

– Она почти не проводила время с тобой, потому и отвыкла, – произнесла я. – Если же ты заберешь ее в поместье, то через некоторое время вы обязательно сблизитесь.

Тринадцатый опустил голову и долго молчал.

– Не стоит, – наконец сказал он. – Боюсь, даже если заберу ее назад, я не смогу видеть ее каждый день.

Я вновь мысленно вздохнула. Чэнхуань слишком сильно напоминала ему Люйу. Чем больше была любовь тринадцатого к ней, тем холоднее он вел себя с Чэнхуань.

Тринадцатый господин помолчал еще немного. Вскоре на его лицо вернулось самое обычное выражение. Присев рядом, он оглядел черные следы, что нечаянно оставила на мне грязными руками Чэнхуань, и со смехом сказал:

– Ты необычайно терпелива с детьми. Неудивительно, что и Хунли, и Чэнхуань с тобой так близки.

– Это самые беззаботные дни в их жизни, и мне нравится позволять им радоваться, – вздохнула я. – Потом они постепенно будут взрослеть, им придется соблюдать всевозможные правила, на них навалятся всевозможные заботы. Их судьба, как принадлежащих к императорскому роду, всегда будет тяжела. Я хочу подарить им сейчас время чистой радости.

– Сейчас у Чэнхуань есть царственный брат и мы, которые ее оберегают, поэтому она может творить все что вздумается. Но мы не можем защищать ее бесконечно, – заметил тринадцатый господин. – Если бы она находилась среди обычных людей, ее нрав не имел бы особого значения – в худшем случае ее бы называли грубиянкой. Однако таким, как мы, крошечная ошибка может стоить жизни.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – ответила я после недолгих раздумий. – Однако именно из-за того, что мы сами вынуждены строго соблюдать правила, нам и хочется, чтобы Чэнхуань могла жить посвободнее. Но не волнуйся, я люблю Чэнхуань как собственную дочь, и я не позволю ей пойти по неверному пути.

Тринадцатый тихонько вздохнул, ничего не ответив. Я повернула к нему голову и добавила:

– В молодости ты сам был легкомысленным и своевольным. Разве в те годы кто-то в Запретном городе не слышал о твоих посиделках за вином в компании певичек, слуг и всякого сброда? Ты даже не был со мной знаком, а уже похитил меня и всю ночь не возвращался домой. Сейчас же ты не только сам строго следуешь правилам, так еще и тревожишься о том, что у твоей дочери недостаточно смирения.

Некоторое время тринадцатый господин молчал, обхватив голову руками, а затем сказал:

– Я лишь надеюсь, что она сможет прожить свою жизнь в благополучии. Не хочу, чтобы она испытала те же тяготы, что и мы. Уж лучше пусть она будет зауряднее, непримечательнее.

Тихо вздохнув, я обняла свои колени и произнесла:

– Несмотря на то что Чэнхуань любит развлекаться и безобразничать, она очень проницательна и умеет держать нос по ветру: так задурила головы госпоже императрице и госпоже супруге Си, что те от нее без ума. Погляди: хотя она капризна и своевольна, Хунли любит играть с ней и относится к ней даже лучше, чем к собственной младшей сестре. Это доказывает, что у Чэнхуань есть чувство такта. Да, я обожаю ее. Но все сказанное мной – чистейшая правда.

Тринадцатый кивнул и словно невзначай спросил:

– Сначала Чэнхуань, играя с Хунли, подружилась с ним. Почему сейчас она так сблизилась с госпожой супругой Си?

Я лишь слегка улыбнулась в ответ. Один был будущим императором, вторая – будущей вдовствующей императрицей. Разумеется, я тайком надоумила Чэнхуань сблизиться с ними: отношения следует завязывать с детства.

Мы оба замолчали, и каждый погрузился в свои мысли.

– Я подошел и долго стоял рядом, но все это время ты меня даже не замечала. Лишь когда Чэнхуань вскрикнула, наконец подняла голову. О чем ты думала?

– Да ни о чем, – с вымученной улыбкой ответила я. – Просто сидела и отдыхала.

– Ты думала о том, что царственный брат велел четырнадцатому брату охранять могилу царственного отца и не возвращаться в Пекин? – спросил он, глядя в землю.

Я промолчала.

– Возможно, на самом деле ему даже лучше быть подальше от столицы, – продолжал тринадцатый господин.

– Ты действительно так думаешь? – спросила я, спрятав голову в коленях.

– Действительно, – отрезал он. – Я бы даже хотел поменяться с ним местами. Царственный брат велел ему оставаться в Цзуньхуа сторожить усыпальницу, всего лишь запретив свободное передвижение, а не посадив под стражу. Конечно, жизнь в тех местах не сравнится со столичной, но она тоже неплоха.

– Вы с ним совершенно разные, – тихо проговорила я. – Если бы не нынешние трудности и полное отсутствие у Его Величества надежных людей, боюсь, тебя бы тоже уже давно отправили на все четыре стороны. Его же устремления так и не воплотились в жизнь. Из принца-главнокомандующего, мчащегося на коне по степям северо-запада во главе многотысячного войска, он стал жалким сторожем усыпальницы. Даже пленительным пейзажам Цзуньхуа не рассеять печали в его сердце.

– Царственный брат нарочно не позволяет тебе знать о делах при дворе, в особенности о том, что касается восьмого брата, десятого и остальных, потому что не хочет, чтобы ты переживала, – заметил тринадцатый. – Я слышал от него, что ты ежедневно пьешь лекарства. Если продолжишь волноваться обо всем этом, разве усилия царственного брата не пропадут впустую? Кроме того, мы братья, в конце концов, хорошие ли, плохие ли, но все-таки братья. Самое худшее, чем все может закончиться, – заключение под стражу. – Тринадцатый господин слегка улыбнулся. – А быть в заточении в каком-нибудь живописном месте – все равно что укрыться от суеты бренного мира.

После короткой паузы он с убеждением продолжил:

– Сейчас у царственного брата никак не может быть хорошего настроения: госпожа вдовствующая императрица не желает даже говорить с ним из-за четырнадцатого брата, а также запрещает звать ее вдовствующей императрицей. Она тяжело больна и все равно продолжает думать лишь о четырнадцатом брате. Однако царственный брат собирается осуществлять новый политический курс, который уже вызвал волну неодобрения, а потому он вынужден действовать жестко. Можешь себе представить, что было бы, останься четырнадцатый брат в Пекине. Он со своим нравом ни за что не оставил бы царственного брата в покое, начал бы спорить с ним на глазах у всего двора. Разве царственному брату удалось бы сохранить достоинство? И разве впоследствии он сумел бы заставить чиновников повиноваться? Трудно даже представить, до чего может дойти, если кто-нибудь намеренно устроит провокацию и использует ее в своих целях. Жоси, ты ничего не можешь сделать со всем этим. Оставь попытки!

Я продолжала молчать, пряча голову в коленях. Тринадцатый господин тоже замолк и, устремив взгляд вдаль, погрузился в собственные мысли.

Двадцать третий день пятого месяца первого года эпохи Юнчжэна

Императрица Сяогунжэнь, вдовствующая императрица Жэньшоу из рода Уя, умерла, так и не получив от Иньчжэня официального титула вдовствующей императрицы. Даже в последние мгновения своей жизни она проявила полнейшее равнодушие к Иньчжэню, зовущему: «Матушка!» Когда ее глаза навеки закрылись, он закричал, приказывая всем выйти, и две полные стражи просидел у ее постели в неподвижности. Его лицо было совершенно невозмутимым: ни следа гнева или горя.

Императрице волей-неволей пришлось приказать Гао Уюну позвать меня. Когда я подошла и поприветствовала ее, она торопливо заставила меня выпрямиться и спросила:

– Ты можешь что-нибудь придумать?

Некоторое время я внимательно разглядывала через окошко скорбно застывший силуэт, после чего спросила:

– Четырнадцатый господин уже прибыл?

Императрица покачала головой:

– Еще нет, он поспеет только к вечеру.

Сердце у меня сжалось. Я и жалела Иньчжэня, и сердилась на него. Четырнадцатый господин не смог в последний раз увидеться с Канси, а теперь не сумел застать последние мгновения матушки. Да, Иньчжэнь – император, и все волнуются за него. Но как же четырнадцатый господин? Как же его боль? Его мать тяжело заболела, беспрестанно думая о сыне, а тот не мог даже побыть у ее постели и выполнить сыновний долг, не мог ни увидеть ее, ни даже сказать ей хоть слово утешения. Сейчас он мчится в столицу без сна и отдыха затем лишь, чтобы застать ее холодный, бездыханный труп. Как описать словами эту скорбь, эту боль?

– Ваша покорная служанка не может ничего придумать, – равнодушно произнесла я и отвесила императрице поклон, прося позволения удалиться.

Та удивилась, но отпустила меня.

Прибывший к вечеру четырнадцатый господин молча преклонил колени у постели покойной вдовствующей императрицы и провел там всю ночь. На рассвете, когда Иньчжэнь приказал подготовить тело покойной и поместить в гроб, четырнадцатый вдруг словно взбесился и принялся мешать слугам перемещать труп. Тогда Иньчжэнь велел схватить его и крепко держать, пока слуги обряжали тело и готовили к погребению. Лишь тогда четырнадцатый господин разразился громким, горестным плачем, эхом прокатившимся по залам.

Даже я, находившаяся далеко за пределами дворца вдовствующей императрицы, услышала его душераздирающие рыдания. Я прислонилась спиной к одной из колонн галереи, и слезы закапали из моих глаз. Двое сыновей и их мать… Кто же прав, а кто виноват? Почему же в итоге пострадали все трое?

Внезапно плач оборвался. Заметались слуги, крича, что нужно позвать придворного лекаря: оказывается, от рыданий четырнадцатый господин потерял сознание. Всегда отличавшийся крепким здоровьем, после кончины своей матери он слег. Он болел больше месяца, до самого отъезда обратно в Цзуньхуа, и даже тогда еще нуждался в посторонней помощи. Казалось, четырнадцатому господину некуда было выплеснуть свою ненависть и скорбь и болезнь стала единственным способом дать волю чувствам.

Иньчжэнь с бесстрастным лицом проводил аудиенции, словно его горе давно прошло. Лишь под покровом ночи, читая докладные записки, он мог внезапно застыть, уставившись в одну точку, и с мрачным выражением сжать кисть так сильно, что на руке набухали вены. Он мог позволить себе хоть немного выпустить скорбь наружу только тогда, когда его не видела ни одна живая душа.

В такие моменты моя затаенная в глубине души злость на него испарялась без следа. Так было и сейчас. Отложив в сторону книгу, которую читала, я подошла, мягко взяла его за руку и забрала кисть. Мы долго молча смотрели друг на друга. Сколько же печали укрыто за этими сомкнутыми бровями? Протянув руку, я легонько потерла складку у него на лбу, разглаживая ее.

Не проронив ни звука, Иньчжэнь привлек меня к себе и заключил в крепкие объятия. В густых сумерках нас освещал лишь дрожащий огонек красной свечи, проявляя на оконной сетке от москитов наши прильнувшие друг к другу тени.

Близился день рождения Хунли. Во времена царствования императора Канси в каждый день рождения кого-нибудь из принцев устраивали пиршество с вручением подарков. Однако Иньчжэнь, всегда растивший детей в строгости, после вступления на престол не только запретил придворным быть расточительными, но и сам старался экономить, поэтому никто не сомневался, что день рождения Хунли будет отпразднован весьма скромно.

И действительно: так как это не был какой-нибудь юбилей, Иньчжэнь не велел устраивать праздник с песнями и танцами, планируя просто выделить минутку и вечером отужинать вместе с Хунли.

Я поинтересовалась у Иньчжэня, что он собирается подарить мальчику, и тот ответил – рукописный свиток с собственной каллиграфией. Я украдкой хихикнула, прикрыв рот ладонью. Вот уж правда, у него зимой снега не выпросишь! Когда я увидела его каллиграфию, мне стало еще смешнее. Целый свиток наставлений и нравоучений – да разве же это похоже на подарок по случаю дня рождения? Человек незнающий мог бы подумать, что Хунли в чем-то провинился. Однако даже если сейчас мальчик не поймет, то в будущем, став взрослее, он наверняка осознает, какие большие надежды возлагал на него Иньчжэнь, и этот свиток окажется гораздо дороже любой древней диковинки или яшмовой безделушки.

Я тайком велела Чэнхуань попросить нянюшек научить ее разным песням и танцам, чтобы она смогла поздравить братца Хунли, когда наступит его день рождения. А если прибавить к этому флейту тринадцатого господина, то вот тебе и песни, и пляски, и музыка. Думая о том, как все устроила, я не удержалась от смеха. Какая же экономная семья – совсем не тратит денег!

Наступил день праздника. Я тащила Чэнхуань за собой, давая ей последние наставления о том, на что следует обращать внимание этим вечером. Теребя край своего платья, девочка сказала:

– Другие принцы и гэгэ ничего не будут дарить братцу Хунли. Почему я должна?

– В будущем сама поймешь, – ответила я.

Чэнхуань весело захихикала и, прижавшись ко мне, попросила:

– Добрая тетушка, расскажи сейчас!

Я взглянула на Чэнхуань и, мысленно вздохнув, заключила ее в объятия. Девочка молча обняла меня за шею.

– Я люблю, когда тетушка меня обнимает, – после долгой паузы прошептала она мне в ухо.

Засмеявшись, я похлопала ее по спине:

– Кажется, именно я научила тебя почти всем твоим сладким речам, не так ли? На меня они не действуют.

Я думала, что, как только скажу это, Чэнхуань, с ее характером, тут же начнет вертеться и топать ногами, но та лишь молча опустила голову мне на плечо и замерла. Изумившись, я уже хотела было подтолкнуть ее, чтобы она снова встала на ноги, но случайно взглянула на ее лицо. Она сжала меня еще крепче, не желая отпускать, и мягко проговорила:

– Я сказала правду, тетушка. Мне нравится, когда меня обнимаешь ты или царственный дядюшка. Я чувствую, что ты обнимаешь меня потому, что я просто Чэнхуань.

– Что это за туманные намеки? – я слегка покачала ее, не выпуская из объятий.

Девочка ткнулась носом мне в лицо и засмеялась:

– Тетушка снова прикидывается дурочкой. Царственный дядюшка был совершенно прав. – Она поджала губы и наклонилась ближе к моему уху. – Я знаю, что многие обнимают меня лишь из-за царственного дядюшки, а еще, конечно, потому, что я очень миленькая. Но ты, тетушка, с радостью обнимаешь Чэнхуань, даже если она грязная или проказничает.

Я долго не произносила ни слова, не зная, радоваться или печалиться. Чэнхуань еще мала, а уже начала смутно понимать, как устроены отношения во дворце. Наверное, это все-таки хорошо: лишь понимая хоть что-то, она не наделает глупостей.

Чэнхуань продолжала прижиматься ко мне, не желая вставать на ноги. Взглянув на тринадцатого господина, который только что поднял занавеску и вошел, я сказала:

– Твой отец уже здесь.

Девочка мгновенно вытянулась в струнку и почтительно поприветствовала отца. Я подперла голову рукой и засмеялась. Тринадцатый несколько мгновений с противоречивым выражением на лице разглядывал Чэнхуань, после чего следом за мной горько рассмеялся.

– Пойди к няне и переоденься, – велела я Чэнхуань, и девочка тут же убежала.

Глядя ей вслед, я с хохотом воскликнула:

– В былые годы никто не мог противостоять обаянию тринадцатого господина, а сейчас маленькая девочка, едва завидев его, тут же норовит убежать и спрятаться!

– И ты еще можешь злорадствовать? – горько усмехнулся тринадцатый.

– Став постарше, она обязательно поймет, что столько людей обожает и балует ее из-за твоей любви к ней, – сказала я, спрятав улыбку.

Тринадцатый господин с горькой усмешкой покачал головой и решил сменить тему:

– Как у Чэнхуань обстоят дела с игрой на чжэне?[79]

– Тяжко! – покачала головой я. – Она знает, что другие гэгэ не занимаются игрой на чжэне, и поэтому сама играть не хочет.

Тринадцатый пару мгновений молчал, а затем с тоской проговорил:

– На прочих занятиях пусть ведет себя как пожелает, но она обязательно должна выучиться игре на чжэне. Я не хочу отдавать дочери чжэн, что оставила ей ее мать, если она не научится на нем играть.

– Хорошо, – кивнула я. – Непременно заставлю Чэнхуань усердно учиться, даже если придется бить ее по ладоням.

Пока мы болтали, поблизости внезапно появился евнух. Увидев нас, он торопливо поздоровался, и мне пришлось наконец подняться на ноги.

– Всех благ тринадцатому господину и барышне! Его Величество велел передать: «Сегодня день рождения Хунли, пусть тринадцатый господин придет, чтобы отужинать вместе с нами».

Тринадцатый господин отозвался коротким «Хорошо!» и отослал евнуха вперед, после чего мы вдвоем неторопливо двинулись за ним.

– И почему царственный брат не пригласил меня заранее? – вздохнул тринадцатый. – Я не приготовил никакого подарка.

– Во-первых, он был очень занят, а потому просто забыл, – засмеялась я. – Но он имел и свой замысел. Ты же знаешь его нрав: он не любит тратить слишком много усилий на подобные вещи, ему нравится, когда все просто и скромно. Ему хочется устроить обычный семейный ужин, а не шумную пирушку с дарами и тостами.

Тринадцатый господин засмеялся и ничего на это не сказал. Я внимательно взглянула на него и с любопытством спросила:

– Во время ужина ты будешь вставать и благодарить Его Величество за милость всякий раз, когда он положит еду тебе в тарелку?

– Жоси, – ответил тринадцатый, улыбнувшись уголком рта, – в конце концов, царственный брат – император. Нас с ним теперь связывают не только братские отношения, но также отношения императора и подданного. Однако я постараюсь не перегибать палку, ведь знаю, что иначе вызову раздражение. В прошлом году я пережил слишком много несчастий и не чувствовал грани дозволенного.

Я покачала головой:

– Но он совсем не хочет, чтобы ты видел в нем императора.

Тринадцатый господин замер на месте и уставился на меня, крепко задумавшись. Потом огляделся по сторонам и произнес:

– Жоси, тот, кто занял трон, вынужден, желает он того или нет, смириться с тем, что будет одинок на этой вершине. Он должен привыкнуть к тому, что тысячи людей окружают его почетом и кланяются ему. Пройдет время, и он привыкнет к этому. Также незаметно для самого себя он привыкнет ко всему, что дает ему трон: к абсолютной власти и величию. Мало-помалу для него станет невыносимым и то, что кое-кто злоупотребляет своим положением.

– Нет, – покачала головой я. – Он никогда не станет таким.

– Император Тайцзун остался известен своим добрым отношением к подчиненным и тем, что всегда прислушивался к чужому мнению, однако и он однажды в гневе вскричал: «Рано или поздно я убью этого Вэй Чжэна![80]» – заметил тринадцатый. – Кто знает, как бы все обернулось, если бы императрица Чжансунь не вступилась за него. Испокон веков так: сложно угадать, что на уме у императора, и по этой причине многое висит на волоске. Даже если он впоследствии пожалеет, все сказанное им имеет вес золота. Разве можно легко взять такие слова назад?

Я продолжала молчать, не отрывая от тринадцатого господина внимательного взгляда.

– Жоси, тебе следует научиться это принимать, – продолжал он. – Здесь нет никакого противоречия. Сейчас я вижу в нем своего дорогого четвертого брата, но также и императора всей Поднебесной. Я его подданный. Я почитаю его как младший брат, а еще предан ему как подданный.

Покачав головой, я быстрым шагом двинулась вперед, сказав:

– Он будет весьма огорчен, если узнает об этом.

– В душе царственный брат все прекрасно понимает, – ответил тринадцатый господин, догоняя меня. – Не понимаешь этого только ты одна.

Я резко обернулась, и он с горькой усмешкой добавил:

– Жоси, почему ты всегда так боишься будущего и отказываешься принимать перемены? Кажется, будто ты не хочешь идти вперед, желая защитить все вокруг себя. Неужели впереди ждет нечто настолько страшное? Впрочем…

Он вздохнул и продолжил:

– Царственный брат защищает тебя, боясь, что изменения произойдут с тобой. Не знаю, верно ли поступил, сказав тебе все это, но я на самом деле беспокоюсь за тебя. Я тревожусь о том, что однажды настанет день, когда ты больше не сможешь прятаться в том мирке, который вы с царственным братом для себя построили.

Когда мы появились в павильоне Янсиньдянь, четвертый принц Хунли уже был там. Увидев меня и тринадцатого, он тут же вскочил и поприветствовал нас поклоном. Я отошла в сторону, избегая принимать поклон, и отправилась раздавать евнухам распоряжения насчет предстоящего праздничного ужина. Тринадцатый же господин остался беседовать с мальчиком.

Иньчжэнь в спешке прибыл, лишь когда уже опустились сумерки. Моя руки, он велел:

– Пусть говорят кратко, хотя уже все равно поздно.

Затем он повернулся к Хунли с тринадцатым братом:

– О чем вы беседуете?

– Я попросил тринадцатого дядю поведать мне историю о том, как в молодости он в одиночку расправился с тигром, – почтительно ответил Хунли, глаза которого горели воодушевлением. – Я и не думал, что дядя тогда был всего на два года старше меня сейчас.

И Хунли с восхищением воззрился на тринадцатого господина.

Взгляд Иньчжэня стал мрачным, и я тут же с улыбкой вмешалась в разговор:

– Ваше Величество, прикажете накрывать на стол?

Иньчжэнь кивнул и занял свое место. Лишь подождав, пока он сядет, тринадцатый брат и Хунли осмелились тоже сесть за стол.

– А где Чэнхуань? – спросил Иньчжэнь.

Хунли сразу посмотрел на меня. Похоже, он и сам уже долго недоумевал, просто не решался спросить.

– Гэгэ скоро придет, – ответила я, улыбнувшись одними губами.

Иньчжэнь взглянул на Гао Уюна. Тот сразу же принес стул и поставил его справа от Иньчжэня.

– Жоси, сядь здесь, – сказал император.

Я мельком бросила взгляд на Хунли. Выражение его лица не изменилось, и я, не став отнекиваться, без всякого стеснения села.

Во время трапезы Иньчжэнь подробно расспрашивал Хунли об учебе и занятиях верховой ездой и стрельбой, а еще прямо спрашивал его мнения о текущих дворцовых делах. Этот ужин дался мальчику очень тяжело: на его висках давно выступили капельки пота, и, пожалуй, он был уже не рад своему дню рождения. Тринадцатый господин с жалостью поглядывал на него, тайком усмехаясь с опущенной головой.

– Сейчас на северо-западных границах неспокойно. Если бы тебе велели отправиться в Цинхай встретиться с монголами, что бы ты…

Я пнула Иньчжэня под столом, и тот осекся. Положив ему на тарелку пару кусков, я с улыбкой сказала:

– Сегодня день рождения четвертого принца. Мы все с нетерпением желаем взглянуть на подарок, что Ваше Величество ему приготовили.

Иньчжэнь тут же велел Гао Уюну принести свиток. Хунли, выглядящий так, слово у него гора с плеч свалилась, торопливо вскочил и почтительно принял подарок. Иньчжэнь открыл было рот, чтобы извергнуть новую порцию нравоучений, но взглянул на меня, кусающую губы, и рассмеялся, немного сердито, но весело глядя на сына.

– Все, что мы хотели тебе сказать, написано здесь. Позже внимательно прочти, – сказал ему Иньчжэнь.

– Ваш сын запомнил, – почтительно отозвался Хунли.

Лишь когда евнух надлежащим образом сложил каллиграфию, мальчик наконец сел обратно за стол.

Больше Иньчжэнь ни о чем его не спрашивал, а сам Хунли не решался заговорить. Атмосфера за столом стала ужасно скучной, и я уже начала сгорать от нетерпения, когда Юйтань наконец подала мне знак.

– Чэнхуань-гэгэ тоже приготовила подарок, – с улыбкой обратилась я к Хунли. – Не хочет ли четвертый принц взглянуть на него?

Хунли необычайно обрадовался и вопросительно взглянул на Иньчжэня. Тот кивнул.

Вошла Юйтань, неся в руках флейту и бубен. Забрав у нее флейту, я передала ее тринадцатому господину, а сама взяла бубен. Тринадцатый, приподняв брови, бросил на меня изумленный взгляд.

– Прошло уже десять лет с тех пор, как я в последний раз слышала твою игру, – улыбнулась я. – Сегодня благодаря четвертому принцу и Чэнхуань-гэгэ я могу попросить тринадцатого господина сыграть снова.

Говоря, я чувствовала, как на глазах выступают слезы. После освобождения его жизнь превратилась в сплошной хаос и у него совсем не было времени музицировать, а после ухода Люйу он и подавно не прикасался к музыкальным инструментам.

Тринадцатый господин сидел, зажав флейту в руке, и не издавал ни звука. Я решила больше не трогать его и сама заиграла на бубне. Под веселый стук появилась Чэнхуань в уйгурском платье и с вуалью на лице и сразу начала петь и танцевать. Ее голос был радостным и чистым, а шаги – плавными и изящными. Она напоминала первого весеннего жаворонка, что скачет по степной траве, полный неисчерпаемого очарования и светлых надежд, и ни один клочок мглы не затмевает его внутреннее солнце.

Тринадцатый растерянно глядел на Чэнхуань, и на его лице печаль смешивалась с радостью. Иньчжэнь с неменьшей растерянностью посмотрел на меня. Сердце сжалось, но я продолжила играть на бубне, лишь отвернулась в сторону и украдкой улыбнулась. Когда-то я в шутку пообещала ему, что как-нибудь непременно станцую для него, как Миньминь для тринадцатого. Сейчас, однако, я страдала от серьезного ревматизма и мне было больно даже ходить, не то что танцевать. В этой жизни я уже не смогу исполнить свое обещание.

Чэнхуань весело кружилась под перестук бубна. Ее алая юбка раскрывалась огромным красным цветком, ноги в маленьких туфельках из оленьей кожи в такт притопывали по полу, а длинные косы развевались в воздухе, танцуя вместе с хозяйкой. Бой бубна становился все более беспокойным, и Чэнхуань кружилась все быстрее. Внезапно вуаль упала с ее лица. Кружась, девочка торопливо надела ее обратно, но та снова упала. Чэнхуань еще раз быстро надела ее, но вскоре вуаль опять опустилась. Резко остановившись, девочка сердито схватила вуаль и сдернула ее вместе с привязанной к ней шапочкой. Швырнув их на пол, она, не успокоившись, еще и дважды наступила на нее ногой.

Я так и застыла, забыв ударить в бубен. В зале тут же повисла мертвая тишина, слышен был лишь топот Чэнхуань. Совсем не ожидала, что с ней так легко возникнут проблемы. Пока я оторопело глядела на нее, Чэнхуань одарила нас всех сладчайшей улыбкой и вновь начала весело плясать, как будто ничего не произошло. Мы, не удержавшись, заулыбались, и я снова заиграла на бубне.

Глядя на улыбающееся лицо Чэнхуань, тринадцатый господин медленно поднес флейту к губам и заиграл, подстраиваясь под ее танец. Это была импровизация! Кружась, Чэнхуань бросила взгляд на тринадцатого, и ее глаза так округлились, будто она и представить не могла, что такую красивую мелодию играет ее с виду слабый и немощный отец, который даже ходил пошатываясь.

Постепенно стук моего бубна стих, и я пристально посмотрела на отца и дочь. В мужчине с седыми висками, что сидел передо мной, я увидела образ того высокого и стройного юнца, что много лет назад играл на флейте, стоя под османтусом. Иньчжэнь под столом взял меня за руку. Мы с улыбкой переглянулись, но наши глаза были полны печали. Как безжалостно время!

Танцуя под радостное пение флейты, Чэнхуань оказалась прямо перед Хунли. Пока звучали последние ноты, она опустилась на одно колено и, прижав руки к груди, от всего сердца воскликнула:

– Искренне поздравляю братца Хунли с днем рождения и желаю ему быть счастливым изо дня в день!

Она на мгновение замолчала, после чего со смехом добавила:

– И Чэнхуань тоже изо дня в день будет счастливой!

Хунли хотел было поблагодарить ее, но девчонка с досадой схватилась за волосы, вскочила и побежала подбирать шапочку. Повертев ее в руках, она с жалобным лицом оглянулась на меня, но я не обратила на нее никакого внимания. Чэнхуань с несчастным видом передала Хунли затоптанную вуаль. На ней особыми серебряными нитями были вышиты иероглифы, и предполагалось, что в конце танца Чэнхуань отвяжет вуаль и почтительно преподнесет ее Хунли. Я бы в нужное время притушила свет, и в темноте нити засветятся, словно светлячки. Газовая ткань очень тонкая, поэтому казалось бы, что ее вовсе нет, и лишь несколько иероглифов сияют в темноте, как будто Чэнхуань держит в руках слова поздравления для братца Хунли с днем рождения. Однако сейчас, когда Чэнхуань уже потопталась на ткани и все испортила, мне больше не хотелось всем этим заниматься.

Впрочем, Хунли и так был очень рад.

– Спасибо! – сказал он, с улыбкой принимая вуаль и кладя ее за пазуху.

Юньсян извлек кинжал, что носил при себе, и передал его Хунли.

– Этот кинжал в детстве подарил мне мой царственный отец, твой царственный дедушка, и я всегда носил его с собой. Сегодня твой день рождения, а я ничего не приготовил. Пусть же эта вещь станет подарком тебе.

Увидев узор на клинке, Хунли выпучил глаза. Сияя счастьем, он взял кинжал, принялся ощупывать его и никак не мог наглядеться.

– Тринадцатый дядя, это тот самый кинжал, которым был убит тигр?

Тринадцатый кивнул. Поколебавшись, Хунли с почтением вернул ему оружие:

– Ваш племянник Хунли не смеет его принять.

Тринадцатый господин только засмеялся на это:

– Я им уже не пользуюсь. Забирай и играй с ним сколько угодно!

Хунли взглянул на Иньчжэня. Тот кивнул, и лишь тогда мальчик принял подарок, поблагодарив дядю земным поклоном. Тринадцатый господин хотел было поскорей поднять его с земли, но Иньчжэнь крикнул:

– Дай ему закончить поклон!

Тринадцатому оставалось лишь сесть на место.

– Благодарю вас за сыгранную мелодию и за кинжал, тринадцатый дядя, – произнес Хунли. – Царственный отец рассказывал, что тринадцатый дядя разбирается и в изящных, и в боевых искусствах: прекрасно владеет музыкой и так отважен, что может побороть тигра. Сегодня я мог своими глазами наблюдать все грани талантов тринадцатого дяди. Хунли навсегда запомнит этот день рождения!

Слушавшая его Чэнхуань застыла и посмотрела на отца так, будто впервые его видела.

– Он правда может убить тигра? – недоверчиво прошептала она.

Я пристально взглянула на нее. По выражению моего лица Чэнхуань поняла, что по-настоящему разозлила меня, и тут же замолчала. Но что толку злиться, вздохнула я про себя. Она видела лишь нынешнего тринадцатого господина и не знает, каким он был десять лет назад, будучи еще тринадцатым принцем. Я улыбнулась Чэнхуань, и она, мгновенно улыбнувшись в ответ, подошла и, потолкавшись, села рядом, после чего без промедления принялась за еду, жалуясь:

– Чуть не умерла с голоду. Не хочу больше плести такие тонкие косички по всей голове!

Затем она повернулась к Хунли и серьезно сказала:

– Четвертый принц, я терпела все эти муки только ради тебя. Это ты тоже должен запомнить!

Мы трое тут же расхохотались. Подцепив палочками кусок из стоящего перед ним блюда, Иньчжэнь положил его в тарелку тринадцатого господина и с улыбкой произнес:

– Эту дурную привычку к чрезмерной расчетливости она точно подцепила у Жоси, истинной мастерицы.

– Я лишь надеюсь, что она хотя бы делает это осознанно, а не просто обезьянничает, – улыбнулся в ответ тринадцатый.

– Вы, два брата, обменивайтесь шуточками, если хотите, но не смейтесь надо мной: за сегодняшний вечер я ничем не вызвала неудовольствие двух господ, – сказала я.

Тринадцатый взглянул на меня и воскликнул, изобразив крайнее удивление:

– Разве ты можешь вызывать неудовольствие четвертого брата? Еще двадцать лет назад ты вызнала у меня все о его предпочтениях, а потом еще и, можно сказать, изловила его и вновь допросила о том, что ему по душе, а что нет.

Я тут же надулась и, притворившись, что ничего не слышала, отвернулась, начав разговор с Чэнхуань. Иньчжэнь, который в этот момент пил вино, едва не выплюнул его. Торопливо опустив чашу на стол, он прижал ко рту кулак и закашлялся. Не знаю, от вина или от смеха, но его щеки вмиг порозовели.

Услышав, что тринадцатый господин, шутя надо мной, нечаянно назвал его четвертым братом, Иньчжэнь был счастлив. Незаметно для себя он выпил много вина и стал более разговорчивым. Кроме того, он перестал говорить лишь о придворных делах и завел с тринадцатым господином беседу на отвлеченные темы. В свое время тринадцатый немало водил дружбу за вином с разным сбродом вроде певичек и торговцев, а потому не было таких городских легенд и простонародных историй, которых бы он не знал. Истории так и сыпались из его уст, он заливался соловьем, а Иньчжэнь, будучи изрядно под хмельком, смеялся не переставая.

Хунли переводил глаза с Иньчжэня на тринадцатого господина и обратно, после чего украдкой внимательно взглянул на меня. Похоже, он ни разу в жизни не видел Иньчжэня таким. В его взгляде недоумение мешалось с любопытством, а уголки губ невольно ползли вверх. Чэнхуань же оторопело смотрела на собственного отца точно таким же взглядом, недоумевающим и любопытным одновременно.

Я тихонько вздохнула, глядя на них. Возможно, когда-нибудь Чэнхуань захочет познакомиться со своим отцом поближе и поймет, что когда-то мы все были такими же, как они.

Иньчжэнь крепко сжал мою руку, и я обернулась к нему. Продолжая беседовать с братом, он тепло улыбался мне, и я, не удержавшись, улыбнулась ему в ответ. Подняв глаза, я увидела, что тринадцатый господин тоже смотрит на нас и мягко улыбается.

Глава 14

Почему бы нам не быть вдвоем, согревая холодные тени друг друга?

Я вышла из внутренних покоев. В сентябре пекинское небо было таким светлым и прозрачным, словно омытым водой, и от одного взгляда на него на душе становилось легко и радостно. Улыбаясь уголками губ, я прислонилась спиной к одной из колонн и замерла, в тишине глядя в небесную высь. потерла виски и, отложив книгу, медленным шагом

Сзади раздались торопливые шаги, и какой-то евнух, подбежав к входу во внутренние покои, просунул голову в дверь и крикнул ожидающим внутри евнухам и придворным дамам:

– Его Величество скоро будет здесь, и сейчас всем стоит быть осторожными!

Я мысленно изумилась. Слова этого евнуха… Неужели случилось нечто, что испортило Иньчжэню настроение?

Немного поразмыслив, я так ни до чего и не додумалась. Сейчас я знала лишь о самых громких событиях при дворе, а о другом мне было лень беспокоиться, да и узнать хоть что-то было неоткуда. Пока я размышляла, вернулся Иньчжэнь, сопровождаемый тринадцатым господином. Выйдя из-за колонны, я с поклоном поприветствовала их обоих. Лицо Иньчжэня было, как обычно, холодным и непроницаемым – и не догадаешься, что произошло нечто плохое. На лице тринадцатого также застыло самое невозмутимое выражение. Мельком взглянув на меня, он тут же отвел глаза.

Когда они друг за другом вошли в главный зал, я медленно покинула павильон Янсиньдянь, нашла укромный уголок, из которого хорошо просматривался вход в павильон, и села там, ожидая.

Увидев выходящего из дверей тринадцатого, я позвала:

– Тринадцатый господин!

Он повернул голову на голос и, увидев меня, с улыбкой сказал:

– Сейчас у меня есть срочные дела, из-за которых я должен немедленно покинуть дворец. Давай поговорим позже.

С этими словами он незамедлительно двинулся вперед, но я обогнала его и встала перед ним, преградив дорогу.

– Что произошло? – спросила я, в упор глядя на него.

– Чем больше тебе станет известно, тем больше будет неприятностей, – ответил тринадцатый после короткой паузы, глядя на меня из-под нахмуренных бровей. – Лучше уж пребывать в блаженном неведении.

Я продолжала упрямо смотреть на него. В конце концов он тихо вздохнул, опустил глаза и, глядя в землю, сказал:

– Сегодня царственный брат бранил восьмого брата.

Я недоумевала. Разве Юньсы будет заключен под стражу и скончается в тюрьме не на четвертом году эпохи Юнчжэна? То событие, о котором я всегда избегала даже думать, сегодня все же наконец всплыло из недр памяти.

Тринадцатый господин долго ждал моего ответа, но, увидев, что я застыла, глядя перед собой, с тихим вздохом добавил:

– Жоси, не думай об этом. Ты все равно ничего не сможешь сделать.

– Почему Его Величество выбранил восьмого господина? – спросила я.

– Сегодня царственный брат возложил табличку с посмертным именем царственного отца в храме предков. Когда он решил передохнуть в шатре, поставленном у боковых ворот, ему стало очень душно от множества горящих масляных ламп. За эти дела отвечает Министерство работ, которым как раз заведует восьмой брат. Разгневавшись, царственный брат сделал ему выговор.

– Просто сделал выговор? – спросила я после долгого молчания.

Тринадцатый поколебался, но все же ответил:

– Еще приказал ему вместе с помощником министра работ и другими чиновниками министерства сутки простоять на коленях перед храмом предков.

Я развернулась и пошла было в сторону павильона Янсиньдянь, но тринадцатый господин схватил меня за руку со словами:

– Что ты собираешься сделать? Просить о снисхождении? Я уже попросил для него пощады, как только мог, и сказал все, что мог.

– Неужели можно лишь стоять и смотреть? – сказала я.

– Сегодня все сановники, что просили о снисхождении к восьмому брату, получили внушение, – ответил тринадцатый господин. – Позже я решил лично переговорить с царственным братом и замолвить за восьмого словечко. Я говорил долго. Он молча выслушал меня, но в ответ бросил лишь одну равнодушную фразу: «Приказ уже отдан, и нет причины брать свои слова назад». Больше обсуждать это он не пожелал. Думаешь, если пойдешь умолять, у тебя получится лучше?

– Всегда нужно пытаться! – воскликнула я. – У восьмого господина настолько больные ноги, что ему даже ходить тяжело. Разве он сможет выстоять на коленях сутки?

Тринадцатый поманил меня за собой:

– Пойдем. Я хочу кое-что тебе сказать.

С этими словами он куда-то направился. Найдя безлюдное место, остановился и ненадолго задумался, опустив голову. Затем проговорил:

– Жоси, хотя царственный брат не давал тебе титула и ты продолжаешь жить в павильоне Янсиньдянь как придворная дама, все во дворце и за его пределами понимают, что ты целиком принадлежишь ему. Когда-то я тревожился о том, что ты не будешь любить царственного брата от всего сердца, но сейчас вижу, что твоя любовь к нему не меньше той, что он сам испытывает к тебе. Если уж на то пошло, тебе стоит окончательно забыть восьмого брата!

– Да какое это имеет отношение к любви? – отмахнулась я. – Скажи, если бы произошло подобное и ты был бы на моем месте, разве ты притворился бы незнакомцем, которого это не касается?

Тринадцатый открыл было рот, но так и не смог ничего сказать.

– Как ты можешь просить меня о том, чего никогда не сделал бы сам? – добавила я.

– Я знаю, что это непросто, – отозвался тринадцатый господин. – Но обстоятельства таковы, что даже если раньше вас что-то связывало – восьмой брат был мужем твоей сестры, – то сейчас вы не имеете друг к другу никакого отношения. Если ты не сможешь выкинуть его из головы и царственный брат узнает о вашем прошлом, это только еще больше навредит восьмому брату.

Я горько улыбнулась:

– А ведь в те годы ты убеждал меня самой рассказать обо всем Его Величеству, говорил, что я недооцениваю его великодушие. «Если Цзоин простил Миньминь, разве четвертый брат не простит тебя?»

Тринадцатый растерянно застыл.

– Сколько лет назад это было? – наконец подал голос он. – Ты все еще помнишь. Прошло уже одиннадцать лет. Сколько всего произошло за это время! Мы уже не те, что раньше. И его теперь следует звать царственным братом, а не четвертым!

– Юньсян, что же мне делать? – пробормотала я. – Ты же знаешь, что восьмой, десятый и четырнадцатый господа всегда заботились обо мне. Будь ты на моем месте, смог бы ты просто забыть об этом?

Тринадцатый господин тяжело вздохнул.

– Если ты желаешь восьмому брату добра, просто забудь. Иначе царственный брат что-нибудь заподозрит, и в его душу закрадутся сомнения. Так он рано или поздно узнает правду, после чего его ненависть к восьмому станет еще сильнее.

Я села на корточки, согнувшись, и обхватила голову руками. Почему все так?

Тринадцатый молча стоял рядом.

– Человеческая жизнь коротка – всего несколько десятков лет, – наконец тихо произнес он. – В ней много печалей, почти не бывает радостей и почти никогда ничего нельзя изменить.

Я медленно поднялась на ноги, и мы с тринадцатым застыли, глядя друг на друга. Затем я развернулась и пошла прочь, услышав за спиной лишь тяжелый вздох.

Я сидела возле статуи Будды, перед которой часто молился Иньчжэнь. Смотря на улыбающееся лицо статуи, я невольно задавалась вопросом: ну и что ты знаешь? Гимны-гатхи, что звучат так разумно, когда их читаешь, но абсолютно бесполезны…

– Что это ты сегодня вдруг решила помолиться? Раньше никогда не возжигала благовоний у статуи Будды, – раздался сзади голос Иньчжэня.

Я даже не обернулась, продолжая глядеть в пол. Иньчжэнь зажег еще три палочки благовоний и добавил:

– Евнухи сказали, что ты сидишь здесь на коленях уже две стражи и даже не ужинала. Твои ноги этого не выдержат, вставай скорее.

Он молча подождал, но, видя, что я все еще сижу с опущенной головой и не двигаюсь, взял меня за руку и потянул со словами:

– Искренность не в этом. Вставай!

Я сбросила его руку и опустилась обратно на колени.

– Ты все знаешь? Кто тебе сказал? – после короткого молчания спросил он.

Помолчав еще немного, Иньчжэнь добавил:

– Никто из тех в павильоне Янсиньдянь, кто знал о произошедшем, ни за что не осмелился бы болтать при тебе. Похоже, тринадцатый брат не выдержал твоего натиска и все тебе рассказал.

Глядя на статую Будды, я заговорила:

– Иньчжэнь, я не читала сутр и знаю лишь то, что слышала от других. Однако разве Будда не учит людей забывать и отпускать? Жадность, гнев, злость и обида ведут к страданию. Щелкнул пальцами – и со времен цветущей юности уже пролетело одиннадцать лет. Что же навсегда останется в нашей памяти?

– «Без причины не будет следствия; если нет следствия, то нет и причины»[81], - холодно процитировал Иньчжэнь и вышел из молельни.

Ревматизм давал о себе знать: в колени словно впились тысячи игл. В сентябре ночи уже довольно холодные. Стоило мне вспомнить о том, что восьмой господин в его нынешнем возрасте сейчас сидит на ледяных камнях, я подумала, сможет ли он это выдержать – ведь он так слаб!

В бронзовом подсвечнике горела толстая красная свеча, ярко освещая зал. Капли жидкого воска стекали вниз по бронзовому стержню, быстро застывая и налипая друг на друга слой за слоем в один ярко-алый кусок пугающего вида, заставляя слезы этой свечи выглядеть по-особенному жутко.

Внезапно занавеска поднялась и в зал вновь вошел Иньчжэнь.

– Ты собираешься просидеть здесь на коленях всю ночь? – холодно произнес он, сдерживая ярость. – Разделишь с ним его муки?

Сердце рвалось на части. Если бы я не сделала хотя бы этого, не знаю, что бы со мной было.

– Мы приказываем тебе подняться! – крикнул Иньчжэнь.

Я повернула голову и взглянула на него. Иньчжэнь был в одном нижнем одеянии и наброшенной на плечи накидке, в наспех надетых туфлях. Очевидно, он только что поднялся с постели.

– Ты приказываешь мне как император? – поинтересовалась я.

– Да, – ответил он. – Мы велим тебе подняться.

Я повернулась к нему и поклонилась, коснувшись лбом пола:

– Ваша покорная служанка повинуется.

Когда я встала, мои колени пронзила такая боль, что я едва могла стоять. Я пошатнулась, чуть не упав, но Иньчжэнь тут же подхватил меня. Оттолкнув его, я оперлась о стол и немного постояла, после чего, ковыляя и подволакивая ноги, пошла прочь. Сзади донесся звук упавшей на пол фарфоровой курильницы.

Стоя у окна, я в тишине наблюдала за тем, как бледнела ночная тьма. Исчезли звезды, небо мало-помалу белело, пока не стало совсем светло.

– Барышня, – тихонько позвала из-за двери Мэйсян.

– Я желаю побыть одна, – повысив голос, ответила я. – Не беспокойте меня!

Снаружи раздался шорох, и все снова стихло.

Солнце поднималось все выше. Бессильно облокотившись об оконный переплет, я смотрела на ослепительно яркое светило и спрашивала себя: что же мне делать? И что же я буду делать потом?

Дверь затряслась от энергичных толчков, но так и не распахнулась: она была закрыта на цепочку.

– Открой! – крикнул Иньчжэнь.

Я подошла и открыла, после чего, прихрамывая, вернулась к окну и встала рядом. Глядя на меня, Иньчжэнь холодно произнес:

– Не позволишь тебе сидеть на коленях – ты будешь стоять. Тебе что, совсем не жаль своих ног?

Я лишь молча прислонила голову к оконной раме.

– Мы уже позволили ему вернуться к себе, – немного помолчав, равнодушно бросил Иньчжэнь и вышел из комнаты.

В душе смешались радость и печаль. Сгорбившись, я кое-как доковыляла до стола и, взявшись за край столешницы, опустилась на стул. Колени пронзила такая острая боль, что я не выдержала и тихо застонала.

С того самого дня, когда восьмой господин был наказан, Иньчжэнь перестал приглашать меня на ужин и вообще обращать на меня внимание. В душе я ужасно страшилась того, чем все должно было кончиться. Мне хотелось лишь спокойно побыть одной, да и из-за боли в коленях я все равно не могла свободно передвигаться, а потому частенько сутками сидела в своей комнате.

В десятом месяце в западных приграничных землях вновь разгорелся пожар войны: Лобсанг Тэнцзин поднял в Цинхае мятеж. В Цинхае, где четырнадцатый господин навел было порядок, в одно мгновение вновь воцарился хаос. Иньчжэнь назначил Нянь Гэнъяо командующим Фуюаньского гарнизона и отправил в Синин, чтобы тот принял личное командование и усмирил мятеж. Казна и так не ломилась от богатств, а тут надо было обеспечить провиант и фураж для воюющих на северо-западе да еще и как-то пережить повсеместно случавшиеся неурожаи. В павильоне Янсиньдянь чиновники часто собирались группами и не переставая шушукались.

С тех пор как Иньчжэнь стал императором, он почти никогда не переворачивал таблички с именами наложниц из гарема, лишь изредка звал к себе в покои супругу Нянь. В октябре, однако, он переворачивал табличку с именем супруги Нянь целых три дня подряд. Для Нянь Гэнъяо это означало особое расположение Его Величества, а потому все гражданские и военные чины от мала до велика на территориях, находившихся под его управлением, руководствовались его мнением при новых назначениях на должность; даже при назначениях на службу чиновников в другие регионы Иньчжэнь также то и дело спрашивал совета у Нянь Гэнъяо, брата супруги Нянь. Кроме того, Иньчжэнь окружил заботой и его родственников. Он снова и снова спрашивал о больных запястьях и плечах Нянь Гэнъяо и о болезнях его жены, посылал им лекарства, порой даже велел письменно докладывать ему о состоянии здоровья отца Нянь Гэнъяо, Нянь Сялина, и о том, как проходит его жизнь в столице. За пределами дворца – великий генерал, во дворце – любимая супруга; так пришла пора расцвета могущества рода Нянь при дворе. Даже тринадцатый господин оказался позабыт и теперь всеми силами старался избегать любого конфликта с родом Нянь.

С моей же семьей произошло прямо противоположное. Отца и младших братьев с уже ставшего родным северо-запада перевели в совершенно незнакомые им юго-западные земли, дав вместо военных постов гражданские чиновничьи должности, и там они кое-как жили, почти ничем не занимаясь и едва сводя концы с концами.

В первый же день, когда Иньчжэнь перевернул табличку с именем супруги Нянь, я сразу переехала к Юйтань. Видя, что Иньчжэнь никак на это не отреагировал, окончательно поселилась в своей старой комнате. Юйтань помогла мне прибраться, и я, после уборки оглядев комнату, тут же расплакалась. Вот уж действительно, вещи остались прежними, но не люди.

– Сестрица, это я виновата, – поспешно извинилась Юйтань. – Я думала, что сестрице будет удобнее, если расставлю все так, как было. Оказалось же, что только расстроила тебя. Я тотчас все переставлю!

– Нет, не надо, – покачала головой я. – Мне очень нравится.

Юйтань тихонько присела рядом и долго сидела так, прежде чем вновь заговорила:

– Я очень надеюсь, что нам доведется провести остаток своих дней, живя так же спокойно и безмятежно. Когда мы состаримся, станем сидеть под османтусом и греться на солнышке.

Я прожила в нашем старом доме больше десяти дней, и за это время Юйтань несколько раз пыталась завести разговор об императоре, но я всегда меняла тему. Видя, что мне не хочется ничего о нем знать, Юйтань понятливо перестала поднимать ее.

Юйтань нужно было ходить на службу, у Чэнхуань были занятия, поэтому большую часть времени я проводила в одиночестве.

В последнее время погода стояла очень сухая и в меру солнечная, и мои боли в коленях постепенно стихли. Соскучившись по ходьбе, я часто выбиралась гулять одна, а как только уставала, тут же находила какое-нибудь местечко, где сидела, греясь на солнышке.

– Будто ленивая кошка – такая же довольная, – с улыбкой сказал тринадцатый господин, невесть откуда взявшийся рядом.

Открыв глаза, я взглянула на него и слабо улыбнулась в ответ. Приподняв полы халата, он опустился возле меня и добавил, вытягивая поясницу:

– Вот и мне удалось выкроить минутку.

Я снова улыбнулась и закрыла глаза.

Прошло немало времени, прежде чем я вдруг услышала громкий вздох тринадцатого.

– Неужели тринадцатого господина тревожит то, что он попал в немилость? – поддразнила я, глядя на его унылое лицо.

– Ты тоже слушаешь эти бредни? – нахмурился он.

– Может, я и не хочу, но об этом говорят так много, что слова волей-неволей залетают в уши, – улыбнулась я. – И приходится слушать, даже если нет никакого желания.

Разве найдется сейчас хоть кто-то во дворце и за его пределами, кто бы не обсуждал этих Нянь, ставших самыми важными шишками?

Тринадцатый принц только беспомощно улыбнулся и промолчал.

– У вас с Нянь Гэнъяо действительно есть разногласия? – спросила я.

Тринадцатый оглянулся по сторонам и холодно ответил:

– Это у него со мной есть разногласия. Он всегда следовал за царственным братом, и вся сегодняшняя любовь и благоволение Его Величества были заслужены им тяжким трудом. Я же десять лет бездельничал, а потом вышел на свободу и получил все, не шевельнув и пальцем. То, что он не может смириться с этим, вполне обоснованно.

Я захихикала, глядя на него.

– А тебя, выходит, совсем не заботит судьба твоей семьи? – с издевкой спросил тринадцатый господин.

Улыбка мгновенно сошла с моего лица.

– Так даже лучше для отца и братьев. Отец уже немолод, и чего плохого в том, чтобы уйти на покой? Жить вдали от столицы, не имея власти, ничего не делать, а значит, не совершать ошибок – недоброжелателям будет очень сложно найти к чему придраться. Командующему Нянь нравится стоять на вершине – так пусть он на ней и стоит!

Тринадцатый едва заметно улыбнулся.

– Жоси, ты никогда меня не разочаровываешь. Невероятно, но ты с первого взгляда поняла, что в голове у царственного брата! – Тихонько вздохнув, он покачал головой. – Луна, став полной, обязательно идет на ущерб, и расцвет всегда сменяется упадком. Когда забираешься так высоко, что дальше уже некуда, остается лишь рухнуть вниз.

Я взглянула на тринадцатого с восхищением. Я-то знала, чем все кончится, поэтому отчетливо представляла себе все это, он же сам смог так рано догадаться о том, какое будущее ждало Нянь Гэнъяо. Циньван И, всегда пользовавшийся расположением императора Юнчжэна, мог быть с детства связан с Его Величеством теплыми братскими чувствами, однако это вовсе не лишало его способности к трезвым рассуждениям и политической проницательности.

Тринадцатый господин со смехом прикрыл лицо ладонями.

– Не смотри на меня так, а то царственный брат может приревновать!

Моя улыбка тут же стала горькой. Тринадцатый вздохнул:

– Сколько еще вы будете злиться друг на друга?

– Я не злюсь, просто считаю, что сейчас жить так лучше всего, – ответила я. – Возможно, мне всегда больше подходило одиночество. Самое лучшее, что он может сделать, – выгнать меня из дворца.

– Жоси, ну почему ты такая упрямая? – снова вздохнул он. – Я вновь и вновь уговариваю тебя, а ты все равно стоишь на своем.

– Ты пришел помирить нас? – поинтересовалась я. – Хочешь, чтобы я пошла и попросила у него прощения?

– Я и сам не знаю, чего хочу, – ответил тринадцатый. – Ни ты, ни царственный брат не сделали ничего плохого, вы просто разошлись во мнениях, и я… Эх! Не знаю!

Он тяжело вздохнул и замолк. После долгого молчания вновь заговорил:

– Царственный брат никогда не упоминает о тебе, и никто другой не смеет упоминать твое имя. Однако прошло уже много дней, а его брови всегда нахмурены, и улыбка ни разу не появлялась на его лице. Раньше, даже когда он бывал занят государственными делами и очень утомлялся, после аудиенции он направлялся в павильон Янсиньдянь невероятно расслабленным, а сейчас в выражении его лица нет и капли тепла. У всех, кто лично прислуживает ему, душа уходит в пятки. Все думают, это из-за войны на северо-западе, но никто не знает, что это лишь одна из причин.

Мы с тринадцатым господином в тишине сидели рядом. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно в своем воображении он любовался далекими озерными пейзажами Цзяннани.

– Нас разделяют кровь и человеческие жизни, и с этим ничего не поделать. Что же вам мешает быть вместе? В мире и без того довольно горестей, так зачем превращать свою единственную любовь в страдание?

Повернув ко мне голову, он добавил:

– Жоси, довольно. Позволь себе быть счастливой!

Я медленно поднялась на ноги. Тринадцатый господин, видя, как я наклонилась и принялась растирать колени, торопливо вскочил, спросив:

– Опять болит?

– Нет, – покачала головой я.

– Если в будущем Чэнхуань не начнет относиться к тебе с должным почтением, ни за что не прощу ей этого, – погрустнев, проговорил тринадцатый.

– Не волнуйся, – засмеялась я. – По вечерам, когда Юйтань занимается моими коленями, Чэнхуань всегда сидит рядом, болтает со мной, смеется, помогает развеять скуку. Взаправду «проявляет почтение и доставляет радость»[82].

Тринадцатый господин медленным шагом пошел рядом, провожая меня обратно к дому. Когда настало время прощаться, он взглянул на меня, словно хотел что-то сказать, но лишь тихо вздохнул и, развернувшись, ушел.

Вскоре после ужина примчался Гао Уюн и, приветствовав меня, сразу сообщил:

– Его Величество приказал мне препроводить барышню обратно.

Я продолжала сидеть с чашкой чая в руках, не двинувшись с места, и ответила:

– Мне и здесь очень хорошо.

Гао Уюн упал на колени и взмолился:

– Барышня, представьте себя на месте несчастного! Прошу, пойдемте!

С этими словами он принялся безостановочно стучать головой об пол. Я торопливо вскочила со стула и отбежала в сторону, не принимая поклонов.

– Скорее поднимайся, нечего мне отвешивать земные поклоны! – воскликнула я.

Гао Уюн, не слушая, продолжал кланяться, и мне оставалось лишь беспомощно сказать:

– Хорошо, я схожу с тобой разок.

Поднявшись с пола, он радостно проговорил:

– Несчастный знал, что барышня всегда жалеет покорных слуг вроде него.

Я первой вышла из дверей. Гао Уюн бегом обогнал меня и, подхватив с земли бумажный фонарь, пошел впереди, освещая путь.

Когда мы оказались у дверей моей комнаты, он прошептал:

– Его Величество внутри.

Он отошел в сторону, пропуская меня вперед, и замер у входа.

Тихо постояв с минуту, я толкнула дверь и вошла. Иньчжэнь сидел на кровати в домашнем халате и листал книгу. Услышав звук открывшейся двери, он тут же отложил книгу и уставился на меня в упор. Мы долго глядели друг на друга. Ощутив, как на глаза наворачивается влага, я поспешно отвернулась. Поднявшись, Иньчжэнь приблизился и протянул ко мне руки, чтобы обнять, но я оттолкнула его ладони, отошла к кровати и села.

Иньчжэнь сел ко мне вплотную.

– И ты говоришь, что не злишься?

– Опять тринадцатый господин меня обхитрил, – сказала я, отвернув голову и блуждая взглядом по расписной ширме.

Иньчжэнь тихо рассмеялся:

– Ему непросто быть зажатым между нами. Разве он не обхитрил и меня тоже?

С этими словами он сгреб меня в охапку и, положив голову мне на плечо, прошептал в самое ухо:

– Даже если ты злилась, за столько дней твоя злость должна была пройти, верно?

Я дернулась пару раз, но осталась у него в объятиях. Вспомнив горестные вздохи тринадцатого: «Что же вам мешает быть вместе?» – я почувствовала, что моя обида рассеялась, оставив в душе лишь печаль.

Видя, что я молча сижу, не двигаясь, и позволяю обнимать себя, Иньчжэнь поинтересовался:

– Еще злишься?

– Это я злюсь или же ты? – поинтересовалась я в ответ. – Именно ты первым перестал со мной разговаривать и замечать меня.

– Не будем больше говорить о том, что прошло, – после недолгого молчания сказал Иньчжэнь.

Я промолчала, теснее прижавшись к нему. Он улыбнулся и опустил голову, чтобы поцеловать меня, но я машинально отвернулась. Слегка растерявшись, Иньчжэнь выпрямился и произнес, погладив меня по щеке:

– В душе ты все еще печалишься.

Выбравшись из его объятий, я взяла подушку, легла на бок, подложив ее под голову, и закрыла глаза, собираясь уснуть.

Иньчжэнь снял с меня обувь и укрыл тонким одеялом со словами:

– Сейчас погода довольно прохладная, смотри не простудись, засыпая вот так, в одежде. Ты много думаешь о самых разных вещах, но лучше бы подумала хоть немного и о себе, ни к чему изводить меня.

Погасив лампу, он потолкал меня, чтобы я уступила ему часть подушки, и лег рядом.

Некоторое время мы лежали в тишине. Затем Иньчжэнь обхватил меня руками и, нащупав пуговицы, принялся расстегивать их.

– Ты не соскучилась по мне? А я постоянно думал о тебе.

Я оттолкнула его руку:

– Если так хочется, можешь идти к своей…

На душу навалилась невыносимая тяжесть. Ерзая, я отодвинулась как можно дальше от Иньчжэня и молча легла, несмотря на то что теперь у меня не было подушки. В темноте моя маска показной улыбки спала, и слезы одна за другой покатились по щекам.

Иньчжэнь обнял меня и притащил обратно на подушку, после чего, найдя в потемках мое лицо, принялся вытирать мне слезы. Я обняла его в ответ и расплакалась, громко всхлипывая. Дав мне выплакаться, Иньчжэнь, пытаясь успокоить меня, произнес:

– Довольно, будешь столько рыдать – навредишь своему здоровью.

Но слезы продолжали литься из моих глаз.

– Жоси, Жосишечка, будь послушной девочкой, прекрати плакать, – со вздохом попросил Иньчжэнь.

Видя, что я продолжаю лить слезы, Иньчжэнь беспомощно проговорил:

– Впервые пытаюсь кого-то утешить и, похоже, делаю только хуже. Давай так: если ты больше не будешь плакать, я выполню то, о чем ты много раз просила, но я никогда не соглашался.

– Очень надо, – всхлипнула я.

Иньчжэнь ненадолго замолчал, затем откашлялся и вполголоса запел:

…Чжэн-цзэ, как верная дорога, имя,

А прозвище – «Высокий Строй Души».

Я, удостоясь счастия такого,

Его удвоил внешнею красой:

В цветущий шпажник, словно в плащ, облекся,

Сплел пояс из осенних орхидей.

И я спешил, боясь, что не успею,

Что мне отпущено немного лет.

Магнолию срывал я на рассвете,

Сбирал у вод по вечерам суман.

Стремительно текут светила в небе,

И осенью сменяется весна,

Цветы, деревья, травы увядают,

И дни красавца князя сочтены.

Ты возмужал, в пороках утопая,

О, почему не хочешь стать иным?

Мне оседлайте скакуна лихого!

Глядите! Путь забытый покажу…[83]

Незаметно для себя перестав плакать, я прижалась лбом к подбородку Иньчжэня, внимательно вслушиваясь. Когда он вдруг оборвал песню, я спросила:

– Почему ты прекратил петь?

– Я хорошо пою? – спросил в ответ Иньчжэнь.

Я ничего не ответила, лишь улыбнулась одними губами.

– А ну, быстро говори правду! – потребовал он, толкнув меня.

Приподнявшись на локте и положив голову на ладонь, я взглянула на него и сказала:

– Если ты возненавидишь какого-нибудь министра и не сможешь придумать, как его проучить, просто позови его послушать твое пение.

Поначалу Иньчжэнь обомлел, а потом опрокинул меня на спину и засмеялся:

– Ничуть не щадишь мое самолюбие! Ты слушала так сосредоточенно, что я подумал, будто я, хоть и не пел столько лет, теперь пою гораздо лучше. Если это было так ужасно, почему же ты не закрыла уши руками, а, наоборот, так внимательно слушала?

– «Дышать мне тяжко, я скрываю слезы, о горестях народа я скорблю», – медленно произнесла я нараспев. – «Сановники веселью предаются, их путь во мраке к пропасти ведет. Но разве о себе самом горюю? Меня страшит династии конец»[84].

Я вспомнила, что недавно Иньчжэнь обнародовал указ, уравнивающий в правах «добропорядочных людей» и «подлый люд». К «подлому люду» относились простолюдины, не принадлежащие ни к ученому, ни к торговому сословию, не ремесленники и не земледельцы. Принадлежность к этой категории передавалась из поколения в поколение, и изменить это было никак нельзя. Они не могли учиться и участвовать в экзаменах, а значит, не могли занимать чиновничьи должности. В основном это были бедняки-изгои провинции Чжэцзян, казенные проститутки из Шэньси и Пекина, а также люди народа танка, что жили в провинции Гуандун, проводя все свои дни в рыбачьих лодках. Говорят, что бедняки-изгои из Шаосина были потомками преступников времен аж династий Сун и Юань. Мужчины ловили лягушек и продавали отвар из них, женщины занимались сватовством и продавали жемчуг, совмещая это с проституцией, – в общем, жизнь этих людей была жалкой и ничтожной. Шэньсийские казенные проститутки по большей части являлись женами и дочерями чиновников, что поддерживали императора Цзяньвэня, племянника Чжу Ди, имеющего титул Янь-вана и после военного переворота ставшего следующим после Цзяньвэня императором династии Мин. Жен и дочерей отступников в наказание отправляли в Управление музыки и танцев, где готовили как артистов, так и певичек, после чего они становились казенными проститутками, составляли компанию чиновникам на пирушках и торговали телом – вот уж кто вдосталь хлебнул горя! Судьба же холопов и рабов по рождению из Аньхоя была еще горше, чем у проституток и изгоев. Если в каком-нибудь селе жили представители двух родов, то абсолютно все люди из одного рода становились слугами другого, те же относились к ним как к ничтожнейшим рабам и били батогами за малейшую провинность. Также в то время в Гуандуне, на побережье и у крупных рек, обитала народность танка. Они добывали себе пропитание ловлей рыбы, лодки служили им домами, и они вели кочевой образ жизни, так как селиться на суше им не дозволялось. Судьбы всех этих несчастных, страдающих целыми поколениями, оказались в руках Иньчжэня. Проявив великодушие, он издал указ о ликвидации «подлого люда» как сословия, уравняв их с «добропорядочным народом» и тем самым поставив точку в этой отвратительной истории, длившейся многие века.

«Дышать мне тяжко, я скрываю слезы, о горестях народа я скорблю»[85]. Если судить Иньчжэня с точки зрения того, какой из него император, то можно с уверенностью сказать, что он прекрасный правитель, которого заботят страдания его народа, который искренне трудится ради простых людей.

Лежа в темноте, я видела, что Иньчжэнь смотрит на меня не отрываясь. После долгого молчания он произнес:

– Я думал, ты больше всего на свете ненавидишь читать все эти древние тексты с их тяжеловесным языком. Как же ты умудрилась заучить наизусть «Лисао»[86], смысл которой понять весьма непросто, а читать – язык сломаешь?

– Ты так любишь магнолии, – мягко ответила я, глядя на него. – Дарил мне и шпильку, и серьги, выполненные в виде этих цветов. Мне всегда было интересно, почему же магнолия так сильно тебе нравится.

– И давно ты выучила эту поэму? – спросил Иньчжэнь.

– Не скажу, – засмеялась я, кусая губы. – Если скажу, ты будешь слишком уж доволен собой.

Иньчжэнь взял меня за руку, мягко прижался к ней губами, а затем крепко сжал со словами:

– Я знал, что ты все поймешь.

Мы молча глядели друг на друга, и я чувствовала, как мое сердце замирает от переполняющей душу нежности. Медленно наклонившись, я мягко накрыла его губы своими, и мы слились в жарком поцелуе. Обрадованный, Иньчжэнь тихо выдохнул и собрался было перевернуться, чтобы я оказалась под ним, но я не позволила, сама прижав его к постели.

– На этот раз сверху буду я, – прошептала я, легонько покусывая мочку его уха.

С этими словами я развязала пояс его халата и прижалась губами к его шее. Мои поцелуи спускались все ниже, пока рука неторопливо проникала к нижней части его тела, которая тут же напряглась.

– Жоси, мне так повезло с тобой, – пробормотал Иньчжэнь. – Небеса ко мне невероятно щедры.

Утром, проснувшись на рассвете, когда небо было уже совсем светлым, я пошарила рукой по постели и поняла, что она пуста. Я, всегда спавшая очень чутко, этой ночью уснула так крепко, что даже не заметила, в каком часу Иньчжэнь ушел.

Перевернувшись на другой бок, я вдруг ощутила едва уловимый аромат. Я открыла глаза и увидела лежащую у изголовья записку, благоухающую магнолиями. Записка гласила: «Я отправился на аудиенцию».

Одна лишь коротенькая, простая фраза звучала намного лучше, чем сотни сладких и льстивых слов. На душе стало тепло, а сердце так разомлело, что казалось, будто оно сейчас растает. Я мигом вскочила с постели и отправилась умываться и завтракать.

Когда я вошла, Юйтань с еще одной придворной дамой как раз отбирали чайные листья.

– Сегодня я буду готовить чай и сладости для Его Величества! – с улыбкой сообщила я.

Юйтань взглянула на другую придворную даму, и та тут же посторонилась, пропуская меня на свое место.

– Хорошо, – улыбнулась она.

Юйтань собиралась было помочь, но я отказалась:

– Я хочу сделать все своими руками.

Смешав маринованные лепестки хризантем с обжаренной халвой, я приготовила блюдечко хризантемового печенья, после чего достала вытяжку из магнолии, которая хранилась наглухо закупоренной, одни небеса знают сколько времени, и заварила на ней чай. На все это у меня ушло чуть больше одной стражи.

Когда я вошла, неся поднос с чаем и сладким, Иньчжэнь с тринадцатым господином сидели, разглядывая карты. Увидев меня, тринадцатый покосился на Иньчжэня, который продолжал смотреть на карту, не поднимая головы, и тепло мне улыбнулся. Бросив на него короткий взгляд, я тихонько поставила поднос на стол.

Беседуя с тринадцатым господином, Иньчжэнь мимоходом взял чашку и сделал глоток. Затем он заметил меня и широко улыбнулся, глядя мне в глаза. В памяти вдруг вспыли картины прошлой ночи, и я, покраснев, поставила чашку перед тринадцатым, избегая взгляда Иньчжэня.

Отставив свой чай в сторону, Иньчжэнь потер правое плечо и сказал:

– Что ни говори, а все упирается в деньги. Другие дела пока можно отложить, но задерживать провиант для армии никак нельзя.

Тринадцатый согласно кивнул и отпил свой чай. Выражение его лица мгновенно изменилось, и он, бросив на меня пристальный взгляд, откусил печенье. Иньчжэнь же, ничего не замечая, продолжал сидеть, уперев взгляд в карту.

– Мне следует нижайше поблагодарить царственного брата, – с улыбкой сказал ему тринадцатый господин. – Лишь благодаря тому, что сижу с ним рядом, я могу попробовать цветочную росу и поесть нежных лепестков.

Иньчжэнь замер было от неожиданности, а затем, внезапно осознав, торопливо схватил печенье и сунул в рот. Различить вкус магнолиевой вытяжки действительно нелегко, но вот обнаружить привкус лепестков хризантемы несложно.

«Пусть на рассвете пью росу с магнолий, а ночью ем опавший лепесток…»[87] Иньчжэнь виновато взглянул на меня, но я с улыбкой покачала головой. Его голова занята государственными делами, поэтому я и не надеялась, что он сразу обратит внимание, мне лишь хотелось сделать ему приятное.

Иньчжэнь молча доел печенье с лепестками хризантемы и выпил полчашки магнолиевого чая. Хотя он не проронил ни слова, выражение его лица стало небывало мягким.

Покончив с десертом и допив чай, он вернулся к разговору о делах. Я уже собиралась уйти, когда услышала за спиной голос тринадцатого господина:

– Ваш младший брат заметил, что на утренней аудиенции царственный брат постоянно растирает плечи. Неужели царственному брату нездоровится?

Я замерла на месте и оглянулась на Иньчжэня, но тот лишь отмахнулся:

– Нет, все в порядке.

– Велите придворному лекарю осмотреть вас! – настаивал тринадцатый господин.

– Не нужно, – вновь отмахнулся Иньчжэнь, искоса взглянув на меня.

Тринадцатый тоже перевел на меня взгляд.

– Лучше позвать лекаря, – сказала я. – Впоследствии Вашему Величеству нужно будет долго работать с документами. Если сразу вылечить недомогание, оно не помешает работе.

С этими словами я, даже не дождавшись согласия Иньчжэня, быстро выглянула из зала и велела стоящему снаружи Гао Уюну сходить за придворным лекарем.

Иньчжэнь крикнул было «Жоси!», но не успел меня остановить и лишь с насмешливой улыбкой покачал головой. Я не поняла, что его насмешило, и с удивлением взглянула на него, но Иньчжэнь уже забыл об этом. Повернувшись к тринадцатому господину, он принялся подробно обсуждать с ним, кого следует отправить сопровождать обоз с провиантом и с какими погодными условиями он может столкнуться в пути.

Я хотела послушать, что скажет лекарь, поэтому осталась стоять у дверей. Вскоре примчался придворный лекарь, и Иньчжэнь, шутливо покосившись на меня, велел:

– Осматривай, раз уж пришел.

Осмотрев его со всем вниманием, лекарь с поклоном сказал:

– Ничего серьезного, будет достаточно наложить повязку и некоторое время не двигать плечом. Скорее всего, прошлой ночью Ваше Величество спали в неудобной позе и плечо оказалось прижато, из-за чего долгое время оставалось без движения.

Стоя в сторонке, я внимательно слушала лекаря. Последние слова заставили меня резко покраснеть: всю прошлую ночь я проспала, используя его предплечье вместо подушки. Глядя на меня с затаенной улыбкой, Иньчжэнь холодно велел лекарю удалиться. Тринадцатый господин взглянул на мое лицо и внезапно что-то осознал. Сконфуженно улыбнувшись, он торопливо схватил чашку, выпрямил спину и принялся сосредоточенно наслаждаться чаем.

Я развернулась, опустила голову и быстро пошла прочь.

– Осторожно! – нагнал меня крик Иньчжэня, но было поздно.

Я врезалась в деревянную полку, на которой стояла ваза с цветами. Полка пошатнулась, ваза упала на пол и разбилась, окатив меня водой вместе со стоявшими в ней цветами.

Иньчжэнь оглядел мое раздосадованное лицо и мокрую одежду с прилипшими лепестками и громко расхохотался, подперев голову рукой. Тринадцатый же некоторое время терпел, стараясь не засмеяться, но не выдержал и тоже разразился хохотом. Злая и смущенная, я окинула их обоих взглядом и в спешке выскочила наружу, но тут же столкнулась с Гао Уюном, который, услышав звук разбившейся вазы, подошел к дверям ближе и замер, ожидая указаний. Гао Уюн испугался и торопливо бухнулся на колени, прижавшись лбом к полу, а я, не успев сообразить, что произошло, кинулась прочь. Сзади раздался новый взрыв оглушительного хохота.

Уходя все дальше и дальше, я не выдержала и тоже рассмеялась. Он говорит, что любит слушать, как я смеюсь, но и мне так нравится слушать его смех!

Глава 15

Не сожалей же о глубоких чувствах, пусть даже ненавистью те сменились вмиг

На северо-западе шла война, и оттуда постоянно приходили вести о новых победах. Кроме того, это должен был быть первый Новый год, который Иньчжэнь официально отпраздновал бы в качестве императора, а поэтому весь дворец, охваченный радостным волнением, готовился встречать второй год эры Юнчжэна[88].

Кутаясь в парчовый плащ, подбитый серым мехом, я словами и жестами объясняла Хунли, Хунчжоу и Чэнхуань, как слепить снеговика. Хунли все прекрасно понял и, выслушав мои объяснения, смог слепить образцового снеговика. Успехи же Хунчжоу и Чэнхуань были не особенно велики: они пытались помочь Хунли, но оказывали ему медвежью услугу, из-за чего тот постоянно сердился, хотя улыбка не сходила с его лица.

Я радостно наблюдала за детьми, когда вдруг кто-то позвал меня:

– Жоси!

Голос был незнакомым. Торопливо обернувшись, я увидела десятую госпожу, одетую в красное, которая стояла позади меня. Сколько же лет мы не виделись! Хунли с Чэнхуань подошли и поклоном поприветствовали ее, но та быстро подняла их и произнесла, слегка улыбнувшись мне:

– Это правда ты! Мы так давно не виделись.

– Верно, – отозвалась я после короткой паузы. – У тебя все хорошо?

– Все прекрасно, – кивнула десятая госпожа.

Повернувшись к Хунли, Хунчжоу и Чэнхуань, я сказала:

– Если вам не холодно, то идите еще поиграйте. А если замерзли, то скорее возвращайтесь в дом!

Дети кивнули. Я подошла к десятой госпоже, и мы вместе двинулись вперед, ступая по скрипучему снегу.

– Ты выглядишь еще более тоненькой и легкой, чем раньше, – проговорила десятая госпожа.

– Я и раньше была худой, – ответила я. – Ты много лет меня не видела, да и возраст… Скорее всего, я действительно выгляжу увядшей.

Десятая госпожа покачала головой:

– Я говорила о другом. Мы не виделись семь или восемь лет, и сейчас, увидев тебя здесь, в снегу, я сперва даже боялась звать тебя: мне показалось, ты так легка и тонка, что можешь растаять вместе со снегом. Очень красиво, однако от этой красоты веет холодом.

– Вероятно, это из-за плаща, что сегодня на мне, – предположила я. – Он довольно холодного оттенка.

– Его цвет чересчур скромен, – ответила десятая госпожа, разглядывая мой плащ. – В такую снежную погоду лучше надевать более яркие вещи.

Мы помолчали.

– Как дела у десятого господина в Монголии? – спросила я.

Десятая госпожа покосилась на меня с удивлением.

– А ты разве не знаешь? Он сейчас в Чжанцзякоу.

– Правда? – обрадовалась я. – Выходит, он может успеть к празднику вернуться домой, к семье.

Десятая госпожа внимательно посмотрела мне в лицо, словно пытаясь понять, серьезно ли я говорю. После долгого молчания она равнодушно произнесла:

– Может быть.

Взглянув на нее, я заметила на ее лице смутную печаль. Мое сердце тревожно забилось.

– Что-то произошло? – спросила я, заставив себя успокоиться.

– Ничего, – ответила та.

Я резко остановилась и, встав прямо перед ней, сказала:

– Скажи мне.

– Жоси, – терпеливо произнесла десятая госпожа, – если уж ты ничего не знаешь, то лучше тебе и не знать. Почему ты не желаешь ничем интересоваться, но вместе с тем не можешь и остаться в стороне?

– Разве это не забавно? – поинтересовалась я, кутаясь в плащ.

Десятая госпожа покачала головой и потянула меня к беседке. Мы сели. Десятая госпожа долго молчала, уставившись в пол, а затем произнесла:

– Несколько дней назад господин выехал в повозке из храма на горе Толо и въехал в Чжанцзякоу. Его Величество передал командующему Сюй Гогую приказ: «Не выказывать ему никаких почестей: среди его подчиненных есть недобропорядочные люди, замешанные в финансовых скандалах. Нужно схватить их и официально доложить нам о них. Требуется найти нескольких виновных: нельзя дать ему сохранить лицо».

Я молча глядела на белый простор, раскинувшийся снаружи беседки. Мне всегда казалось, что события все же могут пойти не так, как я знала из курса истории. Я думала, что настоящие невзгоды навалятся на всех них только на четвертый год эры Юнчжэна, думала, что можно урвать хотя бы несколько лет радостной и мирной жизни, уверяя себя в том, что времени еще много. Почему все не может быть именно так?

– Десятый господин сейчас по-прежнему в Чжанцзякоу? – спросила я.

Десятая госпожа кивнула и поднялась со своего места. Подойдя к одному из опорных столбов беседки, она устремила взгляд на строгий, торжественный Запретный город, раскинувшийся под искрящимся снегом, и тихо проговорила:

– Все эти дни я беспрерывно плакала. В начале месяца Его Величество лишил наш род наследственного титула циньвана Ань. Как выразился Его Величество, при жизни мой дед «всегда имел скрытые неблаговидные намерения, полагался лишь на помощь старших и всякий раз обращался к Нашему покойному отцу». Также Его Величество порицал моих дядюшек, говоря, что они «сражались друг с другом за власть и бесчинствовали, угождая и используя протекцию». Указ Его Величества звучит так: «Титул циньвана Ань больше не будет передаваться по наследству. Всех подчиненных им нюручжаньгиней отозвать, а затем отдать в подчинение к циньванам Лянь и И». Не прошло и нескольких дней после обнародования того указа, как в чем-то провинился восьмой господин и всех нюручжаньгиней, что должны были стать его подчиненными, отдали тринадцатому господину. Теперь моя старшая сестра с восьмым господином то и дело оказываются в чем-нибудь повинны и в любом поступке находится причина для недовольства. В прошлом месяце Ци Эрса, помощник командира знаменного корпуса, доложил императору о том, что в Маньчжурии были проведены чересчур роскошные похороны. Его Величество тут же упрекнул восьмого господина в том, что «и прежде Юньсы, циньван Лянь, начисто промотал все свое состояние, устраивая похороны своей матери, усердствовал в обрядах, предавал огню жемчуг, золотую и серебряную посуду, тогда как его люди были вынуждены полгода жить впроголодь». Еще Его Величество бранил восьмого господина, называя его «хитрым лицемером, который вместо того, чтобы при жизни родителей выполнять свой сыновний долг, решил притвориться образцовым сыном после их смерти». Как давно преставилась госпожа супруга Лян? Полных двенадцать лет назад, а «правда» всплыла лишь сейчас.

Я подошла к ней и взяла ее за руку. Сжав мою ладонь в ответ, десятая госпожа продолжила:

– Вчера я так разволновалась, что помчалась поговорить с сестрой, но та лишь посмеялась надо мной и велела выкинуть все это из головы. «Победителей не судят – так издавна повелось, – сказала мне она. – Так к чему роптать?» Еще она сказала, что, «раз уж мы рождены в императорской семье, мы пользуемся почетом, недоступным обычным людям, и горести у нас тоже иные, нежели у простого люда. Чем коротать время, заливаясь слезами, не лучше ли относиться ко всему проще и радоваться каждому новому дню? А если и правда „жизнь подойдет к концу, и день тот неизбежен“[89], то, если господина заключат под стражу, я пойду в заточение вместе с ним, отрубят ему голову – и я взойду на плаху. В этой жизни я достаточно поборолась и вдоволь насмеялась, так о чем мне сожалеть?»

Глаза защипало, и я едва не заплакала, но в последний момент мне удалось сдержаться.

– Не бросать друг друга, любить и оберегать всю жизнь. То, что рядом с восьмым и десятым господами есть вы, – величайшее счастье для них.

Десятая госпожа продолжала в глубокой задумчивости глядеть вдаль. Ее губы тронула счастливая улыбка, и она мягко произнесла:

– Нет. То, что я смогла выйти замуж за господина, – это мое счастье.

Я торопливо отвернулась. Эх, десятый, десятый, у тебя есть такая жена! Даже если в будущем тебя ждут тяготы, ты никогда не будешь один.

Мы стояли рядом, любуясь пустынным пейзажем, как вдруг откуда-то примчался Гао Уюн.

– Он настолько сильно беспокоится о тебе? – тихо проговорила десятая госпожа. – Прошло совсем немного времени, а вон он, уже спешит сюда. В точности как и говорила сестра! Ходят сплетни, что, хотя Его Величество и держит тебя при себе, он не жалует тебе титул, понизил в ранге твоего отца и братьев, а твоя судьба ему безразлична. Моя сестра, однако, считает, что Его Величество дорожит тобой больше всего на свете. Чем сильнее его беспокойство за тебя, тем больше он соблюдает осторожность и тем сильнее желает спрятать тебя от чужих глаз, боясь, как бы тебе не причинили боль.

Гао Уюн с поклоном поприветствовал десятую госпожу. Та позволила ему выпрямиться, едва заметно кивнула мне, развернулась и пошла прочь. Я наблюдала за тем, как ее силуэт, похожий на алый росчерк на фоне белого снега, исчезает вдали.

– Барышня, – тихо позвал Гао Уюн.

Я молча двинулась вперед, и евнух поспешил следом.

Когда я вошла, Иньчжэнь сидел опустив голову и что-то писал. Он не отреагировал на звук открывшейся двери, продолжая лихорадочно строчить, пока я неподвижно стояла, глядя на него. Закончив писать, Иньчжэнь порылся в стопке докладных записок, вытащил одну и швырнул на стол со словами:

– Сама взгляни!

После этого он вновь опустил голову, возвращаясь к документам.

Подойдя, я взяла в руки бумагу. Это оказался доклад Сюй Гогуя. Его содержание было следующим: «Чжуанъэр и Ван Гобин, находящиеся под командованием цзюньвана Дунь, учиняли беспорядки, бесчестили женщин, оскорбляли чиновников и били солдат. Преступники уже находятся под стражей». Далее были подробно перечислены и иные преступления. Внизу, написанная красной тушью, стояла императорская резолюция Иньчжэня: «Очень хорошо, это и называется вести дела с чистым сердцем».

Положив документ обратно на стол, я ненадолго задумалась, после чего сказала:

– Похоже, ты твердо решил расправиться с ними всеми. По капле лишить их могущества, потихоньку нащупать их предел и вытеснить. Они еще никогда не сталкивались с подобным: любой из младших членов императорской фамилии, этих замечательных людей, готов смело выступить с докладом, а провинциальные чиновники все как один осмеливаются делать недовольные лица. Кто-нибудь неосторожный и импульсивный вроде десятого господина в конце концов не стерпит этой обиды и перестанет контролировать свое поведение. Кто-нибудь дерзкий и своевольный, к примеру девятый господин, конечно же, не сможет смириться с тем, что он у кого-то под башмаком, и чем больше ты будешь давить, тем сильнее он будет сопротивляться всеми способами, а значит, наверняка совершит ошибку, за которую поплатится. Да, восьмой господин весьма осторожен и осмотрителен, но это не спасет его, поскольку причиной любых преступных действий его младших братьев будет, разумеется, его подстрекательство, следовательно, и вина будет его.

Иньчжэнь отложил кисть и внимательно взглянул на меня.

– Восьмой господин давно отказался от своего намерения занять императорский трон, – добавила я. – Почему же ты не можешь отпустить его с миром?

– Он отказался от своих намерений потому лишь, что в то время не мог этого не сделать, – ответил Иньчжэнь. – А сейчас у нас на севере русские, на западе – джунгары, и те и другие бросают на нас алчные взоры, а потому стычки на границах не прекращаются и по сей день. Во внутренней политике у нас Тайвань, и, хотя крупное восстание был подавлено, там по-прежнему неспокойно. Зашевелились ханьские силы, настроенные против маньчжуров, во всех управлениях при дворе – неразбериха, а коррупция стала обыденным явлением. Мы едва вступили на престол, и только в первый месяц были обнародованы одиннадцать наших высочайших указов, которыми мы вразумляли гражданские и военные чины всех инстанций, запрещая тем оказывать протекции, брать взятки и заниматься вымогательством, ведь от плохих чиновников идут все страдания народа. Во втором месяце мы приказали сместить с должностей всех чиновников, которые задерживали жалованье, возвратить все, что они наворовали, и запретили им вновь претендовать на должности. В третьем месяце мы велели наместникам всех провинций сообщить в министерство имена и фамилии всех секретарей и письмоводителей, а также запретили потворствовать желаниям командированных чиновников о местах назначения. В кладовых палаты финансов была недостача в более чем два с половиной миллиона лянов серебром. Мы велели возместить убытки за счет чиновников, долгое время занимавших посты в общем отделе, и многие из них были сняты с должностей, а их имущество конфисковано. Их количество исчисляется десятками, и среди них есть чиновники самых разных рангов, в том числе очень много крупных сановников от третьего класса и выше. Из-за всех этих мер, принятых нами, многие в стране недовольны тем, как мы правим государством. Они тайком рассчитывают на то, что сторонники восьмого поднимутся и смогут выступить против нас от их имени. Если мы не будем постоянно запугивать их, разные силы, противостоящие нам, объединятся. А если прибавить к этому другие внутренние и внешние конфликты, то кто знает, чем это может обернуться для всей Великой Цин?

Я пристально взглянула на него и покачала головой.

– Да, вероятно, в том, что ты говоришь, есть разумное зерно. Но действительно ли все это лишь затем, чтобы запугать?

Иньчжэнь опустил голову и ненадолго замолчал. Затем он встал, подошел и взял меня за руку:

– Тринадцатый брат просидел под стражей десять лет. Десять лет жизни достойного человека! Раньше мы никогда это не обсуждали, однако ты ведь видишь, на что он похож сейчас? Погода становится лишь чуточку прохладнее, как он тут же заходится кашлем, от ветра и сырости у него начинают болеть все суставы и ему то и дело приходится принимать лекарства. А ты? Пьешь лекарства каждый день, а в холодную влажную погоду, стоит тебе быть хоть немного неосторожной, как твои колени начинают болеть так, что ты и шагу не можешь ступить. И твои руки! Когда-то они были нежными и изящными, теперь же твои ладони сплошь покрыты мозолями. Всякий раз, когда я беру тебя за руку, я чувствую печаль и злость: злюсь на свою былую беспомощность, на то, что позволил тебе так много страдать. Если бы не старина восьмой, ничего этого бы не случилось. Ты никогда не забывала о том, что он муж твоей сестры, но как он отплатил тебе? Придворный лекарь сказал, что «больная точно проживет без забот еще десять лет», и это все, что он смог пообещать. Сколько тебе исполнится в этом году? Если бы не он, разве твое здоровье стало бы настолько слабым? Жоси, знаешь, как напуган я был, услышав те слова лекаря? Теперь каждая капля моего страха становится каплей ненависти.

Сжав его ладонь в своей, я жалобно заговорила:

– Все это лишь обстоятельства, а не его вина. Я его не виню и предполагаю, что тринадцатый господин также не испытывает к нему ненависти. А раз мы с ним простили его, то и тебе нет нужды ненавидеть его, правда?

– Жоси, я не хочу, чтобы ты беспокоилась обо всем этом, но они всеми силами продолжают втягивать тебя, – ответил он, не спуская с меня глаз. – Ты любишь их и жалеешь, а супруга старины десятого хоть раз выказывала беспокойство о твоем здоровье? Я нарочно хотел, чтобы ты не сталкивалась с ними. Запретный город огромен, а она вдруг оказалась совсем рядом с тобой. Ты правда думаешь, что это была случайность?

Обхватив Иньчжэня за талию, я обняла его и, прижавшись лицом к его груди, произнесла:

– Она уже ничего не может придумать.

Иньчжэнь молча сгреб меня в охапку.

– Дела, что творятся при дворе, всегда загадочны и непостижимы, – после недолгого молчания проговорил он. – Я лишь могу пообещать тебе сохранить им жизнь.

У меня на душе стало немного легче и внутри зародилась смутная надежда: я подумала, что историю все же хоть чуть-чуть, но можно изменить. По крайней мере, ее можно сделать чуть менее жестокой и свирепой.

– Большое спасибо, – сказала я, растроганно глядя на Иньчжэня.

– Мне еще нужно поработать с документами, – устало произнес он. – Останься здесь, посиди рядом, хорошо?

Я кивнула, подвинула стул и села сбоку от стола.

В последние дни погода стояла солнечная и весь снег растаял. Мне нравилось выбираться в полдень на прогулку под ярким солнышком и ощущать, как его теплые лучи выгоняют прочь из тела внутренний холод.

Бредя куда глаза глядят, внезапно обнаружила, что местность вокруг стала знакомой. Невдалеке я заметила крытую галерею со множеством колонн, и мое сердце затрепетало. Я постояла в тишине, разглядывая галерею, а затем медленно двинулась вперед. Еще не дойдя до ворот, уже услышала звук, с которым отбивают влажное белье. Нерешительно потоптавшись у дверей, я в конце концов решилась и вошла. Девицы, занимающиеся стиркой во дворе, одна за другой подняли головы, глядя на меня, и на их лицах отразилась сложная смесь изумления, страха и зависти. Затем все, будто очнувшись, разом вскочили и поприветствовали меня:

– Всех благ барышне!

В душе я уже пожалела о том, что пришла сюда, но понимала, что не могу просто развернуться и уйти, раз уж я здесь.

– Не нужно церемоний, поднимитесь, – с улыбкой сказала я.

Девушки выпрямились и молча замерли. Хотя двор был полон людей, повисла абсолютная тишина. Я огляделась по сторонам. Все вокруг было таким, как и прежде: белье кучами громоздится на земле и развешено на веревках для просушки.

Я перевела взгляд на напряженных Линдан и Цяньцянь и от нечего делать спросила:

– А где господин Чжан?

Девушки побледнели. Прошло немало времени, прежде чем они наконец промямлили:

– Покинул дворец.

В отличие от придворных дам, евнухи оставались на службе на всю жизнь, если только не совершали серьезных промахов, и лишь в глубокой старости могли покинуть дворец, чтобы уйти на покой. Покинуть же дворец столь рано, не имея денег, да еще если учесть презрительное отношение к евнухам как к странным существам, что не были ни мужчинами, ни женщинами, означало обречь себя на жалкое, нищенское существование. Мне стало страшно. Я хотела поспрашивать еще, но девушки выглядели такими напуганными, что я подавила в себе мгновенно поднявшуюся бурю чувств и спокойно сказала:

– Не буду отвлекать вас от работы. Когда у меня появится свободная минутка, я снова зайду проведать вас.

Про себя же я подумала: безусловно, это был последний раз, когда моя нога ступала на этот двор. Я уже не имею к этому месту никакого отношения, и прийти сюда снова означает только расстроить всех этих девушек.

Вернувшись к себе, я попыталась выкинуть из головы этот визит, но беспокойство не отпускало меня. Подумав, решила пойти разыскать Ван Си. Оказавшись у стен его дома, услышала доносящийся изнутри чей-то тихий плач. Я прислушалась, а затем принялась барабанить в дверь. Плач оборвался, стало тихо, но Ван Си открыл не сразу.

– Почему ты плачешь? – спросила я.

– Боюсь, тебе послышалось, сестрица, – с заискивающей улыбкой ответил Ван Си. – Никто не плакал.

Я только кивнула и, оттолкнув его, прошла внутрь. В комнате стояло несколько столиков, на которых были разложены блюда со сладостями и фруктами, и, хотя в комнате не было курильницы, в воздухе висел аромат благовоний.

Внимательно оглядев разложенные на столах подношения, я спросила:

– Чью память ты решил почтить?

– Ничью, – тут же ответил Ван Си. – Просто так поставил здесь фрукты и сладости, ничего такого.

Я повернулась к нему и молча устремила на него пристальный взгляд. Он опустил голову и, глядя в пол, признался:

– Да, я поминаю кое-кого. Сегодня годовщина смерти моего родственника.

– Разве ты не южанин? Почему тогда положил не традиционные пирожные Сучжоу и Ханчжоу, а вместо этого заставил столы одними пекинскими сладостями? – удивилась я. – А эти слоеные трубочки с бобовой пастой и вовсе были любимым блюдом Ли-анда.

Из глаз Ван Си тут же полились слезы. Он рыдал, даже не думая успокаиваться, и тлевший в моей душе огонек надежды безвозвратно угас, оставив лишь глубокое горе. Я тоже бурно расплакалась. Держась рукой за столешницу, долго лила слезы и в конце концов, сдерживая новый приступ рыданий, сказала Ван Си:

– Достань курильницу и позволь мне тоже отдать дань памяти анда.

Ван Си извлек спрятанную курильницу размером всего с кулак. Я бросила на нее лишь один взгляд, и только-только высохшие было слезы вновь покатились по моим щекам.

– Я так никчемен, – всхлипывая, сказал Ван Си. – Наставник относился ко мне как к родному сыну, а я даже не осмеливаюсь открыто почтить его память в день годовщины его смерти. Не осмеливаюсь даже использовать приличную курильницу, вместо нее беру эту, которую обычно зажигают, чтобы выкурить москитов.

Плача, я зажгла благовония и трижды поклонилась перед столами с подношениями, после чего спрятала лицо в ладонях и вновь разрыдалась. Все это время Ван Си сидел рядом со мной на коленях и тоже плакал.

– Как же это случилось? – наконец спросила я.

Ван Си опустил голову и принялся утирать слезы, не говоря ни слова.

– Сейчас-то уже чего скрывать? – настаивала я. – Я попала во дворец в тринадцать лет и все эти годы трудилась под началом Ли-анда. Он всегда был очень добр ко мне и до последнего старался помочь вернуться ко двору покойного императора Шэнцзу. Ли-анда скончался, а я ничего об этом не знаю. Как думаешь, смогу ли я спокойно жить дальше как ни в чем не бывало?

Какое-то время Ван Си продолжал сидеть в оцепенении, но внезапно решился. Насухо вытерев глаза, он поднялся с пола, открыл дверь и, выглянув наружу и убедившись, что рядом никого, вернулся ко мне.

– Наставник скончался год назад в этот самый день, – прошептал он мне на ухо.

– Значит, это случилось в первый месяц первого года эры Юнчжэна, всего через месяц с небольшим после смерти императора Шэнцзу, – задумчиво сказала я. – Юйтань говорила, что Ли-анда покинул дворец и ушел на покой. Неужели за пределами дворца с ним что-то случилось?

На глазах Ван Си вновь выступили слезы, и он приглушенно зарыдал.

– Все думали, что наставник покинул дворец и ушел на покой, – наконец тихо проговорил он. – На самом деле наставник давно покончил с собой, приняв яд, а его тело было сожжено.

Во мне словно что-то сломалось с оглушительным треском. В голове стало пусто, и я слышала лишь бешеный стук своего сердца.

– Но почему? – спросила я дрожащим голосом после долгого молчания.

Ван Си лишь склонил голову, продолжая горестно лить слезы, и больше не сказал ни слова.

Силы покинули меня, и я осела на пол. Слезы падали из моих глаз, как жемчужины из порванных бус, а сердце застыло, будто скованное льдом. Почему? Почему же он это сделал? Ли Дэцюань служил императору Канси несколько десятилетий, и никто в этом мире не знал Канси лучше него. Ли Дэцюань был там в день смерти императора и присутствовал при его разговоре с четвертым принцем.

Он знал слишком много такого, что ему было знать не положено, и одно его неосторожное слово могло погрузить весь двор в хаос. Разве мог Иньчжэнь оставить его в живых? Я была слишком наивна и совсем забыла о том, что творится в сердце императора.

Наплакавшись, я вытерла глаза и, встав с пола, медленно пошла к двери. Уже взявшись за ручку и открыв створку, вдруг вспомнила о цели своего визита. Закрыла дверь и, обернувшись к Ван Си, спросила:

– Чжан Цяньин тоже мертв?

Услышав это имя, Ван Си тут же побледнел как смерть.

– Он был еще жив, когда покидал дворец, – наконец пробормотал он. – Не знаю, как он сейчас. Думаю, его нынешняя жизнь мало чем лучше смерти.

– Что ты имеешь в виду? – с подозрением спросила я, придерживаясь рукой за дверной косяк.

– Я слышал, – с дрожью в голосе проговорил евнух, – что ему отрезали язык и отрубили руку, а потом выгнали из дворца.

Я поспешно распахнула дверь, высунулась наружу, держась за косяк, согнулась, и меня вырвало. Ван Си подбежал ко мне и принялся стучать кулаком по спине, пока я старательно извергала из себя все, что съела на обед. В конце концов рвота прекратилась, оставив пустоту в желудке и кислый привкус во рту.

Видя, что меня больше не тошнит, Ван Си торопливо дал мне чашку чая со словами:

– Сестрица, когда вернешься, попроси придворного лекаря осмотреть тебя.

Я лишь отмахнулась. Сделав еще несколько глотков горячего чая, чтобы залить раздражение в желудке, произнесла:

– Раньше у меня на сердце было тяжело, а теперь вся эта тяжесть вышла из меня, и славно.

Я передала Ван Си чашку и собралась уходить, когда он сказал:

– Лучше провожу-ка я сестрицу домой.

– Не нужно, – отказалась я. – И впредь нам обоим следует соблюдать осторожность, стараться видеться как можно реже. Я-то ладно, но на тебя ни в коем случае нельзя навлекать неприятности.

С этими словами я развернулась и, качаясь, неверной походкой двинулась к себе.

Оказавшись в своей комнате, я ощутила сильное головокружение, и мне стало трудно стоять на ногах, поэтому пришлось сразу лечь в постель. Не знаю, сколько времени прошло, знаю лишь, что небо успело потемнеть и комната погрузилась во мрак.

Дверь отворилась от легкого толчка. Один лишь Иньчжэнь мог войти ко мне вот так, без стука. В моей душе тут же поднялась буря чувств, но внешне это не было заметно: я продолжала с закрытыми глазами лежать на постели без движения.

Подойдя к кровати, Иньчжэнь склонился надо мной и спросил:

– Что это ты легла так рано, даже не поужинав? Тебе нездоровится?

Он хотел зажечь лампу, но я торопливо остановила его:

– Не нужно света.

– Все же предпочитаешь темноту, – со смешком отметил Иньчжэнь и присел на краешек постели. – Ты здорова?

– Вполне, – ответила я. – Просто днем съела слишком много сладостей, поэтому под вечер в меня уже ничего не лезло.

– Не лежи, вставай и поговори со мной. Пища скопилась в желудке, и нужно, чтобы она опустилась, иначе потом будет еще хуже.

Я послушалась и села. Иньчжэнь подложил мне под спину подушку, удобно усадил меня и сам сел рядом, после чего мы принялись болтать о всякой всячине. Я изо всех сил старалась бодриться и занимать его разговором, много раз мне хотелось задать ему один вопрос, но я беспокоилась о судьбе Ван Си, а потому так ни о чем и не спросила.

Из курса истории мне было известно о жестокости, которую проявлял император Юнчжэн по отношению к восьмому господину и прочим, но, помимо всего этого, я знала и другого Иньчжэня, того, что любил меня и никогда бы мне не навредил. Да, пусть иногда он был чересчур резок, но причиной этому было только то, что его любовь, как и его ненависть, была слишком сильна. Он желал нас защитить, но я вдруг поняла, что в душе начала смутно бояться его. Я отвечала Иньчжэню с особенной осторожностью и не позволяла ему зажечь свет из страха, что он заметит странное выражение моего лица. Лишь сейчас я по-настоящему поняла, что чувствует тринадцатый. Сейчас Иньчжэнь для него в первую очередь император и лишь потом – четвертый брат, а значит, ему теперь необходимо быть крайне осторожным в словах и поступках. Я же этим вечером тоже начала тщательно обдумывать каждое свое слово и осторожно прятать все свои внутренние переживания, притворяясь при этом, что веду себя естественно.

Видя, что я беседую с ним без особой охоты, Иньчжэнь предположил:

– Ты, верно, устала?

– Вообще-то людям нужно спать, – улыбнулась я. – Ты меня силком поднял – конечно, я чувствую усталость!

– Я бросил все дела, чтобы прийти и поболтать с ней, а она еще чем-то недовольна, неблагодарная! – улыбнулся Иньчжэнь в ответ. – Ладно, не буду больше тебя беспокоить и вернусь к документам, а ты отдыхай.

С этими словами он поднялся с постели и ушел.

Я же еще долго сидела в темноте и полной тишине. Лишь когда вдалеке пробили третью стражу, наконец накинула одеяло и легла. Но уснуть все не могла: беспокойно ворочалась с боку на бок, и слезы вновь катились по щекам.

С тех пор, как мне стало известно от Ван Си о судьбе Ли-анда и Чжан Цяньина, я целыми днями не покидала стен своей комнаты, читая книги, упражняясь в каллиграфии и всеми силами стараясь забыть о внешнем мире. Переписывая теперь лишь те строки, что писал мне Иньчжэнь, и копируя его почерк, уже добилась почти полного сходства. Порой во время занятий каллиграфией вспоминала стихотворение, что переписал для меня Иньчжэнь: «Я часто дохожу до той стремнины, где в вышине рождается река. Присяду и смотрю, как из долины волнистые восходят облака…», и мне казалось, что это было так давно, словно в другой жизни.

В войне на северо-западе наступил переломный момент. Часто в павильоне Янсиньдянь и ночью горели свечи, ярко освещая залы, все мысли Иньчжэня были заняты лишь этой далекой войной. На восьмой день второго месяца Нянь Гэнъяо отдал приказ всем полководцам двигаться прямо к логову мятежников и брать его штурмом. Атакованные столь внезапно и яростно, войска мятежников тут же пали духом и разбежались, неспособные больше сражаться. Так цинская армия одержала полную победу.

Когда вести о победе дошли до дворца, Иньчжэнь был так счастлив, что в исключительном порядке даровал Нянь Гэнъяо титул гуна первого ранга. Помимо этого его также удостоили титула цзы, который впоследствии должен был перейти по наследству к сыну Нянь Гэнъяо, Нянь Биню. Даже отцу Нянь Гэнъяо, Нянь Сялину, даровали титул гуна, а также наставника двора. Род Нянь купался в благосклонности императора и сиял, будто солнце в зените.

За столом Иньчжэнь не мог сдержаться и не начать снова обсуждать ту победоносную битву. Я лишь усмехалась про себя: он сосредоточил почти все силы империи Цин на границе, чтобы победить в этой войне, да и четырнадцатый господин уже давно смог заставить всех на северо-западе уважать цинскую армию, тогда как восстание Лобсанга Тэнцзина было очень плохо подготовлено. Мятеж подняли впопыхах, а Нянь Гэнъяо прекрасно знал, что делать с этим маленьким расхрабрившимся клочком земли, осмелившимся посягать на авторитет Великой Цин, что распространялся на многие тысячи ли. Разумеется, он был обречен на победу.

Тринадцатый господин заметил, что мои губы складываются в едва заметную насмешливую улыбку, и, глядя на меня, покачал головой, на что я нахмурилась и тут же улыбнулась еще шире. Глядя на наши с тринадцатым лица, Иньчжэнь с горьким смешком покачал головой и замолк, прекратив обсуждать уже оставшуюся в прошлом войну.

Однажды, когда я сидела у себя, занимаясь каллиграфией, в комнату вбежала Чэнхуань и без промедления бросилась ко мне. Кисть в моей руке несколько раз мотнулась из стороны в сторону, запачкав белоснежную бумагу. Отстранив девочку, я со смешком поинтересовалась:

– Что у тебя за срочное дело такое?

– Тетушка, они там варят человека! – выпучив глаза, сказала Чэнхуань.

– Чего человека? – рассеянно отозвалась я.

Чэнхуань истово закивала:

– Точно-точно! Они не хотели мне говорить, но я украдкой подслушала, что царственный дядюшка сам приказал евнухам, придворным дамам и служанкам всех дворцов прийти и смотреть. Тетя, как же можно варить человека? Неужели как тогда на императорской кухне, куда ты отвела меня поглядеть на приготовление паровых булочек баоцзы?

Я резко вскочила со стула и испуганно воскликнула:

– Что ты сказала? Варить человека?

От этих двух слов к горлу подступила тошнота.

– Да, говорю же: человека варят! – подтвердила Чэнхуань.

– Что еще ты слышала? Кого варят?

– Я услышала только это, – ответила девочка, покачав головой.

Я вспомнила о Ван Си, и мое сердце затрепетало от ужаса. Я тут же бросилась на улицу, и Чэнхуань выбежала следом за мной.

– Нет, ты никуда не пойдешь, – поспешно удержала ее я, – оставайся здесь и жди меня.

Чэнхуань взглянула на мое суровое лицо и без разговоров замерла на месте, надув губы.

Я широкими шагами мчалась прочь. Евнухи и придворные дамы, что всегда прислуживали в павильоне Янсиньдянь, сейчас отсутствовали, и кругом видны были лишь неподвижно застывшие стражники. Невесть откуда взявшийся Гао Уюн подскочил ко мне и, преградив дорогу, поинтересовался:

– Куда направляется барышня?

Страх еще сильнее сжал мое сердце, и я, обогнув его, продолжила было мчаться вперед, однако евнух торопливо схватил меня за рукав:

– Ваш покорный слуга видел, как к вам пришла Чэнхуань-гэгэ. Почему барышня не осталась с ней?

Разъярившись, я сбросила его руку и прокричала:

– Сукин ты сын, даже меня осмеливаешься хватать! У тебя вообще есть голова на плечах?

Гао Уюн тут же бухнулся на колени и прижался лбом к земле, чем я сразу же и воспользовалась. Евнух же вскочил и бросился за мной вдогонку, уже не смея дотрагиваться до меня, и только без перерыва жалобно молил остановиться.

Сердце колотилось так, словно намеревалось выпрыгнуть из груди. Чувствуя, как душу наполняют боль и гнев, я что есть мочи неслась к уголовному отделу.

Я не успела даже добежать до дверей, а в нос уже ударил тошнотворный сладковатый запах, висевший в воздухе. Впереди толпились уважаемые евнухи и придворные дамы со всего Запретного города, а вместе с ними и младшие евнухи со слугами и служанками. Все они выглядели едва живыми от ужаса: кого-то била крупная дрожь, кто-то без сил сидел на земле, а некоторые стояли согнувшись, и их рвало.

В центре я увидела огромный чан, что стоял на подпорках на огне, и мне показалось, что в то мгновение мои внутренности принялись ходить ходуном. Не в силах больше сдерживаться, я опустилась на корточки, и у меня началась безумная, неостановимая рвота. Меня тошнило до тех пор, пока в желудке не воцарилась сосущая пустота и рвать стало попросту нечем. Тогда я, собрав последние силы, встала, вытерла лицо и отвернулась, не смея глядеть на чан и вместо этого блуждая взглядом по толпе. Внезапно я увидела в ней силуэт Ван Си. Обессилев, он валялся на земле и плакал навзрыд. Сердце, что до этого прыгало у меня в глотке, наконец успокоилось и опустилось на положенное ему место.

Не осмеливаясь больше вертеть головой, я развернулась, чтобы уйти, но ноги подогнулись, и если бы Гао Уюн, что все это время с мертвенно-бледным лицом стоял рядом, не поддержал меня, то я бы упала. Я вновь выпрямилась, держась за его предплечье, и он умоляюще протянул:

– Барышня, обопритесь на руку вашего покорного слуги и пойдемте назад!

Я хотела идти сама, но голова кружилась так, что ноги заплетались и не желали слушаться. Оставалось лишь опереться на руку Гао Уюна.

– Кто там? – спросила я, стараясь унять дрожь в голосе.

Гао Уюн молчал. В одно мгновение страх, горе и гнев, обуревавшие мою душу, усилились стократно. Не контролируя себя, я заорала:

– Говори! Я уже все видела. Хочешь, чтобы я сходила и сама спросила, кто там, в чане?

Гао Уюн задрожал всем телом.

– Барышня, прошу вас, пощадите вашего покорного слугу. Если Его Величество узнает, от меня даже не останется чего-нибудь, что можно будет похоронить.

В мою душу закралось подозрение. Отпустив руку слуги, я, шатаясь, побрела в обратную сторону.

Гао Уюн бегом обогнал меня и упал передо мной на колени, плача:

– Барышня, вернитесь!

Я, не обращая внимания, обошла его и продолжила идти. Тогда евнух на коленях пополз за мной и снова преградил мне дорогу, прижавшись лбом к земле.

– Это Юйтань, – прорыдал он.

Мне почудилось, будто по голове стукнули кувалдой. Сердце пронзила колющая боль. Глядя на стоящий вдалеке чан, я заорала так, словно в меня вселился демон:

– Кто?!

– Юйтань, – повторил Гао Уюн, не поднимая головы.

Душа ныла от боли, сердце сжималось, и мне казалось, что мой рассудок проваливается в бесконечную черную тьму.

Когда сознание пусть не полностью, но вернулось ко мне, я ощутила, как кто-то ласково поглаживает меня по щеке. Так нежно, что мне смутно показалось, будто я все еще ребенок, в котором родители души не чают, а потому ему можно делать все что захочется.

– Мама, мамочка… – невольно пробормотала я.

Чувствуя безграничное счастье, я распахнула глаза, однако увидела перед собой лицо Иньчжэня, на котором боролись радость и беспокойство. Я замерла, мгновенно вспомнив, что нахожусь в прошлом, в нескольких сотнях лет от настоящего.

– Что такое? – спросила я.

Как только произнесла это, в голове мелькнули картины сцены, свидетельницей которой я была, прежде чем упасть в обморок. К горлу мгновенно подступила тошнота. Мой желудок, впрочем, был пуст, поэтому я просто лежала на постели, испытывая рвотные позывы.

Приобняв меня, Иньчжэнь принялся легонько похлопывать мою спину. Я попыталась оттолкнуть его, но в моем теле не осталось ни капли сил. Обмякнув, со слезами в голосе я крикнула:

– Уходи! Не желаю больше видеть тебя!

Лицо Иньчжэня сделалось холодным, но на нем проступили также следы глубокой печали. Протянув пальцы, он схватил меня за плечо той руки, которой я все еще пыталась оттолкнуть его.

– Зачем? – плакала я. – Зачем ты это сделал?

Иньчжэнь с силой привлек меня к себе и заключил в объятия.

– Жоси, у нас будет ребенок.

Рыдания застряли в горле. Я подняла на Иньчжэня глаза, и тот кивнул.

– Лекарь слушал твой пульс и сказал, что уже месяц.

С этими словами он запечатлел на моей щеке едва ощутимый поцелуй.

– У нас будет ребенок, – мягко повторил он.

Я не испытывала никакой радости. В моей душе любовь к Иньчжэню так тесно сплелась с ненавистью к нему же, что я уставилась на него, не в силах пошевелиться. Иньчжэнь протянул руку и прикрыл мои глаза ладонью, прося:

– Жоси, не смотри на меня так. Разве ты не рада? Мы так долго этого ждали.

Боль в моем сердце стала такой невыносимой, что я согнулась и, сотрясаясь от рыданий, закричала:

– Иньчжэнь, я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя! Ненавижу!

На мгновение он будто окаменел. Затем легонько похлопал меня по спине и произнес:

– Я знаю! Жоси, я сделал это не без причины. Сперва отдохни и выздоровей, а потом я все тебе объясню.

– Она была мне младшей сестрой! – ревела я. – Сестрой!

Иньчжэнь прикрыл мне рот ладонью:

– Жоси, ты относилась к ней как к сестре, но она никогда не считала тебя таковой. А ведь я давал ей шанс.

Я в исступлении ударила его по руке. Это стоило мне большого напряжения, в глазах потемнело, и мое тело осело на подушки. Иньчжэнь поспешно подхватил меня, придерживая, пока я, тяжело дыша, обессилевшими руками толкала его.

– Если ты не хочешь меня видеть, я уйду, – сказал он. – Но так или иначе, ты должна хорошо заботиться о себе и о ребенке.

Позвав Мэйсян и Цзюйюнь прислуживать мне, он поднялся с постели, бросил на меня, неподвижно лежащую с закрытыми глазами, пристальный взгляд и тихо удалился, то и дело оборачиваясь.

Лежа в забытьи, я видела много снов. Они дробились и перемешивались между собой: словно все эти годы снова пролетели, уместившись в одно мгновение, которое, однако, было весьма долгим и мучительным.

Весной Юйтань сидела на кане, вышивая для меня платок, пока я рядом с ней листала книгу. Изредка в комнате раздавался звонкий смех, эхо которого быстро таяло в тоске и холоде Запретного города.

Когда я болела, именно ты заботилась обо мне, обтирая меня платком, поднося лекарства. В тот раз, когда мне было так плохо, что не осталось воли к жизни, ты всю ночь провела у моей постели, напевая, и своей песней помогла мне очнуться.

Когда я попала в прачечные и была вынуждена заниматься самым презренным трудом, ты не бросила меня и продолжала всеми силами оберегать. Наши сестринские чувства, которым вот-вот должно было стукнуть двадцать лет, были постоянным источником тепла в этом холодном дворце.

Я думала, что с помощью его любви ко мне смогу защитить тебя, сделать так, чтобы никто в Запретном городе не сумел навредить тебе, но я не ожидала, что он способен так с тобой поступить.

Юйтань, с твоим уходом из Запретного города исчезли последние частички тепла.

Разбудив меня, Мэйсян сложила платок и принялась протирать мне лицо. Оказывается, я плакала во сне.

Только-только рассвело. Я велела Мэйсян сходить к Ван Си и привести его ко мне. Поколебавшись, девушка все же сказала «Слушаюсь!», опустила голову и вышла.

Вскоре в комнату, ступая неверными шагами, вошел Ван Си. Он был очень бледен, глаза глубоко запали, и вокруг образовались черные тени. Ван Си наблюдал произошедшее от начала до конца, и это, очевидно, глубоко шокировало его. Лица у Мэйсян и Цзюйюнь тоже выглядели опухшими от слез, но к Юйтань они никаких чувств не испытывали: просто испугались самой казни.

Мэйсян продолжала стоять рядом.

– Ступай! – велела я.

Девушка помедлила, но вышла из комнаты. Я пригласила Ван Си присесть, но тот почтительно остался стоять у постели, показав пальцем на дверь.

– Я нарочно, – беззвучно прошептала я одними губами.

Внезапно все поняв, Ван Си поспешил воскликнуть:

– Слуга не осмеливается сесть. Если у сестрицы есть ко мне какое-то дело, то пусть она говорит прямо!

Я немного помолчала, пытаясь унять душевную боль, а затем спросила:

– В тот день Юйтань… Она… Чем все закончилось?

На глазах у Ван Си выступили слезы, но, хотя его подбородок дрожал, он спокойно ответил:

– Она скончалась очень быстро и почти не испытала мучений.

При этих словах слезы все-таки покатились по его щекам, и Ван Си быстро утер их рукавом.

– Она что-нибудь сказала перед смертью? – спросила я, прижав ладонь к груди.

Ван Си быстро огляделся по сторонам, вытащил из-за пазухи обрывок ленты и, сунув его мне под подушку, вслух произнес:

– Она только улыбалась, ничего не говоря.

– Как ты? – поинтересовалась я вслух, взглядом спрашивая совсем о другом.

Ван Си изобразил рукой движение, которым ленту сунули в дверную щель, а затем показал, как открыл дверь и увидел послание. Вслух же он ответил:

– У вашего покорного слуги все хорошо.

Некоторое время мы молча обменивались взглядами. Затем Ван Си сказал:

– Если у сестрицы нет никаких поручений, покорный слуга с ее позволения откланяется.

С этими словами он развернулся и ушел, даже не дождавшись моего ответа. Мне хотелось окликнуть его, остановить, но я сдержалась.

Под предлогом, что мне нужно отдохнуть, я выгнала Мэйсян с Цзюйюнь, опустила занавесь и спряталась под одеяло, чтобы разглядеть ленту. На ней была написана всего пара строк, но каждый иероглиф отпечатывался в моем сердце, словно вырезанный ножом.

Прошу, сестрица, помоги моей семье. Я, Юйтань, знаю, что скоро умру. Всегда надеялась, что однажды смогу сама все тебе объяснить, но возможности уже нет. Я спешу, а потому не смогу выразить все, что у меня на сердце, но я вдруг поняла, что любые слова излишни. Уверена, ты и так меня поймешь, сестрица. Я была лишь очередной дурой в этом бренном мире! Однако Юйтань ни о чем не сожалеет и не держит зла! Сестрица, не печалься!

Воображение рисовало мне события того дня, когда Юйтань, спрятавшись в каком-нибудь углу, в спешке оторвала ленту от своей одежды, прокусила палец и торопливо написала эти строки, после чего сунула под дверь Ван Си. А вскоре после этого за ней пришли, схватили и уволокли.

Юйтань говорила мне, что никогда не училась и знает лишь несколько иероглифов. Но сейчас, читая ее послание, я заметила, что, хотя она и писала в спешке, ее письмо было написано стандартным мелким письмом кайшу, напоминавшим каллиграфию художницы Гуань Даошэн к картине «Цветы сливы». Писать в столь скромном и изящном стиле мог лишь тот, кто упражнялся в этом годами и хорошо изучил классическую поэзию. Юйтань, сколько же всего ты от меня скрывала?

– Барышня, к вам пришел тринадцатый господин, – негромко сообщила из-за двери Мэйсян.

– Проси, – ответила я.

Тринадцатый не спеша прошел в комнату. Мэйсян поприветствовала его и принесла стул, чтобы он мог сесть, после чего безмолвно удалилась.

Внимательно оглядев мое лицо, тринадцатый господин сказал:

– У тебя и без того было слабое здоровье, а сейчас ты еще и беременна. Разве ты сможешь выдержать собственные измывательства над самой собой? Неужели ты так возненавидела царственного брата, что не хочешь даже оставить ребенка?

– Вовсе нет, – отмахнулась я.

– А раз нет, то ты тем более должна беречь свое здоровье. Во-первых, то, что ты в столь позднем возрасте впервые забеременела, само по себе не очень хорошо для твоего здоровья. Помимо этого, ты и так постоянно болеешь, а теперь в твоем теле еще и зародилась новая жизнь. Из-за тебя лекарь Хэ ночами не спит, придумывая подходящие методы лечения, да и царственный брат с ума сходит от беспокойства, а ты совсем не заботишься о себе. Не желая пугать тебя, царственный брат не рассказывает тебе обо всем этом. Я сначала тоже хотел лишь уговорить тебя наконец расслабиться, но, увидев тебя сейчас, вышел из себя и не выдержал. Давай начистоту: если тебе не нужен этот ребенок, стоит поговорить с придворным лекарем.

Я замерла, надолго замолчав.

– Буду стараться изо всех сил, – печально проговорила я наконец, – но боль в моей душе просто невыносима. Ты можешь подсказать мне, как уменьшить эту боль? Та, что была мне как сестра, трагически погибла от рук моего любимого. Можешь ли ты помочь мне избавиться от этого клубка любви и ненависти, что намертво сплелись в моем сердце?

Тринадцатый господин потупился. После короткого молчания он сказал:

– Возможно, правда обрадует тебя, а может, лишь сделает еще больней.

– Так расскажи мне! – с горькой улыбкой попросила я.

Тринадцатый тихонько вздохнул и начал свой рассказ.

– Когда царственный брат отправил девятого брата в Синин, он настрого запретил ему обмениваться письмами с остальными. Девятый брат же, как всегда, пустил в ход все доступные средства, даже изобрел собственный шифр – так он мог, используя самых разных людей, связываться с теми, кто находился в столице. Юйтань же была приставлена им к царственному брату в качестве соглядатая: девушка докладывала девятому брату обо всех его действиях. Из-за тебя царственный брат не мог сурово ее покарать. Несколько раз он намеками предупреждал ее, но Юйтань даже не собиралась раскаиваться в содеянном. В этот раз царственный брат пришел в ярость, узнав, что девятый подстрекал Хунши добиваться титула наследного принца. Кроме того, он всеми силами пытался поссорить царственного брата как с Хунши, его сыном, так и с тобой. Девятый господин велел Юйтань придумать, как использовать твои прошлые связи с восьмым, десятым и четырнадцатым господами, чтобы разрушить вашу с царственным братом любовь. Оба этих поступка нарушили самые серьезные табу царственного брата. Его терпение лопнуло, и он использовал высшую меру наказания, дабы эта казнь послужила девятому брату жестким предупреждением.

Мысли путались. Все это казалось полнейшим абсурдом и одновременно весьма логичным. В памяти вдруг всплыли мелкие детали из разных лет и сложились в единую картину. Выходит, тем молодым господином, что спас Юйтань и всю ее семью в ту снежную ночь, был девятый принц! Впрочем, о конце той истории Юйтань солгала мне: это была вовсе не единственная их встреча. С того дня девятый принц тайком постоянно помогал ее семейству, и наверняка то, что через много лет Юйтань попала во дворец и стала придворной дамой, было подстроено именно им. Неудивительно, что четырнадцатый принц никогда не избегал Юйтань и вел себя при ней свободно. Я думала, это оттого, что он знал о нашей с ней дружбе, но, оказывается, это лишь одна из причин. Была ли ты со мной искренней, Юйтань, или же все это время притворялась?

В моей голове проносились лица Юйтань: то радостное, то хмурое, то печальное, то счастливое… Я рассеянно улыбнулась: нет, дружеские чувства подделать невозможно. Во дворце ей жилось нелегко и приходилось преодолевать много трудностей, чтобы не отставать от меня. Что же за история связывала Юйтань с девятым принцем? Мне были известны лишь начало и развязка, но я не знала, что происходило в промежутке. Наверное, ее жизнь омрачали еще большие страдания, беспомощность, боль и отчаяние, чем мою.

Глядя, как я тихо хихикаю, тринадцатый господин изумленно спросил:

– Жоси, разве ты не злишься?

Я покачала головой:

– Юйтань относилась ко мне как к сестре, и ее добрые чувства были совершенно искренними. Что до остального, то разве есть люди, которые никогда не оказывались в безвыходном положении? Если я кого-то и виню, то лишь Небо за жестокость.

– Ты всегда готова простить кого угодно, – сказал тринадцатый, пристально глядя на меня. – И всегда желаешь сохранить в памяти лишь хорошее.

Я опустила голову.

– Его Величество мог предотвратить все это, – бесцветным голосом произнесла я после короткого молчания. – Но он этого не сделал.

– Его Величество с самого начала намеренно позволил Юйтань покинуть дворец, – быстро проговорил тринадцатый господин. – Как только та вернулась, чтобы вновь прислуживать в высочайшем присутствии, Его Величество тут же велел Гао Уюну напомнить всем о наказаниях, положенных за нарушения правил павильона Янсиньдянь. Позднее он велел забить до смерти служанку, что много болтала, и приказал всем, включая Юйтань, наблюдать за казнью, чтобы она послужила предупреждением.

Я только покачала головой.

– Возможно, отпуская Юйтань, он действительно намеревался забыть о ней, но более важной причиной было то, что, раз уж все придворные дамы зала Цяньцингун отпущены со службы, не имело никакого смысла оставлять при себе одну Юйтань, давно миновавшую тот возраст, в котором обычно покидают дворец. Однако потом, когда девятый принц понял, что не хочет лишиться столь полезной пешки, Юйтань пришла ко мне просить оставить ее во дворце. Его Величеству ничего не мешало еще тогда обо всем мне рассказать и прямым приказом вынудить Юйтань уйти – я бы не сказала и слова поперек. Его Величество, однако, не сделал этого, решив пустить все на самотек, и позволил ей остаться. В конце концов, выгони он ее из дворца – кто знает, на какие еще уловки пошли бы девятый господин с остальными. Лучше уж оставить возле себя соглядатая, которого давно знаешь, и одним ударом убить двух зайцев: умышленно позволять Юйтань узнать то, о чем должен узнать девятый господин, и не давать ей пронюхать о том, что девятый господин ни в коем случае узнать не должен. Кроме того, Юйтань можно было использовать и для отслеживания действий девятого господина, и даже для того, чтобы передавать ему ложные сведения.

– Я понимаю, что не смогу заставить тебя перестать тревожиться, – вздохнул тринадцатый, – но царственный брат действительно надеялся, что Юйтань исправится, и ни в коем случае не хотел расстроить тебя. Согласно дворцовому уставу, вина любой служанки ложится и на членов ее семьи, но ради тебя царственный брат пощадил родственников Юйтань и не стал проводить следствие. В этот раз он бы не расправился с ней с такой ненавистью, если бы не сильное беспокойство о тебе. Вероятно, единственным промахом царственного брата было то, что он недооценил вашу с Юйтань дружбу.

– Девятый господин и Его Величество совместными усилиями убили Юйтань, а я оказалась их сообщницей, – мрачно улыбнулась я.

– Я знаю, что ты грустишь из-за нее, но ты не можешь обвинять во всем себя, – заметил тринадцатый.

Опустившись на подушку, я пробормотала:

– Тринадцатый господин, должно быть, догадывается, что мне пришлось пережить за столь короткий срок. Когда ушла моя старшая сестра, я сильно страдала, но она закончила свою жизнь с улыбкой на лице, и я, думая о бесчисленных горестях ее жизненного пути, чувствовала невообразимое облегчение. Думаю, о том, как умер Ли-анда, тебе давно известно. Юйтань была мне словно младшая сестра, и, даже если она совершила ошибку, как он мог наказать ее столь жестоко? А остальные непричастные, к примеру Чжан Цяньин? Да, пусть он совершал дурные поступки, но и он не заслужил подобного. А о скольких еще случаях я не знаю? Теперь я не чувствую в этом дворце ничего, кроме страха. Он похож на чудовище, без остановки пожирающее людей.

Тринадцатый господин хотел что-то сказать, но я взмахнула рукой и, опустив москитную сетку, сказала:

– Мне нужно отдохнуть.

Он молча посидел рядом, затем тихо вздохнул и ушел.

Я в забытьи лежала на кровати, почти задремав, когда вдруг услышала:

– Барышня!

– Цяохуэй? – воскликнула я, тут же открыв глаза.

– Да, барышня, это я, – сказала Цяохуэй, опустившись у постели на одно колено.

Я резко поднялась и толкнула ее к дверям:

– Уходи, тебе нельзя быть здесь.

– Барышня, да ведь Его Величество сам велел мне прийти во дворец, чтобы прислуживать вам! – воскликнула Цяохуэй.

– Я так и знала, что это Его Величество велел тебе прийти, потому и хочу, чтобы ты скорее ушла, – начав плакать, ответила я.

Цяохуэй присела рядом, тесно прижавшись, обняла меня и спросила:

– Что же случилось? Я слышала от господина Гао, что барышня забеременела. Почему же вы так небрежны к себе? Можете излить мне душу. Я с детства прислуживала хозяйке, и, можно сказать, вы выросли на моих глазах. Пожалуй, это будет непозволительно, но я признаюсь, что в душе относилась к хозяйке как к старшей сестре, а к молодой хозяйке – как к младшей.

Я тут же вспомнила Жолань и, упав в объятия Цяохуэй, разрыдалась.

– Никакие печали не могут быть важнее, чем будущее дитя, – сказала девушка. – Хозяйка бы сильно расстроилась, увидев вас сейчас. А ведь барышня обещала хозяйке, что обязательно будет хорошо заботиться о себе.

Я продолжала плакать, и тут сбоку ко мне подскочила Чэнхуань с криком:

– Тетушка!

Я обернулась к ней, торопливо утирая слезы:

– Откуда ты здесь взялась?

– Тетя, давай я расскажу тебе смешную историю, хорошо? – предложила Чэнхуань.

– Давай в другой раз, – ответила я.

– Тогда я спою тебе, – не унималась девочка.

Я погладила ее по голове со словами:

– Давай и это в другой раз. Сегодня тетушке не хочется.

Чэнхуань забралась на кровать и протянула мне свою левую руку, показывая три огромные мозоли на пальцах:

– Тетя, я очень усердно учусь музыке.

– Когда ты научишься хорошо играть, твой отец будет очень рад, – кивнула я, погладив ее мозоли.

– Тетушка, а ты разве не рада? – спросила Чэнхуань.

Я заставила себя улыбнуться:

– Рада, тетя тоже очень рада.

Чэнхуань наклонила голову и долго разглядывала меня, после чего произнесла:

– Тетя, я слышала, как царственный дядюшка сказал, что ты родишь мне младшего братика.

Я коротко кивнула. Девочка обрадовалась и сказала:

– Тогда тебе точно не надо больше плакать! Если будешь плакать, братик тоже заплачет.

Я отвернулась, с трудом сдерживая слезы.

– Барышня хочет еще немного полежать и отдохнуть? – торопливо спросила Цяохуэй. Я в ответ покачала головой.

– Тогда поднимайтесь, – улыбнулась Цяохуэй. – Лежать целыми днями тоже плохо. Давненько я не прислуживала барышне! Пусть сегодня она позволит своей верной служанке помочь ей умыться.

Услышав это, Чэнхуань поспешно спрыгнула с кровати, и Цяохуэй помогла мне встать.

Они обе сидели рядом, пока я с неохотой ела кашу с побегами бамбука. Я съела меньше половины чашки, и недовольная Цяохуэй принялась брюзжать:

– Ладно, что вы морите голодом себя, но как можно не давать наесться будущему ребенку?

Мэйсян же и этого было достаточно, чтобы светиться от счастья, и она, радостно собрав посуду, удалилась.

Благодаря неустанной заботе Цяохуэй мое физическое состояние значительно улучшилось, хотя моральное все еще оставляло желать лучшего. Чэнхуань с улыбкой предложила мне послушать мелодию, которую недавно выучила. Нелегко было заставить ее спокойно учиться игре на чжэне, к тому же она предложила это, чтобы порадовать меня, и я, не желая расстраивать ее, кивнула и согласилась. Чэнхуань тут же потянула меня в учебную комнату, где, заложив руки за спину, уже стоял у окна задумчивый тринадцатый господин. На лице его была написана глубокая тоска, а в блеклой улыбке, едва заметной по приподнятым уголкам губ, чувствовалась усталость. Хотя он стоял на самом светлом месте комнаты, от его фигуры веяло невыразимым холодом одиночества, будто солнечные лучи, падая на него, огибали его тело.

Тринадцатый обернулся на звук наших шагов. Следы тоски и усталости мгновенно исчезли с его лица, и он вновь превратился в солидного и серьезного циньвана И.

– Вы давно пришли? – с теплой улыбкой поинтересовался он.

– Только что, – ответила я и опустилась на ближайший стул.

Тринадцатый господин сел рядом, внимательно оглядел меня и спросил:

– Как твое здоровье? Хорошо?

Я кивнула.

– Здоровье важнее всего, – проговорил он после недолгого молчания.

Я выдавила улыбку и перевела взгляд на Чэнхуань. Та как раз занималась тем, что пыталась надеть на палец футляр-медиатор, но никак не могла подвязать его как следует.

– Иди сюда, – позвала я.

Она тут же радостно подбежала ко мне с футляром в руке. Когда я старательно закрепила его у нее на пальце, девочка, улыбаясь, вернулась к чжэну. Тринадцатый засмеялся:

– Даже не знаю, кого ты будешь любить больше: Чэнхуань или ее маленькую сестричку.

– Думаешь, это будет девочка? – улыбнулась я, повернувшись к нему.

Тринадцатый замер на мгновение, а затем признался:

– Я втайне надеюсь, что это будет девочка. Царственный же брат хочет мальчика.

– Я тоже надеюсь, что родится девочка, – сказала я.

Мы вдвоем понимающе улыбнулись друг другу. Я хотела еще поболтать, но тут мой взгляд наткнулся на Иньчжэня, только что вошедшего в комнату. Замолчав, я повернула голову в его сторону. Тринадцатый господин поспешно встал и повернулся, чтобы поприветствовать Иньчжэня. Цяохуэй с Чэнхуань присоединились к приветствию, а вслед за ними и я поднялась со стула со словами:

– Всех благ Вашему Величеству!

Иньчжэнь улыбнулся и позволил всем сесть, сам же опустился на стул подле тринадцатого господина. Лишь я осталась стоять.

– Ваша покорная служанка не смеет, – произнесла я, не двигаясь с места.

Иньчжэнь молча уставился на меня. Тринадцатый же переводил взгляд с него на меня и обратно, словно чувствуя себя между молотом и наковальней.

– Тетушка, ты будешь слушать мою игру или нет? – внезапно закричала Чэнхуань. Девочка нервничала, и в ее глазах читался явный страх.

– Конечно буду, – поспешно улыбнулась я и опустилась на стул.

Тринадцатый господин расслабился и тоже спокойно сел на свое место.

Личико Чэнхуань выражало крайнее напряжение, когда она выпрямила спину и, замерев в строгой, торжественной позе, начала играть, правой рукой перебирая струны, а левой зажимая лад. Комнату наполнили живые звуки чжэна, складывающиеся в мелодию напевных строф Тао Юаньмина «Домой к себе»[90].

В мелодии преобладали высокие ноты, и на строках «Вот лодку мою качает, качает, легко подымая. И ветер порхает, порхает, дуя в мои одежды…» тональность то и дело менялась, будто пытаясь изобразить покачивающие лодку волны и развевающуюся на ветру ткань.

Затем мелодия ускорилась, и теперь в ней переплетались радость и печаль, напоминая следующие строки: «Три тропки в саду сплошь в бурьяне, но сосна с хризантемой все еще живы. Возьму я на ручки малюток и с ними войду к себе. Стоит на столе вино, моя чарка уже полна. Тянусь за кувшином и чаркой и снова себе наливаю. Смотрю пред собою на ветви деревьев, что там во дворе, и довольством полно лицо».

Мелодия продолжала ускоряться, становясь все динамичнее и эмоциональнее. «Облака вылетают из горных пещер свободно, не зная зачем. И птицы устало летят, понимая, что нужно домой», «…знатность, богатство – не то, чего я в душе пожелал бы. Мечтать же о царской столице мне и вовсе, пожалуй, нельзя». «Дай воспользуюсь я этим миром живых превращений, чтоб уйти мне затем в ничто! Зову неба я буду рад; колебаньям откуда явиться?»

На высочайшей ноте мелодия вдруг оборвалась, а потом Чэнхуань, едва касаясь струн, медленно сыграла последние аккорды и закончила произведение на нижней ноте. Казалось, отзвуки чудесной мелодии все еще витали у потолочных балок, наводя слушателей на глубокие размышления.

У меня же в голове эхом отдавались строки: «Я вижу ясно, что дорога заблуждений зашла еще недалеко, и наконец прозрел, что я сегодня прав и был не прав вчера… Прозрел, что я сегодня прав и был не прав вчера… Сегодня прав и был не прав вчера…»

– Жоси! Тринадцатый брат! – окликнул нас Иньчжэнь.

Лишь тогда я наконец пришла в себя. Тринадцатый тоже выглядел потерянным и встревоженным. Мы безмолвно переглянулись и увидели в глазах друг друга глубокую скорбь.

– Жоси! Тринадцатый брат! – вновь позвал Иньчжэнь.

Тринадцатый господин поспешно встал и ответил:

– Ваш брат здесь.

Иньчжэнь махнул рукой, веля ему сесть на место, и спросил, глядя на Чэнхуань:

– Кто велел тебе играть эту мелодию?

Чэнхуань закатила глаза и, окинув нас всех внимательным взглядом, надула губы:

– Я сама ее выбрала, она красиво звучит. Я плохо сыграла?

– Нет-нет, ты сыграла очень хорошо, просто прекрасно! – похвалила я. – Мы так заслушались, что забыли обо всем на свете.

Чэнхуань с сомнением перевела взгляд на отца и спросила:

– Тетя говорит правду?

– Тетя очень любит тебя, и в ее глазах что бы ты ни сделала, все будет прекрасно, – медленно проговорил тринадцатый с улыбкой. – Тебе совсем не удалось выразить общее настроение мелодии, но ты сумела отточить технику, и это уже очень хорошо.

Хотя Чэнхуань побаивалась своего отца, она верила каждому его слову, а потому, услышав ответ, засияла от счастья и тут же спросила Иньчжэня:

– А царственному дядюшке разве не понравилось?

– Понравилось, – отозвался Иньчжэнь, улыбнувшись с некоторой горечью.

Ликующая Чэнхуань подбежала к нам и села рядом с Иньчжэнем.

– Братишки говорили, что царственный дядюшка любит музыку полей и садов, – заискивающе произнесла девочка. – А эта мелодия вроде бы как раз рассказывает о них.

Тут я уже не выдержала и прыснула со смеху. Тринадцатый господин опустил голову и сидел, будто окаменев. Иньчжэнь же, глядя, как я смеюсь, тоже рассмеялся и, приобняв Чэнхуань, радостно сказал:

– Тебя нужно хорошенько наградить!

Я тут же прекратила хохотать и отвернулась.

Тринадцатый господин еще немного посидел, а затем, поднявшись, попросил у Иньчжэня позволения откланяться, взял Чэнхуань за руку и потянул к выходу. Цяохуэй отправилась следом за ними, и я тут же вскочила, чтобы также попросить разрешения удалиться.

– Больше не нужно этих постоянных церемоний, – вставая, проговорил Иньчжэнь. – Ты беременна, поэтому делай все как можно легче и проще.

Я развернулась, собираясь уйти, но Иньчжэнь удержал меня, схватив за руку. Я несколько раз остервенело дернула ей, но так и не смогла избавиться от его хватки.

– Отпусти меня!

Иньчжэнь привлек меня к себе и крепко обнял, проговорив:

– Я не видел тебя больше десяти дней. Самый сильный гнев уже бы давно рассеялся. Может, ты и не хочешь меня видеть, но кто сказал, что ребенок не желает видеть своего отца?

Я попыталась оттолкнуть его, но не преуспела.

– Теперь, когда в твоем чреве мой ребенок, я должен немедленно пожаловать тебе титул, – сказал Иньчжэнь. – Давай обсудим, какой титул тебе хочется?

Я замерла, прекратив бороться.

– Мне не нужен никакой титул, – отозвалась я после долгого молчания.

– Сейчас о том, что ты беременна, знает лишь несколько человек. Чэнхуань я тоже велел никому не говорить. Однако пройдет месяц – и твой живот станет виден всем, – мягко сказал Иньчжэнь. – Ты не хочешь быть одной из моих супруг, но ребенку нужен отец. Неужели ты готова допустить, чтобы над твоим ребенком тайком глумились окружающие?

– А ты выпусти меня из дворца, – брякнула я. – Мы будем жить за его пределами, и тогда над ней точно никто не сможет смеяться.

Иньчжэнь побледнел и, стиснув руки, еще сильнее прижал меня к себе.

– Жоси, я не могу позволить тебе и ребенку покинуть меня. Забудь об этом.

Прижав мою голову к своему плечу, он спросил:

– Сейчас в твоем сердце есть лишь ненависть ко мне?

В его голосе я услышала невиданную доселе печаль. Сердце сжалось от боли, и слезы полились из моих глаз, капая на его одежду.

– Я надеялась, что смогу ненавидеть тебя, но это не так. Я очень хотела тебя возненавидеть, но не смогла. Я просто боюсь этого дворца и императора, что живет в нем. Этот император способен на пугающую жестокость.

Иньчжэнь отодвинулся и, достав платок, принялся вытирать мне слезы со словами:

– Не плачь, это вредно для плода. Жоси, я – твой Иньчжэнь, но также и император, что правит Запретным городом и всей Великой Цин. Я вынужден поступать определенным образом и ничего не могу с этим поделать.

Покачав головой, я оттолкнула его руку и ответила:

– Со многими вещами действительно ничего нельзя поделать. Однако если поставить на твое место кого-то другого, то и действовать он будет иначе. Ты же всегда идешь на самые крайние меры, вредя и себе, и другим. Зачем? Разве ненависть непременно должна быть столь сильной?

Иньчжэнь молчал. Тихо вздохнув, я развернулась и пошла прочь.

Цяохуэй сидела на кане и, опустив голову, разрезала ножницами одежду. Некоторое время я, сгорбившись рядышком, наблюдала за ней, а затем спросила:

– Где ты взяла столько детской одежды? Вещи почти новые, и разрезать их на куски – только зря портить.

– Я попросила господина Гао помочь мне с поисками, – улыбнулась Цяохуэй, не отрываясь от своего занятия. – Здесь рубашечки, которые носили крепкие и здоровые дети из самых разных семей. Я собираюсь сделать из них «платье ста семей»[91] для маленькой гэгэ.

Я покачала головой и засмеялась.

– Разве барышня не слышала поговорку: «Платье ста семей дарит вдоволь счастливых дней»?[92] – удивилась Цяохуэй. – Я нарочно попросила найти одежду из семей с такими фамилиями, как Лю, Чэнь и Чэн, что созвучны со словами «сохранять», «большой» и «успех». Такие благоприятные знаки будут покровительствовать маленькой гэгэ.

Взяв ярко-синюю рубашечку, Цяохуэй принялась разрезать ее со словами:

– Малышей легче всего напугать или обидеть. Иероглиф «лань», что означает «синий», созвучен со словом «преграждать». Так он будет преграждать путь нечистой силе.

Я внимательно взглянула на деловитую Цяохуэй. Мать Жоси заболела и скончалась из-за того, что дала жизнь дочери, а ее сестра из-за пережитых волнений не только потеряла ребенка, но и сама слегла. Цяохуэй же была свидетельницей всего этого, и страх оставил глубокий след в ее душе. Вся любовь и забота, что она хотела бы дать малышу Жолань, теперь щедрым потоком изливалась на мое будущее дитя, и все ее страхи также теперь были связаны с ним. Таким способом, с помощью суеверий, она справлялась со своей тревогой. Поначалу я хотела остановить ее, чтобы она прекратила заниматься этим мартышкиным трудом, но потом, поняв, что творится у нее в душе, решила – пусть делает что хочет!

Вприпрыжку примчавшись в комнату, Чэнхуань сбросила туфли и тут же запрыгнула на кан.

– Добрая гэгэ, будьте поспокойнее! – закричала Цяохуэй. – Сейчас все мои лоскутки перемешаются!

Чэнхуань, радостно улыбаясь, прижалась ко мне и спросила:

– Шьете одежду для братика?

Я с улыбкой кивнула.

Девочка снова взглянула на разноцветные лоскуты в руках Цяохуэй и, заинтересовавшись, захотела подобраться ближе и посмотреть, но я удержала ее:

– Посиди спокойно, я хочу кое о чем тебя спросить.

Затем я окликнула Цяохуэй и выразительно взглянула на нее. Девушка торопливо положила ножницы, слезла с кана и вышла наружу, замерев у занавеси.

– Кто посоветовал тебе выбрать мелодию, что ты играла пару дней назад?

Чэнхуань склонила голову набок и с недоумением ответила:

– Да я сама ее выбрала!

– Врать тебя научила я, – заметила я, ткнув ее пальцем в лоб. – И ты еще будешь пытаться меня одурачить?

– Я просто хотела посмотреть, удастся ли мне обмануть тетушку, – засмеялась Чэнхуань. – Если смогу обдурить тетю, значит, смогу обдурить кого угодно!

Я улыбнулась:

– Однако не забывай самые важные слова, что я сказала тебе: лишь те, кто в обычное время не лжет, смогут в нужное время сочинить величайшую ложь и заставить всех в нее поверить. Если же ты будешь часто врать и притворяться, верить тебе не будет никто. Пока что из-за твоего малого возраста окружающие считают тебя всего лишь наивным ребенком. Кроме того, я просила тебя подурачиться, чтобы развеселить императрицу и супруг, а не обманывать других.

– Знаю, – хихикнула Чэнхуань. – Я вру очень редко.

– Ну так и кто посоветовал тебе? – спросила я снова.

– Одна из девушек, что прислуживают мне, Жуйэр. Она сказала, что мне нельзя говорить об этом никому, кроме тетушки, иначе ее ждет смерть.

Я нахмурилась.

– И почему ты позволяешь служанке помыкать тобой? Неужели я впустую тратила слова, говоря тебе столько здравых вещей?

– Жуйэр поклялась, что эта мелодия тебе очень понравится, тетушка, – оправдывалась Чэнхуань, – и ты не станешь винить меня.

– Что еще она сказала?

– Сказала, что если ты, тетушка, будешь спрашивать, то я должна ответить тебе так: «Нужно лишь захотеть расстаться – и двойная семерка поможет».

Похоже, я понемногу начинала понимать, почему Иньчжэнь был так строг с евнухами и придворными дамами. Даже после нескольких зачисток, кончившихся смертельными казнями, возле Чэнхуань еще осталась их шпионка. Для Иньчжэня они представляли потенциальную опасность, и без применения крайних мер было бы действительно тяжело держать этих людей в страхе. Императорский дворец всегда был жестоким и страшным местом, а когда в нем начиналась борьба за власть, и вовсе тонул в крови. Так происходило во времена любых династий, а не только в эпоху правления Иньчжэня. Однако стоило мне вспомнить Юйтань, как сердце вновь начало разрываться от горя. Неважно, в какой ситуации, – разумом я могу понять все, но как только дело касается близких мне людей, я уже не могу просто смириться.

Выйдя из долгой задумчивости, я строго сказала Чэнхуань:

– Запомни: ничего этого не было, не было!

Девочка серьезно кивнула.

– Найди какой-нибудь проступок, из-за которого Жуйэр можно будет выгнать, – добавила я, немного подумав, – наказать и отправить заниматься тяжелой работой. Мести двор, стирать белье – все сгодится.

– Почему? – спросила Чэнхуань. – Она мне нравится.

– Именно потому, что она тебе нравится, ты должна так поступить, – ответила я. – Если она не будет ни для кого полезна, то сумеет тихо и мирно дожить до того времени, когда сможет покинуть дворец.

Чэнхуань кивнула, хотя по ней было видно, что она ничего не поняла.

Прошло немало времени, прежде чем я достаточно успокоилась и громко позвала Цяохуэй. Вернувшись, она вновь села за свои лоскутки. Чэнхуань же отыскала еще одни ножницы и, сев рядом, тоже принялась резать одежду вдоль и поперек, мешая Цяохуэй. Та хоть и сердилась, но не могла удержаться от смеха и в конце концов поспешила спрятать все вырезанные ей лоскутки. Еще не порезанные вещи Цяохуэй собрала в кучу и прижала к себе, не давая Чэнхуань добраться до них. Улыбаясь, я наблюдала за тем, как они шумят, отнимая друг у друга тряпки, и осторожно поглаживала свой живот, с которым на первый взгляд пока не произошло видимых изменений. В глубине души я уже ждала рождения чудесной девочки, мечтая, что в будущем мы с ней станем так же весело и шумно проводить свои дни.

– Барышня! – вдруг раздался из-за занавеси голос Гао Уюна.

Цяохуэй немедленно соскочила с кана и встала рядом.

– Войди, – сказала я, сев прямо.

Войдя, Гао Уюн сперва поприветствовал Чэнхуань, затем меня, после чего почтительно протянул мне какой-то список и произнес:

– Его Величество велел передать это барышне.

– И что это? – равнодушно поинтересовалась я.

– Ваш покорный слуга не знает, – ответил евнух.

Я хмуро взглянула на него, даже не собираясь двигаться с места. Тогда Цяохуэй подошла, взяла у него список и впихнула мне в руку. Бросив на нее благодарный взгляд, Гао Уюн попрощался со мной и Чэнхуань, после чего удалился. Цяохуэй скинула с ног туфли и залезла обратно на кан, проговорив:

– Неважно, что там, – сначала нужно прочесть, а потом судить. К тому же, вне зависимости от того, насколько сильно он любит вас, он все же император. Барышня, ну как вы можете позорить Его Величество перед лицом его слуги?

Я немного помолчала, а затем сказала, иронизируя над собой:

– Ты права, я действительно полагаюсь на его любовь ко мне.

С этими словами я развернула листок и начала было читать, но очень быстро кинула его на стол.

– Что такое? – спросила Цяохуэй.

– Его Величество набросал список возможных титулов и предлагает мне выбрать, – бесцветным голосом объяснила я.

Помолчав, Цяохуэй начала:

– Барышня, это дело нельзя откладывать…

Я прервала ее, обратившись к Чэнхуань:

– Раз тебе так нравится шить, я обязательно найду кого-нибудь, кто будет учить тебя рукоделию.

Но Чэнхуань, которая, опустив голову, как раз сшивала вместе два лоскутка, покачала головой:

– Ну уж нет. Шить для развлечения – это одно, а превращать развлечение в нудные уроки – совсем другое.

Цяохуэй долго стояла рядом, желая что-то сказать, но, видя, что я говорю только с Чэнхуань, с тихим вздохом взяла иголку и вернулась к шитью.

Впоследствии Гао Уюн приходил три или четыре раза, спрашивая, буду ли я отвечать на послание, и всякий раз Цяохуэй спасала меня, небрежно отвечая: «Барышня еще не решила, дайте ей еще несколько дней». Как только он уходил, Цяохуэй тут же принималась терпеливо убеждать меня, говоря то о ребенке, то о моем отце, о моей покойной матери, и в конце концов, плача, напоминала мне о моей сестре. Мне только и оставалось, что пообещать ей внимательно изучить список, однако потом я снова упиралась, отказываясь его читать. Сердцем я всегда чувствовала, что принять титул означает навсегда связать себя с Запретным городом. Хотя я знала, что сделать это необходимо, мое сердце продолжало противиться.

Глава 16

«Гонятся дни прошлого за мной и не желают уходить»

Цяохуэй уже довольно долго сидела на краю кана без всякого движения. Я несколько раз окликнула ее, но не получила никакого ответа. Тогда я отложила книгу, которую читала, и сказала:

– Не грусти так. Ладно, принеси мне список, и я прочитаю.

Однако и это не заставило Цяохуэй выйти из оцепенения. Я выпрямилась и, толкнув ее, спросила:

– О чем ты задумалась?

Девушка подняла на меня глаза и прикусила губу, но продолжала молчать.

– Ни о чем, – через некоторое время сказала она.

Цяохуэй поднялась, собираясь идти за списком.

– Вернись! – крикнула я. – Если тебя что-то гнетет, расскажи. Одна голова хорошо, а две лучше. Вместе мы так или иначе что-нибудь придумаем.

Постояв пару мгновений, Цяохуэй подошла к занавеси, выглянула и убедилась, что вокруг никого, после чего вернулась ко мне и, сев рядом, тихо проговорила:

– Восьмая госпожа желает встретиться с барышней.

Поистине, в Запретном городе нельзя и дня провести в спокойствии!

– Мы с сестрой в большом долгу перед ней за ее помощь с разводом, – горько улыбнулась я.

– Я тоже об этом подумала, – кивнула девушка. – А помимо этого, я столько лет прислуживала в их поместье, что она стала мне почти хозяйкой. Было бы нехорошо не передать ее слова.

– Хочет увидеться – я с ней увижусь, – заявила я. – Но если Его Величество узнает, скажу, что сама пожелала встретиться с восьмой госпожой.

На лице Цяохуэй отразился испуг, и она с тревогой кивнула. Я утешающе погладила ее по руке, вспомнив о Юйтань, и в сердце вновь больно кольнуло. В душе я решила: если останусь жива, ни за что не позволю навредить Цяохуэй.

Мы с Цяохуэй медленно прогуливались по саду Юйхуаюань. Та придерживала меня под руку.

– Плоду всего пара месяцев, и живота пока почти что и нет, – улыбнулась я. – Я могу идти сама.

– Вы носите ребенка, и будет надежнее, если я поддержу вас под руку, – возразила Цяохуэй.

Мне оставалось лишь позволить ей вести меня и дальше.

Внезапно появилась восьмая госпожа, идущая нам навстречу. Цяохуэй поспешно поприветствовала ее, я тоже хотела было поклониться, но та не приняла мой поклон, холодно проговорив:

– Хотя и неформально, но ты все же возлюбленная Его Величества, поэтому я не могу позволить тебе мне кланяться.

Цяохуэй, густо покраснев, поспешно сказала:

– Его Величество вскоре пожалует барышне титул.

Я с улыбкой покосилась на Цяохуэй. Мне самой было все равно, зато она краснела за двоих. Легонько пожав ее руку, я знаком велела ей встать поблизости и сторожить.

Затем я улыбнулась восьмой госпоже и поинтересовалась:

– Что-то случилось?

– Несколько дней назад Его Величество вновь сделал господину внушение, сказав, что вина за задержку десятого господина в Чжанцзякоу целиком лежит на нем, так как он подстрекал десятого господина на беззаконные действия.

– А разве это не так? – поколебавшись, спросила я.

Восьмая госпожа окинула меня насмешливым взглядом и ответила:

– Десятый господин и правда действовал не вполне самостоятельно. Хотя этот пес Сюй Гогуй намеренно пытался спровоцировать его, десятый господин смог с ним договориться, но и он не рассчитывал на столь долгую задержку. Впрочем, восьмой господин никак не поучаствовал в этом: сейчас он относится ко всему происходящему с безразличием и ему нет дела ни до взлетов, ни до падений. Он говорит, что сделает все, что прикажет Его Величество, в том числе с покорностью примет потерю титула и заключение под стражу. Господин даже уговаривал девятого господина прекратить борьбу с Его Величеством, говоря, что раз уж все так обернулось, то какой в этой борьбе теперь смысл?

Так вот что она хотела мне сказать!

– Ну и зачем ты это делаешь? – с раздражением спросила я. – Разве не знаешь, что можешь прогневить Его Величество?

Восьмая госпожа только холодно усмехнулась:

– Его Величество потихоньку проверяет, давит на нас. Мы то и дело идем на уступки, но ему сколько ни дай – все мало. Чем так, лучше уж посмотреть, насколько безжалостным он может быть, проверить, может ли он дойти до такой степени жестокости, что забудет обо всем на свете.

– Если ты ожидаешь увидеть императора, который станет нерешительным и мягкосердечным, чтобы остаться добродетельным в трудах летописцев и быть любимым потомками, ты глубоко заблуждаешься, – серьезно сказала я. – Если же твоя цель – взвалить на него вину за страдания его братьев, то ты должна понимать, что цена чересчур высока. Безусловно, та слава, что останется в исторических записях, весьма важна, но разве она важнее человеческой жизни?

Восьмая госпожа запрокинула голову и ответила, глядя в небо:

– Его Величество уже разрушил жизнь восьмого господина до самого основания. Император Шэнцзу начал, а он довел дело до конца. Все бумаги были просмотрены Его Величеством и уничтожены им собственноручно. Придворные, догадываясь о намерениях императора, выискивают промахи восьмого и там и тут, подавая жалобы по поводу и без, ведь если повод есть, то его можно раздуть, а если нет – просто выдумать. Одним словом, труды всей его жизни пошли насмарку: он так ничего и не смог сделать во благо Великой Цин.

Восьмая госпожа покачала головой и улыбнулась:

– Если ты полагаешь, будто я рассчитываю, что история нас рассудит, то выйдет, что все книги, что я прочитала за свою жизнь, прочитаны мной зря. Да, в эпоху Чуньцю жил беспристрастный летописец Дун Ху, были правдивые труды Сыма Цяня, посвященные древней истории. Также можно вспомнить и Бань Гу с Фань Е, которые, хоть и уступали предшественникам, все же были на стороне справедливости, да и Чэнь Шоу, хотя и имел свое особое отношение к царству Вэй, никогда не шел против совести и не исправлял свои записи. Однако начиная с вступления на престол Ли Шиминя, императора Тайцзуна, история государства стала историей сыновей Неба, и теперь они могли менять ее и искажать, как им угодно. Из официальных хроник, что освещают переворот у Сюаньумэнь, приведший Ли Шиминя к власти, есть лишь составленные Фан Сюаньлином и другими сокращенные «Официальная история», «Хроники правления императора Гаоцзу» и «Хроники правления императора Тайцзуна», а изданные позже старая и новая «Книга Тан», как и прочие исторические хроники, брали их за основу. В юности я внимательно изучила исторические документы той эпохи, но даже в неофициальных хрониках не нашла ни одного дурного упоминания о Ли Шимине. Нельзя не поразиться дотошности императора Тайцзуна и искусству его летописцев. В этих документах инцидент у ворот Сюаньумэнь описывается так, словно Ли Шиминь все уступал и уступал братьям, но те желали убить его, и он, оказавшись в безвыходном положении, был вынужден принять ответные меры. Чтобы очернить соперников Ли Шиминя, был придуман такой нелепый сюжет: Ли Шиминь сам отправился на пир, где его хотели убить, и выпил отравленное братьями вино, но не умер, а лишь исторг из себя кровавой рвоты на несколько ковшей. Через пару-тройку дней же Ли Шиминь, который «исторг из себя кровавой рвоты на несколько ковшей», стоял у ворот Сюаньумэнь живой и полный сил, натянул тетиву тугого лука и поразил стрелой старшего из братьев, Ли Цзяньчэна. Если вся эта история – правда, то я могу лишь вздохнуть, думая о недальновидности Ли Цзяньчэна и Ли Юаньцзи: они хранили во дворце превосходный яд, одной капли которого было бы достаточно для убийства, но не воспользовались им, вместо этого купив для столь серьезного дела дешевую уличную подделку. Или же я стану восхищаться необыкновенными способностями Ли Шиминя, который, судя по всему, является земным воплощением небесного дракона, раз оказался способен, «исторгнув из себя кровавой рвоты на несколько ковшей», не только остаться в живых, но и составить стратегию по устранению братьев?

Ее слова лишили меня дара речи. Восьмая госпожа же, прикрыв рот ладонью, тихо засмеялась, после чего добавила:

– Если эликсир бессмертия действительно существует, я бы хотела выпить его, чтобы узнать, как наш нынешний император Юнчжэн объяснит все свои поступки в будущем. Нас наверняка опишут как коварных и лицемерных злодеев, которые изо всех сил мешали его стремлению всем сердцем служить Поднебесной и которых он был вынужден сурово наказать.

Мы надолго замолчали.

– Изъяны самоцвета не могут затмить его блеск, – наконец медленно проговорила я. – Да, император Тайцзун совершил ошибку, однако при нем началась эра Чжэньгуань, время мира и процветания. То же самое можно сказать и об императорах, что правили после него. Но это вовсе не то, что занимает твои мысли. Так зачем же заставлять десятого принца так долго сидеть в Чжанцзякоу?

Восьмая госпожа тут же перестала улыбаться.

– Если ему можно постоянно прощупывать нас, то почему мы не можем прощупать его и попытаться понять, что он собирается сделать с нами? Если бы он правда хотел посадить нас под замок до конца наших дней, давно бы мог издать высочайший указ и радоваться своей победе. К чему эта игра в кошки-мышки? Если бы не равнодушие восьмого господина, я бы давно сошла с ума. Ты не знаешь, что это за мучение – изо дня в день жить под лезвием ножа, осознавая, что рано или поздно оно опустится на тебя, и изо дня в день задаваться вопросом, когда же это произойдет. Раньше я еще боялась, а сейчас понимаю, что если бы оно поскорее опустилось, то я бы почувствовала невероятное облегчение.

Кошки-мышки? Жизнь под лезвием ножа? В голове была каша. Немного помолчав, я поинтересовалась:

– Если сегодня ты пришла не затем, чтобы попросить меня замолвить словечко за десятого господина, то зачем тогда?

– Я узнала от девятого господина кое-что весьма любопытное, – хихикнула она, глядя на меня.

Душу пронзила боль. Интересно, что почувствовал девятый, узнав о гибели Юйтань? Пожалел ли он ее хоть немного?

– Его Величество так ненавидит нас не только из-за многолетней борьбы за трон, – продолжала восьмая госпожа. – Еще одна важная причина состоит в том, что в свое время восьмой господин, желая нанести ему поражение, сделал так, что тринадцатый оказался в заключении, а также заставил его самого быть много лет крайне осторожным. Однако ты, столь проницательная, никогда не задумывалась, почему вдруг восьмой господин ни с того ни с сего пошел против человека, кто тогда еще был его другом? Если все это было лишь из-за трона, то почему он не заострял свое внимание на борьбе, например, с третьим принцем, который вел себя так же сдержанно?

Мне стало неуютно. Неужели она думает, что восьмой стал противостоять четвертому из-за сердечных дел? Внимательно взглянув ей в лицо, я решила, что непохоже на то. Кроме того, ту партию невозможно было разыграть всего за два-три года, а нас с четвертым тогда еще ничего не связывало.

– Почему же? – без интереса спросила я.

– Это забавная причина, – улыбнулась восьмая госпожа. – И смех в том, что, по словам девятого господина, тогда кто-то постоянно повторял восьмому господину о необходимости остерегаться четвертого принца, а также дал ему некий список имен. Господин не особенно верил этому, но на всякий случай решил воспользоваться тем, что ему говорили. Таким образом, похоже, что Его Величество возненавидел совсем не того, и вину за то, что тринадцатый принц провел в заключении десять горьких лет, нельзя свалить на одного лишь восьмого господина. Главный виновник – совсем другой человек.

Мое сердце словно рухнуло с огромной высоты. Я почувствовала себя так, словно шла по равнине и моя нога внезапно не нашла опоры. Упав, теперь я летела в бездонную пропасть, в черную бездну, у которой не было дна. Задрожав всем телом, я пошатнулась. Поддержав меня, восьмая госпожа с улыбкой сказала:

– Как думаешь, узнав об этом, Его Величество будет опечален или разгневан?

Я оттолкнула ее и припала к стволу стоящего поблизости дерева. Встав рядом, восьмая госпожа добавила:

– Ты попала во дворец из резиденции восьмого бэйлэ и много лет пользовалась его милостью. Он бы хотел, чтобы ты прекратила всякие отношения с нами, но разве это так просто? Ах да! Девятый господин велел передать тебе следующие слова: «Половину всех горестей, что выпадут на нашу долю, заберете себе вы».

С этими словами она повернулась и, словно забыв обо мне, как ни в чем не бывало зашагала прочь.

Ко мне подбежала Цяохуэй. Увидев, в каком я состоянии, она немедленно схватила меня в охапку и, готовая заплакать, испуганно спросила:

– Барышня, почему вы такая бледная? Что у вас болит? Мы немедленно идем к лекарю.

Я покачала головой, знаком велев ей отвести меня домой.

Когда мы оказались у моей комнаты, у меня не осталось сил даже перешагнуть низенький порог – я споткнулась и едва не рухнула. Цяохуэй, сама мертвенно-бледная, изо всех сил стискивала меня в объятиях. Она дотащила меня до постели и, уложив, напоила чаем, после чего спросила:

– Барышня, я пошлю кого-нибудь за лекарем, хорошо?

Я с закрытыми глазами покачала головой. Внутренности будто были объяты огнем, отчаяние и стыд наполняли все мое существо, сдавливая грудь так, что я почти задыхалась. Всегда так волновалась о том, каким будет конец восьмого принца, но даже предположить не могла, что своими руками приближу его. Если бы не мои поступки, он бы, возможно, и не стал идти против четвертого принца и все было бы совсем иначе. Я сама подвергла тринадцатого господина многолетним страданиям. А Люйу? Если бы не я, тринадцатого принца не заключили бы под стражу и они с ней не были бы вместе, а значит, она бы до конца своих дней безмолвно наблюдала за ним издалека и ей не пришлось бы бросаться в речные воды, оказавшись в безвыходном положении. Что я в действительности делала все эти годы?

– Что вам такого сказала восьмая госпожа? – со слезами спросила Цяохуэй. – Если вам тяжело, поплачьте, не пугайте Цяохуэй! Я все же схожу за лекарем.

– Цяохуэй, умоляю, дай отдохнуть, – сказала я. – Придворный лекарь не сможет увидеть мой недуг.

Цяохуэй заставила себя сдержать слезы и присела на постель рядом со мной.

Когда в комнате стало темно, пришла Мэйсян и спросила, что подавать на ужин. Цяохуэй зажгла лампу и взмолилась:

– Барышня, прошу, поешьте!

Она повторила это несколько раз, но, видя, что я молчу и лежу не двигаясь, вдруг упала на колени у постели и принялась что есть мочи биться головой об пол, слезно моля:

– Барышня, умоляю! В свое время госпожа тоже лежала вот так, без движения, молчала и ничего не ела. Барышня, ни одно самое серьезное дело не может быть важнее ребенка. Цяохуэй умоляет вас!

Видя, что происходит что-то нехорошее, Мэйсян поскорее убежала. Заставив себя сесть на постели, я сказала:

– Цяохуэй, дело не в том, что я не хочу есть. Я просто не могу. Давай сделаем так: пусть накроют на стол, и я постараюсь.

И едва успев договорить, вновь без сил упала на подушки. По алым щекам Цяохуэй побежали потоки слез, и она в спешке выбежала наружу, чтобы отдать необходимые распоряжения.

Однако не успели принести ужин, как внезапно пришел тринадцатый.

– Тринадцатый господин желает видеть барышню, – доложила Мэйсян.

Я резко дернулась и, сжавшись у края кровати, тихо сказала:

– Передай ему, что я сплю.

Мэйсян поклонилась и молча вышла.

Занавесь приподнялась, и в комнату вошел тринадцатый господин.

– Вот и мне ты дала от ворот поворот, – улыбнулся он. – Теперь не одному царственному брату чувствовать себя неловко.

Я резко развернулась лицом к стене и попыталась заснуть.

Тринадцатый немного постоял молча, а затем спросил Цяохуэй:

– В чем дело?

Девушка не смогла ответить. Слезы побежали по ее щекам, и она все плакала и плакала, так и не сумев сказать ни слова.

– Жоси, – снова заговорил тринадцатый, – если я сделал что-то не так, скажи прямо. Разве есть что-то, о чем мы не можем сказать друг другу?

Сердце будто полоснули ножом, и все тело била дрожь. Развернувшись, я принялась приподниматься, и Цяохуэй торопливо положила мне под спину подушку.

Я махнула ей рукой, и девушка, поклонившись тринадцатому, тут же удалилась.

– Это не ты сделал что-то не так, а я!

Тринадцатый господин опешил. Подтянув к себе табурет, он сел у кровати и спросил:

– И как это понимать?

Я внимательно взглянула на него. Исхудавшее тело, волосы с проседью, на лице следы пережитых горестей, глубокая скорбь в глазах да еще и недуг в придачу… Не выдержав, я тихонько заплакала.

– Жоси, да что с тобой такое? – воскликнул тринадцатый. – Своими слезами ты мучаешь сразу троих. Один из них – тот, кто любит тебя всем сердцем, а другой – твой будущий ребенок. Как ты можешь быть такой жестокой?

– Сегодня я виделась с восьмой госпожой, – сказала я.

– И что она тебе сказала? – сразу напрягся тринадцатый.

Я вытерла слезы и ответила:

– Она передала мне слова девятого господина: «Половину от всех горестей, что выпадут на нашу долю, заберете себе вы».

Тринадцатый господин немного помолчал, а затем спросил:

– Девятый брат знает о вас с восьмым?

Я кивнула.

– Лучше всех знает четырнадцатый господин, но я думаю, что восьмой не скрывал это и от девятого. Лишь десятый брат, с его невнимательностью, не очень понимал, в чем дело, но думаю, и он в душе обо всем догадывался.

Некоторое время тринадцатый колебался, потом спросил, потупившись:

– До чего тогда дошли ваши с восьмым братом отношения? У вас была… близость?

Я замерла, и в моей памяти мгновенно пронеслись картины прошлого, где мы с ним, взявшись за руки, бродили по степи, обнимали и целовали друг друга. Душа застыла, словно промерзшая насквозь. Вслух же я недовольно произнесла:

– Это так важно?

Он побледнел и вскинул на меня глаза.

– Они не осмелятся распространяться об этом. Если император разгневается, первым пострадает восьмой, так что без крайней необходимости они не будут использовать это, чтобы навредить царственному брату. Кроме того, я полагаю, что это наверняка замысел девятого брата. Зная нрав восьмого, думаю, он бы никогда не дал согласия на подобные действия. Я могу поговорить с ним. Если это то, что тебя тревожит, то будь спокойна, ты можешь на меня положиться.

Меня снова и снова накрывали волны печали. Подушка была уже мокрой от слез. Тринадцатый господин, я не заслуживаю твоей доброты! Внезапно я почувствовала приступ ноющей боли в животе. В глазах потемнело, и я обмякла, не в силах шевельнуться. Тринадцатый в испуге схватил меня за плечи, крича:

– Жоси, Жоси!

Затем он повернулся к двери и заорал:

– Пошлите за лекарем, скорее!

В комнату ворвалась Цяохуэй. Подбежав к моей постели, она смертельно побледнела и испустила крик ужаса:

– Нет!

Она стремительно упала на колени и принялась что есть мочи отбивать земные поклоны, со слезами на глазах умоляя:

– Великий Будда, молю тебя! Ты уже забрал дитя моей госпожи, так пощади же барышню! Цяохуэй готова пройти через любые тяготы и в будущем обещает каждый день поститься до полудня и возжигать благовония.

Тринадцатый господин, такой же мертвенно-бледный, кричал не переставая, подгоняя слуг, чтобы те скорее привели лекаря. Я лишь широко открывала рот, хватая воздух. Через какое-то время я, плача, смогла проговорить:

– Ребенка не спасти!

Тринадцатый резко сдернул тонкое одеяло и увидел, что вся моя юбка уже стала красной. Его руки задрожали.

– Где лекарь? – проревел он.

Его крик еще звучал у меня в ушах, когда в комнату, обгоняя друг друга, ворвались Иньчжэнь с лекарем. Тринадцатый тут же посторонился, давая дорогу. Иньчжэнь обхватил меня руками и гневно спросил у тринадцатого господина:

– В чем дело? Я велел тебе прийти и поговорить с ней, успокоить. Как же ты ее успокаивал?

Не дожидаясь ответа, Иньчжэнь поспешно приказал лекарю Хэ:

– Делай что хочешь, но с ней все должно быть хорошо!

Послушав мой пульс, лекарь Хэ побледнел, не в состоянии унять дрожь в руках.

– И с матерью, и с ребенком непременно должно быть все хорошо, – проговорил Иньчжэнь, выделяя голосом каждое слово. – Иначе я вас всех похороню заживо вместе с ней!

Затем он повернулся к тринадцатому господину и добавил:

– Мы взволнованы, поэтому просим…

– Я понимаю, – быстро ответил тринадцатый.

Он умышленно сказал «я», а не «ваш брат». Иньчжэнь едва заметно кивнул и замолчал. Теперь они оба смотрели только на лекаря.

Лекарь Хэ дрожащим голосом отдал распоряжения о том, какие лекарства приготовить, а затем внезапно повернулся к Иньчжэню и, коснувшись лбом пола, проговорил:

– Ваш подданный может спасти лишь мать.

Когда я услышала его слова, весь воздух, что вдыхала с таким трудом, вышел из моих легких, и я тут же лишилась чувств.

Бескрайняя изумрудная степь, голубое безоблачное небо. Откуда-то налетела целая куча красивых пузырей. Солнечный свет, попадая внутрь, делал пузыри разноцветными: внутри каждого жила маленькая радуга, и их яркость слепила глаза. Их красота казалась нереальной. Они плыли в воздухе, то взлетая к небесам, то опускаясь к самой земле, и я, весело смеясь, гонялась за этими прекрасными пузырями. Прыжок – и я вдруг взлетела, мое тело оказалось таким же легким, как эти пузыри. Хохоча, я забавлялась с окружающими меня пузырьками, которые были словно живые: уносились прочь, когда я гналась за ними, а когда останавливалась, подплывали ближе, дразня меня. Мой смех заполнял все пространство между небом и землей.

Время будто навечно застыло в этом мгновении, без начала и конца. Когда я уставала играть с пузырями, ложилась на один из них и спала, а проснувшись, снова летала среди радужных пузырей, прыгая вверх-вниз. Казалось, моя жизнь началась именно так и завершиться должна была так же.

Внезапно смех застрял у меня в горле. Пузыри, с которыми я забавлялась, внезапно начали лопаться один за другим под лучами палящего солнца. Объятая страхом, я наблюдала, как пузыри, которые были со мной с самого моего появления здесь, погибали, забирая с собой яркую радугу внутри. Я кричала, пытаясь удержать их, но они лопались у меня в ладонях, оставляя после себя лишь клочья липкой пленки. Мои руки дрожали. Солнце, что было таким теплым и ласковым, стало беспощадным. Я испытывала ужасную боль, словно много-много невидимых рук тянули меня в разные стороны, и мне казалось, будто сейчас и я лопну, как те пузыри, разорвавшись на тысячи кусков. Когда же последний пузырь лопнул на моей ладони, я испустила истошный крик и начала падать куда-то вниз…

– Очнулась, очнулась!

Кажется, кто-то бросился к моей постели и хотел уже коснуться меня, но человек, воткнувший в меня иглу, остановил его:

– Ваше Величество, ее нельзя трогать.

Становилось все больнее. Человеческий силуэт же, мелькавший передо мной, приобретал все более четкие контуры. Я глядела на Иньчжэня, словно он явился ко мне во сне. Мы снова свиделись, но теперь твое лицо покрыто грязью, а виски белые, будто тронутые инеем. Мы нежно глядели друг на друга с бесконечной любовью и жалостью.

Лекарь Хэ поставил зажженные благовония рядом с изголовьем моей постели. Иньчжэнь открыл было рот, но тот предупреждающе произнес:

– Ваше Величество!

И Иньчжэнь торопливо сомкнул губы. Некоторое время я смотрела на него измученным, усталым взглядом, а потом мои веки медленно опустились и я, вдохнув теплый запах бензойной смолы, вновь провалилась в глубокий сон.

Я засыпала и просыпалась, а проснувшись, вновь засыпала. Все, что было у меня перед глазами, казалось сном. Когда же мой разум немного прояснился, ко мне вернулся страх. Резко распахнув веки, я крикнула:

– Цяохуэй!

– Ваша покорная служанка здесь, – ответили откуда-то сбоку, и я вздохнула с облегчением.

Затем Цяохуэй радостно добавила:

– Барышня, вы правда очнулись!

Я взглянула на ее ужасно изможденное лицо и жалостливо сказала:

– Тебе пришлось многое пережить.

Цяохуэй не успела ничего ответить. По ее лицу потекли слезы, но она быстро вытерла их и произнесла:

– Цяохуэй совершила ужасную ошибку и заслуживает смерти, но даже она не искупит вины. Я уж слишком волновалась за барышню, иначе бы давно ушла просить прощения у хозяйки и у вашей матушки.

Я знаком велела ей держать язык за зубами. Цяохуэй тут же перешла на шепот:

– Мэйсян с Цзюйюнь готовят лекарство, а Его Величество отправился на утреннюю аудиенцию. Все это время Его Величество был здесь, отлучаясь лишь на аудиенции, и даже спал тут же.

Я ненадолго задумалась, а затем спросила:

– А кто подал мне воды, когда ночью в забытьи мне захотелось пить?

– Мы все были снаружи, – ответила Цяохуэй, – внутри находился лишь Его Величество.

– А Его Величество уже проводил расследование?

В то же мгновение на лице Цяохуэй отразилась смесь ненависти и страха.

– Не знаю, – потупилась она.

– Из всех, кто рядом со мной, ты самый близкий человек. Неужели и ты теперь будешь обманывать меня? – проговорила я. – Зачем тогда мне оставлять тебя при себе?

– Я передала просьбу восьмой госпожи и погубила маленькую гэгэ, – плача, сказала Цяохуэй. – Я…

Усилием воли пытаясь справиться с душевной болью, я протянула руку и закрыла ей рот ладонью.

– Ты здесь ни при чем, – произнесла я. – Многих вещей в этой жизни нельзя избежать. Разве может быть следствие без причины? Ты не понимаешь всех хитросплетений причинно-следственных связей и потому неизменно винишь во всем себя, хотя на деле не имеешь к этому никакого отношения.

– Ход болезни барышни был слишком непредсказуем, и все мысли Его Величества были заняты лишь вашим недугом, – сказала Цяохуэй, вытирая слезы. – Я не могу понять, о чем думает Его Величество. Сам он ни разу не заговорил о ребенке, а другие не осмеливаются даже упоминать об этом. Я слышала, что тринадцатый господин советовал Его Величеству излить душу, если тяжесть, что лежит у него на сердце, невыносима. Его Величество, однако, говорит, что все в порядке. Тринадцатый господин тайком подходил ко мне и задавал вопросы о произошедшем, но я сказала, что не знаю, о чем говорила тогда с вами восьмая госпожа. Тогда тринадцатый господин велел мне впредь никак не связываться с восьмой госпожой и больше ничего не говорил.

– Его Величество знает о том, что я встречалась с восьмой госпожой?

Цяохуэй собиралась ответить, когда вдруг послышались чьи-то шаги.

– Я не знаю, – быстро прошептала она.

Она едва успела договорить, как в комнату зашли Мэйсян с Цзюйюнь, неся деревянный поднос. Когда они увидели, что я пришла в себя, их лица засветились от счастья. Поприветствовав меня, они сказали:

– Лекарь Хэ сказал, что вы можете очнуться именно сегодня, поэтому велел приготовить вам поесть. Он в самом деле искусный врачеватель!

Цзюйюнь опустилась на колени у моей кровати и принялась кормить бульоном, в котором плавали нежно-зеленые коробочки лотоса, весьма правдоподобно вылепленные из клейкого риса. Ощущая их бесподобный аромат, я съела парочку мягких сладковатых «коробочек», и мне так понравилось, что я не удержалась и проглотила еще довольно много. Все трое, окружившие мою постель, сияли от радости.

После еды я приняла лекарство и попросила Цяохуэй с Мэйсян помочь мне помыться и привести себя в порядок, во время процедур ясно ощущая, насколько легкой я стала. Они как раз помогали мне с прической, когда в комнату, широко шагая, вошел Иньчжэнь. Цяохуэй с Мэйсян поспешно поприветствовали его, но он не обратил на них никакого внимания, глядя лишь на меня. Девушки понимающе переглянулись и, опустив головы, тихо удалились.

Я слабо улыбнулась ему. Иньчжэнь подошел ближе и, присев на край постели, обнял меня со словами:

– Прошло лишь чуть больше десяти дней, а кажется, будто я не видел тебя целую вечность.

Мы долго обнимали друг друга. Затем я произнесла:

– Прости меня. Я знаю, как сильно ты хотел этого ребенка.

По его лицу пробежала тень, но, когда я вновь подняла глаза, там была лишь легкая улыбка.

– Ничего страшного. Твое здоровье важнее.

Я бросила на него пристальный взгляд. Интересно, когда бы ребенок вырос, он был бы больше похож на него или на меня? А если бы родилась девочка, как бы она выглядела, будь похожа на Иньчжэня? Однако я уже никогда этого не узнаю… Душу наполнила глубокая печаль. Вслух же я медленно проговорила:

– Все дети – это небожители, спустившиеся в наш бренный мир. Великое Небо не пожелало, чтобы наше дитя прошло через тяготы жизни здесь, а потому забрало ее обратно к себе. Сейчас она там, где в небе плывут разноцветные облака, кружат журавли и расцветают сотни цветов. Она наверняка счастлива.

Спина Иньчжэня окаменела, но его голос по-прежнему звучал мягко:

– Да, она наверняка счастлива.

– Не нужно ни на кого обрушивать свою ненависть, хорошо? Если кто-то и виноват в этом, то лишь я одна.

Иньчжэнь отстранился и, заправив мне за ухо выбившуюся прядь, сказал:

– Сейчас самое важное для тебя – позаботиться о своем здоровье. Если ты снова начнешь беспокоиться о всяких ничего не значащих людях и событиях, я рассержусь!

Он говорил ласково, но в глубине его зрачков я видела ярость и пробирающий до костей холод. Я мысленно содрогнулась, и в моем мозгу промелькнула цитата из «Чжаньго цэ»: «Когда гневается сын Неба, сотни тысяч трупов покрывают землю и кровавые реки разливаются на тысячи ли». Уже готовые слететь с губ слова застряли у меня в горле.

Я знала лишь, чем все закончится для восьмого, десятого, четырнадцатого и других принцев, но не имела никакого представления о том, что ждет в будущем их жен. В конце концов, в древние времена женщина была лишь приложением к своему мужу и не могла даже оставить свое имя в родословной семьи – ее упоминали вскользь, как «супругу из такого-то рода». Восьмая госпожа так сильно любит восьмого принца. Интересно, что она сделает, столкнувшись с тем, что его ждет? Я внезапно ясно осознала: она просто погибнет вместе с ним, и все.

– Сегодня так чудесно светит солнышко, – улыбаясь, сказал Иньчжэнь. – Пойдем, свожу тебя на прогулку.

– Да, я тоже хочу выйти на улицу, – кивнула я. – Постоянно сижу в комнате, а если так сидеть, и здоровый вскоре заболеет. Только вот я плохо хожу, поэтому прикажи поставить на улице пару плетеных кресел, и просто посидим снаружи!

– Гао Уюн! – позвал Иньчжэнь.

Слуга тут же пришел на зов, толкая перед собой резную инвалидную коляску из сандалового дерева с мягким сиденьем и подлокотниками, обернутыми такой же мягкой тканью с вышивкой.

– Какая тонкая работа, – одобрила я.

Иньчжэнь взял меня на руки и пересадил в коляску.

– Главное, что она удобна в использовании. Тебе удобно? Если что-то не так, скажи мне, и я прикажу переделать.

Иньчжэнь катил мою коляску, наугад выбирая дорожки. Цвела сирень, и ее аромат был столь сильным, что чувствовался уже издалека.

– Пропущу в этом году сезон цветения, – с грустной улыбкой произнесла я. – А в это же время год назад… Рвала цветы!

На середине фразы я вспомнила, как Юйтань собирала и сушила цветы вместе со мной. Мне пришлось напрячься, чтобы тон голоса меня не выдал.

Иньчжэнь подкатил мою коляску к кусту сирени и с улыбкой сказал:

– Увядшие цветы расцветают вновь. В следующем году будешь рвать их сколько угодно!

Я поднялась с кресла. Пройдя несколько шагов, взялась за веточку, полную фиолетовых цветов, и сорвала. Поднеся ее к носу, пару мгновений вдыхала их аромат, а потом повернулась и дала понюхать Иньчжэню.

– Чудесный аромат, – улыбнулся он.

Взяв у меня веточку сирени, он пристроил ее в моих связанных узлом волосах и добавил:

– Так мне будет достаточно лишь наклонить голову, чтобы почувствовать его.

Я поднесла к носу свой рукав и, принюхавшись, сказала:

– Аромат цветов перекрыл даже исходящий от меня запах лекарств.

Иньчжэнь наклонился и приблизил нос к моему плечу:

– Мне кажется, что лекарственный запах и запах сирени прекрасно дополняют друг друга.

Я хотела толкнуть его, но не успела: Иньчжэнь обнял меня и прижал к себе.

– Все-таки ты пахнешь чудеснее всего, – произнес он, целуя меня в шею.

Иньчжэнь и раньше любил дразнить меня, но еще ни разу не вел себя столь бесцеремонно на улице. Нервничая, я отталкивала его, но без толку. Пришлось протянуть руку к его подмышке и начать щекотать.

– И теперь не хочешь отпустить меня? – сказала я. – Кто-нибудь увидит.

Иньчжэнь только рассмеялся и принялся щекотать в ответ.

– Меня осмеливается щекотать та, что сама больше всего на свете боится щекотки! Не боишься, что пострадаешь от своего же оружия?

Он пощекотал меня всего пару раз, а я уже, хохоча, обмякла в его объятиях.

– Ты же император, а ведешь себя так глупо, – проговорила я, с трудом переводя дух.

Видя, что я уже еле дышу, Иньчжэнь прекратил меня щекотать.

– Разве император не может веселиться со своими наложницами? – произнес он, приобняв меня. – Кроме того, рядом Гао Уюн и другие слуги. Кто посмеет подглядывать за нами?

Дальше я уже не слушала: у меня в голове вертелась его первая фраза. Заметив, что я перестала улыбаться, Иньчжэнь спокойно сказал:

– Я уже велел готовиться к церемонии получения титула. Мы проведем ее, как только ты окончательно поправишься.

Я вымученно улыбнулась:

– Разве ты прежде не хотел, чтобы у меня не было титула? Потом ты передумал из-за ребенка, но он… Теперь в этом уже нет необходимости.

– Раньше во мне не было того страха, что есть сейчас, – ответил Иньчжэнь, пристально глядя мне в глаза. – Нас не волнует, хочешь ты этого или нет, на этот раз Мы не позволим тебе тянуть.

Он сказал это твердо, очевидно не собираясь оставлять мне пространство для маневра. Я хотела развернуться и уйти, но, бросив взгляд на его седые виски, смягчилась. Прошло всего десять дней, а он за это время словно постарел на десять лет. Ничего не ответив, я молча прижалась к нему.

Глава 17

«Будто селезень я, что без утки своей в вышине одиноко парит»

– Барышня, о чем-то задумались? Уже так долго сидите без движения.

Я повернулась к Цяохуэй и покачала головой. В последнее время мне не удавалось понять, что же творится в голове у Иньчжэня. Гневается он или нет? Я думала, что из-за происшествия с нашим будущим ребенком он впадет в ярость, и уже даже мысленно приготовилась защищать Цяохуэй ценой своей жизни, но он так ничего и не предпринял. Тех, кто знал о произошедшем, и так было немного, да и они не осмеливались заговаривать об этом. Даже Чэнхуань велели не упоминать «младшего братика» и все связанное с ним. Казалось, что моя беременность была лишь сном: стоило мне проснуться, как он развеялся, не оставив и следа. Однако я хорошо знала беспощадную натуру Иньчжэня и чем дальше, тем больше боялась.

– Цяохуэй, пойдем прогуляемся.

Мне больше не хотелось думать – я жаждала избавиться от той неразберихи, что царила в моей голове.

– Скоро ужин, – улыбнулась Цяохуэй. – Лучше сперва поедим, а потом я сопровожу барышню на прогулку.

– Нет уж, потом будет суп с котом, – возразила я, спрыгивая с постели.

Цяохуэй поспешно помогла мне обуться, а потом достала серебристо-голубую накидку, на которой тушью для ткани была изображена ветвь красной сливы.

Цяохуэй неторопливо шла вперед, придерживая меня под руку. Я думала, что вечерний весенний ветерок поможет мне развеяться, но чем дальше мы шли, тем сильнее меня охватывало беспокойство, будто шелестящий ветерок нес с собой страх. Резко развернувшись, я пошла в сторону павильона Янсиньдянь.

– Давайте лучше передохнем и пойдем обратно, – предложила Цяохуэй.

– Я не устала, – отказалась я.

Цяохуэй ничего не ответила, лишь поспешила следом за мной.

Гао Уюн, стоявший у дверей в восточные покои, увидел меня и торопливо поприветствовал. Из-за двери доносились голоса.

– Кто там? – шепотом спросила я.

– Тринадцатый господин, – ответил Гао Уюн. – Следует ли доложить о вас Его Величеству?

Я уже хотела кивнуть, но тут доносящиеся изнутри голоса вдруг стали громче.

– Старина восьмой еще не выполнил приказ? – спрашивал Иньчжэнь.

– Пока нет. Царственный брат, восьмая госпожа, безусловно, виновна, но ей пожаловал титул еще наш царственный отец, – отвечал тринадцатый. – Нельзя ли дать ей иное наказание?

– Мы уже приняли решение, – твердо произнес Иньчжэнь. – Сходи к восьмому и проверь, подчинился ли он нашему указу.

– Царственный брат, – окликнул его тринадцатый господин, но Иньчжэнь молчал.

Обернувшись к Гао Уюну, я покачала головой и сказала:

– Его Величество с тринадцатым господином обсуждают важные дела. Я не буду входить, чтобы не побеспокоить их.

Развернулась и пошла прочь. Лишь отойдя подальше, я заметила, что мои руки дрожали.

– Барышня, давайте вернемся, и вы сможете отдохнуть, – встревоженно произнесла Цяохуэй.

Я схватила ее за руку, жестом велев молчать, и мы тихо замерли в уголке.

Когда стемнело, рядом показался тринадцатый господин. С низко опущенной головой он, волоча ноги, шел к выходу. От ревматизма у него страдали все без исключения суставы, поэтому они часто болели. Иньчжэнь даже дал ему особое разрешение передвигаться по дворцу в паланкине.

– Возвращайся одна, – шепотом велела я Цяохуэй. – Я хочу кое о чем поговорить с тринадцатым господином наедине.

Цяохуэй пару мгновений колебалась, но в конце концов кивнула.

– Тринадцатый господин!..

Тот, уже собиравшийся забраться в паланкин, обернулся. Увидев меня, он торопливо приблизился и спросил:

– Что ты делаешь здесь вместо того, чтобы отдыхать?

– Какой приказ отдал Его Величество? – спросила его я.

Тринадцатый помолчал, а затем произнес:

– Велел восьмому брату прогнать жену.

– Нет! – в ужасе вскричала я, зажав рот ладонью, и вцепилась ему в предплечье. – И восьмой господин сделал это?

– Высочайший указ был передан ему вчера, – ответил он. – Сегодня, когда я пришел во дворец, восьмой брат еще не подчинился, а сейчас – не знаю.

Я немедленно повернулась, собираясь идти к павильону Янсиньдянь, но, сделав несколько шагов, быстро снова подошла к тринадцатому и проговорила:

– Нельзя позволить восьмому господину выгнать госпожу, это кончится плохо, возможно даже смертью. Иди к восьмому господину и останови его, а я пока отправлюсь умолять Его Величество.

С этими словами я вновь развернулась, но снова не прошла и нескольких шагов, как вернулась.

– Так не получится. Если восьмой господин уже принял решение подчиниться, он не обратит на твои слова никакого внимания – напротив, может подумать, что ты льешь крокодиловы слезы. Возьми меня с собой.

У тринадцатого господина уже рябило в глазах от моей беготни.

– Разве ты можешь покинуть дворец?

Но я, не дождавшись его ответа, уже забралась в паланкин.

– Во-первых, паланкин достаточно большой и здесь хватит места нам обоим, – заявила я. – А во-вторых, даже если кто-то начнет задавать вопросы, у меня при себе императорская нефритовая пластинка – я раньше уже покидала дворец с ее помощью. Кроме того, рядом со мной будет тринадцатый господин, любимейший из братьев Его Величества, так что задурить головы стражникам не составит труда.

Тринадцатый стоял у паланкина и, не двигаясь, глядел на меня.

– Тринадцатый господин собирается выгнать меня из паланкина? – спросила я, приподняв брови. – Когда-то мы, обнявшись, вместе ехали на одном коне, а сейчас ты не осмеливаешься сесть со мной рядом даже в таком большом паланкине?

Тринадцатый господин покачал головой и вдруг рассмеялся:

– Ладно, присоединюсь к тебе и в этой выходке. Самое худшее, что может случиться, – царственный брат накажет меня разок.

И с этими словами он тоже сел в паланкин.

– Поторопи слуг, – обратилась я к нему. – Пусть идут побыстрей.

Он тут же велел носильщикам идти быстрее, а затем успокаивающе сказал мне:

– Как покинем дворец, пересядем в повозку – и тогда успеем.

– Сегодня у меня весь день душа не на месте, – призналась я. – И чем дальше, тем больше я боюсь.

– Не бойся, – помолчав, ответил тринадцатый господин. – Даже наследный принц, лишившись титула, может получить его вновь. Если восьмой брат уже и выгнал госпожу, ее наверняка можно вернуть.

– Ты не знаешь, как глубоки чувства восьмой госпожи к супругу, – покачала головой я. – Кроме того, она горда и решительна, а потому склонна легко впадать в крайности…

Я закрыла себе рот ладонью, так и не договорив.

Паланкин покинул дворец без каких-либо проблем. Снаружи мы пересели в повозку, которая быстро домчала нас до поместья циньвана Лянь. Пока тринадцатый господин помогал мне сойти с повозки, один из слуг уже постучал в ворота, объявив:

– Мой господин просит аудиенции.

Привратник поприветствовал тринадцатого земным поклоном. На его лице появилось горестное выражение, когда он сказал:

– Сегодня господин никого не принимает. Прошу тринадцатого господина уйти!

Я не стала дожидаться, пока тот ответит, и, обогнув привратника, прошла во двор. Другие слуги хотели было преградить мне путь, но тринадцатый последовал за мной, прикрикнув:

– Негодяи! Разве вы имеете право нас не впускать?

Его грозный тон заставил слуг рухнуть на колени, однако они не ушли с дороги, говоря:

– Мы не можем ослушаться приказа хозяина. Если господин настаивает на том, чтобы войти, мы не смеем препятствовать, но тогда выходит, что презренные слуги не могут исполнить свой долг. Им останется лишь покончить с собой.

С этими словами они один за другим извлекли короткие ножи и приставили к своему горлу. Мы с тринадцатым переглянулись и озадаченно замерли у ворот.

Кто-то уже успел уведомить управляющего о происходящем, и Ли Фу примчался к воротам. Когда он увидел меня, на его лице отразилось изумление. Поприветствовав меня с тринадцатым, Ли Фу спокойно обратился к последнему:

– Господину нездоровится. Он действительно не сможет принять вас.

– Отведите нас к нему, – произнесла я. – Если восьмой господин разгневается, я возьму всю ответственность на себя.

Поколебавшись, Ли Фу с каменным лицом кивнул и повел нас вперед.

– Восьмой господин подчинился высочайшему указу? – спросила я, понизив голос.

Ли Фу затрясся всем телом. Прошло немало времени, прежде чем он наконец дрожащим голосом ответил:

– Господин уже поступил в соответствии с указом.

В ужасе ахнув, я перешла на бег. Глядя на меня, Ли Фу тоже запаниковал и поспешил вперед, показывая дорогу. Колени ныли от боли. Я бежала, пошатываясь и спотыкаясь, поэтому тринадцатый господин протянул руку, чтобы поддержать меня. Хотя он был в лучшем состоянии, чем я, но и его шаги не отличались уверенностью. Переглянувшись, мы горько рассмеялись.

Остановившись у двери, Ли Фу почтительно прокричал:

– Господин, тринадцатый господин и барышня Жоси просят принять их!

В кромешной тьме комнаты не было заметно ни единого движения. Ли Фу повторил, и лишь тогда изнутри донеслись едва различимые холодные слова:

– Я никого не приму. Проводи их.

Ли Фу, оказавшийся в сложном положении, обеспокоенно уставился на меня, но я просто оттолкнула его с дороги и вошла. В нос мне тут же ударил запах вина. Неподвижно сидящий в кресле Юньсы заорал:

– Убирайся!

Ворвавшийся в открытую дверь холодный лунный свет озарил его фигуру и стол, беспорядочно заставленный винными бутылками. Впрочем, лунный холод не шел ни в какое сравнение с ледяным выражением лица восьмого. Всегда такой мягкий и источающий тепло, этой ночью в лунном свете он казался вырезанным из куска древнего холодного нефрита, рядом с которым замерзало все живое.

Сделав глоток вина, восьмой господин произнес:

– И чего еще вы хотите? Забрать мою жизнь, чтобы наконец успокоиться? Что ж, если Его Величество даст на то позволение, я буду только рад!

Тринадцатый молча стоял опустив голову. Ощущая пробирающий до костей холод, я поглубже закуталась в накидку и сказала:

– Ты не должен выгонять восьмую госпожу.

Юньсы взял со стола какой-то свиток и швырнул его мне под ноги со словами:

– Тебе стоит поговорить об этом с ним.

Подобрав свиток, я развернула его и, подставив под лучи лунного света, углубилась в чтение.

Юньсы, циньван Лянь, совершил множество серьезных преступлений. С того дня, как мы унаследовали престол, Юньсы постоянно проявлял непочтительность и не выказывал желания слушать нас. Он подговорил Юньэ, циньвана Дунь, задержаться в Чжанцзякоу, куда тот отправился еще в прошлом году и откуда до сих пор не вернулся. Военное ведомство представило нам доклад, в котором говорилось, что Юньэ, которому было приказано отбыть в Монголию, не желает отправляться в место своего назначения и вместо этого живет в Чжанцзякоу. Мы пожаловали Юньсы титул циньвана, и, когда семья его супруги поздравила его, он сказал: «Разве это радостное событие? Не знаю, когда останусь без головы». Что это за речи, что за мысли? Вероятно, Юньсы вел себя подобным образом по наущению своей супруги. Мы издали множество суровых указов и велели императрице вразумить супругу Юньсы, дабы та убедила своего супруга быть благодарным нам за нашу милость и всем сердцем отдаться служению нам. Мы неоднократно пытались наставлять Юньсы и его супругу, однако те так и не проявили благодарности.

Вполне очевидно, что супруга Юньсы – злодейка, а потому она больше не может быть частью семьи Юньсы. В истории нашей династии есть множество подобных примеров. По причине того, что супруга Аочжа, цзюньвана Синь, оскорбляла своего мужа, император Шэнцзу приказал ей вернуться к своему роду. Супруга вана Ли была злой и жестокой, поэтому император Нурхаци велел предать ее смертной казни. Особым указом мы велим Юньсы дать жене развод и прогнать ее обратно в дом к ее роду. Также мы повелеваем всем ее родственникам отвести ей отдельный дом с несколькими комнатами, поселить в нем и держать под строгим надзором, не позволяя вести переписку или говорить с кем бы то ни было. Если обнаружится, что ей удавалось передавать и получать письма, тот, кто содействовал ей, будет казнен вместе со всей своей семьей. Если в дальнейшем Юньсы искоренит зло в своем сердце и будет верно служить нам, мы проявим милость. Если же он затаит обиду на нас за необходимость прогнать супругу и будет отказываться выполнять свой долг под предлогом болезни, его жену ждет смерть и его дети будут наказаны за тяжкие преступления.

Мои руки дрожали. Встав перед ним, я спросила:

– Госпожа уже уехала?

– Чего ты хочешь? – спросил Юньсы в ответ, пристально глядя на меня. – Тринадцатый брат приходил ко мне, и я пообещал не допустить, чтобы девятый с Минхуэй творили что вздумается. Так почему же все закончилось именно так?

– Сейчас не время для подобных бесед, – торопливо произнесла я. – Тебе нужно поскорее найти госпожу, иначе может случиться несчастье.

– Несчастье? – холодно усмехнулся он. – Разве ты не видела, что там написано? Ей нельзя «вести переписку или говорить с кем бы то ни было». Если к списку моих преступлений добавится еще и неподчинение императорскому указу, что будет с Минхуэй и Хунваном? Я не хочу вас видеть. Не заставляйте меня вышвыривать вас отсюда.

Я не успела даже рта открыть, как он уже позвал слуг и велел им вытолкать нас взашей. Тринадцатый господин загородил меня собой. Я же со злости схватила одну из стоящих на столе бутылок и вылила ее содержимое на голову Юньсы. Поднявшийся было гвалт мигом стих, и все вытаращились на меня, не веря своим глазам.

– Ты совсем тупица или только сейчас туго соображаешь? – заорала я. – Госпожа столько лет была твоей женой! Ты вообще понимаешь, как сильна ее любовь к тебе?

Юньсы вскочил, и капли вина на его лице засияли в лунном свете, будто драгоценные жемчужины. Сжав трясущиеся руки в кулаки, он мрачно расхохотался.

– Когда я был на краю смерти, лишь она день и ночь сидела у моей постели. Когда все оставили меня, лишь она заботилась обо мне и пыталась утешить. Когда я боролся, она всеми силами поддерживала меня, и, даже когда я велел ей уходить, она безропотно согласилась. Сокровище было совсем рядом, а я продолжал повсюду искать его. Верно! Я тупица! Я тугодум! Все называли десятого брата глупым и наивным, но даже он почти сразу осознал ту истину, к которой я пришел, лишь оставшись один! Есть ли в Поднебесной кто-нибудь глупее меня? В свое время я потратил немало сил, чтобы заполучить ее для своих целей, но никогда не дорожил ею по-настоящему. Я видел лишь ее внешний ум и хитрость, но не понимал ее внутренней нежности.

Юньсы закрыл глаза и тяжело вздохнул, после чего добавил с болью в голосе:

– Хоть я и поздно это понял, мне казалось, еще не все потеряно. Я бы провел с ней остаток своих дней, но почему же Небо оказалось столь жестоким? Я снова и снова уступал, но Его Величество продолжал давить. Я полагал, что осторожность позволит мне пожить спокойно, но лишь сейчас уяснил, что это невозможно! Мой конец давно был предопределен!

– Теперь ты все осознал, но почему же так и не понял, что у нее на сердце? – плача, проговорила я. – Ты думаешь, что отослать ее – наилучшее решение, ведь ты не хочешь, чтобы ее постиг тот же ужасный конец, что и тебя. Но знаешь ли ты, что она не боится ни тюрьмы, ни смерти, ничего, но страшится лишь того, что ты оставишь ее? Ты для нее все. Так как ты можешь собственными руками безжалостно лишить ее всего?

Лицо Юньсы внезапно позеленело. Резким пинком опрокинув стол, он оттолкнул меня и, словно обезумев, выбежал наружу. Мы с тринадцатым неотступно следовали за ним. Домчавшись до ворот, Юньсы увидел запряженную повозку и, с ходу выхватив клинок из ножен одного из стражников, перерезал поводья, после чего вскочил на коня и бешено помчался вперед.

Повторяя за ним, тринадцатый тоже перерезал поводья и вскочил в седло. Затем он подтянул меня следом, и мы понеслись вдогонку за Юньсы.

Прижимаясь к тринадцатому господину, я плакала в его объятиях. Юньсы думал, что так будет лучше – не позволить ей понести наказание вместе с ним. Она же пусть и была не согласна, но не могла ему возразить, ведь это означало бы вынудить его не подчиниться императорскому указу, а она не желала, чтобы он снова страдал по ее вине. О Небо, почему же ты так безжалостно к этим двоим?

Еще не подъехав к отчему дому восьмой госпожи, мы заметили в небе странные красные отсветы. Тринадцатый вдруг задрожал всем телом.

– Что это? – испуганно спросила я.

Он не ответил, лишь торопливо осадил коня и помог мне слезть. Восьмой же, не глядя ни на что кругом, давно вломился внутрь.

Во дворе резиденции царил хаос: люди носились туда-сюда, нося воду и пытаясь потушить пожар. Никто не обратил на нас никакого внимания. Восьмого господина нигде не было видно. Я похолодела от ужаса, мои ноги била крупная дрожь, и тринадцатому пришлось поддержать меня под руку. Мы вдвоем помчались туда, где ярко разгоралось пламя.

– Минхуэй!

Крик, напоминавший отчаянный, негодующий вой волка, потерявшего свою возлюбленную, устремился ввысь вместе с языками пламени, вопрошая: почему же мир так жесток?

Три человека разом удерживали Юньсы, но он продолжал вырываться, отчаянно пытаясь дотянуться до видневшейся в огне неподалеку тонкой фигуры. Изящный силуэт висел в воздухе, озаряемый огненными всполохами, и казался фениксом, пылающим так ярко, что от одного взгляда на него начинали болеть глаза.

Пронзительно завывал ветер, и пламя, ликуя, взметнулось еще выше, насмехаясь над безумием этого мира. Тем временем фигура становилась все меньше. Постепенно палящие огненные языки поглотили ее, оставив лишь лужицу горячей крови змеиться по полу. Юньсы прекратил бороться и застыл, будто заледеневший. Огонь озарял мертвенно-бледное лицо, расцвечивая его жуткими красными пятнами, и даже черные глаза казались алыми точками. Лишь треплющийся на завывающем ветру халат подтверждал, что это человек, а не статуя. Трое, что удерживали его, в ужасе отступили на несколько шагов.

Слезы покатились по его щекам. В свете пламени они казались алыми, словно само его сердце роняло кровавые капли. Я в смятении глядела на Юньсы, который внезапно направился прямо в огонь. Стоящие рядом, испугавшись его лица, не смели пошевелиться. Он подходил все ближе к пламени, волна жара распахнула полы его халата, и теперь тот громко хлопал на ветру.

Внезапно придя в себя, я подбежала к нему и загородила путь. В первое мгновение мне показалось, будто я упала в раскаленную лаву: жар опалял мое тело. Но внутри меня разливался леденящий холод. Юньсы даже не посмотрел на меня – его взгляд был прикован к бушующему пламени. Он небрежно отшвырнул меня, и я, пошатнувшись, отлетела прямо в руки вовремя подоспевшего тринадцатого господина. Окружающие нас слуги тут же вышли из оцепенения и, крича от страха, подскочили к Юньсы, схватили его и оттащили прочь.

Юньсы внезапно обернулся и, с ненавистью глядя на меня, прорычал:

– Она лишь один раз поговорила с тобой, не причинив тебе никакого вреда, а ты что сделала с ней? Ну, теперь ты довольна?

Меня трясло. Крепче обняв меня, тринадцатый заорал на Юньсы:

– Не причинив вреда? Знаешь ли ты, что из-за всего одного разговора с восьмой госпожой Жоси потеряла ребенка? И что теперь она никогда не сможет иметь детей! Да понимали ли вы, как она страдала? Вы раз за разом использовали ее, чтобы навредить царственному брату, но подумали ли вы о ней самой?

Юньсы замер, ошарашенно взглянув на меня, и вдруг, запрокинув голову, испустил полный боли вопль, после чего прокричал:

– Отпустите меня!

Его продолжали держать. Тогда тринадцатый господин в гневе крикнул:

– Отпустите его! Пусть идет, пусть оставит здесь Хунвана, судьба которого висит на волоске. Посмотрим, как он будет объяснять это восьмой невестке!

Юньсы застыл на месте, завороженно глядя на огонь. Те, кто удерживал его, после недолгого колебания разжали руки и отступили на пару шагов назад.

Тем временем огонь постепенно затухал. Повернувшись к старшему брату Минхуэй, Юньсы произнес:

– Оставляю здесь все на тебя.

Старший брат Минхуэй через силу кивнул. Юньсы развернулся и неверной походкой пошел прочь.

Когда мы с тринадцатым господином покинули поместье, снаружи уже ожидал Гао Уюн с целым отрядом. Тринадцатый помог мне забраться в повозку. Я долго сидела в оцепенении, не шелохнувшись, а затем произнесла:

– Что же я наделала?

– Ты здесь ни при чем, – возразил тринадцатый, приобняв меня за плечо.

– И я больше не смогу иметь детей?

На несколько мгновений глубокая печаль омрачила его лицо. Затем он кивнул.

– Царственный брат переживал, что ты можешь не вынести этой новости, поэтому знали лишь мы с придворным лекарем.

Он хотел сказать какие-то слова утешения, но я равнодушно произнесла:

– Ничего страшного, я все равно больше не хочу иметь детей. Зачем? Чтобы моя дочь была вынуждена страдать, живя в Запретном городе?

Дворцовые ворота приближались.

– Прости, – сказала я. – Я втянула тебя в неприятности.

Теперь тринадцатый господин выглядел ошарашенным.

– Я даже не предполагал, что для восьмого брата с невесткой все может закончиться так, – произнес он после долгого молчания.

– Раньше я думала, что жизнь трудна, зато умирать легко, – сказала я лишенным всякого выражения голосом. – Однако оказалось, что и смерть бывает нелегкой. Она не могла быть рядом с ним, и ей не было суждено даже разделить с ним смерть. Сколько же ненависти и обиды накопилось в душе восьмой госпожи, когда она подожгла шелковые занавеси и повесилась на потолочной балке?

Тринадцатый господин бросил на меня короткий взгляд, желая что-то сказать, но лишь вздохнул и беспомощно проговорил:

– Жоси, ты странный человек. Любая другая женщина, узнав, что не сможет иметь детей, испытала бы сильнейшее потрясение, но ты осталась совершенно равнодушной. Однако даже если тебе все равно, ты не можешь игнорировать чувства царственного брата. Ты была без сознания, потому не видела выражение его лица, когда лекарь сказал, что отныне ты бездетна. Это лицо, полное отчаяния и страдания невероятной силы, навсегда запечатлелось в моей памяти. Хотя я и надеялся, что царственный брат простит восьмую невестку, я все же прекрасно понимаю, почему он так поступил. Борьба царственного брата с восьмым, девятым и десятым – это дворцовая война мужчин, и он прилагал все силы, чтобы оградить тебя от нее. Они же продолжали снова и снова втягивать тебя в эту борьбу, поэтому в том, что царственный брат разгневался, нет ничего удивительного.

Я бездумно прислонилась к стенке повозки. Мне казалось, что мой голос доносится откуда-то издалека, когда я спросила безжизненным, пустым тоном:

– Мы все сделали правильно. Кто же тогда совершил ошибку?

Тринадцатый господин долго молчал, а потом проговорил:

– Мир жесток, и жизнь любого существа в нем не стоит ничего.

Когда повозка остановилась у ворот, Гао Уюн помог мне сойти с нее, после чего мы с тринадцатым вместе прошли в покои. Иньчжэнь был внутри, обедая в одиночестве. Прислуживающий ему евнух, увидев нас, торопливо поприветствовал нас поклоном и сразу же тихо удалился. Тринадцатый поздоровался с Иньчжэнем, и тот спокойно произнес:

– Боюсь, из-за всей этой беготни вы не успели поесть. Садитесь, пообедаем вместе!

Тринадцатый ответил кротким «Слушаюсь!» и сел справа от Иньчжэня. Видя, что я продолжаю стоять не шелохнувшись, он нахмурился и бросил на меня пристальный взгляд.

Тогда я подошла к столу и тоже села. Гао Уюн мигом подал нам приборы. Взяв палочки, окинула глазами расставленные на столе блюда и поняла, что у меня совсем нет аппетита. После недолгого колебания я отложила палочки и произнесла:

– Я не голодна.

Иньчжэнь же, не обратив на меня никакого внимания, обратился к тринадцатому господину:

– Мы уже отправили посланца, чтобы тот объявил Наше высочайшее повеление: лишить цзюньвана Дунь его титула, перевести обратно в столицу и пожизненно заключить под стражу.

Палочки задрожали в пальцах тринадцатого господина. Посмотрев в мою сторону, он вновь повернулся к Иньчжэню и, умоляюще глядя на него, протянул:

– Царственный брат…

Иньчжэнь и бровью не повел. Улыбнувшись тринадцатому господину, он положил ему на тарелку пару кусков со словами:

– Попробуй, очень вкусно.

Я тихо сидела за столом, чувствуя, что в мыслях творится полная неразбериха. Неужели мои познания в истории ошибочны? Или же сама история неправильна? Я всегда думала, что беды восьмого, девятого и десятого принцев начнутся на четвертый год эры Юнчжэна. Но сейчас же только второй! Учитывая хаос в моей голове, я не могла припомнить никаких происшествий, связанных с десятым принцем: его фигура смутно мелькала где-то за спинами восьмого и четырнадцатого.

Опустив голову, я горько рассмеялась, а затем велела Гао Уюну:

– Принеси кувшин вина.

Гао Уюн бросил осторожный взгляд на Иньчжэня и, потупившись, быстро удалился.

Сияя улыбкой, я наполнила вином две чаши и сказала тринадцатому господину:

– Не знаю, захочешь ли ты в дальнейшем пить со мной, но не составишь ли мне компанию сегодня?

Он изумленно вытаращился. Я поставила чашу перед ним и продолжила:

– Помнишь первый раз, когда мы вместе выпивали? Можно сказать, что вино заложило начало нашей дружбы.

С этими словами я опрокинула в себя чашу вина.

– Помню, – кивнул тринадцатый с едва заметной улыбкой. – До этого я никогда не встречал девушки, которая бы так хорошо умела пить, что легко перепила бы и меня.

Договорив, он тоже осушил свою чашу.

– И сегодня наша дружба тоже закончится за чашей вина, – проговорила я.

Больше не глядя на тринадцатого, я повернулась к Иньчжэню, что все это время молча наблюдал за нами, и произнесла:

– Ты думал, что восьмая госпожа погубила нашего ребенка, но это не так. Это была я.

Я отвернулась и, улыбнувшись самой себе, ненадолго задумалась, после чего вновь заговорила:

– С чего же начать? Как давно все это началось? Должно быть, на сорок восьмой год эры Канси. В один из дней я говорила с господином восьмым бэйлэ, тогда еще моим зятем, и бросила пару фраз о том, что ему стоит остерегаться четвертого принца, Лонкодо, Нянь Гэнъяо и других.

Резко побледнев, тринадцатый господин вскричал:

– Жоси, просить о снисхождении не значит пытаться взять всю вину на себя! Это никак не поможет делу! Как ты могла знать обо всем этом еще в сорок восьмом году?

Прикусив губу, я бросила взгляд на Иньчжэня, неподвижно сидящего с каменным лицом, и ответила:

– Это правда. Девятый и четырнадцатый господа знают об этом, можешь послать к ним кого-нибудь, чтобы они подтвердили мои слова.

Затем я повернулась к тринадцатому и воскликнула:

– Прости меня! Тем человеком, из-за которого ты десять лет провел взаперти, оказался твой друг, твоя родственная душа, с которой ты был так искренен. Если бы я тогда не предупредила восьмого господина, он бы не стал ничего замышлять против четвертого брата, а значит, и ты бы не оказался в это втянут.

Я говорила, и слезы, что с таким трудом пыталась сдержать, все-таки побежали по моим щекам. Я опустила голову, вытирая их, и некоторое время сидела так, не поднимая глаз. Затем обратилась к Иньчжэню:

– Лишь я одна виновна во всех страданиях тринадцатого господина и наказании, что ему пришлось понести. Состояние моего здоровья ухудшилось – это я сама себя наказала, и вина за гибель ребенка также лежит на мне. Все эти годы ты ненавидел не того…

– Замолчи! – с яростью крикнул Иньчжэнь.

На его кулаке, который он опустил на стол, набухли вены. Твердо глядя мне в глаза, Иньчжэнь произнес:

– Уходи! Я больше не желаю тебя видеть!

– Царственный брат! – воскликнул тринадцатый.

Иньчжэнь резко взмахнул рукой, сметая тарелки со стола, и глухо крикнул:

– Убирайся!

Отвесив ему легкий поклон, я быстро покинула покои. За дверью остановилась, прижав руку к груди. Боль в душе была столь сильна, что ноги не слушались меня. Казалось, мою грудь пронзили кинжалом, – я даже провела по ней ладонью, чтобы убедиться, что крови нет. С недоумением покосившись на свою ладонь, хихикнула: оказывается, я давно лишилась сердца. Неудивительно, что мне почудилось, будто кто-то вытащил его из моей груди и унес прочь.

Я стояла в потемках, растерянно думая о том, куда же мне идти. Где мой дом, моя семья? У всех есть семья, а у меня? Папа, мама, сестра… сестра…

Я бормотала себе под нос ее имя и, пошатываясь, бродила, разыскивая ее повсюду. Я искала ее и здесь и там, но везде находила одну лишь темноту. Душу затопили тревога и страх. Сестра, где же ты?

– Барышня!

Цяохуэй бросилась ко мне и, легонько приобняв меня за плечи, мягко проговорила:

– Пойдемте домой.

Я долго глядела на нее и вдруг спросила:

– Почему ты совсем не такая, как раньше? И где моя сестра? Я должна ее найти.

– Госпожа ждет вас в покоях, – ответила Цяохуэй. – Послушайтесь и идите за мной, тогда вы сможете увидеть ее.

Она взяла меня под руку и повела домой. Я чувствовала радость, сходную с той, когда в кромешной тьме вдруг вспыхивает огонек лампы.

Глядя на Мэйсян, что шла впереди и несла фонарь, я спросила:

– А где Дунъюнь? Почему поменяли служанку?

– Дунъюнь вышла замуж, а это новая, – объяснила Цяохуэй.

Вслед за Цяохуэй я шагнула за порог. Фонарь вдруг вспыхнул ярко, будто молния, и в тот же миг я вспомнила, что у меня нет никого. Ни сестры, ни Юйтань, ни ребенка, ни друзей, ни Иньчжэня – у меня нет никого! В следующее мгновение вспышка света погасла, и вслед за ней мое тело покинули все силы. Обмякнув, я лишилась чувств и упала на руки Цяохуэй.

Мое тело, легкое, будто пух, дрейфовало в водах темной реки, и я плыла, не ощущая ни боли, ни печали, ни радости. Я хотела унестись вдаль по волнам, но чей-то голос продолжал упорно звать меня, раз за разом крича «Жоси!» и «Мы все еще друзья!». Находясь в забытьи, я все же осознала, что не могу уйти вот так, мне нужно было узнать, кто это…

– Жоси!

Я беспомощно открывала рот, но из него не вырывалось ни звука.

– Почему ты такая глупая? – воскликнул тринадцатый господин, крепко сжав мою руку. – Став близкими друзьями однажды, мы будем ими всегда! В произошедшем нет твоей вины, и я ни в чем тебя не упрекаю. Если я что-то и ненавижу, так это превратности судьбы.

Слезы покатились по моим щекам, и тринадцатый, достав платок, вытер их, добавив:

– Пообещай, что не опустишь руки. Жоси, так много потерь я вынести не смогу.

Я сжала губы, не проронив ни слова. Мой лоб покрылся холодным потом.

– Не волнуйся, – поспешно сказал тринадцатый. – Мы можем поговорить позже. У тебя много дней сохранялся жар, и твоему горлу нужно еще немного отдохнуть.

Подняв дрожащую руку, я стала рисовать в воздухе. Тринадцатый протянул ладонь, поднеся ее к моей руке, и тогда я указательным пальцем написала на ней: «Очень рада!» Тринадцатый господин кивнул.

– Я тоже всегда радовался тому, что могу быть твоим близким другом.

Я попыталась улыбнуться, но не смогла, а потому продолжила писать: «Четырнадцатый, хочу…»

Написала всего несколько иероглифов, а сил уже не осталось.

Тринадцатый господин на миг остолбенел, а затем наклонился к самому моему уху и прошептал:

– Ты хочешь, чтобы я сообщил четырнадцатому брату?

Я едва заметно кивнула. Тринадцатый долго молча разглядывал меня. Внезапно решившись, он шепотом спросил:

– Если я сделаю это, ты пообещаешь ни за что не сдаваться?

Я вновь кивнула, сделав рукой жест, напоминающий вспорхнувшую птицу.

Глаза тринадцатого господина наполнились слезами.

– Я постараюсь сообщить четырнадцатому брату как можно скорее, – кивнул он.

Я взглядом поблагодарила его, и он сказал:

– А теперь отдыхай!

Обведя взглядом комнату, я увидела лишь застывшую у занавеси Цяохуэй. Его здесь не было…

Должно быть, он больше не захочет видеть меня. Я медленно закрыла глаза и провалилась в сонное полузабытье.

Глава 18

И как не отдаться душою тому, чего она хочет – отвергнуть одно, задержаться ли жизнью в другом?

Я пребывала на грани сознания, не понимая, день сейчас или ночь. Иногда просыпалась, когда в комнате было светло, а иногда – в полной темноте. Сохранять сознание мне удавалось лишь с большим трудом, и я прилагала все силы, чтобы разглядеть лица находящихся рядом. Порой это была Цяохуэй, порой Мэйсян или Цзюйюнь, но ни разу я не видела его. Затем краткое мгновение сознания проходило, и я вновь отключалась, потом опять просыпалась, и так по кругу.

Не знаю, сколько дней и ночей провела в таком состоянии, но в конце концов ко мне вернулась способность говорить. Первой моей фразой была обращенная к Цзюйюнь просьба открыть окно.

– Барышня, вы еще не вполне здоровы, и ветер может быть вреден для вас, – заметила она.

Я, однако, продолжала пристально смотреть на окно, и Цяохуэй торопливо распахнула его. Глядя на плывущие в темно-синем небе белые облака, я вдруг осознала, что мой дом – там, а вовсе не в Запретном городе, где у меня никого не осталось.

– Всех благ тринадцатому господину! – с поклоном произнесли Цяохуэй и Цзюйюнь.

Откинув занавес из бус, в комнату вошел тринадцатый. Взмахом руки велев служанкам удалиться, он взволнованно произнес:

– Неожиданно у четырнадцатого брата на руках оказался высочайший указ царственного отца, и теперь весь двор знает о том, что в свое время царственный отец оставил повеление о браке между четырнадцатым братом и тобой. Если четырнадцатый брат изъявит желание, указ может быть обнародован в любое время, и тогда он возьмет тебя в жены. Боюсь, вскоре сюда придет царственный брат, поэтому тебе стоит как можно быстрее придумать, что ты собираешься делать.

Неудивительно, что четырнадцатый решился утверждать, будто сможет вытащить меня из дворца. Несколько мгновений я, ошарашенная, пролежала без движения, а затем спросила:

– Когда император Шэнцзу дал четырнадцатому господину этот указ?

– На одиннадцатый месяц шестидесятого года эры Канси[93], - ответил тринадцатый.

Я внезапно вспомнила, что сказал мне четырнадцатый тогда, в прачечной. «Царственный отец сказал, что я совершил большой подвиг, и спросил, какую награду я бы хотел получить. Я снова просил его отдать тебя мне в жены, сказал, что согласен принять брак с тобой в качестве награды, умолял его простить тебя в память о тех долгих годах, что ты служила ему, ведь такие долгие страдания наверняка достаточно искупили твою вину».

– Это награда, пожалованная императором Шэнцзу четырнадцатому господину за боевые заслуги в войне на северо-западе, – с едва заметной улыбкой проговорила я.

– И почему ты совсем не боишься? – с беспокойством воскликнул тринадцатый господин. – Да знаешь ли ты, что, когда во время аудиенции царственный брат выслушал высочайший указ, его лицо в один миг побледнело и в нем не осталось ни кровинки? Но тем не менее ему пришлось с улыбкой внимать, как придворные обсуждали это дело!

Не успел он договорить, как я пальцем указала на дверь, и тринадцатый торопливо обернулся, чтобы поприветствовать Иньчжэня, неподвижно стоящего за занавесью. Выражение его лица, скрытого за нитями изумрудно-зеленых стеклянных бус, было невозможно различить, я лишь ощущала его ледяной взгляд, прикованный ко мне. Наконец он медленно поднял руку, раздвинув нити бус, и в его глазах промелькнули ненависть, обида, боль и неверие. Сердце кольнуло, и я, не в состоянии смотреть ему в лицо, отвернулась к окну, снова и снова повторяя про себя: «Полюбить легко, сохранить трудно. Не лучше ли вовсе отказаться от чувств?»

Иньчжэнь схватился за занавесь. Вены на его руках вдруг взбухли, и он с силой дернул нити. Послышался треск. Стеклянные бусины посыпались на пол, с мелодичным звоном разбиваясь. Разные бусины издавали разные звуки: какие-то падали с шумом разразившегося ливня, какие-то – с едва слышным шорохом, похожим на шепот. Эти звуки смешивались, переплетались между собой, пока нить за нитью, бусина за бусиной одна за другой падали вниз.

Наконец стук бусин прекратился и повисла мертвая тишина. Пол был усыпан зелеными осколками. Иньчжэнь стоял у испорченной занавеси, все еще держа в руках пару разорванных нитей. После только что раздававшегося веселого перестука повисшая тишина казалась еще более угнетающей. Иньчжэнь швырнул вниз оставшиеся у него в руках нити, и снова раздался мелодичный звон, сопровождаемый стуком падающих бусин, что покрыли весь пол.

Внезапно Иньчжэнь расхохотался. Он покатывался со смеху, держась за дверной косяк, и прошло немало времени, прежде чем он смог остановиться и с улыбкой спросить:

– Ну и чем ты занималась все эти годы? Если ты хотела выйти замуж за четырнадцатого, то почему тогда не подчинилась высочайшему указу? Ты сберегла мое сердце, но тебе вовсе не обязательно было переносить столько страданий.

– Не подчинилась указу? – тихо вскрикнул стоявший поблизости с опущенной головой тринадцатый господин.

Иньчжэнь, смеясь, показал на меня пальцем и ответил:

– Я не говорил тебе, но царственный отец сослал ее в прачечные именно в наказание за то, что она отказалась становиться женой четырнадцатого.

Тринадцатый взглянул на меня одновременно с жалостью и восхищением.

Я опустила глаза и замерла, прислонившись спиной к изголовью. Подойдя к постели, Иньчжэнь сел рядом и приподнял мой подбородок со словами:

– Мы уже приказали восьмому выгнать супругу, сможем и запретить четырнадцатому жениться на тебе.

– Неуважение к посмертному указу – это обвинение чрезвычайной силы, которое немедленно даст повод для разных разговоров, – слабо улыбнулась я. – Конечно, ты можешь просто забыть об этом указе, но тогда и прочие посмертные указы…

– Жоси, – предупреждающим тоном произнес тринадцатый, и я тут же замолчала, проглотив слова, что едва не сорвались с языка. Однако снисходительная улыбка уже исчезла с лица Иньчжэня.

– Испокон веков императоры больше всего страшились того, что их волю не будут уважать, – с тихим вздохом продолжила я. – Если ты сейчас публично не подчинишься посмертному указу императора Шэнцзу, то как в будущем станут поступать с волей предков твои потомки, имеющие перед глазами такой пример? А еще не стоит забывать и о людской молве: весь двор примется обеспокоенно обсуждать это.

Иньчжэнь пристально взглянул на меня и, улыбнувшись, со вздохом сказал:

– Ты используешь весь свой ум и красноречие, чтобы ранить меня?

Наши взгляды были будто острые мечи, что пронзали сердца, причиняя невыносимую боль. Сгорбившись на постели, я ответила:

– Сейчас мы только и делаем, что раним друг друга. Когда я была в прачечной, нас с тобой разделяло множество дворцовых стен, но в моем сердце была лишь любовь и тоска по тебе. Теперь же мы видимся каждый день, но я постепенно стала бояться тебя. Когда же вспоминаю… Вспоминаю… Я начинаю ненавидеть тебя, как и ты меня сейчас. Я не хочу, чтобы в один прекрасный день в нас остались лишь ненависть и отвращение друг к другу. Не могу даже представить, что буду делать, когда этот день придет, и лишь поэтому желаю уйти. Иньчжэнь, позволь мне покинуть дворец!

Иньчжэнь молчал.

– Если ты хочешь, мы можем все вернуть и жить как раньше, – наконец проговорил он.

– Вернуть прошлое невозможно, – покачала головой я. – Юйтань мертва, ребенок погиб, тринадцатый господин пробыл в заключении десять лет, а ты с пятьдесят первого года привык жить с осторожностью и поступаться своими интересами ради всеобщего блага. Все это отделяет нас друг от друга, и мы не можем сделать вид, что ничего не было. А еще я никогда не смогу притвориться, будто мне все равно, что происходит с восьмым, десятым и другими господами. Я не могу забыть их!

Несколько мгновений Иньчжэнь сидел на моей кровати, а затем поднялся и пошел к выходу. Прямой, как струна, он прошел сквозь порванную занавесь, которая вновь нежно зазвенела. Звон еще не успел утихнуть, а Иньчжэнь уже исчез.

Мы с тринадцатым встретились взглядами и долго смотрели друг другу в глаза.

– Иди за ним! – сказала я.

Он тихо вздохнул и бессильно опустился на стул.

– Без сомнения, сейчас царственный брат совершенно не желает видеть меня. Кто-то передал тебе новость о четырнадцатом брате, и это не мог быть никто, кроме меня. Хотя царственный брат и не стал допытываться, уверен – в душе он очень зол на меня.

– Прости, – произнесла я.

Тринадцатый горько усмехнулся.

– Если бы я знал, что у четырнадцатого брата на руках высочайший указ о даровании брака, боюсь, я бы не стал опрометчиво обещать тебе обо всем ему рассказать.

– Я и сама не ожидала. Я думала, что у него мог быть указ, повелевающий мне покинуть дворец, но сейчас понимаю, что хотела выдать желаемое за действительное.

Тринадцатый резко выпрямился и радостно произнес:

– Ты не хочешь выходить замуж за четырнадцатого? Только скажи – все еще можно изменить.

– Я не хочу выходить за него замуж, но если так смогу выбраться из дворца, то предпочту воспользоваться этим способом. Кроме того, это лишь формальный союз, и мы с четырнадцатым оба это понимаем.

Тринадцатый господин со вздохом откинулся на спинку стула и пробормотал себе под нос:

– Какой же кавардак!

Прошло несколько дней, но Иньчжэнь так ничего и не предпринял. Когда тринадцатый господин зашел проведать меня, я спросила:

– Ну и что думает Его Величество?

– Я и сам не знаю, – вздохнул он. – Как-никак речь о том, чтобы подарить свою возлюбленную другому. Разве царственный брат сможет это стерпеть?

Он снова испустил тяжелый вздох и ушел.

Каждый день ко мне приходил лекарь Хэ и слушал мой пульс. Сегодня, закончив осмотр, он с улыбкой сказал:

– Уже намного лучше! Примете лекарство еще два раза, и можно будет прекратить.

С этими словами он собирался подняться и уйти. Я же подала Цяохуэй знак выйти и спросила:

– Скажите, каково мое состояние в целом?

– Вы вот-вот будете совсем здоровы, – ответил лекарь Хэ. – Но в будущем вам придется каждый день пристально следить за своим состоянием.

– Я спрашиваю не о нынешнем недуге. Я хочу знать, сколько мне осталось.

Лекарь Хэ молчал, колеблясь, и я добавила:

– Прошу, скажите мне правду. Больной имеет право знать о своей болезни, и врач обязан сказать ему все как есть.

– Мы с вами знакомы больше года, и за это время я понял, что вы, барышня, необычная девушка, которая равнодушна как к жизни, так и к смерти, – со вздохом произнес лекарь. – Однако вы, должно быть, помните, что я сказал, когда впервые слушал ваш пульс? Если будете во всем меня слушаться, то у вас в запасе будет десять лет беззаботной жизни.

Я ответила легким кивком, и он продолжил:

– С того времени прошло чуть больше года, поэтому должно было остаться еще восемь с лишним. Однако сейчас я могу сказать лишь, что при наилучшем раскладе вам осталось всего около трех-четырех лет.

Договорив, он печально опустил голову.

– Не надо, лекарь Хэ, – с улыбкой сказала я. – Без сомнения, я не самый лучший больной. Знает ли об этом Его Величество?

– Его Величество ни разу не спрашивал, – ответил он. – А я… Не осмеливался сказать.

Я улыбнулась еще шире.

– Благодарю вас, лекарь Хэ, за то, что с таким усердием лечили меня в течение этого года. Боюсь, если бы не вы…

Поднявшись, лекарь Хэ с поклоном проговорил:

– Я лишь исполнял свой долг. Остается только сожалеть о том, что мое искусство врачевания слишком ничтожно и его недостаточно для того, чтобы излечить вашу болезнь.

Я только покачала головой. Лекарь Хэ вновь поклонился, развернулся и ушел.

Мэйсян с Цзюйюнь смотрели на меня удивленными взглядами. Надув губы, Цяохуэй пробормотала:

– Что это с ними?

Я допила лекарство и спросила в ответ:

– Не хочешь поинтересоваться у них?

– Да что мне за дело? – пожала плечами Цяохуэй, протянув мне чашку чая, чтобы я промыла рот. – Если бы не вы, барышня, я бы не прожила в этом дворце и дня. Вы с госпожой обе всегда любили свободу, поэтому нет ничего удивительного в том, что вам хочется покинуть дворец. Помню, той ночью, когда я нашла вас, ваш вид до смерти напугал меня: вы бродили кругами, бледная, с вытаращенными глазами, и беспрерывно звали: «Сестра, сестра!» Позже лекарь Хэ осмотрел вас и со вздохом сказал: «Пройдет болезнь или нет – целиком зависит от нее самой. Если она сама не захочет выздороветь, то ее не спасут и чудесным образом воскресшие легендарные целители вроде Хуа То или Бянь Цюэ». Я плакала не переставая, но вы, барышня, все спали и спали. Затем, к счастью, вас навестил тринадцатый господин, и с того момента вам становилось лучше день ото дня.

Под конец в голосе Цяохуэй появилась жалобная интонация. Указав на голубое небо за окном, она добавила:

– Барышня больше не желает любоваться им из-за стен Запретного города.

– Я так виновата перед тобой, – сказала я, обняв ее. – Последние дни были полны жуткого страха. Наверное, я за всю жизнь столько не страдала.

Цяохуэй покачала головой:

– Барышня, уже скоро двадцать лет, как вы живете подобным образом. Лишь появившись здесь, я осознала, каким мучениям вы подвергались все эти годы. Главное, чтобы вам, барышня, было хорошо, тогда и я буду рада, несмотря ни на что.

Я кивнула.

Едва она договорила, как в комнату ворвался Иньчжэнь. Цяохуэй поднялась было, собираясь поприветствовать его, однако Иньчжэнь, внешне спокойный, внезапно прокричал:

– Прочь!

Изумленная служанка в испуге перевела на меня взгляд, и я легонько кивнула, веля ей скорее выйти.

Иньчжэнь пристально смотрел на меня. Жилка на его виске неистово пульсировала.

– Теперь мы наконец поняли, почему ты не можешь забыть восьмого, – произнес он наконец, чеканя каждое слово. – Мы поняли, почему ты посоветовала ему остерегаться нас, почему, когда он в наказание стоял на коленях у дверей императорского храма предков, ты тоже встала на колени в молельне. Мы знаем, почему, как только раним его, ты тут же приходишь и ранишь нас.

Я глядела в его иссиня-черные глаза, холодные как лед, в которых не было ни капли добродушия, и мое сердце будто постепенно проваливалось в ледяную прорубь. Все-таки он узнал.

– Девятый господин рассказал?

– Мы бы хотели, чтобы это был девятый, но нет! Старина восьмой лично поведал нам обо всем. О том, как он учил тебя ездить верхом, как посылал тебе жасмин, о том, что браслет, который ты носила на запястье с того дня, как попала во дворец, тоже был его подарком. Как вы в степях, держась за руки, любовались луной и звездами, как он обнимал тебя, целовал, как вы давали друг другу клятвы о вечном союзе. «Жизнь или смерть нам разлука несет, слово мы дали, сбираясь в поход. Думал, что, руку сжимая твою, встречу с тобой я старость свою…»[94]

Глядя на его бледное лицо, видя его взгляд, полный отчаяния, я не выдержала и, закрыв уши руками, закричала:

– Замолчи, замолчи!

Иньчжэнь наклонился и, глядя мне прямо в глаза, проговорил:

– Замолчать? Когда восьмой в подробностях рассказывал мне все это, я тоже в остервенении повторял про себя: «Замолчи, замолчи!» – но мог лишь продолжать слушать его, делая вид, будто меня это не касается. Как думаешь, что я чувствовал, что?

Он дернул мой подбородок вверх.

– Посмотри на меня! Жоси, мне так горько от того, что ты все время скрывала от меня! Почему ты позволила, чтобы он поступил со мной так? Раз за разом он полосовал ножом мое сердце, а я мог лишь сидеть, улыбаясь, и позволять ему снова и снова пронзать мою грудь. Почему ты тогда не только ничего нам не рассказала, но и намеренно молчаливо согласилась с нашим неправильным представлением о вас с четырнадцатым? Зачем? А ведь все это время в твоем сердце был только восьмой! «Не обману надежд я ваших, знайте»?[95]

Он схватил мою ладонь и прижал ее к своей груди.

– Знаешь ли ты, сколько боли здесь, внутри? Ты позволила восьмому ранить меня столь сильно. Как ты могла?

По моим щекам катились слезы. Казалось, будто мое сердце не просто разбивалось – рассыпалось в пыль. Я хотела было обнять Иньчжэня, но он оттолкнул меня и отступил на пару шагов назад, воскликнув:

– Не прикасайся к нам! С этого дня мы больше никогда не пожелаем тебя видеть! Пусть они даже не надеются снова заставить страдать!

С этими словами он повернулся и нетвердой походкой ушел прочь.

Я спрыгнула с постели и, босая, помчалась вслед за ним. Успела схватить его за рукав, но нерешительно замерла, и ткань выскользнула из моих пальцев. Я оперлась рукой на дверной косяк, наблюдая за тем, как он уходит все дальше, а потом бессильно сползла на пол, словно из моего тела вытащили все кости. Раз уж решила покинуть дворец, то поставить на этом точку, возможно, будет лучше всего. Отныне его больше не будет заботить моя судьба. Исчезну из его сердца, исчезнет любовь, исчезнет и боль!

– «Из склонности рождается печаль, из склонности рождается страх; у того, кто освободился от склонности, нет печали, откуда страх? Поэтому не делайте приятного, ибо расставание с приятным – болезненно. Нет уз для тех, у которых нет приятного или неприятного», – снова и снова бормотала я себе под нос.

Раз за разом я повторяла эти строки, ведь только так я могла удержать себя от того, чтобы побежать за ним, и лишь это не давало мне потонуть в бездонной пучине нестерпимой боли.

«Поэтому не делайте приятного, ибо расставание с приятным – болезненно. Нет уз для тех, у которых нет приятного или неприятного…»

Глава 19

Горька разлука – снова я тоскую

– Барышня, вещи собраны. Желаете проверить?

Я покачала головой. Все, что я хотела забрать с собой, поместилось в крошечный узелок у меня в руках. До прочего мне не было никакого дела: что есть, что нет – все равно.

– В таком случае я велю евнухам погрузить вещи в повозку, – сказала Цяохуэй.

Я кивнула. В комнату вошли двое евнухов. Увидев на полу лишь один небольшой сундук, они опешили, и тот, что постарше, с вежливой улыбкой поинтересовался:

– Госпожа собирается взять с собой только это?

– Только это, – подтвердила Цяохуэй.

Они тут же подхватили сундук и вышли на улицу, по пути сказав еще одному ожидающему снаружи евнуху:

– Мы можем идти, нужно погрузить только это.

– А все это – мне? – спросила Чэнхуань, указывая на стоящие кругом коробки.

– Нравится – забирай, – улыбнулась я. – Если не понравится, делай с ними что захочешь.

Вошел тринадцатый господин и молча обвел комнату взглядом, который в конце концов снова остановился на мне.

– Можно идти, – сказала я, поднимаясь.

Он едва заметно кивнул и вышел.

Впереди с фонарями в руках шли евнухи, следом – тринадцатый, за которым, держа за руку Чэнхуань, следовала я, а также Цяохуэй с узлом в руках. Когда мы дошли до повозки, Чэнхуань вприпрыжку кинулась к ней, собираясь забраться внутрь, но тринадцатый господин остановил ее со словами:

– Отцу нужно поговорить с тетушкой. Посиди пока с Цяохуэй в другой повозке, попозже я тебя позову.

Чэнхуань повернулась ко мне, но, смекнув, что я не смогу ничем ей помочь, кивнула и помчалась к другой повозке.

Я оглянулась на утопающий в ночи Запретный город. Здесь прошли девятнадцать лет – почти вся моя жизнь в прошлом протекла в этих стенах. Мне казалось, что в день, когда смогу покинуть их, моя душа будет петь от счастья, но сейчас я вовсе не испытывала радости. Взгляд сам собой устремился к павильону Янсиньдянь. Сердце сжалось от боли, что накатывала волнами. Иньчжэнь… Резко отвернувшись, я стала забираться в повозку.

– Поехали, – приказал тринадцатый господин.

Колеса крутились, увозя меня все дальше от него. Я долго держалась, но в конце концов не стерпела и, отдернув занавеску, выглянула наружу. «Иньчжэнь, – умоляла я про себя, – дай мне еще разок увидеть тебя, всего один раз». Но вокруг были только холодные красные стены дворца, царство глазурованной черепицы и мрамора, белеющего в тихой ночи.

Постепенно Запретный город растворился во тьме, но я продолжала, высунувшись, глядеть наружу. Пальцы, которыми я придерживала оконную створку, побелели. Иньчжэнь…

Тринадцатый легонько потянул меня внутрь и сказал:

– Снаружи сильный ветер, долго находиться на нем вредно.

Бросив последний взгляд на уже неразличимый Запретный город, я, отчаявшись, села обратно на сиденье. Тринадцатый господин долго молча разглядывал меня, после чего со вздохом произнес:

– Ты не можешь забыть царственного брата!

Я лишь пристально смотрела на него, храня молчание.

– Я думал, вы будете вместе до самой старости, а не разойдетесь подобно нам с Люйу, – задумчиво произнес тринадцатый.

– Между нами слишком много пролитой крови и отнятых жизней, – ответила я. – Возможно, если бы я не уехала, их становилось бы только больше из раза в раз, а с этим я смириться не смогу.

Тринадцатый господин наклонился и, достав откуда-то кувшин вина и пару маленьких чашечек, помахал ими у меня перед носом.

– Почему так мало? – спросила я. – Разве это не раздражает – медленно потягивать вино из таких крошечных чашечек?

Тринадцатый господин засмеялся:

– Годы нас не щадят, так что сейчас надлежит выбирать слабое вино и пить как можно медленнее. В дальнейшем тебе необходимо следить за собой и не налегать на алкоголь: выпивай пару чаш для хорошего кровообращения, но не больше, иначе может стать плохо.

Я кивнула. Приняв чашу, я чокнулась с ним и, запрокинув голову, залпом выпила все вино.

– Только что говорил тебе, что так делать не стоит, а ты снова за свое, – шутливо упрекнул меня тринадцатый.

Не отвечая, я крутила в руках пустую чашку. В глубине души мне жутко хотелось напиться, но приходилось терпеть.

Сам тринадцатый не спеша потягивал вино, отхлебывая по чуть-чуть.

– И ты следи за своим здоровьем, – сказала я, на что он только хмыкнул.

С нашей первой встречи в резиденции восьмого бэйлэ до сегодняшнего дня и нашего скорого расставания прошло двадцать долгих лет. Память запестрила тысячей разных воспоминаний, но я никак не могла хоть что-то произнести вслух. Наконец медленно проговорила:

– Тот раз, когда ты увез меня из резиденции десятого господина, – самое счастливое для меня воспоминание за всю жизнь.

– И для меня, – сказал тринадцатый, бросив в мою сторону ласковый взгляд.

Внезапно повозка остановилась.

– Господин! – крикнул стражник.

Тринадцатый изумленно поднял занавеску и высунулся наружу.

– Что…

Слова замерли у него на губах, и он молча глядел куда-то вперед. Я с недоумением подняла занавеску со своей стороны и остолбенела. На обочине дороги, держа коня под уздцы, стоял восьмой господин в светло-зеленом длинном халате. Он спокойно смотрел на меня. Слабые рассветные лучи расцвечивали его треплющиеся на ветру рукава бледными золотистыми бликами.

Выйдя из повозки, тринадцатый господин поприветствовал его, сказав:

– Что привело сюда восьмого брата?

Я тоже пришла в себя и поприветствовала его.

– Я пришел проводить Жоси, – невозмутимо ответил Юньсы.

– Не смеем задерживать восьмого брата, – холодно отозвался тринадцатый. – Мы торопимся. Прошу, не провожайте.

Я сошла с повозки, улыбнулась тринадцатому и пошла прямиком к восьмому господину. Тринадцатый господин сзади тихонько вздохнул и велел всем слугам отойти.

Мы молча глядели друг на друга. Сложив руки в рукава, я поклонилась ему и произнесла:

– Премного благодарна.

На каменном лице Юньсы вдруг появилась едва заметная улыбка:

– Это было мое собственное желание.

– Если бы ты не помогал мне всеми силами покинуть дворец, то никогда бы не пришел, – ответила я.

– Горячие источники в Цзунхуа чудесно подойдут для лечения твоих ног, да и пейзажи там превосходны, – проговорил Юньсы. – Четырнадцатый брат будет хорошо заботиться о тебе, нужно лишь, чтобы и ты сама о себе не забывала. Раз ты решила уехать, стоит обрубить все концы. Отринь прошлое, будто вчера ты умерла, и прими будущее, словно сегодня родилась заново.

Помедлив, я кивнула, после чего спросила:

– Мне что-нибудь передать четырнадцатому господину?

– Эта жизнь уже подходит к концу, – холодно усмехнулся он. – Мне нечего ему сказать.

– Береги себя, – попросила я.

Юньсы прищурился, глядя за горизонт, где занимался рассвет.

– Думаю, ты уже примерно поняла мои намерения, – равнодушно произнес он. – А раз поняла, то осознаешь, что переживать за меня бессмысленно.

На моих глазах выступили слезы. Юньсы пристально взглянул на меня и, легонько похлопав по голове, сказал:

– Иди!

Я, не двигаясь, смотрела на него, в душе понимая, что это наша последняя встреча в этой жизни. В тот день, когда прекрасный мужчина, одетый в серебристо-голубой халат, летящей походкой вошел в комнату, я даже не представляла, чем закончится наша история. В голове бурлили воспоминания. Сдерживая слезы, я поклонилась ему и пошла назад. Однако, пройдя всего несколько шагов, резко развернулась и, подбежав к Юньсы, обняла его, разрыдавшись у него на груди.

В первое мгновение он застыл, а затем медленно обвил меня рукой. Некоторое время он молча обнимал меня, а потом сказал, похлопывая меня по спине:

– Забудь Запретный город, забудь о прошлом, забудь всех нас!

С этими словами он отстранился, выдернул из моего кармана платок и вытер мне лицо.

– Если ты стала невестой, то должна выглядеть как невеста, – с улыбкой сказал Юньсы. – Чего заливаешься слезами? Скорее возвращайся, тринадцатый брат вот-вот потеряет терпение. Сейчас он словно волк в овечьей шкуре: его гнев может обернуться неприятностями.

Я кивнула. Мы продолжали безмолвно глядеть друг другу в глаза, когда сзади раздался крик тринадцатого господина:

– Жоси!

Я улыбнулась Юньсы, тот кивнул в ответ. Повернувшись к нему спиной, я побежала назад, торопливо забралась в повозку и крикнула:

– Трогай!

Съежившись на сиденье, я долго сидела, обхватив голову руками. Внезапно вздрогнув, вскочила, высунулась наружу, отбросив занавеску, и посмотрела назад. Человек и конь стояли на пустой обочине, и контуры фигур уже стали неразличимы. Он уже был далеко от меня. От его размытого силуэта веяло таким безграничным одиночеством и печалью, что мою грудь вновь пронзила невыносимая боль.

Вместе со мной он провожал и прежнего себя. Глядя вокруг усталым, равнодушным взглядом, он закрыл дверь в бренный мир, в жизнь, что когда-то кипела вокруг него и впредь будет идти без него. Ему уже было совершенно безразлично, что станут говорить о нем.

Вскоре он окончательно пропал из виду, но я еще долго бездумно глядела туда, где была его фигура, прежде чем медленно села обратно на сиденье. Тринадцатый принц недовольно взглянул на меня и проговорил:

– Ты будто бездушная статуя. Почему ты совсем не злишься? Я всегда настороженно относился к девятому брату и даже не мог представить, что восьмой вдруг сам прибежит к царственному брату и в подробностях поведает ему о ваших отношениях, при этом ни слова не сказав о том, что вы расстались. Даже если восьмой ненавидит царственного брата, ему следовало подумать о тебе.

– Он поступил так лишь для того, чтобы вынудить Его Величество отказаться от меня и помочь мне покинуть дворец, – помолчав, ответила я. – То, что он ранил Его Величество, было лишь побочным эффектом. Восьмой господин старался вовсе не ради этого.

На лице тринадцатого отразилось замешательство.

– Похоже, я все-таки не ошибся в нем, – со вздохом произнес он.

Повозка остановилась. Один из сопровождавших стражников негромко сказал:

– Господин, пора возвращаться.

Тринадцатый господин не шелохнулся.

– Как бы далеко ты меня ни провожал, время прощаться все равно наступит, – выдавила улыбку я.

Тринадцатый господин горько усмехнулся и покачал головой.

– Раньше я смеялся над всхлипывающими девушками, а теперь сам понимаю, как тяжело расставаться.

Выпрыгнув из повозки, он протянул мне руку, помогая сойти. Снаружи уже давно ждала Чэнхуань. Увидев меня, она тут же подбежала и стиснула меня в объятиях.

– Чэнхуань, трижды поклонись тетушке, – велел тринадцатый.

Девочка тут же опустилась на колени и отвесила мне три поклона, каждый раз касаясь лбом земли.

Я села на колени рядом с Чэнхуань и крепко обняла ее.

– Помни все, о чем тебе говорила тетушка, – произнесла я. – Будь почтительна с отцом и царственным дядюшкой, слушайся императрицу и супругу Си, дружи с четвертым принцем.

Чэнхуань кивнула. Наклонившись к ее уху, я шепотом добавила:

– Не забывай каждый год в двадцать второй день двенадцатого месяца поминать кое-кого поклоном и подношениями. Только никто, кроме царственного дядюшки, не должен знать об этом.

В глазах Чэнхуань блестели слезы, но она лишь кивала, закусив губу.

Выпустив ее из объятий, я с улыбкой сказала тринадцатому господину:

– Возвращайтесь!

Тринадцатый кивнул, но даже не тронулся с места. Душа наполнилась горечью. Я крепко обняла его со словами:

– Давай попрощаемся сейчас, продолжая дорожить друг другом.

– «Взойдут на будущий год ароматные травы, но любоваться будем мы порознь, друг»[96], - проговорил тринадцатый господин, изо всех сил стиснув меня в объятиях в ответ.

– «Когда меж морями нам кто-то душевно близок, у края ли неба, и то он как будто рядом»[97], - ответила я.

Тринадцатый тяжело вздохнул и сказал:

– В путь!

Я с улыбкой кивнула и, напоследок еще раз обняв Чэнхуань, забралась обратно в повозку. Едва опустилась занавеска, как по щекам одна за другой покатились слезы. Цяохуэй не издала ни звука, лишь молча передала мне платок. Повозка медленно двинулась вперед. Было слышно лишь, как Чэнхуань, плача навзрыд, кричала:

– Тетушка, приезжай навестить Чэнхуань! Тетушка, приезжай навестить Чэнхуань…

Не в силах больше сдерживаться, я рухнула в объятия Цяохуэй и разрыдалась у нее на груди самым позорным образом.

Мы ехали очень долго и прибыли в Цзунхуа только к вечеру. Когда мы уже подъезжали к поместью четырнадцатого господина, Цяохуэй достала откуда-то огромное красное покрывало и дала мне.

– Зачем это? – со смешком спросила я.

– Как зачем? – удивилась Цяохуэй. – Чтобы надеть, ведь вы невеста! Для чего же еще?

Я вернула ей покрывало со словами:

– Мы всего лишь изгнанницы, которых выдворили из Запретного города, и мы просто ищем убежища. Нас двоих сопровождают лишь несколько стражников, а четырнадцатый господин, считай, находится в заключении. К чему затевать все эти церемонии?

– Но для вас, барышня, это великий день, – сердито возразила Цяохуэй. – Как же можно даже не надеть покрывало?

Я, хихикая, смотрела на нее, не замечая покрывала, что она вновь протянула мне. Не успела повозка остановиться, а мы уже услышали доносящиеся снаружи звуки музыки. Изумленная, я отодвинула занавеску и выглянула в щель. Ворота поместья были украшены фонарями и флагами, и за ними происходила веселая суматоха.

Издав горький смешок, я опустила занавеску.

– Не зря вы с четырнадцатым господином с детства были столь близки, – проговорила довольная Цяохуэй.

С тяжелым вздохом я взяла у нее покрывало и накинула себе на голову. Цяохуэй как раз помогала мне поправить его, когда кто-то отодвинул занавеску, собираясь помочь мне сойти.

Не поднимая глаз от носков своих туфель, я позволила вести себя вперед. Странным было то, что не было никаких приветственных церемоний, меня провели прямиком в дом. Когда мы с Цяохуэй остались одни, я рывком сняла покрывало и принялась оглядываться по сторонам.

– Его можно снимать лишь после прихода четырнадцатого господина! – взволнованно проговорила Цяохуэй.

Я бросила на нее косой взгляд и, жестом велев замолчать, произнесла:

– Тебе не кажется странным? В поместье что-то празднуют, но не похоже, что свадьбу.

– Вот и я удивляюсь, – скорчив гримасу, отозвалась Цяохуэй. – Почему не четырнадцатый господин ввел вас в дом? И вообще, мы еще и тени его не видели. А ведь я только что его так хвалила!

Легок на помине, четырнадцатый господин рассмеялся за дверью:

– И за что же ты меня хвалила?

Цяохуэй засуетилась, пытаясь вновь набросить на меня покрывало, но я не давала ей этого сделать. Толкнув створку, четырнадцатый вошел в комнату, и Цяохуэй была вынуждена поспешно поприветствовать его. Он бросил взгляд на красное покрывало в руках Цяохуэй и с улыбкой посмотрел на меня.

Я поприветствовала четырнадцатого господина, и он спросил:

– Устала с дороги?

Я покачала головой. Взяв за руку, он усадил меня и, улыбнувшись, перевел взгляд на Цяохуэй:

– Ты так и не ответила. За что же ты меня хвалила?

Я вытаращилась на нее, подавая ей знаки молчать, но Цяохуэй только губы надула в ответ и, глядя в пол, сказала:

– Увидев шумное веселье у ворот поместья, ваша покорная служанка сказала, что не зря барышня с четырнадцатым господином с детства были столь близки. Но сейчас…

Обведя комнату сердитым взглядом, она продолжила:

– Здесь даже нет ни одного символа двойного счастья![98]

Укоризненно покосившись на Цяохуэй, я пожаловалась четырнадцатому:

– Вот что бывает, когда в служанках девушка, которая выросла вместе с тобой, да еще и старше тебя!

Четырнадцатый господин запрокинул голову и рассмеялся:

– А не твое ли это влияние? Я слышал от десятого брата, что Цяохуэй до твоего появления в поместье бэйлэ была куда послушнее. А после того как провела столько времени рядом с тобой и твоим бойким языком, осмелела настолько, что даже отказала десятому брату.

Цяохуэй молча стояла потупившись.

– Высочайшим указом Его Величество запретил устраивать пышную свадебную церемонию, – с едва заметной улыбкой проговорил четырнадцатый господин. – И символы двойного счастья тоже нельзя вешать.

Цяохуэй подняла глаза и кинула на меня изумленный взгляд, после чего снова быстро опустила голову. Испытывая смешанные чувства, я холодно улыбнулась и спросила:

– Тогда почему поместье украшено и играет музыка?

– Я не хотел, чтобы ты увидела поместье тихим и заброшенным, – улыбнулся четырнадцатый. – Поэтому устроил торжество под предлогом празднования твоего уже прошедшего дня рождения.

– Для меня это совсем не важно, – покачала головой я, улыбнувшись углом рта. – Зачем ты поступил ему наперекор? Запретил – и запретил. К чему было устраивать эти гуляния? Если кто-нибудь доложит Его Величеству, то это добавит ненужных хлопот.

Четырнадцатый господин ответил лишь тонкой улыбкой.

– Не хочешь выйти к остальным? – спросил он после краткого молчания.

Я покачала головой:

– Я хотела бы помыться и немного отдохнуть.

– Хорошо.

Он поднялся и пошел к выходу. Я проводила его до двери.

– Я знаю, что ты любишь покой и тишину, – сказал четырнадцатый. – Здесь рядом наша библиотека, и обычно там почти никого не бывает. Помимо нескольких служанок для самой простой работы вроде уборки и полива цветов, я решил приставить к тебе Чэньсян, чтобы она составила компанию Цяохуэй. Если тебе понадобится что-то, о чем я не подумал, иди прямо ко мне или скажи Чэньсян, чтобы сходила к управляющему.

Я улыбнулась и покивала. Четырнадцатый господин постоял еще немного, а затем не спеша удалился.

В комнату вошла девица лет восемнадцати-девятнадцати с овальным лицом и огромными глазами. С собой она вела двух служанок, несших кадку с водой. За ними вошли еще две молоденькие служанки со всякими мелочами для купания. Та, что вошла первой, сперва молча улыбнулась, а затем с поклоном произнесла:

– Всех благ госпоже!

Я, не привыкшая пока к этому обращению, поначалу остолбенела, а затем сказала:

– Ты Чэньсян? Выпрямись!

– Так и есть, – кивнула с улыбкой Чэньсян и тут же поклонилась Цяохуэй. – Вы, должно быть, барышня Цяохуэй? Покорной служанке Чэньсян понадобится ваш совет в случае, если она будет прислуживать госпоже недостаточно хорошо.

Цяохуэй не приняла ее поклон и тут же заставила ее выпрямиться. Помогая мне раздеться, она с улыбкой сказала:

– И где четырнадцатый господин нашел столь бойкую служанку? Улыбка такая сладкая, что того и гляди польется мед.

– Благодарю барышню за похвалу, – еще шире улыбнулась Чэньсян. – Господин отметил мой веселый нрав, потому и отправил прислуживать госпоже, чтобы та почаще улыбалась.

Не переставая говорить, она взяла корзинку и высыпала в бочку для купания цветы сирени.

– Это тоже повеление четырнадцатого господина? – с улыбкой поинтересовалась Цяохуэй.

– Верно, – ответила Чэньсян. – Господин сказал, что госпожа любит принимать ванну с лепестками всевозможных цветов, поэтому ваша покорная служанка приготовила немного.

Цяохуэй легонько подтолкнула меня, с нажимом произнеся:

– Госпожа все слышала?

– Зовите меня барышней, как раньше, – сказала я, поднявшись на ноги.

Расставив все необходимое вокруг бочки, Чэньсян сладко улыбнулась и сказала:

– Если понадобится что-нибудь еще, госпоже достаточно приказать: ваша покорная служанка будет ожидать снаружи.

С этими словами она поклонилась и, ведя остальных служанок, вышла.

– Она знает даже о том, что вы не любите, когда во время мытья рядом находится кто-то еще, – вздохнула Цяохуэй. – Ладно, я тоже пойду.

Она вышла, прикрыв за собой дверь.

Я долго с закрытыми глазами сидела в бочке, легонько поглаживая висящий на шее кулон в виде цветка магнолии. Через какое-то время все же спохватилась и торопливо закончила мытье, после чего велела Чэньсян принести еще горячей воды: Цяохуэй тоже нужно было вымыться. Цяохуэй с улыбкой отдала Чэньсян несколько распоряжений и ушла.

Присев на кровать, я неторопливо развернула узелок, который принесла Цяохуэй. Пара поношенных платьев, шкатулка с украшениями, стопка прописей и моток красного шелка с завернутой в него стрелой. Некоторое время я сидела и разглядывала эти вещи, а потом убрала их обратно и встала, собираясь найти место, куда смогу все это положить. Чэньсян поспешно открыла шкаф и, взяв у меня сверток, положила его туда.

Уже перед сном Цяохуэй, отправив Чэньсян отдыхать, присела на край постели и спросила:

– Барышня, вы же не по-настоящему выходите замуж за четырнадцатого господина, нет?

– Нет, – ответила я.

Цяохуэй озадаченно замолчала. Я взяла ее за руку и произнесла:

– Прости меня. Знаю, ты надеялась, что я по-настоящему выйду замуж и буду счастливо жить в согласии со своим супругом. Но я так и не смогла этого сделать.

– Понимает ли это Его Величество? – спросила Цяохуэй. – А четырнадцатый господин?

– Возможно, Его Величество понимает, а может, и нет, – помолчав, проговорила я. – Все зависит от того, что он думает обо мне. Четырнадцатый господин же, полагаю, все понимает.

Цяохуэй вздохнула.

– Если так барышня чувствует себя счастливой, то так тому и быть.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Засыпайте! – улыбнулась Цяохуэй.

Накрыв меня одеялом, она опустила москитную сетку, задула лампу и вышла, прикрыв за собой дверь.

В ту ночь я не сомкнула глаз. Лишь когда начал заниматься рассвет, мне удалось ненадолго задремать, но, как только небо стало светлеть, я вновь проснулась.

В первые мгновения после пробуждения мне смутно почудилось, что я все еще в Запретном городе. Первой моей мыслью было: отправился ли он на утреннюю аудиенцию? Читал ли вчера допоздна докладные записки? Во сколько лег спать? Зашел ли ко мне перед аудиенцией? Окончательно проснувшись, я на мгновение почувствовала, будто из моего тела ушли все силы. Теперь мы далеко друг от друга. Слезы покатились по щекам, падая на подушку.

– Барышня! – тихонько позвала Цяохуэй из-за дверей.

Поспешно вытерев глаза, я села на постели и отозвалась:

– Я уже проснулась, входи!

В комнату вошли Цяохуэй с Чэньсян, неся в руках таз для умывания и все необходимое. Порывшись в сундуке, Цяохуэй извлекла из него розовое платье маньчжурского кроя и дала мне.

– Сегодня вам стоит принарядиться, – сказала она, помогая мне одеваться. – По обычаю скоро вам нужно будет посетить первую супругу, поклониться ей и угостить чаем.

Я с улыбкой согласилась.

Цяохуэй покосилась на Чэньсян и, убедившись, что та занята, наклонилась к моему уху, прошептав:

– Мне кажется, что первая супруга не доставит барышне проблем. Вчера вечером вы впервые появились в поместье, но четырнадцатый господин зашел лишь проведать вас, и все.

Ее слова и рассмешили меня, и разозлили. Ущипнув ее со злости, я сказала:

– Ты совсем распоясалась! Не припомню, чтобы и во дворце ты вела себя столь бесцеремонно.

– Разве может это место сравниться с дворцом? – хихикнула Цяохуэй. – Любой, кто окажется во дворце и забудет о правилах приличия, останется без рук и ног.

Закончив одеваться, я велела Чэньсян отвести меня в главный зал. Четырнадцатый господин сидел за столом с несколькими супругами. Все они были хорошо мне знакомы, потому вовсе не показались чужими, но я ощутила некоторую неловкость: в конце концов, никто не предполагал, что однажды мы будем жить под одной крышей. Прежде всего я преклонила колени перед четырнадцатым и первой супругой, урожденной Ваньянь. Я поклонилась им, а затем почтительно предложила первой супруге поднос с чаем, подняв его над головой.

– Жоси покорно просит первую госпожу испить чаю, – произнесла я.

Та с улыбкой взяла чашку и пригубила чай, после чего сказала:

– Теперь мы одна семья. Можешь звать меня сестрицей.

Затем она указала на место рядом с собой и пригласила:

– Садись!

– Благодарю первую госпожу, – с поклоном ответила я.

Первая супруга растерянно замерла.

Больше не обращая на нее внимания, я села, после чего обменялась приветствиями с другими женами – с супругами Цэ и Шу. Пару мгновений было очень шумно, но затем мы наконец расселись по своим местам. Бросив на меня косой взгляд, четырнадцатый господин велел:

– Накрывайте на стол!

Съев всего пару кусочков, я отложила палочки и принялась со скучающим видом наблюдать за тем, как едят другие.

– Ты уже сыта? – спросил четырнадцатый.

Я ответила коротким кивком. Пристально взглянув на меня, четырнадцатый господин сказал:

– В таком случае ты можешь возвращаться к себе.

Все сидящие за столом пораженно уставились на меня. Я же, поклонившись четырнадцатому господину и первой супруге, развернулась и покинула зал.

На лице постоянно улыбающейся Чэньсян теперь не было и тени улыбки: опустив голову, она молча следовала за мной. Пройдя несколько шагов, Цяохуэй огляделась и, убедившись, что рядом никого нет, воскликнула:

– Барышня, это так на вас не похоже! Ладно, вы не стали отвечать на дружеский жест первой госпожи, но как вы могли поступить столь невежливо? Зачем было вставать из-за стола раньше, чем господин с первой супругой закончили трапезу? Мне уж немало лет, но такое я вижу впервые.

– С меня довольно всех этих показных правил вежливости. Впредь буду вести себя столь же отвратительно, так что заранее приготовься, – ответила я. – Я не собираюсь быть с ними одной семьей или вместе изображать дружных сестер. Хочу жить сама по себе. У меня больше нет сил кому бы то ни было угождать.

Оторопев, Цяохуэй некоторое время молчала, а затем со вздохом произнесла:

– Ладно, вам хватило по горло дворца и его правил. Пусть же это поместье станет для вас местом отдыха!

Я засмеялась и обняла ее со словами:

– И все-таки Цяохуэй лучше всех!

– Потом не забудьте поблагодарить четырнадцатого господина, – заметила Цяохуэй, похлопав меня по спине. – Он прямо дал понять, что позволит вам вести себя как заблагорассудится.

– Первая госпожа хороший человек. Даже если в душе она оскорбилась, думаю, самое большее, что она сделает, – это перестанет меня замечать и отстранит от всех дел, чтобы я осталась совсем одна. Что ж, это как раз то, чего я хочу, – сказала я с улыбкой. – С остальными же точно не будет никаких проблем, поэтому мы сможем запереть двери и спокойно продолжать жить!

– Выходит, сегодня вы, барышня, сделали весьма красивый ход, – тоже улыбнулась Цяохуэй. – Лишь вошли и вышли, а между делом вопрос о будущей жизни здесь уже оказался решен.

Улыбаясь, я подмигнула Цяохуэй, заявив:

– Да у кого хватит терпения вести с ними затяжную войну?

Жизнь в поместье четырнадцатого господина мирно шла своим чередом и не была насыщена событиями. Именно о такой я и мечтала много лет, страстно желая покоя. Почти не выходя из дома, упражнялась в каллиграфии, читала, лежала, глядя в потолок, – так проходили мои дни.

Я как раз сидела в комнате, прописывая иероглифы, когда снаружи раздался крик Цяохуэй:

– Барышня, хватит вам упражняться! Вы же не собираетесь участвовать в экзамене, так зачем вам столь красивый почерк? Лучше выходите на улицу смотреть, как мы с Чэньсян играем в ласточку.

– Иду, – откликнулась я. – Вы пока начинайте.

Я оглядела свои иероглифы, затем взглянула на образец и с беспомощным вздохом отметила:

– Суть ухватить тяжело, но вроде похоже.

Все образцы для прописей были когда-то выполнены Иньчжэнем по моей просьбе, и новых у меня бы уже никогда не появилось. Я ненадолго задумалась, а потом, улыбнувшись, покачала головой и убрала образцы, аккуратно сложив их. Затем взяла лист, исписанный моей рукой, и опустила его в большой сундук, стоявший сбоку. Всего за два-три месяца там уже образовалась толстенная стопка.

Прислонившись спиной к дверному косяку, я сидела и глядела, как Чэньсян и так, и эдак подкидывает цветной волан, исполняя всевозможные трюки.

– В те годы мы действительно не могли сравниться с ней в этой игре, – с улыбкой вспомнила Цяохуэй.

Я молча улыбнулась. Эпизоды, произошедшие в поместье восьмого бэйлэ, казались такими далекими, будто случились в прошлой жизни.

Вдруг Цяохуэй обнаружила, что в воротах стоит четырнадцатый господин. Девушки тут же спрятали волан и поприветствовали его.

– Пришел и не заходишь, – улыбнулась я. – Жарким летом не выходишь погреться на солнышке?

Улыбнувшись мне, четырнадцатый приблизился к арке, с которой свисали гроздья глицинии, и сел. Я подошла и опустилась на плетеный стул рядом. Четырнадцатый господин положил на столик письмо, прикрыл глаза и стал тихонько раскачиваться на кресле с умиротворенным, довольным видом. Чэньсян поставила чай на тот же столик и тихо удалилась.

Я взяла письмо в руки. Оно оказалось от Миньминь. Живя во дворце, я много лет ни от кого не получала писем, а тут вдруг весточка от нее! На душе сразу потеплело: на степных просторах у меня еще остался друг, которому всегда была небезразлична моя судьба.

Четырнадцатый повернул ко мне голову и, улыбнувшись, поинтересовался:

– Ты целыми днями сидишь здесь. Тебе не скучно?

– Ни капли, – ответила я.

– Куда делась та девочка, что носилась по поместью бэйлэ и развлекалась как могла, а потом, скучая, сидела на берегу озера и без конца вздыхала? – усмехнувшись, спросил четырнадцатый.

– Ты постарел! – со смехом отметила я. – Кто начинает вспоминать прошлое, тот по-настоящему стареет.

Засмеявшись, он взял лежащий на столе круглый веер и принялся вертеть его в руках.

– Я целыми днями бездельничаю, остается лишь вспоминать.

Моя улыбка вышла кривой. Столь одаренному человеку негде продемонстрировать свои таланты! С северо-запада, где он, пришпоривая коня, мчался по степи, его перевели к императорской усыпальнице, чтобы он попусту тратил время. До чего непредсказуемы взлеты и падения человеческой жизни! Вздохнув про себя, я опустила голову и углубилась в чтение, не желая больше думать об этом.

В своем письме Миньминь рассказывала о том, что случилось после нашего расставания, о том, что у нее родилось уже двое сыновей. По тону письма было заметно, что жизнь Миньминь полна счастья и гармонии. В конце она настойчиво просила меня: «Сестрица, неважно, что тебе пришлось вынести, – забудь обо всем! Четырнадцатый господин – человек, который стоит того, чтобы им дорожили. Возможно, он не твоя яркая луна и не твоя звезда, но разве нет иных красот на свете, помимо луны и звезд? Лишь сейчас, став старше, понимаешь, как быстро летят годы. Желаю, чтобы тебе, сестрица, выпало хоть немного счастья».

Дочитав, я неторопливо сложила письмо.

– Будешь писать ответ? – с улыбкой спросил четырнадцатый.

Я кивнула, и он велел Чэньсян принести принадлежности для письма. Я принялась обдумывать содержание будущего послания. Подумав, что не хочу писать ничего о прошедшем, взяла кисть и вывела:

Я живу в собственном мире, и мое счастье – в частицах воспоминаний. За все эти годы я ни разу не чувствовала такого покоя и счастливого умиротворения, как сейчас. Теперь я знаю, каково это, так что не тревожься обо мне…

Посидев еще немного, четырнадцатый господин взял письмо и поднялся, чтобы уйти. Сверху светит жаркое солнце, но даже его лучи не смогут растопить это ледяное запустение. Слегка приподняв уголки губ, я взмахнула веером, и Чэньсян тут же молча убрала посуду.

Вскоре все слуги в моем доме привыкли к тому, что четырнадцатый господин каждый день приходит, садится, перекидывается со мной парой ничего не значащих фраз и снова уходит. Поначалу, стоило четырнадцатому прийти, как Чэньсян тайком сразу начинала готовить комнату, думая, что он останется на ночь, но ее старания всякий раз пропадали впустую, заставляя Чэньсян недоумевать: она никак не могла понять, пользуюсь я благосклонностью или же нет. Если нет, то почему четырнадцатый господин каждый день приходит? А если да, то почему он не остается на ночь? Однако прошло какое-то время, и Чэньсян, видя, что нам с Цяохуэй все равно, стала подражать нам, уже ничему не удивляясь.

Казалось, весь мир забыл обо мне. Я так же бесцеремонно забыла о нем. Каждый день я упражнялась в каллиграфии, сидела во дворе, глядя, как появляются и исчезают облака, как цветут и опадают цветы. Порой перебрасывалась парой веселых фраз с Цяохуэй и Чэньсян.

Меня больше ничего не отвлекало, и в душе остались только я и Иньчжэнь, Иньчжэнь и я. Эгоистично забыв обо всех остальных, я оставила в памяти лишь то, что было связано с нами двумя. Впервые нас никто не беспокоил, и я впервые начала любить его, ничего не страшась.

Моим главным увлечением стало зажечь палочку благовоний, заварить чайник чая и, зажмурившись, сидеть, понемногу вспоминая нашу с ним жизнь. Я раз за разом прокручивала в голове каждую улыбку, каждую усмешку, каждый вздох, и чем дальше, тем яснее Иньчжэнь представал в моих мыслях. Когда цвела глициния, мои воспоминания будто бы струились между светло-лиловыми цветками. Мягкий лунный свет закутывал их в желтоватую газовую ткань, и в тишине ночи в мою память закрадывался одуряющий аромат туберозы.

Моя тоска буйно цвела подобно диким сорным травам, и я стала изливать ее на бумагу. К тому времени, когда выпал первый снег и снежинки, танцуя, закружились в воздухе, глубокий сундук, в который я складывала исписанные листы, уже был заполнен больше чем наполовину.

Глава 20

Человек ли, цветок ли – рано ль, поздно ль, – а должен истлеть…

Откуда-то вновь донеслись мелодичные звуки циня.

– Четырнадцатый господин опять фехтует, – улыбнулась Цяохуэй.

Я замерла, вслушиваясь в музыку, и, внезапно испытав душевный подъем, загорелась желанием поглядеть на то, как четырнадцатый упражняется в бое на мечах. Его кабинет примыкал к моему дому, но я еще ни разу там не была. Хотя это место звалось кабинетом, но, по словам Чэньсян, оно могло считаться и тренировочной площадкой.

В шестиугольной беседке сидела наложница У, одетая в плащ, подбитый белым хорьковым мехом, и играла на цине. Несмотря на то что землю покрывал толстый слой снега, четырнадцатый господин, кружащий по двору с мечом в руках, был обнажен до пояса. Словно вихрь меж ивовых ветвей, он сновал по двору, совершая невероятные прыжки. Я не могла различить его движений, понимала лишь, что он движется все быстрее и быстрее. Наложница У изо всех сил старалась не отставать от его темпа, но все время запаздывала на несколько тактов. Чем быстрее она играла, тем в больший хаос смешивались звуки. В конце концов одна из струн, издав неприятный, режущий слух звук, оборвалась. Четырнадцатый господин выпустил длинный меч из рук, и тот вонзился в сливовое дерево, что цвело в дальнем углу двора. Посыпались красные лепестки. Кружась в воздухе, они один за другим живописно опускались на белый снежный ковер.

Наложница У вскочила и принялась просить у четырнадцатого господина прощения, но тот лишь отмахнулся.

– Ты ни в чем не виновата, – сказал он, глядя на меч, торчащий из древесного ствола.

Затем он перевел взгляд на колонну, за которой я укрывалась, и крикнул:

– Кто еще там подглядывает? А ну, убирайся!

С улыбкой я вышла из-за колонны. Подойдя к сливе, я взглянула на него и спросила:

– Как силен твой гнев! Неужели даже снег и холод не могут потушить его огонь?

Наложница У торопливо поприветствовала меня. Когда я с улыбкой позволила ей выпрямиться, она поклонилась четырнадцатому господину, взяла цинь в охапку и удалилась.

– Зачем ты пряталась за колонной? – спросил четырнадцатый, подойдя ко мне. – Если хотела посмотреть, могла бы без всякого стеснения зайти в беседку и смотреть оттуда. Разве так не было бы лучше видно?

Видя на его лбу выступившие капли пота, что то и дело соскальзывали вниз, я достала платок и протянула ему. Он, однако, его не взял, но вместо этого, вытянув шею, приблизил ко мне свое лицо.

– Скорее оденься, – проговорила я с улыбкой, протирая его лоб. – На улице холодно, а ты еще и вспотел. Смотри, замерзнешь и заболеешь!

Четырнадцатый улыбнулся и, взяв меня за руку, спросил:

– Ну и кто из нас замерз?

Его ладони были обжигающе горячими, в отличие от моих, холодных словно лед.

– Я, – улыбнулась я в ответ. – Значит, и мне нужно одеться потеплее.

Опустив голову, он потер свои ладони одна о другую, а затем сжал мою руку в своих, согревая ее.

– Иди в дом, – сказала я с улыбкой. – Ты уже долго стоишь здесь, в снегу, и уже начинаешь замерзать.

Четырнадцатый господин улыбнулся и молча кивнул, после чего, не выпуская моей руки, потянул меня следом за собой. Взглянув на его спокойное, умиротворенное лицо, я подумала, что не стоит упираться, и позволила ему провести меня внутрь.

Оказавшись в кабинете, четырнадцатый господин выпустил мою ладонь и велел слугам принести для меня маленькую переносную курильницу, после чего набросил себе на плечи халат и сел к печке. Развязав тесемки своей накидки, я сбросила ее и села рядом с ним.

– В столице снова что-нибудь случилось? – спросила я.

Четырнадцатый внезапно рассмеялся. Отсмеявшись, он сказал:

– Я просто схожу с ума. Разве может Его Величество быть спокоен, если не ругает нас? Всегда должно быть хоть что-то, за что можно выбранить, предупредив придворных, чтобы не действовали опрометчиво, – лишь тогда у него будет легко на душе. В противном случае разве он бы не разъярился из-за нас с Нянь Гэнъяо? Он порицает нас за объединение, за создание «клики Нянь», в то время как сам же этому потворствовал.

– У восьмого господина все хорошо? – спросила я, немного помолчав.

Четырнадцатый господин нахмурился.

– Нападки Его Величества становятся все более жестокими, но, по моему мнению, восьмой брат решил теперь действовать с неким умыслом: он будто специально совершает промахи, чтобы император упрекал его. Впрочем, я давно не получал от восьмого никаких вестей и не знаю, что он задумал.

– Я виделась с восьмым господином по пути сюда, – сказала я. – И он… Он очень устал и хочет лишь уйти. Сейчас его держит в столице только Хунван.

– Уйти? – Четырнадцатый издал изумленный смешок. – Если бы Его Величество допустил это, он бы уехал уже давно. Напротив, Его Величество собирается дать ему пост и заставить трудиться, чтобы было сподручнее третировать его и унижать. Он даже грозил восьмому брату, что неповиновение обернется бедами для восьмой невестки и Хунвана: «Если он будет отказываться выполнять свой долг под предлогом болезни, его жену ждет смерть и его дети будут наказаны за тяжкие преступления».

С этими словами он холодно рассмеялся.

– Он хочет уйти к восьмой госпоже, – проговорила я, опустив голову.

– Что ты сказала? – переспросил он, внезапно вскочив со своего места.

Я молчала, не поднимая глаз. Вскоре четырнадцатый успокоился и медленно сел обратно.

– А ты не принимаешь подобное близко к сердцу.

– Только сейчас я осознала, что иногда и смерть может быть освобождением, – подняв голову, с едва заметной улыбкой ответила я. – Я не могу не принимать близко к сердцу только тот факт, что ему до сих пор приходится страдать.

Пару мгновений четырнадцатый принц молча сидел, глядя в никуда. Затем он пересел за стол, взял кисть и принялся что-то писать. Закончив, он позвал слугу и приказал:

– Передайте это Его Величеству.

– И что это? – поинтересовалась я.

Казалось, он внезапно пришел в прекрасное расположение духа.

– Не могу же я злиться впустую, – хихикая, ответил четырнадцатый. – Написал стихотворение, чтобы позлить его.

– Ведешь себя как маленький! И что за стихотворение?

Улыбаясь, четырнадцатый господин продекламировал:

Хочу спросить у мудрого владыки,

Чье имя славят многие победы:

Всегда ль бывало так на белом свете,

Что добрым – счастье, а порочным – беды?

Юй Жан[99] несчастный, угля наглотавшись,

Погиб впустую, не достигнув цели.

А Цинь Хуэй[100], оклеветавший Юэ,

Скончался мирно в собственной постели.

Подлец Лю Бан, обманом победивший,

Единовластно правил Поднебесной;

Сян Юй[101] же под Гайся себя зарезал –

Была его отвага бесполезной.

Так повелось, что славные герои

Впустую к небу руки воздевают

И сетуют, что лишь курган могильный

Пристанище их сердцу обещает[102].

Тем самым он уподобил Иньчжэня Цинь Хуэю и Лю Бану, а себя – тому самому «герою», что вынужден «впустую к небу руки воздевать».

– Как думаешь, это достаточно сильно его разозлит? – сияя от удовольствия, спросил четырнадцатый.

Я сердилась, но в то же время мне было очень смешно.

– Позлитесь друг на друга, и никому не будет одиноко, – со вздохом подытожила я.

– Барышня, завтра день рождения первой супруги. Вы пойдете на торжество? Если да, то нужно подготовить подарок.

– Это большой праздник, поэтому подарок нужно подарить обязательно, – поразмыслив, сказала я. – Давай присядем и подумаем.

Цяохуэй кивнула и спросила:

– Что же подарить?

– Пойди возьми мою шкатулку из красного дерева и выбери там что-нибудь поценнее, – с улыбкой предложила я. – Думаю, этого будет достаточно.

После этих слов Цяохуэй тут же помчалась рыться в сундуке.

Улыбнувшись первой супруге, я почтительно поздравила ее и преподнесла подарок. Первая супруга, окруженная толпой, выглядела необычайно счастливой. Со сцены доносился оглушительный рокот барабанов, а зал был полон радостно переговаривающихся гостей.

Я немножко посидела, пытаясь придумать предлог попросить у первой супруги позволения откланяться, но внезапно на сцене сменилось действие. Девица, одетая в костюм бессмертной феи Магу, крикнула со сцены: «Уважаю волю небес!» – после чего взмахнула длинными рукавами и, повернувшись к первой супруге, запела:

Устроен праздник в вашу честь,

Кругом красивый вид.

Все ждут, что старец Шоу-син[103]

На небе заблестит.

Магу желает вам всегда

Лишь счастья, посему

Пускай продлит ваши года

Владычица Ванму![104]

Взметнулись к небесам огни

Всех праздничных свечей,

В нефрите чаш блестит вино –

Пусть будет жизнь длинней!

И долголетья персиков

Румяные бока

Пророчат постареть без бед

Чрез многие века…

Это оказалась «Магу, приветствующая день рождения». Мое сердце застучало как бешеное. Звуки первого же куплета мгновенно повернули время вспять. Я вновь увидела себя, радующуюся тому, что смогла выучить эту арию, увидела, как я стою в беседке на берегу озера и пою ее для десятого принца, снова услышала смешки тринадцатого и четырнадцатого братьев. В те времена мы еще не знали, что такое настоящая печаль. Машинально посмотрев на четырнадцатого, я тут же наткнулась на взгляд его глубоких черных глаз. В то мгновение мы оба находились вне времени и пространства. Несколько мгновений мы безмолвно глядели друг другу в глаза, а потом снова повернулись к сцене.

…И в вашу честь заздравный тост

Зал шумный огласит.

Сегодня лучшие мужи

Собрались за столом,

Вовек да не утихнет смех

И речи за вином!..

Я поднялась со своего места, намереваясь тихо уйти.

– Вам так или иначе нужно спросить у первой супруги позволения откланяться! – шепотом напомнила Цяохуэй.

Притворившись, что не услышала, я быстрым шагом пошла к дверям, и Цяохуэй молча двинулась следом. Когда мы приблизились к двери, я взглянула в темные окна и вздохнула про себя: когда я толкну створку, моей сестры внутри не будет.

Когда мы вошли, Цяохуэй зажгла лампу, а я опустилась на стул и замерла, погрузившись в свои мысли.

– Барышня, что с вами? – спросила Цяохуэй.

– Не обращай внимания, – ответила я. – Мне просто хочется тихо посидеть и подумать о своем.

Едва я успела договорить, как в комнату вошел четырнадцатый господин и сразу же приказал Цяохуэй:

– Принеси вина.

Присев на кушетку, где я обычно дремала или читала, он принялся наливать себе вино и пить. Он и до этого был не вполне трезв, а сейчас еще и продолжал опрокидывать в себя чашу за чашей, поэтому неудивительно, что очень скоро он сильно захмелел. Четырнадцатый опустошил уже три кувшина, но тем не менее вновь послал Цяохуэй за вином. Та подмигнула мне, прося вразумить четырнадцатого господина, но я покачала головой и знаком велела ей идти за вином, как было велено.

– Жоси, когда царственный отец умирал, ты была там, верно? – вдруг заговорил четырнадцатый господин. – Царственный отец действительно… Передал престол четвертому брату?

Мое сердце сжалось, но я ничем себя не выдала, лишь спокойно улыбнулась и проговорила:

– Неужели ты принимаешь всерьез болтовню дураков?

Держа в руке чашу с вином, четырнадцатый то и дело бросал на меня короткие взгляды.

– Меня не волнует, что говорят другие, – произнес он. – Однако, по словам матушки, царственный отец лично говорил ей, что считает достойным… меня.

Тихо вздохнув, я смело взглянула ему в глаза и ответила:

– Четырнадцатый господин, я прошу прощения за грубость, но в душе, должно быть, ты ясно понимаешь, как твоя матушка относится к тебе и как к Его Величеству. Она всем сердцем желала, чтобы это был ты, поэтому вполне возможно, что она просто неправильно истолковала слова императора Шэнцзу. Что он сказал твоей матушке, я не знаю. Знаю лишь, что император Шэнцзу действительно передал трон Его Величеству.

Четырнадцатый господин устремил на меня пристальный взгляд и долго смотрел, казалось, прожигая им меня насквозь. В конце концов он резко запрокинул голову, сделал несколько больших глотков и воскликнул:

– Я верю тебе!

Я опустила глаза в пол. Стыд и печаль теснились в моей душе, накрывая ее волнами боли.

– Наконец-то я оставляю все свои чаяния, – сказал четырнадцатый господин с мрачной улыбкой. – Отныне и впредь пусть он будет императором, а я – обычным бездельником.

Отбросив чашу, четырнадцатый лег на постель и заунывно пропел:

– «В юности был полон удали, водил дружбу с храбрецами больших городов. Я был искренен с людьми и предан им; столкнувшись с беззаконием, я терял рассудок от гнева – настолько острым было мое чувство справедливости. Мы стояли бок о бок, готовые разделить друг с другом и жизнь, и смерть, ведь данное обещание дороже всего золота мира. Мы преклонялись перед выдающейся отвагой, были прямодушны и презирали других. Мы собирались вместе и на легких повозках мчались в пригород столицы, в кабачок, где безудержно пьянствовали. На столах стояли полные кувшины, улыбки расцветали на наших лицах, и мы глотали вино, как последние пьяницы: мгновение – и кувшин был уже пуст. Изредка мы брали соколов с собаками и выезжали на охоту. Натягивая тетиву крепкого лука, мы метко выпускали стрелы, одним махом разоряя целые заячьи норы. Это было радостное время, и жаль, что оно пролетело так быстро.

Быстро, словно во сне Лу Шэна[105], я покинул столицу. В одинокой лодочке я плыл по волнам, и лишь луна была мне товарищем. Теперь я был ничтожным чиновником, по горло заваленным работой, и готов был взвыть от тоски. Вступив на грязный чиновничий путь, я был вынужден корпеть над всевозможными бумагами и документами. Многие тысячи бравых рубак, похожих на меня, были отправлены в далекие уголки страны, чтобы, будто мальчики на побегушках, отдавать последние силы бумажной волоките, а не разить врагов на поле боя и совершать подвиги! Запели флейты, загремели барабаны – в Юйяне началась смута, а затем разразилась настоящая война. Я подумал: моя душа старого солдата объята горечью и гневом, но я не могу попроситься на службу, не могу дать отпор врагу, защищая свою страну, не могу взять в плен тангутского вождя, и даже меч в моих ножнах гневно звенит на холодном осеннем ветру. Ненавижу себя, но и поделать ничего не могу; могу лишь взять цинь, пойти в горы и, провожая взглядом летящих домой гусей, музыкой выразить печаль, что бьется в груди…»[106]

Постепенно голос четырнадцатого господина затих, и он, повернувшись на бок, уснул. Поднявшись, я подошла к постели и обнаружила на щеках четырнадцатого влажные дорожки. Были это слезы или пролитое вино? Я вытерла его лицо платком, затем сняла с него сапоги и укрыла одеялом.

– Царственный отец, почему? – пробормотал четырнадцатый господин во сне. – Неужели я что-то сделал не так…

Сжав платок в руке, я прошептала:

– Прости.

Затем обернулась к прибиравшей стол Цяохуэй и негромко сказала:

– Уже поздно, пусть он поспит здесь. Оставь это, приберешь завтра.

Мы с Цяохуэй поставили ширму, чтобы отгородить кровать, на которой спал четырнадцатый, и после этого легли сами. В голове по-прежнему звучали строки: «Не могу попроситься на службу, не могу дать отпор врагу, защищая свою страну, не могу взять в плен тангутского вождя, и даже меч в моих ножнах гневно звенит на холодном осеннем ветру». Этой ночью я спала урывками, то и дело вздыхая о том, что «это было радостное время, и жаль, что оно пролетело так быстро».

Было еще темно, когда я услышала голос четырнадцатого господина. Повернувшись на бок, он просил дать ему чаю. Я торопливо встала с постели, накинула на плечи тонкий халат и, налив чашку чая, дала ему. Еще не вполне проснувшийся четырнадцатый сделал несколько глотков, не забирая чашку из моей руки, и сразу же улегся обратно. Я уже хотела вернуться в постель, когда сзади внезапно послышался его смех:

– Я так напился, что подумал, будто мне это снится. А оказалось, что это и правда ты напоила меня чаем.

– Еще не рассвело, – сказала я. – Поспи еще немного.

Долго было тихо. В конце концов я услышала шорох, с которым четырнадцатый вновь повернулся на постели.

– Ты спишь? – спросил он шепотом.

– Нет, – ответила я.

– Ты по-прежнему очень мало спишь?

– Да.

– Раньше я не понимал, почему ты так плохо спишь по ночам, а сейчас понял, – произнес он. – Когда я жил в северо-западных землях, я засыпал, едва моя голова касалась подушки, и частенько не мог проснуться без окрика стражника. Просыпаясь же, удивлялся: я же только что лег, как рассвет мог наступить столь быстро? Теперь же я не только медленно засыпаю, но еще и постоянно вижу сны. За одну ночь просыпаюсь много раз и думаю: я уже давно сплю – почему же небо все еще темное?

Я молча лежала в полусне, уставившись на полог кровати и ощущая в душе невыразимую пустоту.

– Ты помнишь нашу первую встречу? – спросил четырнадцатый.

– Кажется, она произошла в какой-то беседке, – подумав, ответила я.

– «Вновь проехал Чанмэнь, но иным предстает этот город во взгляде моем. Здесь бывали с тобою. Скажи, отчего не судьба нам вернуться вдвоем? Я, как дерево, сух, не живей мертвеца…» – нараспев прочел он.

– «…Седина, словно иней, блестит. Будто селезень я, что без утки своей в вышине одиноко парит. Выжжен солнцем степи, на зеленой траве высох жемчуг кристальной росы. В нашем доме и возле могилы твоей в тишине провожу я часы…» – тут же подхватила я и тихо вздохнула.

Можно считать, что и моя сестра в конце концов достигла желанного освобождения.

– Тогда меня поразило то, что ты в столь юном возрасте читаешь такое траурное стихотворение и на твоем лице написана глубокая грусть. Это была не тоска, вызванная трудностями чтения большого количества неизвестных слов, но истинное душевное страдание, – проговорил четырнадцатый. – В то время я еще не знал о том, что произошло с твоей сестрой, поэтому, увидев восьмого брата, с улыбкой рассказал ему о нашей встрече. Сейчас я вспоминаю, как он тихо повторил строку: «Будто селезень я, что без утки своей в вышине одиноко парит», и в его голосе слышалась нескрываемая печаль.

Небо за окном постепенно светлело. Мы лежали в гробовой тишине. Внезапно четырнадцатый господин снова засмеялся:

– А ведь ты тогда пообещала, что споешь мне на мой день рождения. Так и не сдержала обещания!

– Тогда я была несмышленой девчонкой, – со смешком ответила я, – напуганной словами четырнадцатого господина. Разве можно было не пообещать?

– Не преувеличивай! – вновь засмеялся он. – Я тогда бросил всего пару слов, а десятый брат сразу разозлился. Кроме того, судя по силе, которую ты проявила в произошедшей позднее драке, я точно не мог тебя напугать!

Я смеялась, катаясь головой по подушке.

– Видела бы ты, на что была похожа, когда тринадцатый брат вытащил тебя из пруда! – продолжал хихикать четырнадцатый. – Я не обратил внимания сразу, но потом хохотал каждый раз, как вспоминал. Все шпильки выпали, прическа развалилась, волосы прилипли к лицу – вылитая мокрая курица, а сама еще считала себя тигрицей!

В комнате становилось все светлее. Залитые лучами только-только взошедшего солнца, мы лежали на постелях и хохотали.

– Слышал, десятый брат рассказывал, как ты обманом заставила его пообещать выполнить твое желание, – с улыбкой сказал четырнадцатый господин. – И как, он сдержал слово?

Я глубоко задумалась. Вспомнив же, сама засмеялась:

– Я сама давно забыла об этом.

– В таком случае, боюсь, в этой жизни он останется должником, – вздохнул четырнадцатый. – Но ты же можешь исполнить обещание, которое дала мне?

– Разве я могу не исполнить повеление четырнадцатого господина? – ответила я. – В этом году твой день рождения уже прошел, поэтому спою на следующий год. Но тогда не жалуйся!

С тех пор четырнадцатый господин время от времени оставался ночевать у меня. Отгороженные друг от друга ширмой, мы лежали, подолгу беседуя обо всем на свете. Порой мы вспоминали о прошлом, то смеясь, то печалясь. Иногда же четырнадцатый рассказывал мне о северо-западных землях, и я внимательно слушала его. Частенько и я рассказывала ему о том, что сама помнила о северо-западе, и тогда уже он сосредоточенно слушал. Когда мы обсуждали местные фрукты, у нас обоих текли слюнки; мы жалели о том, что привезенные издалека фрукты всегда собирают недозрелыми, поэтому их вкус намного хуже, чем у свежих.

– На северо-западе живут честные, открытые люди, и девушки там пылкие и свободолюбивые, – улыбнувшись, сказала я. – Наверняка какая-нибудь девица угощала тебя фруктами. А может, у тебя даже было тайное свидание?

Четырнадцатый так хохотал, что чуть не сломал кровать.

– Я очень надеялся на это, ведь романтическая история тоже помогла бы мне остаться в истории. Однако не знаю почему, но все девушки, завидев меня, или глупо хихикали, или поворачивались и убегали. Зато какие-то мужики с всклокоченными бородами то и дело тянули меня выпить с ними! Я только и мог, что глядеть на простых рядовых, которые беседовали и смеялись с девушками, и страшно мучиться в душе!

Смеясь, я непрерывно массировала себе грудь, чтобы получалось вдохнуть.

Когда четырнадцатый господин говорил о северо-западе, он всегда сыпал шутками и остротами. Любая мелочь, которую он описывал, порой заставляла меня смеяться так, что я, похохотав от души, после этого могла только в изнеможении лежать на постели. Думаю, наш смех, то и дело раздававшийся посреди ночи, звучал очень приятно для слуха.

Не понимающая причин нашего поведения Чэньсян ликовала и шепотом спрашивала Цяохуэй:

– Неужели скоро появится маленький господин, которому мы тоже будем прислуживать?

Мгновенно побледневшая Цяохуэй сердито ответила:

– Будешь говорить вздор – зашью тебе рот!

– Цяохуэй! – спокойно окликнула я ее и обратилась к Чэньсян, утешая ее: – Не принимай близко к сердцу, Цяохуэй просто болтает.

– Ваша покорная служанка больше не будет, – отозвалась бледная Чэньсян.

После этого она запомнила, что разговоры о детях – табу.

Позже Цяохуэй поймала меня за руку и принялась твердить о том, какой четырнадцатый господин хороший, будто и правда надеялась уговорить меня родить от него ребенка. Я не хотела, чтобы угрызения совести мучили ее еще больше, поэтому не говорила ей, что больше не могу иметь детей. Я только улыбнулась и сказала:

– Разве мы не договаривались, что я сама буду решать, как мне поступать? Если я чувствую себя счастливой, то так тому и быть.

При этих словах Цяохуэй нахмурилась, но промолчала.

Только-только опали все лепестки красной сливы, а на двух-трех самых торопливых ветках абрикоса уже появились цветы, сияя под струями ливня. Меж нежных белых лепестков прятались желтенькие тычинки, свежие и мягкие. Возможно, из-за близости к горячим источникам, где почва была теплее, несколько растущих у озера деревьев абрикоса уже цвели вовсю, радуя глаз. В глади озера, то горячего, то холодного из-за талых вод, отражались снежные сугробы вместе с пышно цветущей растительностью, накрытые тонкой, будто газовая ткань, завесой дождя, являя собой прекраснейший весенний пейзаж.

Раскрыв зонт, Цяохуэй стояла рядом, вдвоем со мной любуясь цветами.

– Барышня, – сказала она, – в последнее время вам хуже, и вам не следует стоять под дождем. Давайте вернемся, и вы сможете отдохнуть. Цветы, что завянут, потом распустятся снова.

«Все те же цветы год за годом цветут, но люди их видят другие»[107], - вздохнула я про себя, но вслух лишь сказала с улыбкой:

– Хорошо.

Когда мы вернулись в дом, я велела Цяохуэй растереть тушь и некоторое время сосредоточенно упражнялась в каллиграфии. Это занятие помогло мне понемногу справиться с тоской. Держа в руках табачный пузырек[108], я сидела, набросив на плечи тонкое одеяло, и глядела на мелкий дождик за окном. В тот день дождь лил гораздо сильнее, чем сегодня.

Закутанный в черный плащ, он вошел с улицы, где бушевал ливень, и нечаянно разрешил мой конфликт с восьмой госпожой. В воспоминаниях, которые я раз за разом прокручивала в голове, даже мелкие детали, на которые я тогда не обратила внимания, становились невероятно отчетливыми. Я даже могла вспомнить узор на его влажных от дождя рукавах.

Подняв пузырек ближе к глазам, я стала разглядывать его и вновь, не удержавшись, засмеялась. Мой смех еще не успел затихнуть, а на душе стало так же пасмурно, как на улице. Три сцепившиеся собачонки: одна из них мертва, другая находится в заточении, а третья тихо сидит тут, ожидая, когда увянут цветы.

– Госпожа…

Чэньсян легонько потрясла меня за плечо, разбудив.

– Если вы устали, госпожа, ложитесь в постель. Здесь, на сквозняке, вы можете заболеть.

– Я не хочу спать, – покачала головой я.

Чэньсян взглянула на меня, явно желая что-то сказать, но промолчала.

– Хочешь что-то сказать – говори, – улыбнулась я.

– Не позвать ли лекаря? Ваша покорная служанка заметила, что в последнее время госпожа часто задремывает, иногда даже во время беседы: только что говорила, а потом повернула голову и уснула, – проговорила Чэньсян. – Я слышала… Слышала, что такое бывает при беременности.

Я едва заметно улыбнулась и ответила:

– Я знаю, что ты делаешь это ради моего блага, но не стоит, просто занимайся своим делом.

– Ваша служанка поняла, – поспешно сказала Чэньсян.

Оставив снаружи зонт, в комнату вошла Цяохуэй с большой веткой абрикоса в руке. Чэньсян улыбнулась и, похвалив красоту цветов, помчалась искать вазу.

– И зачем? – спросила я. – Еще и пришлось ради этого идти на улицу.

– Я знаю, что вам, барышня, нравятся эти цветы, поэтому сорвала и принесла вам, – с улыбкой объяснила Цяохуэй. – Теперь вам не придется долго стоять под дождем, чтобы ими полюбоваться.

В моей памяти промелькнуло лицо другой девушки, которая когда-то с такой же нежной улыбкой держала в руках абрикосовую ветвь. Поспешно отогнав воспоминание, я принялась со всем вниманием наблюдать за Цяохуэй и Чэньсян, ставящими ветку в вазу.

В теле ощущалась все большая слабость. Ночами я часто лежала до самого рассвета, пребывая в промежуточном состоянии между сном и бодрствованием, а днем могла рассеянно замолчать посреди собственной речи. Я уже сама ничего не понимала, даже четырнадцатый господин почуял неладное и послал за лекарем.

Несколько дней я отнекивалась, но так и не смогла его переубедить – оставалось лишь позволить лекарю себя осмотреть.

Меня осмотрели трое или четверо лекарей, и все твердили как один: «Огонь жизни в ее теле угасает». Четырнадцатый господин поначалу встревожился, потом разгневался, затем не мог поверить и в конце концов просто смотрел на меня с печалью и жалостью во взгляде. Стоявшая ко мне спиной Цяохуэй утирала слезы, а потом оборачивалась на меня, силясь улыбнуться. Я взяла ее за руку, чувствуя сожаление. Она проводила в последний путь мою сестру, а сейчас ей предстоит попрощаться и со мной. Ее душу разъедало сильнейшее горе.

Мои руки слабели, и я уже не могла написать и нескольких иероглифов. Оставались лишь воспоминания. Тоска шла из сердца, расползаясь по всему телу. Днями и ночами только и делала, что непрерывно думала о нем. Лишь покинув его, осознала, какой глубокий след он оставил в моей душе. Я писала иероглифы по образцу, который написал он, пила его любимый чай из фарфоровых чашек с его любимым рисунком, любила цветы, что любил он, ненавидела слишком яркое солнце, обожала моросящий дождь…

На рассвете я увидела Иньчжэня. Одетый в черный халат, он стоял на вершине горы Цзиншань, окруженный пеленой белесого тумана, и взирал на раскинувшийся внизу Запретный город. Вне себя от радости, побежала к нему, на бегу выкрикивая его имя, но Иньчжэнь не оборачивался. Как ни мчалась, у меня никак не выходило к нему приблизиться. Все, что я могла, – это глядеть на его одинокий равнодушный силуэт.

В тревоге и печали я стояла, понимая, что ничего не могу сделать. Цяохуэй легонько потрясла меня за плечо, и я пробудилась ото сна.

– Приснился кошмар? – спросила она, вытирая пот с моего лба.

«Из склонности рождается печаль, из склонности рождается страх; у того, кто освободился от склонности, нет печали, откуда страх? Поэтому не делайте приятного, ибо расставание с приятным – болезненно. Нет уз для тех, у которых нет приятного или неприятного»[109]. Я помнила о том, что нет уз для тех, у которых нет приятного, нет любви; но что насчет ненависти? Не бо́льшие ли она накладывает путы, не заставляет ли испытывать еще более сильное сожаление? Не лишает ли она сердце спокойствия днем и ночью?

Я очень долго пребывала в растерянности, усиленно размышляя. В конце концов велела Цяохуэй:

– Разотри для меня туши.

– Не стоит сегодня упражняться, – с заискивающей улыбкой попробовала уговорить меня Цяохуэй, – подождите до завтра. Вам станет получше, тогда и будете писать.

– Я хочу написать письмо, – объяснила я. – Принеси мне почтовую бумагу.

Чэньсян помогла мне приподняться. С минуту я молча размышляла, а затем взяла кисть и начала писать. Замирала, вновь писала, потом опять останавливалась… Прошло очень много времени, прежде чем я наконец закончила.

Дорогой Иньчжэнь!

Человеческая жизнь – сон, и все вокруг нас меняется так же быстро, как появляются и исчезают облака на небе. Мы поступаем праведно и совершаем ошибки, проявляем доброту и гневаемся, но все это ничтожно пред лицом небес: все исчезнет, не оставив и следа. Воистину глуп тот, кто не находит в себе сил расстаться с прошлым! Когда-то один человек мимоходом бросил слово «желаю» – и я вручила ему ключи от своего сердца. Когда он, отбросив зонт, стоял рядом под дождем, вместе со мной страдал и терпел, я широко раскрыла двери ему навстречу, а когда он защитил меня, своей спиной закрыв от летящей стрелы, я поняла, что никогда не смогу его забыть. После этого происходило многое, но моя любовь становилась лишь сильнее.

После всего, о чем я упомянула, ты еще хочешь спросить что-то о восьмом господине?

Любовь рождает гнев, ненависть, спутанность сознания и заставляет помнить. После нашего расставания я злилась и ненавидела, мои мысли пребывали в беспорядке и я не могла забыть – в конце концов все это превратилось в безграничную тоску. Злишься ли ты на меня сейчас, ненавидишь ли по-прежнему? Гневаешься ли, обижен ли на меня? При свете луны, на холодном ветру Жоси сидит под ветвями глицинии и пишет. В ее сердце нет императора, нет четвертого принца – лишь Иньчжэнь, укравший ее сердце и душу! «Тоскую, думая о вас, но все ж не вместе мы»[110]. «Уж лучше я лишу себя души, чтобы от чувства сердце не устало. Но музыка мне сердце разбивала, пока письмо читал, уткнувшись в стену, и слез пелена глаза мне застилала»[111]. «Когда-то я в изломе темной галереи увидел вас опять, в который раз»[112]. Изо дня в день надеюсь вновь встретиться с господином.

Жоси

Внимательно перечитав письмо, я запечатала его и написала на конверте:

Его Величеству в собственные руки

Цяохуэй с Чэньсян поспешили помочь мне лечь обратно.

– Позовите четырнадцатого господина, – велела я, закрыв глаза.

Едва произнесла это, как занавеска приподнялась и в комнату вошел четырнадцатый. Цяохуэй с Чэньсян торопливо удалились.

Присев на край моей постели, он улыбнулся и мягко спросил:

– Может, хочешь сегодня съесть что-нибудь особенное?

– Нет, – ответила я. – Сгодится самое простое блюдо.

– Разве ты не говорила, что в детстве любила побеги родиолы, растущей у заставы Янгуань? Я уже послал за ней, – произнес четырнадцатый господин. – Точно, еще я приказал найти музыканта, который умеет играть на сатаре[113]. Думаю, завтра-послезавтра он уже будет здесь и ты сможешь попросить его сыграть для тебя любую мелодию, какую захочешь.

Я улыбнулась, показывая, что очень тронута, а затем достала из-под подушки письмо и передала ему со словами:

– Вынуждена затруднить господина просьбой передать это Его Величеству.

Улыбка застыла у четырнадцатого на губах. Он долго глядел на письмо, прежде чем сказал:

– Хорошо.

– Нужно сделать это побыстрее, – попросила я, сжав его руку.

Он кивнул.

– Завтра мне все равно нужно отправить ко двору доклад, так что велю отвезти его вместе с письмом.

С этими словами он поднялся с постели и быстро покинул комнату.

Вздохнув про себя с некоторым облегчением, я принялась считать дни. Отсюда до столицы не больше двухсот пятидесяти ли[114]. Если гнать во весь опор, это расстояние можно преодолеть верхом всего за две-три стражи. Если посланец выехал сейчас, то уже к вечеру он должен прибыть в Запретный город. Даже если он вдруг задержится в дороге, то приедет самое позднее к завтрашнему утру. Иньчжэнь особым указом велел передавать ему докладные записки без малейшего промедления, а значит, он увидит мое письмо уже завтра-послезавтра. Если добавить еще день на обратный путь, то получается, что я смогу увидеть его через три дня. Три дня!

На рассвете четвертого дня я попросила Цяохуэй помочь мне облачиться в одно из старых платьев, села у окна и застыла, глядя на улицу со смесью печали и радости в душе. Когда четырнадцатый господин зашел проведать меня, я выпроводила его под предлогом, что мне нужно отдохнуть.

Солнце медленно поднялось, застыло в зените, потом опустилось к западу, и все это время я понемногу мрачнела. Вскоре последний солнечный луч блеснул над землей, и мир погрузился во тьму вместе с моей душой.

Цяохуэй, заметив, что я, не шевелясь, сижу, устремив неподвижный взгляд за окно, шепотом спросила:

– Барышня ждет Его Величество, да?

– Он не желает меня видеть, не желает простить меня, – пробормотала я. – Оказывается, он ненавидит меня так сильно, что даже не хочет в последний раз увидеться. Нет! Наверное, это даже не ненависть – он просто посчитал это неуместным, ему безразлично, все равно, только и всего.

Цяохуэй зажала мне рот ладонью и, утирая мои слезы, предположила:

– Наверное, его что-нибудь задержало. Сложно сказать, что такого произошло при дворе, что ему не удалось вырваться, но Его Величество не может не увидеться с барышней.

Мое сердце пропустило удар, и в душе вдруг заалел огонек надежды.

– Он же еще может приехать, верно? – спросила я, схватив Цяохуэй за руку.

Та что есть сил закивала головой:

– Конечно, он обязательно приедет.

Прошел еще один день утомительного ожидания. Мгновения текли чересчур медленно. Мне ужасно хотелось, чтобы время шло быстрее, позволив ему поскорее появиться. Затем же мне начало казаться, что время летит слишком быстро: как же так, он еще не приехал, а уже дело к вечеру? Помедленнее, помедленнее, чтобы он успел добраться.

Надежда загорелась было во мне, но вновь потухла вместе с последними лучами солнца.

– Он не приедет! – со вздохом сказала я.

В душе я, однако, не сдалась. Третий день ожидания провела с равнодушным выражением лица, делая вид, что мне все равно, но тайком продолжала надеяться. Когда же солнце вновь стало опускаться за горизонт, повернулась к Цяохуэй и с улыбкой сказала:

– Он не приедет.

Цяохуэй обняла меня, беззвучно роняя слезы мне на платье.

Больше меня ничто не держало на этом свете. Пришло время совершить последние приготовления.

– Я расскажу тебе кое-что, – с улыбкой обратилась я к Цяохуэй, – но ты непременно должна это запомнить.

– Расскажете потом, – плача, отозвалась девушка, – сегодня вам нужно отдохнуть.

Покачав головой, я начала говорить. Я рассказала ей о том, что произошло с Люйу. Цяохуэй только кивала, роняя слезы. В конце концов она, всхлипывая, спросила:

– А что мне делать, если тринадцатый господин не приедет?

– Тринадцатый господин обязательно приедет, – улыбнулась я.

Когда же я отдала ей все необходимые распоряжения, Цяохуэй помогла мне приготовиться ко сну.

Я спала так сладко, как мне уже давно не приходилось. Когда проснулась, было уже совсем светло. Видя, как спокойно я сплю, Цяохуэй заметно расслабилась и теперь почти радостно спросила, что бы я желала надеть.

– То серебристо-голубое платье, у которого рукава расшиты магнолиями, – ответила я.

Достав его из сундука, Цяохуэй помогла мне в него облачиться, после чего воткнула в мою прическу шпильку с цветком магнолии и вдела в уши серьги. Я придирчиво оглядела себя в зеркале. Из-за того, что мое лицо сильно похудело, глаза выглядели огромными, а чересчур бледная кожа делала их чернее ночи. Цяохуэй, видя, что я нахмурила брови, торопливо нанесла мне на щеки румяна, но лучше не стало.

– Ну и ладно, – со смешком сказала я и, опустив голову на плечо Цяохуэй, закрыла глаза.

Цяохуэй с Чэньсян подняли меня и аккуратно уложили на кровать. Я чувствовала себя такой утомленной, что мгновенно провалилась в глубокий сон.

В полузабытьи я почувствовала, что кто-то сел рядом на постель и легонько поглаживает меня по щеке – ласково, с нежностью.

– Иньчжэнь, это ты? – позвала я, вне себя от счастья.

Четырнадцатый господин оцепенел, а затем ответил:

– Да, я здесь.

Это оказался совсем другой Иньчжэнь, имя которого звучит точно так же, хотя и записывается совсем другими иероглифами. Радость мгновенно растаяла, и я вновь утонула в печали.

– Музыкант приехал еще несколько дней назад, – с улыбкой проговорил четырнадцатый. – Хочешь послушать?

– Своди меня на прогулку, – подумав, ответила я. – Абрикосы уже отцвели?

Он тут же велел принести мягкие носилки, чтобы вынести меня на улицу.

Радостно светило весеннее солнце, даря умиротворяющее тепло, но мне почему-то становилось все холоднее.

– Хотя абрикосы уже отцвели, сейчас как раз распустились цветы персика, – сказал четырнадцатый господин, который шел рядом с носилками.

Он указал пальцем вперед. Я посмотрела в ту сторону и увидела яркое облако красных, будто вырезанных из парчи цветов персика. Их лепестки, колышущиеся на ветру, казались дрожащими язычками пламени.

Слуги уже успели расстелить на траве ковер. Четырнадцатый поднял меня на руки и усадил на него, прислонив меня к себе.

– Красиво? – спросил он, любуясь цветущим персиком.

– «В зеленый окрасились буйные травы, цветущие персики будто костры»[115], - прошептала я.

Я чувствовала, что все больше замерзаю. Четырнадцатый господин сильнее сжал меня в объятиях, спросив:

– Тебе холодно?

В ответ я лишь покачала головой.

Откуда-то внезапно донеслись звуки сатара и заунывное мужское пение. Звучащая то громче, то тише песня разносилась далеко-далеко.

– Непохоже на уйгурскую речь, – вслушавшись, заметила я.

– Очень странно, – отозвался четырнадцатый. – Это тибетская песня. Ее написал шестой далай-лама, Цангьянг Гьяцо.

– Я хочу кое о чем тебя попросить, – прошептала я. – Только пообещай, что непременно это сделаешь.

– Обещаю, – без колебаний ответил тот.

Медленно выдохнув, я произнесла:

– Я не хочу, чтобы мой труп гнил, источая неприятный запах. Когда умру, пусть мое тело сожгут, а пепел развеют по ветру…

Четырнадцатый закрыл мне ладонью рот, не дав договорить.

– Ты что, хочешь, чтобы от тебя совсем ничего не осталось?

– Не в этом дело, – усмехнулась я, тяжело дыша. – Я всегда хотела быть свободной, но оказалась на всю жизнь заперта в Запретном городе. Не хочу и после смерти оказаться в заточении. Как здорово быть унесенной ветром! Чего хорошего в том, чтобы тебя закопали в землю? Там темно и тело будут поедать жуки.

Он вновь зажал мне рот ладонью, заставляя замолчать. Ах да, люди прошлого же не могли рассуждать о захоронении подобным образом. Я пару раз моргнула, показывая, что больше не стану об этом говорить, и четырнадцатый убрал руку.

– Я всем сердцем желаю этого. Пообещай, что так и сделаешь!

Он долго молчал и в конце концов с глубоким вздохом сказал:

– Обещаю.

Этот разговор отнял у меня все силы, и теперь я молча лежала, глядя на цветы персика над моей головой.

– Жоси, – заговорил четырнадцатый господин, – если переродишься, ты будешь помнить меня?

Контуры цветов персика становились все более размытыми, пока не превратились в сплошную розовую дымку, которая улетала все дальше. Перед глазами остался лишь один четкий силуэт, принадлежащий одинокому человеку, что никогда не обернется.

– Мэнпо[116] придется дать мне побольше супа, чтобы я могла забыть всех вас, начисто забыть, – пробормотала я. – Юньти, живи счастливо и забудь о прошлом, забудь восьмого… восьмого…

Налетел порыв ветра, и персиковые лепестки, шурша, красным ливнем хлынули на землю, покрыв Жоси с ног до головы и окрасив алым ее серебристо-голубое платье. Темно-красные лепестки кружились, застилая небо. Юньти долго сидел под деревом не шелохнувшись, а затем вдруг сжал Жоси в объятиях, спрятав лицо в ее черных волосах. Слеза, сбежав по его щеке, упала на лицо Жоси прямо возле ее глаза. Она едва не скатилась вниз, но замерла, и теперь казалось, будто это слеза Жоси, собравшейся заплакать.

То затихающий, то становившийся громче заунывный мужской голос продолжал свою тибетскую песнь. Она разносилась далеко-далеко, и ее эхо раздавалось меж цветущих персиковых деревьев.

«Первая: лучше всего никогда не встречаться, тогда невозможно будет друг в друга влюбиться.

Вторая: лучше всего никогда и не знаться, тогда невозможно будет в тоске вечной томиться…»[117]

Глава 21

Послесловие

Пятый месяц второго года эры Юнчжэна[118]

Дочитав до слов «Урожденная Малтай с красным свадебным покрывалом на голове прибыла в поместье», Иньчжэнь нахмурился, и ему тут же захотелось смять секретное донесение. Справившись с собой, он продолжил чтение. «Урожденная Малтай назвала первую супругу, урожденную Ваньянь, лишь по ее титулу, первой супругой, не согласившись называть ее сестрой, и, вопреки установленным порядкам, встала из-за стола раньше других, чем были недовольны все присутствовавшие супруги…» Тут лоб Иньчжэня разгладился и в уголках глаз появились морщинки, предвестницы улыбки.

Она не хочет даже сделать вид. Сразу видно, что старина четырнадцатый ей совершенно безразличен, иначе она бы не стала при всех ставить его в такое нелегкое положение.

Первый месяц третьего года эры Юнчжэна[119]

В саду Юаньминъюань зацвели сливы. Даже в своем кабинете Иньчжэнь чувствовал слабое благоухание цветов. С громким хлопком он бросил на стол письмо, которое читал, и с холодной усмешкой сказал сидящему по правую руку Юньсяну:

– Взгляни-ка!

Почтительно приблизившись, Юньсян взял в руки письмо. «Подлец Лю Бан, обманом победивший, единовластно правил Поднебесной; Сян Юй же под Гайся себя зарезал – была его отвага бесполезной. Так повелось, что славные герои впустую к небу руки воздевают и сетуют, что лишь курган могильный пристанище их сердцу обещает».

В глубине души это показалось Юньсяну весьма забавным, но он не подал вида. Эти двое воистину были рождены одной матерью: в минуту гнева они сыпали ядовитыми речами, не щадя своего оппонента. Он стал размышлять над тем, какими словами можно хоть немного успокоить гнев Иньчжэня, но тут обнаружил, что тот, пока читал секретное донесение, становился все мрачнее. Внезапно Иньчжэнь смял лист в комок и крепко сжал его в кулаке. Юньсян подумал, что это вряд ли из-за Юньти и причина должна быть более серьезной. Не став опрометчиво говорить слова утешения, он просто тихо стоял рядом.

– Уговаривая нас отпустить ее, разве ты не утверждал, что на деле ее с Юньти ничего не связывает?

С этими словами Иньчжэнь швырнул бумажный ком в лицо Юньсяну. Торопливо развернув лист, Юньсян быстро пробежал его глазами. В донесении было во всех подробностях описано, как супруга Юньти, урожденная Малтай, наблюдала за его фехтованием, вытирала пот с его лба, а потом он согревал ее руки в своих ладонях и они, беседуя и смеясь, шли, держась за руки и не страшась людской молвы.

Юньсян долго думал, а затем осторожно произнес:

– Во-первых, Жоси с детства была равнодушна ко всему, что касается отношений между мужчинами и женщинами, и чем спокойнее она делает подобное, тем меньше значения придает происходящему. Во-вторых же, тот, кто написал это донесение, не знает, о чем именно они говорили, он лишь слышал смех и видел их движения. Возможно, в глазах постороннего подобное поведение могло показаться весьма интимным, в то время как сами они так не считали.

Второй месяц третьего года эры Юнчжэна

Иньчжэнь неподвижно стоял под навесом крыши и глядел на потоки ливня. Ветер сдувал струи дождя прямо на него, и постепенно Иньчжэнь вымок до нитки. Гао Уюн дважды тихо обращался к нему, пытаясь уговорить зайти в дом, но в конце концов замолк, так и не получив ответа. Затем он со страхом подумал о том, что его ждет нагоняй от императрицы, но тут среди роя тоскливых дум вдруг обнаружилась еще одна: если бы барышня Жоси была здесь, она бы мигом справилась.

Иньчжэнь долго стоял так, погруженный в свои мысли. Казалось, он обдумывал очень многое, но на самом деле в его голове крутилась лишь одна фраза: «Четырнадцатый господин Юньти остался на ночь в покоях своей супруги, урожденной Малтай, и порой оттуда доносился веселый смех». Резко развернувшись, Иньчжэнь вошел в дом, где взялся за кисть и написал тайное распоряжение: «Отныне и впредь вы обязаны докладывать лишь о действиях Юньти. Обо всем связанном с его супругой, урожденной Малтай, не докладывать».

Тринадцатый день третьего месяца третьего года эры Юнчжэна

Юньти быстрым шагом вошел в кабинет и горько взглянул на письмо, что держал в руке. Почерк, которым была написана фраза «Его Величеству в собственные руки», почти невозможно было отличить от оригинала, а значит, все, кому приходилось видеть красные императорские резолюции на документах, наверняка придут в ужас. «Моя жена пишет точь-в-точь такие же иероглифы, как старина четвертый, да еще и отправляет это письмо в столицу – вот это шутка!» Тихо вздохнув, Юньти достал конверт побольше и, надписав сверху «Его Величеству в собственные руки», спрятал в него письмо, после чего передал его вместе со своим докладом стоявшему рядом стражнику со словами:

– Как можно скорее доставьте это в столицу.

Четырнадцатый день третьего месяца третьего года эры Юнчжэна

Иньчжэнь взял в руки письмо от Юньти, мельком оглядел его и отбросил в сторону, собираясь прочесть только доклад. Кто знает, каких еще плохих стихов тот насочинял, чтобы сорвать свою злость? При дворе нынче и так немало забот. У него нет времени на эти глупости.

Двадцать первый день третьего месяца третьего года эры Юнчжэна

Вчера скончалась супруга Юньти, урожденная Малтай. Когда-то Ваше Величество осудили бывшего циньвана Лянь за то, что тот проявил расточительность, устраивая похороны своей матери, усердствовал в обрядах, предавал огню жемчуг, золотую и серебряную посуду. Кроме того, согласно указу Вашего Величества от двадцать первого дня десятого месяца первого года эры Юнчжэна, «отныне всем запрещается во время совершения погребальных обрядов тайком подавать свинину и баранину вместо жидкой каши. Всех, кто будет подавать слишком много угощений, ждет наказание». Ваш верный подданный видит, что Юньти собирается устроить роскошный обряд, поэтому посчитал своим долгом сообщить Вашему Величеству…

Иньчжэнь, словно молнией пораженный, уронил кисть на донесение. Только что вошедший в кабинет и уже приготовившийся к приветствиям Юньсян был изумлен. Он еще никогда не видел императора в таком состоянии.

– Царственный брат, что-то случилось? – тут же спросил он.

Иньчжэнь не издавал ни звука, лишь сидел, уперев взгляд в одну точку, пока его тело сотрясала мелкая дрожь.

Юньсян поспешно схватил стоящую на столе чашку с горячим чаем и передал Иньчжэню:

– Царственный брат, выпей немного.

Его взгляд упал на донесение, покрытое пятнами туши, и в глаза ему бросилась строчка: «Вчера скончалась супруга Юньти, урожденная Малтай…» Сердце застучало в бешеном ритме. Руки задрожали, и чашка, выскользнув, упала на пол.

Внезапно очнувшись, Иньчжэнь вскочил со своего трона и произнес, обращаясь к самому себе:

– Мы не верим! Мы не верим, что она так сильно ненавидела Нас!

Вдруг словно что-то осознав, он бросился к книжным полкам и принялся с остервенением переворачивать документы. Докладные записки одна за другой летели на пол. Наконец Иньчжэнь схватил то самое письмо от Юньти, на котором значилось: «Его Величеству в собственные руки». Дрожащими руками он вскрыл конверт и, к своему удивлению, вытащил из него еще один, на котором было написано то же самое.

Перед его глазами побежали строчки, написанные тем самым почерком, который он бы никогда не спутал ни с каким иным. У Иньчжэня потемнело в глазах, и он пошатнулся. Юньсян бросился его поддержать, тоже скользнул взглядом по письму, что сжимал в руке его царственный брат, и его глаза тут же закрыла мутная пелена.

Двадцать первый день третьего месяца третьего года эры Юнчжэна, ночь

В пустынном дворе мерцало лишь несколько тусклых свечных огней. Юньти нигде не было видно.

Стражник, что показывал дорогу, почтительно сказал Юньсяну:

– У гроба находится один лишь господин, так как, по его словам, его жена любила тишину, и ей не нравилось…

– Закрой рот! – холодно бросил переодетый Иньчжэнь, следовавший за Юньсяном. – Здесь нет никаких жен!

Стражник затрясся, не понимая, почему спутник тринадцатого господина внушает ему больший ужас, говоря таким холодным тоном, что мороз пробирает до костей.

Не желая долго оставаться в мрачном дворе, он тут же попросил у Юньсяна позволения откланяться и ушел.

Сидящий в углу комнаты на полу Юньти, услышав шаги, изумился про себя и тут же спрятал за пазуху золотую шпильку, что до этого сжимал в руке. Подняв валявшуюся на полу флягу с вином, он сделал щедрый глоток и погладил урну, что держал в объятиях: Жоси, он все-таки пришел!

Иньчжэнь замер, глядя на белую занавесь погребальных покоев. Юньсян тоже растерянно застыл. В прошлый раз он прощался с ней, думая, что как-нибудь приедет к ней, что у них еще будет возможность повидаться, однако он даже представить не мог, что тогда они попрощались навсегда. Когда Юньсян подумал об этом, на душе у него стало нестерпимо горько. Впрочем, он быстро вспомнил о том, что сейчас вовсе не ему хуже всех, и, приободрившись, негромко сказал:

– Четвертый брат, пойдем!

Едва заметно кивнув, Иньчжэнь шагнул внутрь.

В погребальных покоях стояла лишь ритуальная табличка – гроба нигде не было видно. В разуме Иньчжэня, где изумление на миг перекрыло скорбь, внезапно блеснул луч надежды. Возможно, она жива, просто… Просто… Он принялся вертеть головой, повсюду разыскивая Юньти.

– Юньти, выйди к нам! – прокричал Иньчжэнь.

Пристально глядя на стоящего у белой свечи Иньчжэня, Юньти равнодушно отозвался:

– Я здесь.

Иньчжэнь с Юньсяном одновременно перевели взгляд на неясную тень, сжавшуюся в темном углу.

– Четырнадцатый брат, почему же нет гроба, а только табличка? – спросил Юньсян.

Юньти поднялся на ноги, подошел к столу и, достав из-за пазухи фарфоровую урну, поставил ее за табличкой, проговорив:

– Жоси тут.

Поначалу Иньчжэнь не понял, что тот имел в виду, а когда понял, гнев и скорбь затопили его сердце. Вдобавок к тому он сильно устал, мчавшись сюда во весь опор, поэтому пошатнулся, едва не упав. Поспешно придержав его, Юньсян спросил:

– Четырнадцатый брат, что же, в конце концов, случилось?

– Что случилось? – холодно повторил Юньти. – Я просто сжег тело Жоси, вот и все!

Печаль и злоба затмили разум Иньчжэня. Размахнувшись, он отвесил Юньти оплеуху. Юньсян тут же загородил его собой, умоляя:

– Царственный брат, прошу вас, успокойтесь, четырнадцатый брат ни за что не поступил бы так с Жоси, сперва расспросите его поподробнее.

Холодно усмехнувшись, Юньти произнес:

– Ага, сейчас ты беспокоишься! Где же ты был раньше? Знаешь ли ты, что Жоси, полная надежды, несколько дней ждала тебя? Зачем, для кого ты сейчас устраиваешь эти сцены?

– А сам-то ты что сделал? – проревел Иньчжэнь. – Давай, расскажи нам!

– Из-за того, что конверт был надписан твоим почерком, царственный брат решил, что это очередная провокация с твоей стороны, а потому отбросил его в сторону, не прочитав вовремя, – объяснил Юньсян.

Выражение лица Юньти мгновенно изменилось.

– Даже если ты не получил письмо, – после короткого молчания проговорил он, – в этом поместье полно твоих соглядатаев. Разве они не могли напрямую сказать тебе о том, что происходит с Жоси?

Иньчжэнь молчал, с ненавистью глядя на Юньти.

– Ты всеми силами старался сделать так, чтобы царственный брат больше не хотел читать доклады о Жоси, и теперь еще спрашиваешь? – с досадой вздохнул Юньсян.

Лицо Юньти сперва позеленело, затем побелело.

– Вот как, – пробормотал он.

Бросившись к табличке с именем Жоси, он вскричал:

– Я не нарочно! Я не хотел заставлять тебя страдать, не хотел лишать тебя надежды! Да, в тот раз под цветущей сливой я умышленно склонил тебя к интимному поведению, надеясь, что соглядатай увидит это. Я сделал это лишь потому, что чувствовал себя подавленным и хотел позлить царственного брата. В дальнейшем, однако, я делал это уже неосознанно. Мне действительно нравилось разговаривать с тобой. Мне казалось, что я возвращался в далекое детство, на душе становилось спокойно, и я мирно засыпал, наслаждаясь долгим, приятным сном. Нас разделяла ширма, но я знал, что ты тихо спишь здесь, совсем рядом, и в моем сердце…

– Замолчи! – закричал Иньчжэнь.

Юньсян с безграничной печалью во взгляде посмотрел на табличку с именем Жоси, спросив себя: почему же Великое Небо всегда столь жестоко к людям? Не зная, куда выплеснуть свою злобу, он произнес:

– Почему же… Почему ты так поступил с Жоси? Ты даже не дал царственному брату увидеть ее.

– Это было желание самой Жоси, – ответил Юньти. – Она постоянно умоляла меня об этом, прося дождаться ветреного дня и развеять ее прах, потому что так она сможет стать свободной. Она говорила, что не желает, чтобы ее труп гнил, источая неприятный запах. Сказала, что не хочет быть закопанной в землю, где темно и ее тело будут… Поедать жуки.

Иньчжэнь с Юньсяном остолбенели.

– Какие странные, вздорные рассуждения, – обуздав горечь в душе, произнес Юньсян. – Это так похоже на Жоси.

Глядя на табличку, Иньчжэнь протянул руку к фарфоровой урне, собираясь взять ее. Едва он коснулся сосуда, как его пальцы обжег такой холод, что он мгновенно отдернул руку. Почему же так больно? Ему нескоро удалось унять дрожь в пальцах и легонько погладить бок фарфоровой урны. Сдерживаемые в сердце слезы понемногу выступали на глазах, терзая душу, но Иньчжэнь не чувствовал боли. Он знал лишь, что отныне его сердце никогда не будет целым: в самой его середине образовалась пустота.

Внезапно подхватив урну на руки, Иньчжэнь скомандовал:

– Идем!

Одним огромным прыжком Юньти оказался перед ним, преградив ему путь.

– Жоси – моя супруга, ты не можешь унести ее!

– Твоя она супруга или нет – решать нам, тебе же никто не позволял говорить, – холодно произнес Иньчжэнь. – Мы и так не заносили имя Жоси в метрические книги, а вы еще и не соблюли все свадебные ритуалы.

– Когда скончался царственный отец, я не успел в последний раз увидеться с ним! – гневно воскликнул Юньти. – Когда умерла матушка, я не смог проводить и ее в последний путь! Теперь же ты собираешься унести прах моей супруги. Ты зашел слишком далеко!

– О, я обидел тебя? – с ледяной ухмылкой проговорил Иньчжэнь. – И что с того?

Юньти пришел в такую ярость, что у него затряслись руки.

– Четырнадцатый брат, не надо. Ты должен понимать, в каком состоянии сейчас царственный брат, – поспешно вклинился Юньсян. – Кроме того, думаю, Жоси сама хотела бы уйти с ним.

– Чепуха! – расхохотался Юньти. – Если хотела, то зачем уехала?

Неизвестно откуда появившаяся на пороге Цяохуэй тихо сказала:

– Четырнадцатый господин, прошу вас, позвольте Его Величеству забрать барышню с собой! Она бы очень этого хотела.

Затем она повернулась к Иньчжэню и, поприветствовав его, добавила:

– Прошу Ваше Величество следовать за вашей покорной служанкой.

Иньчжэнь быстрым шагом двинулся следом за ней. Юньсян посмотрел на побледневшего Юньти и сказал:

– Если ты действительно считал Жоси своим другом, прекрати препираться с царственным братом, особенно в ее присутствии. Всю свою жизнь она страдала ради восьмого брата и всех вас. Ее уже нет на этом свете, так стоит ли и теперь заставлять ее страдать?

Помолчав немного, Юньти едва заметно кивнул. Юньсян хлопнул его по плечу и помчался догонять Иньчжэня.

Цяохуэй указала на плетеный стул, что стоял во дворе под аркой, с которой свисали плети цветущей глицинии.

– Больше всего барышня любила сидеть здесь и размышлять. Она могла просидеть тут без движения весь день, ни слова не говоря.

Затем она вошла в дом и сказала, глядя на письменный стол:

– Каждый день барышня подолгу упражнялась в каллиграфии, оставив это занятие лишь под конец, когда в ее руках больше не осталось сил.

– А все это… – добавила она, открыв стоящий у стола сундук, – листы с иероглифами, которые барышня тренировалась писать.

Иньчжэнь поставил на стол урну, что до этого держал за пазухой, взял один из листов и поднес к свече, чтобы получше рассмотреть. На первый взгляд казалось, что бумага была исписана его собственным почерком, но это было не так. В каждой черточке чувствовалась печаль разлуки, в каждом иероглифе – любовь. Она изливала на бумагу всю свою тоску.

Юньсян взглянул на бумагу, и из его груди вырвался тихий вздох. Целый сундук! Почему же она смогла любить Иньчжэня без всякого страха, лишь покинув его?

Цяохуэй вынесла какой-то сверток и неловко произнесла:

– Барышня никак не распорядилась насчет этих вещей, и Ваша покорная служанка сперва хотела оставить их себе, но потом подумала, что лучше будет передать их Вашему Величеству.

Развернув узел, Иньчжэнь обнаружил там шкатулку для украшений и продолговатый сверток из красного шелка. Иньчжэнь развернул его – внутри оказалась стрела. Сперва он изумился, а затем внезапно осознал, что́ это за стрела. Иньчжэню казалось, что сделать ему хуже уже невозможно, но его сердце в то же мгновение пронзила невероятная боль. Он обмяк и бессильно обрушился на сиденье.

– Она что-нибудь говорила перед смертью? – спросил Иньчжэнь, крепко сжав стрелу в ладони.

– Барышня думала, что вы, Ваше Величество, презираете ее и не желаете видеть, – со слезами на глазах ответила Цяохуэй. – Потому не велела ничего передать вам.

Иньчжэнь тяжело вздохнул. Слезы, что он так долго сдерживал, выступили у него на глазах, и он отвернулся, чтобы скрыть их.

– Идите. Мы желаем побыть с Жоси наедине.

Юньсян с Цяохуэй поспешно покинули комнату.

– Господин, – шепнула Цяохуэй Юньсяну, – барышня велела кое-что передать вам.

Они вошли в комнату Цяохуэй. Девушка зажгла свет, вытащила из-за пазухи письмо вместе с обрывком ленты и передала Юньсяну. Чем дальше он читал, тем сильнее хмурился. Дочитав, он застыл на пару мгновений, а затем поднес письмо к пламени свечи и поджег. После этого Юньсян мельком взглянул на обрывок ленты, вздохнул и спрятал его за пазуху.

Цяохуэй достала также шкатулку из красного дерева и протянула ему со словами:

– У барышни не осталось денег, поэтому она велела мне послать половину этих украшений господину Ван Си, однако…

– Ван Си, оступившись, упал в воду и утонул вскоре после смерти Жоси, – прервал ее Юньсян. – Эти ценности ему уже ни к чему.

Цяохуэй на мгновение оцепенела, а потом тихо проговорила:

– Когда барышня отдала мне то распоряжение, она вздохнула и добавила, что Ван Си очень умен, а потому, скорее всего, эти вещи ему не понадобятся. Прошу, в таком случае передайте их его родителям и младшему брату!

Юньсян кивнул и сказал:

– Его Величество уже щедро одарил семью Ван Си.

Немного погодя он ласково спросил Цяохуэй:

– Что ты теперь собираешься делать?

– Госпожа с барышней оставили мне все свои деньги и ценности, а барышня добавила, что мне следует слушать свое сердце. Ваша же покорная служанка всем сердцем желает служить Чэнхуань-гэгэ. Кроме того, барышня оставила для гэгэ нефритовую подвеску.

Юньсян кивнул.

– Я и сам хотел забрать тебя обратно в свое поместье, но не желал принуждать. Очень хорошо, что ты и сама этого хочешь. Позже я заберу Чэнхуань домой и смогу не бояться, что некому будет сдерживать ее нрав.

Третий месяц четвертого года эры Юнчжэна[120]

Особым указом Иньчжэнь велел стереть имена Юньсы и Юньтана из генеалогических записей, запретить их потомкам носить желтый пояс[121], а женщин из их родов лишить всех титулов. Дутун корпуса Синего знамени Инь Дэ предложил императору сменить имена Юньсы и Юньтану, после чего занести их в списки нюручжаньгиней. Он получил такой ответ: «Ваше предложение заслуживает внимания. Пусть Юньтан и Юньсы сами выберут имена для себя и своих потомков».

На двенадцатый день того же месяца Юньсы сменил свое имя на Акина, что означало «рыба, лежащая в леднике», а своего сына Хунвана назвал Пусабао, тем самым моля императора Юнчжэна быть милосердным, словно бодхисаттва, и не допустить смерти Хунвана.

Юньтан же отказался менять имя, и на четырнадцатый день пятого месяца Иньчжэнь сам дал ему имя Сэшэй, что значило «неприятный человек»[122].

Восьмой месяц четвертого года эры Юнчжэна

Ваны, гуны, бэйлэ, бэйсэ, ханьцы и маньчжуры – все придворные чины сообща доложили о преступлениях Акины Юньсы, коих набралось на сорок пунктов, а также о двадцати восьми преступлениях Сэшэя Юньтана и четырнадцати преступлениях Юньти. Министры и прочие хором умоляли императора подвергнуть Акину, Сэшэя и Юньти суровому наказанию, дабы это послужило уроком для будущих поколений придворных.

Иньчжэнь приказал Сэшэю вернуться в столицу для принятия наказания. В пути Юньтан по своему обыкновению весело смеялся и шутил, не выказывая и капли страха. Иньчжэнь разгневался, велел взять его под стражу и строго стеречь.

Юньтан содержался под стражей в крошечной лачуге, со всех сторон окруженной высокими стенами. Как только Юньтан вошел туда, двери за ним тут же заперли и опечатали – все свои повседневные потребности он должен был справлять внутри. По периметру лачугу денно и нощно стерегли постоянно сменяющиеся стражники. Все время, что Юньтан провел в заключении, с ним обращались как с преступником.

– Тринадцатый брат, ты живешь припеваючи, но не в столице, – со смехом сказал всклокоченный Юньтан, сидящий в темной комнате. – Почему же ты примчался сюда?

Девятый брат, в былые годы купавшийся в роскоши, теперь был желт лицом, безвылазно сидя в этой пропитанной зловонием комнате. Единственное, что не изменилось, – горящий в его глазах дерзкий огонек.

Злоба, которую поначалу испытывал к нему Юньсян, рассеялась, и он спокойно произнес:

– Я прибыл сюда от имени кое-кого, чтобы передать девятому брату это.

Юньтан сидел не шелохнувшись и глядел на маленький фарфоровый пузырек, что просунул в маленькое окошечко Юньсян.

– Макушка журавля[123], - сказал Юньсян.

Юньтан обомлел и торопливо протянул руку за пузырьком.

– Почему? Неужели Его Величество решил, что уже достаточно помучил нас, и в конце концов пожелал доставить нам такую радость?

– Разве мог царственный брат так легко даровать тебе помилование? – возразил Юньсян. – Разве Хунши рассорился бы с отцом, если бы не ты? Разве Жоси потеряла бы ребенка? Разве решила бы оставить царственного брата и уехать, чтобы больше никогда с ним не увидеться? «Половину от всех горестей, что выпадут на нашу долю, заберете себе вы». Что ж, тебе это удалось!

– Тогда кто же тебя послал? – улыбнулся Юньтан, подкидывая пузырек на ладони.

– Мне поручила это сделать Жоси, – ответил Юньсян.

Юньтан изумленно застыл.

– Но она же давно мертва!

– Она сказала, что делает это ради своей названой сестры, так что можешь продолжать ее ненавидеть, – произнес Юньсян. – Если ты согласен принять любовь Юйтань, то оставь яд себе. Если нет – можешь вернуть мне пузырек.

Душа Юньтана отозвалась болью. Он знал лишь два способа применения женщин: для телесных наслаждений и как орудие, нужное, чтобы переманивать людей на его сторону, выведывать и подслушивать. Впрочем, он прекрасно осознавал, что думали о нем все эти женщины. Но Юйтань… Иногда ему казалось, что он понимает, иногда – что нет. А может, он мог понять, но не желал?

Худенькая девчушка в снегу, которая не соглашалась разжать руки, даже когда ее до крови били плетью. Прелестная девушка, что сидела за столом и писала, а потом задрожала от страха, когда он внезапно обнял ее. Придворная дама, молча стоящая в углу дворцовой ограды и смотрящая ему в глаза.

– Я принимаю, – тихо сказал Юньтан после долгого молчания.

Юньсян бросил в окошечко обрывок ленты и, взглянув на Юньтана, произнес:

– На том и простимся.

Дождавшись, пока шаги Юньсяна затихнут вдали, Юньтан поднял с пола обрывок. «Юйтань ни о чем не сожалеет и не держит зла!..» «Не сожалеет! Не держит зла! Почему в ней не было ненависти, почему?» Юньтан залился смехом. «Жоси, ты воистину была достойна стать возлюбленной старины четвертого. Ты еще более жестока, чем он! Тот может истязать лишь наши тела – вот почему я по-прежнему смеюсь, зная, что дальше ждет всего-навсего смерть. Ты же сделала так, что я и после смерти не найду покоя: в моем сердце останутся сожаление и любовь».

На двадцать седьмой день восьмого месяца Юньтан скончался в возрасте сорока трех лет.

Девятый месяц четвертого года эры Юнчжэна

– Ты вновь и вновь выручаешь нас, – с улыбкой произнес Юньсы, вертя в пальцах маленький фарфоровый пузырек. – Его Величество не будет гневаться на тебя?

– Позже я расскажу царственному брату о том, что это было предсмертное распоряжение Жоси, – слегка улыбнулся в ответ Юньсян. – Царственный брат, конечно, рассердится, но ничего не скажет. В конце концов, он даже не удовлетворил ее просьбу в последний раз увидеться с ним, так что в подобной мелочи он ей точно не откажет.

Юньсы ненадолго замолчал.

– Когда меня не станет, – заговорил он, – прошу, в случае, если мой труп оставят целым, возьми прах Минхуэй и похорони вместе со мной. Если же мое тело велят сжечь и развеять пепел по ветру, пожалуйста, развей ее прах вместе с моим. Я не смог быть неразлучен с ней при жизни – надеюсь, после смерти мне удастся исполнить ее заветное желание.

Чувствуя горечь в душе, Юньсян заставил себя кивнуть.

– А Хунван… – нерешительно начал Юньсы.

– Царственный брат не тронет Хунвана, – твердо сказал Юньсян и, подумав, добавил: – Будь спокоен, восьмой брат! Я обязательно пригляжу за ним.

– Ты столько сделал для меня, тринадцатый брат, – проговорил Юньсы. – К сожалению, в этой жизни я уже не смогу тебе ничем отплатить.

С этими словами он оправил свой халат и, опустившись на пол, отвесил Юньсяну земной поклон.

– Восьмой брат, не надо! – взволнованно сказал Юньсян по ту сторону окошка.

Завершив поклон, Юньсы повернулся лицом к стене и больше не оборачивался. Его волосы были причесаны волосок к волоску, а спина, хотя и изрядно похудевшая, была по-прежнему прямой, как стрела. Юньсян долго глядел на него, а потом, тихо поклонившись Юньсы, развернулся и ушел.

На четырнадцатый день девятого месяца Юньсы скончался в возрасте сорока шести лет.

Пятый месяц восьмого года эры Юнчжэна[124]

Скончался Юньсян, циньван И. Иньчжэнь издал указ, предписывающий вернуть ему первоначальное имя, Иньсян. Помимо этого, он велел составить список всех его добродетельных заслуг и поставить его табличку в храме императорских предков. Посмертным именем Иньсяна стало Сянь, к нему была также добавлена строка: «Преданный, почтительный, старательный и честный». Также Иньчжэнь на сбережения, заработанные им со своего надела, возвел для Иньсяна усыпальницу.

Тридцатый день двенадцатого месяца восьмого года эры Юнчжэна

Светло было лишь в западной части неба. Заходящее солнце, наполовину утопая в облаках, разливало по ним оранжевый и желтый свет. Отражавшие лучи сумеречные облака выглядели как лужицы расплавленного золота, превращавшие половину неба в море огня. Затем к желтому и оранжевому добавились оттенки алого и багряного, которые, отражаясь на глазурованной черепице и золотых верхушках волнистых крыш Запретного города, разбрызгивали кругом ослепительно яркие пятна света. Торжественный

Запретный город средь бела дня оказался целиком окутан золотистым сиянием и казался несравненно великолепным, словно небесный чертог.

Иньчжэнь стоял на вершине горы Цзиншань, купаясь в мягких лучах теплого света. Он глядел с высоты на раскинувшийся у его ног Запретный город, но его глаза были пусты, как небеса над жаркими песками, в них отражались одиночество и отчужденность.

Любовь и ненависть покинули его, остался лишь он один.

Примечание автора

На восьмой месяц тринадцатого года эры Юнчжэна[125] Иньчжэнь скончался в возрасте пятидесяти восьми лет, получив храмовое имя Ши-цзун. На третий месяц второго года эры Цяньлун[126] он был захоронен в западном комплексе императорских гробниц династии Цин. Во втором году эры Цяньлун Юньэ, десятого сына императора Шэнцзу, освободили из-под стражи и пожаловали титул князя Помогающего династии. Он скончался на шестом году эры Цяньлун[127]. Ему посмертно присвоили титул бэйсэ. После совершения ритуального обряда его тело было предано земле. В четвертом году эры Юнчжэна четырнадцатого сына императора Шэнцзу, Юньти, лишили титула и заключили под стражу в павильоне Шоухуандянь. На шестой месяц указ, в котором перечислялись все его четырнадцать преступлений, был обнародован и зачитан во всех уголках Поднебесной. На восьмой месяц тринадцатого года эры Юнчжэна скончался император Юнчжэн, на девятый месяц на престол взошел император Цяньлун, а на одиннадцатый Юньти вышел на свободу. На второй год эры Цяньлун он получил титул князя Помогающего династии, на двенадцатый[128] – титул бэйлэ, а на тринадцатый[129] стал цзюньваном Сюнь. На двадцатый год эры Цяньлун[130] он скончался в возрасте шестидесяти восьми лет.

Дополнительные главы

Цветет абрикос, идет весенний дождь, и молодежь веселится

Четвертый год эры Юнчжэна

Наступила ранняя, еще холодная весна, и по-прежнему случались заморозки. Тщедушным девчонкам было зябко, и они продолжали носить курточки на ватной подкладке, Чэнхуань же перестала обращать внимание на увещевания нянюшек и теперь носила алое весеннее платьице. Будучи весьма подвижной, она не любила сложные прически с украшениями, а потому вопреки воле нянюшек требовала, чтобы служанка связала ее волосы в самое простое кольцо.

После обеда были уроки игры на чжэне. Наставник, однако, некоторое время учил ее, а затем уронил голову на инструмент и задремал. Смеясь исподтишка,

Чэнхуань взяла линейку для наказаний, собираясь ткнуть ей наставника, как вдруг за окном появился ясноглазый, по виду весьма озорной мальчишка.

– Не балуй, – со смешком сказал он, – если ты его разбудишь, не сможешь сбежать.

– Лекарства, которое я ему дала, достаточно, чтобы он две-три стражи спал беспробудным сном, – скорчив мальчишке рожу, заявила Чэнхуань.

Взяв кисть, она нарисовала у наставника на лбу большую черепаху, спящую без задних ног, а потом подобрала юбку и, ступив на скамью, выпрыгнула прямо в окно.

Стоящий под окном мальчишка поймал ее, и дети, взявшись за руки, помчались что есть мочи. Они бежали долго-долго. Добежав до моста, они остановились, чтобы перевести дух.

Тем мальчишкой был Хунчжоу, пятый сын императора Юнчжэна. Имевший от рождения проказливый нрав, он постоянно бедокурил, при этом, боясь наказания, всегда брал с собой обожаемую императором Чэнхуань. Поначалу он просто хотел сделать из нее козла отпущения, но со временем между ними возникла настоящая привязанность и они стали друг другу ближе родных брата и сестры. Если Хунчжоу совершал какую-нибудь пакость, рядом обязательно была Чэнхуань, если же Чэнхуань проказничала, то ее проказы не обходились без Хунчжоу.

Чэнхуань взглянула на верхушку плакучей ивы, где только-только начали проклевываться новые листочки, и сказала:

– Жаль, что у братца Хунли появилась новая супруга и теперь он совсем не обращает на нас внимания.

Хунчжоу улыбнулся:

– Это вовсе не из-за новой супруги, а из-за царственного отца.

Подражая учтивым манерам Хунли, он прошелся по дорожке, смотря прямо перед собой, и медленно проговорил:

– Да, царственный отец.

Чэнхуань громко рассмеялась, подумав, что Хунли, должно быть, прямо сейчас произносит эти самые слова.

В это время в зале Циньчжэндянь Хунли, потупившись, почтительно произнес:

– Да, царственный отец.

Договорив, Хунли ощутил ужасный зуд в носу и, не сдержавшись, чихнул, тут же задрожав от страха: вдруг царственный отец примет это за проявление непочтительности? Юньсян, циньван И, тут же разрядил обстановку, со смехом заметив:

– Должно быть, кто-то вспоминает четвертого принца.

Хунли улыбнулся, подумав, что спасен.

Всю вторую половину дня Хунли сопровождал императора Юнчжэна. Выйдя из зала Циньчжэндянь, он по-прежнему ощущал на себе давящий взгляд проницательных глаз. Настроение было испорчено. С царственным отцом никогда нельзя было понять, счастлив он или же разгневан. Как бы Хунли ни старался, какое бы усердие ни проявлял, от него невозможно было дождаться ни одного слова похвалы; напротив, он часто бранил сына в присутствии толпы придворных или читал нотации. Порой Хунли чувствовал такое опустошение, что вовсе не хотел видеть царственного отца, но понимал, что не может не являться к нему.

Хунли заметил нескольких евнухов, что с лицами, полными тревоги, беспорядочно носились по дорожкам, будто безголовые куры.

– В чем дело? – мимоходом поинтересовался он у одного из евнухов, что оказался рядом.

– Ваш покорный слуга слышал, что пятый принц вновь сбежал с уроков, и теперь они повсюду разыскивают его.

Нахмуренный лоб Хунли слегка разгладился. В последние годы царственный отец углубился в учение Будды, женщины его не интересовали, а значит, больше у него не будет детей. Это, в свою очередь, означает, что передать императорский трон он сможет лишь ему или Хунчжоу. Умный и бойкий Хунчжоу мог бы стать весьма серьезным противником, если бы тратил все свое время не на игры и развлечения, а на надлежащие дела. Таким образом, у царственного отца есть только он, Хунли, вне зависимости от того, доволен он им или же нет.

Погруженный в свои мысли, он дошел до моста. На этой стороне густо росли зеленые ивы, а на другой располагалась роща цветущих абрикосовых деревьев.

Тонкие, полупрозрачные, будто изо льда или тонкого шелка, цветы густо покрывали деревья до самой верхушки. Бледные бело-розовые облака лепестков закрывали небосвод, словно клочья тумана или свежевыпавший снег. От малейшего дуновения ветерка лепестки градом сыпались вниз. Вся земля под деревьями уже была засыпана ими, и на мелких лазурных волнах под мостом тоже колыхались бесчисленные опавшие цветы.

Пробираясь через рощу под дождем из лепестков, Хунли внезапно увидел на одном из деревьев качели, а на них – девушку. Она раскачивалась, заставляя качели с каждым разом взмывать все выше, и, нисколько не боясь, звонко смеялась. Ее смех, пробиваясь сквозь облака абрикосовых лепестков, казалось, заполнял собой весь мир. Ее алое платье горело, словно утренняя заря, водопад черных волос, свободных от оков тяжелых украшений, что были приняты во дворце, живо развевался на ветру среди летящих абрикосовых лепестков. Хунли впервые осознал, что развевающиеся пряди черных как смоль волос тоже могут нести в себе нежность весны.

Хунли невольно остановился, думая: придворная дама из какого дворца может вести себя столь смело? Он почти мгновенно понял, в чем дело, и, вздохнув про себя, развернулся, собираясь уходить.

– Ах! – испуганно вскрикнула девушка и упала с качелей.

Хунли поспешно повернулся и, подскочив к качелям, протянул руки, ловя девушку.

Она упала в его объятия в дожде из летящих лепестков, похожая на прекрасный цветочный дух. В ее лице не было и капли страха, лишь озорство и самодовольство.

– Братец Хунли, я это нарочно.

Несколько мгновений Хунли оторопело разглядывал девушку у себя на руках, а потом как ни в чем не бывало опустил ее на землю и с улыбкой проговорил:

– А если бы я тебя не поймал?

– Я знала, что поймаешь, – уверенно сказала Чэнхуань. – Главное, чтобы ты захотел что-то сделать, и тогда сделаешь это во что бы то ни стало.

Хунли мгновенно пришел в прекрасное расположение духа, будто все обиды, все неудачи, что он претерпел, находясь рядом с отцом, рассеялись в один миг.

– Это Хунчжоу вывел тебя погулять? – с улыбкой спросил Хунли. – Где он?

– Там, – улыбнулась в ответ Чэнхуань, указывая куда-то вглубь абрикосовой рощицы. – Они не хотели брать девочку в игру, поэтому я пошла качаться на качелях.

– Пойдем посмотрим, – скомандовал Хунли.

Не успели они приблизиться, как еще издали услышали голоса. Хунчжоу, похоже, с кем-то ссорился.

– Мои отец и матушка из благородных маньчжуров, и их предки служили самому императору Нурхаци. А Чэнхуань? Просто никчемная дрянь, никакая не гэгэ.

Кулак Хунчжоу тут же впечатался в лицо говорящего, и тот возвратил любезность, ударив Хунчжоу в ответ. И, сцепившись в драке, оба покатились по земле.

Противником Хунчжоу был младший брат первой супруги Хунли, урожденной Фука. Окружавшие их мальчишки тоже были все как один благородного происхождения, спесивые и высокомерные, а Хунчжоу никогда не обладал истинным авторитетом принца, поэтому никто не собирался разнимать дерущихся – напротив, все радостно хлопали в ладоши и поощрительно вопили.

Хунли вежливо кашлянул. Все обернулись к нему и торопливо поприветствовали:

– Всех благ четвертому принцу!

Дерущиеся же, не обратив на него внимания, продолжали кататься по земле.

– Растащите их, – приказал Хунли.

Несколько человек тут же подскочили и, схватив каждый по мальчишке, оттащили их друг от друга. Затем Хунли принялся бранить Хунчжоу. Тот хотел было объясниться, но взглянул в лицо Чэнхуань, которая стояла позади, сжал губы и замолк.

Закончив делать Хунчжоу внушение, Хунли велел всем расходиться. Подождав, пока все уйдут, Хунли наклонился, чтобы осмотреть следы драки на лице Хунчжоу. Не успел он и рта открыть, как Хунчжоу выпалил:

– Я понимаю ход твоих мыслей, четвертый брат. Если раздуется скандал и царственный отец узнает об этом, то не станет разбираться, был я прав или нет, и первым делом спустит с меня шкуру.

Хунли искренне обожал своего скандального, но очень умного брата.

– Хорошо, что ты все понимаешь, – с улыбкой произнес он.

– Почему они так любят поносить меня? – с недоумением спросила подошедшая Чэнхуань.

– А разве кто-то тебя поносил? – мгновенно отозвался Хунчжоу.

– Не пытайся обмануть меня, я все понимаю. Они говорят, что я не родная дочь своего отца, а просто приемыш, которого взяли с улицы.

– Вздор, все вздор! – вскричал Хунчжоу. – Кто мог сказать такое? Скажи мне его имя – и я расквашу ему физиономию.

Чэнхуань спокойно смотрела на него. В ее глазах стояла такая печаль, что Хунчжоу тут же прекратил вопить.

Хунли положил руки на плечи Чэнхуань и, нагнувшись, пристально взглянул ей в глаза.

– Если тебя поставить на второе место среди тех в Запретном городе, в ком царственный отец души не чает, то первое место не сможет занять никто, – с улыбкой проговорил он. – В душе они завидуют тебе, а потому нет ничего удивительного в том, что они пытаются очернить тебя клеветой. Принимая их слова за чистую монету, ты попадаешься в их ловушку. Неужели ты хочешь, чтобы они добились своего?

Чэнхуань ненадолго задумалась и, решив поверить словам Хунли, сказала:

– Не хочу.

– Тогда улыбнись.

Чэнхуань немедленно улыбнулась. Им показалось, будто радостный весенний ветерок промчался мимо, погладив их по щекам, на ветках распустилось еще больше цветов и весь мир кругом тотчас наполнился очарованием. Даже Хунчжоу, все это время дувший щеки от злости, не удержался и весело засмеялся.

– Скоро ужин, и присматривающие за вами евнухи и придворные дамы, должно быть, с ног сбились, ища вас повсюду, – улыбнулся Хунли. – Я провожу вас двоих домой.

– Перед словом «провожу» ты забыл добавить «под надзором», да? – пробурчал себе под нос Хунчжоу.

Чэнхуань обиженно надула губы:

– С тех пор как ты, братец Хунли, женился, совсем перестал веселиться вместе с нами!

Чэнхуань с Хунчжоу переглянулись и, внезапно схватив с земли по пригоршне абрикосовых лепестков, швырнули ими в лицо Хунли. Тот поднял было руки, чтобы загородиться, но это не помогло – теперь лепестки покрывали все его лицо. Хунчжоу с Чэнхуань залились смехом и, снова вооружившись лепестками, безостановочно продолжали с хохотом швыряться в Хунли.

Хунли глядел на них, и ему казалось, что он вернулся в детство. Внезапно забыв обо всем, он тоже нагреб на траве лепестков и стал кидаться ими в ответ. В один миг в воздух взмыло облако лепестков, закрыв небеса. Трое молодых людей не переставая забрасывали ими друг друга, и вскоре лепестки покрыли их с ног до головы.

Вскоре забава утомила их и они сели на землю передохнуть. Нахально привалившись спиной к Хунли, Хунчжоу, запрокинув голову, пыхтел, стараясь сдуть налипшие на щеки лепестки. Чэнхуань подобрала с земли ивовый прут и протянула его Хунли. Тот, мастерски согнув его в кольцо, сделал из прута что-то вроде венца и вернул Чэнхуань. Она натыкала по кругу абрикосовых цветов и, надев венец на голову, принялась кружиться, раскинув руки.

– Красиво? Красиво? – спрашивала она. – Похожа ли я на фею цветов абрикоса?

Красное колесо заходящего солнца опускалось за холмы, обливая своим светом мириады осыпающихся лепестков. Наступил пьянящий весенний вечер. В косых лучах заката, пробивавшихся сквозь цветочную пелену, платье Чэнхуань выглядело еще алее, а ямочки на ее щеках – еще более очаровательными.

Хунли только улыбнулся, ничего ей не ответив. Хунчжоу же, жуя ивовый лист, лениво проговорил:

– В романе «Путешествие на Запад» был такой злой оборотень, абрикосовая фея. По-моему, Чжу Бацзе убил ее вилами.

– Я расскажу царственному дядюшке, что ты плохо занимаешься учебой и вместо этого читаешь книжки про оборотней.

Чэнхуань махнула ногой, пнув лепестки прямо в лицо Хунчжоу, которые заодно насыпались и на голову Хунли.

Пока они препирались, Чэнхуань нашли ее престарелые нянюшки. Глядя на наряд Чэнхуань, они то бледнели, то зеленели, но не смели ругать ее, лишь, причитая, уволокли девушку причесываться и переодеваться.

Хунли цепко схватил за руку Хунчжоу и с улыбкой сказал:

– А тебя, маленький Сунь Укун, я сперва провожу домой, а потом отправлюсь по делам.

Хунчжоу огляделся по сторонам и, убедившись, что вокруг никого, произнес, запинаясь:

– В метрической книге указано, что Чэнхуань – дочь тринадцатого дядюшки и его первой супруги. Нет никого, чье происхождение было бы более благородным, чем у нее! Почему же все они продолжают так о ней говорить?

– Если уж в метрической книге написано так, то какая разница, что говорят другие? – пожал плечами Хунли.

– Но…

Хунчжоу залился румянцем и, колеблясь, некоторое время молчал, после чего набрался храбрости и спросил:

– Чэнхуань – незаконнорожденная дочь царственного отца, да?

Поначалу Хунли оторопел, а затем разразился громким смехом.

– Чем дальше, тем интереснее и интереснее! Сначала говорили, что Чэнхуань не родная дочь тринадцатого дядюшки, а теперь она превратилась в незаконнорожденную дочь царственного отца. И ты туда же, слушаешь эту чепуху, что болтают люди.

– А если она дочь тринадцатого дядюшки, то почему он не ведет себя с ней как с родной? – снова начинал запинаться Хунчжоу. – Почему он оставил ее жить во дворце? А мать Чэнхуань и того страннее: за все эти годы ты видел хоть раз, чтобы она обняла свою дочь? Она с ней холодна и вежлива, как с незнакомкой. Разве так должна себя вести мать? У тринадцатого дядюшки куча сыновей и дочерей, так почему царственный отец только к Чэнхуань относится по-особенному? Не то что принцесс – даже нас двоих он не обожает так, как ее. Я помню, что когда-то царственному отцу прислуживала одна придворная дама, к которой Чэнхуань относилась как к родной матери. Как же ее звали? Не могу вспомнить… Кажется, ее звали…

– Хунчжоу! – Лицо Хунли вдруг стало суровым. – Никогда не смей упоминать о ней. Матушка должна была тихонько тебя предупредить.

Хунчжоу поспешно закрыл рот. Через какое-то время он все же возмущенно выпалил:

– Мне плевать, дочь она царственного отца или нет – мы росли и играли вместе, я уже давно считаю ее своей младшей сестрой. Мне просто любопытно, почему все остальные во дворце никогда не говорят о прошлом Чэнхуань. Четвертый брат, тебе что-нибудь известно? Если да, то расскажи. Я никому не выдам эту тайну.

– Разве я могу знать многое? – вздохнул Хунли. – Царственному отцу с тринадцатым дядюшкой, конечно, известно все, но кто осмелится пойти и спросить их? Наверняка все знают и госпожа императрица с тринадцатой госпожой, но они обе по натуре неразговорчивы, поэтому ничего нам не скажут.

– Все кругом втихомолку обсуждают Чэнхуань, а тебе, четвертый брат, даже не любопытно?

– Я спрашивал матушку, но она мало смогла мне объяснить. Она рассказала, что однажды царственный отец вдруг принес домой, в поместье, новорожденную девочку, отдал госпоже императрице и велел заботиться о ней. Всем обитателям поместья он сказал, что это дочь тринадцатого дядюшки, но ни словом не обмолвился о том, кем была ее мать. Матушка же и остальные, разумеется, не осмелились задавать много вопросов. Я тогда уже был достаточно взрослым, чтобы понимать, что происходит, и ходил навещать Чэнхуань. В то время царственный отец днями напролет беседовал с буддийскими и даосскими монахами и никто в поместье не осмеливался даже громко дышать.

– Да кто, кроме Чэнхуань, смеет громко дышать в присутствии царственного отца? – засмеялся Хунчжоу. – Жаль, что я не могу прожить свою жизнь, не видясь с ним. Быть его сыном – весьма утомительное занятие.

Хунли покачал головой:

– Ты не понимаешь, тогда… – Он вдруг вновь тяжело вздохнул. – Неважно, дочь она тринадцатого дядюшки или нет, – она так или иначе принадлежит к роду Айсинь Гьоро, поскольку имя Чэнхуань пожаловал ей сам царственный дедушка, а он бы не стал записывать в свои внучки кого ни попадя.

– Как же все сложно, – вздохнул в ответ Хунчжоу. – И почему дела прошлого всегда такие запутанные?

– Главное, не вздумай расспрашивать об этом кого попало. Если царственный отец узнает – заживо шкуру с тебя снимет, – предостерег Хунли.

– Я все понимаю. Очевидно, царственный отец не желает, чтобы кто-то узнал обо всем этом, а значит, и мы ничего не сможем узнать, ведь все остальные, кому было известно хоть что-то, уже… – Хунчжоу красноречиво провел пальцем по горлу.

Хунли промолчал, а на лице Хунчжоу появилось серьезное выражение, что бывало с ним крайне редко. О борьбе девяти принцев за престол они почти ничего не знали, и никто не осмеливался при них заговорить об этом, однако они оба продолжали втихомолку подслушивать обрывки разговоров. Даже обрывков было достаточно, чтобы заставить их перепугаться. Постепенно они стали бояться своего отца, ведь тайна смерти восьмого и девятого дядюшек и даже их старшего брата была покрыта мраком.

Прошло несколько мгновений, и Хунчжоу вновь радостно засмеялся.

– Четвертый брат, я пошел домой.

– Иди и будь спокоен, – улыбнулся Хунли. – Если кто-нибудь вновь начнет болтать чепуху у тебя за спиной, я найду способ заставить их следить за своим языком.

Хунчжоу радостно ответил:

– Я знал, что четвертый брат не ограничится одной лишь нотацией, а поможет делу.

С хихиканьем сложив ладони на прощание, Хунчжоу развернулся и ушел.

Как будто инеем покрылись занавески – сияет в окнах полная луна

Шестой год эры Юнчжэна

– Хунчжоу, негодник, верни мне рисунок!

Чэнхуань бежала за Хунчжоу, который, на бегу оборачиваясь и строя рожи, дразнил ее:

– А вот и не отдам, не отдам!

Так они и мчались – одна преследовала, другой убегал, – пока в конце концов не вбежали в храм Дагуанминдянь.

Множество колонн и обилие мебели создавали препятствия на пути преследовательницы. Хунчжоу чувствовал себя как рыба в воде и ни капельки не боялся, но Чэнхуань, уже начав задыхаться, по-прежнему не могла догнать его. Внезапно озаренная какой-то мыслью, она закричала в спину беглецу, добавив в голос побольше страха: – Царственный дядюшка!

Хунчжоу больше всего на свете боялся своего отца.

Содрогнувшись от ужаса, он мгновенно упал на колени.

Смеясь, Чэнхуань выдернула из его рук свой рисунок и, встав перед ним, сказала с торжествующей улыбкой:

– Будь послушным мальчиком, Чжоу-эр, поклонись мне несколько раз, и тогда я прощу тебя. Поняв, что над ним издеваются, Хунчжоу густо покраснел и, вскочив на ноги, замахнулся на Чэнхуань. Та резво отскочила и бросилась бежать, крича на ходу:

– Я не велела тебе стоять на коленях, ты сам хотел выразить мне уважение поклоном, в чем же моя вина?

Они двое с шумом и смехом носились друг за другом. Внезапно раздался грохот: голубая ваза гладкого фарфора, в которую обычно ставили барвинки, рухнула на пол. Чэнхуань с Хунчжоу тут же затихли и растерянно уставились друг на друга. В том, что они что-то разбили, не было ничего страшного, они оба с детства творили вещи и похуже. Однако только что они вспомнили, что их предупреждали – ходить в храм Дагуанминдянь и резвиться там категорически запрещено.

– Это не я разбила, а ты, – немедленно заявила Чэнхуань.

– Не я, а ты в нее врезалась, – возразил Хунчжоу.

Они начали ссориться, перекладывая вину друг на друга. Вдруг Хунчжоу проговорил:

– Царственный отец бывает в этом зале только во время празднования Нового года и прочих торжеств, а еще когда принимает иностранных послов. Мы тихонько уберем осколки, и ничего не будет заметно. Если же кто-нибудь спросит, скажем, что мы ничего не знаем…

– Царственный дядюшка здесь, – шепнула Чэнхуань.

Подумав, что она вновь пытается его напугать, Хунчжоу озорно улыбнулся и протянул, передразнивая интонации Чэнхуань:

– Царственный дядюшка здесь, как страшно!

Чэнхуань схватила его за руку и потянула вниз, заставляя опуститься на колени. Лишь тут Хунчжоу заметил, что в дверях храма Дагуанминдянь стоит император Юнчжэн, сопровождаемый Хунли и Гао Уюном.

– Который раз за этот месяц? – холодно поинтересовался император Юнчжэн, обозревая беспорядок на полу.

Гао Уюн добросовестно задумался, а затем ответил:

– Докладываю Вашему Величеству: не считая того раза, когда они двое тайком выпили вина и подожгли комнату, это девятнадцатая разбитая ваза.

Хунчжоу прижался лбом к полу, не смея и рта открыть. Чэнхуань же, кланяясь, произнесла:

– Это я разбила, братец Хунчжоу здесь ни при чем.

– Чэнхуань не имеет к этому отношения, это я ее опрокинул, – немедленно возразил Хунчжоу.

– Так кто же это сделал?

– Я! – в один голос воскликнули Чэнхуань с Хунчжоу и задиристо уставились друг на друга, как два бойцовых петуха.

Император Юнчжэн сурово сдвинул брови и уже хотел что-то сказать, когда налетевший порыв ветра принес к его ногам рисунок, что ранее выронила Чэнхуань.

Его Величество лишь мельком взглянул на бумагу, а Гао Уюн уже угадал его желание. Мгновенно нагнувшись, он подобрал с пола рисунок, но, разглядев изображенное на рисунке лицо, помедлил, страшась передавать его императору. Поколебавшись, он все же почтительно поднес императору Юнчжэну рисунок. Лишь побледневшее лицо выдавало его волнение.

Тот с каменным лицом взглянул на бумагу, затем, незаметно сунув лист в рукав, повернулся и пошел прочь, велев Хунли:

– Разберись.

Гао Уюн поспешил следом за Его Величеством. Сзади донеслись звуки словесной перепалки.

– Братец Хунли, это не я, это Хунчжоу разбил!

– Четвертый брат, клянусь, это дело рук Чэнхуань!

– Разумеется, это был ты! Зачем ты меня подставляешь? Благородный муж не отрицает собственных деяний.

– Я знаю лишь, что благородный муж должен говорить правду. Это ты виновата, ты!

– Разве я прибежала бы сюда, не отними ты мой рисунок?

– Ты недостаточно усердно тренируешься играть на чжэне, зато учишься у этих монахов-иностранцев западной живописи. Что такого в том, что мне захотелось взглянуть?

Гао Уюн поначалу беспокоился, но император Юнчжэн вел себя как обычно. Он не только нисколько не расслабился и не отвлекся, но, напротив, приступил к работе с еще большим усердием. Накинув халат на плечи, он, сидя на кане, до глубокой ночи читал докладные записки.

– Ваше Величество, уже поздно, – дважды напоминал ему Гао Уюн, но император не обращал никакого внимания на его слова. Евнуху ничего не оставалось, кроме как молча стоять рядом и быть готовым выполнить любое распоряжение.

В кабинет вошла Чэнхуань с маленькой лампой разноцветного стекла в руках. Евнухи хотели было поприветствовать ее, но она приложила палец к губам, веля им сохранять тишину. Опустившись на кан, Чэнхуань свернулась клубком у коленей императора Юнчжэна, будто большая кошка, молча наблюдая за тем, как он пишет.

Едва заметно улыбнувшись углом рта, император Юнчжэн положил одну руку ей на спину, другой продолжая быстро строчить иероглифы.

Через какое-то время он отложил кисть и спросил:

– Почему ты еще не спишь?

– Царственный дядюшка тоже не спит.

Император Юнчжэн знаком велел Гао Уюну убрать все документы. Тот с выражением невероятного облегчения на лице выполнил повеление.

Сняв с плеч свой халат, Юнчжэн накрыл им Чэнхуань.

– Что такое?

– Царственный дядюшка, а я правда родная дочь тринадцатого господина и тринадцатой госпожи?

– Чэнхуань!

Император Юнчжэн всегда души в ней не чаял, но сейчас его лицо мгновенно посуровело. Боясь вновь заговорить, Чэнхуань обиженно и с явным недовольством опустила голову.

– Ты что-то услышала? – спросил Его Величество.

– Нет, ничего. Я просто не понимаю, чью память я должна чтить каждый год в двенадцатом месяце.

Юнчжэн знал, что она не открыла ему правды, но не стал допытываться.

– Не забивай себе голову всякой чепухой, – мягко произнес он. – Конечно, ты родная дочь своего отца, и он любит тебя больше всего на свете. Есть вещи, которые ты пока не понимаешь, но в будущем непременно поймешь.

– Братец Хунли говорил, что имя мне дал царственный дедушка, – сказала Чэнхуань. – Почему же меня назвали Чэнхуань?

– В надежде, что ты будешь чтить своих родителей и доставлять им радость, – медленно ответил император Юнчжэн.

Чэнхуань опустила голову ему на колени. В ее глазах блестели слезы. Сейчас она совсем не походила на ту бойкую и беззаботную Чэнхуань, какой она была днем. Юнчжэн ласково поглаживал ее по голове, задумчиво глядя на прыгающий огонек стоящей на столе красной свечи.

Они долго сидели так. Юнчжэн подумал, что Чэнхуань уснула, и уже собрался приказать слугам отнести ее в ее комнату, когда она внезапно прошептала:

– Я очень скучаю по тетушке.

Ладонь императора на мгновение застыла в воздухе, прежде чем вновь опуститься на макушку Чэнхуань.

– Мы прикажем проводить тебя обратно в комнату, чтобы ты легла спать, – бесцветным голосом произнес он.

Чэнхуань уже была у двери, когда Юнчжэн вдруг окликнул ее и вернул рисунок.

– Это лучший из моих рисунков, – закусив губу, сказала Чэнхуань. – Если царственному дядюшке нравится, он может оставить его себе.

– Не стоит, – отказался император Юнчжэн.

Чэнхуань взглянула на его холодное лицо и, разочарованная, почтительно забрала картинку, после чего развернулась и вышла.

Неужели царственный дядюшка тоже не помнит тетушку?

Во дворце ходили слухи о том, что тетушка была возлюбленной царственного дядюшки, но некоторые также говорили, что она была женой четырнадцатого дядюшки. Кем же тетушка была на самом деле? Кому она, Чэнхуань, кланяется и делает подношения каждый год в двенадцатом месяце? И чья она дочь, в конце концов? В голове один на другом громоздились вопросы, но никто не мог дать ей ответов. Туманные детские воспоминания смешались в кучу, и даже она сама не могла понять, какие из них истинны, а какие – нет.

Раньше ей еще хотелось разузнать у кого-нибудь, но все, к кому она подступалась, либо не могли от страха и двух слов связать, либо утверждали, что она что-то напутала. Теперь Чэнхуань уже отказалась от идеи расспрашивать других: ей хотелось получить ответ от царственного дядюшки.

Вернувшись в свои покои, Чэнхуань отослала служанок, намереваясь лечь спать. Едва она отогнула одеяло, как из-под него внезапно поднялся жуткий оживший покойник и обеими руками потянулся к ее шее. От ужаса Чэнхуань даже отпрыгнула на несколько шагов, едва устояв на ногах.

Хунчжоу, видя, что ему удалось напугать Чэнхуань, довольно захохотал:

– Ага, трусиха, трусиха!

От испуга слезы, что давно зрели в душе Чэнхуань, хлынули наружу. Хунчжоу остолбенел. В его представлении Чэнхуань никогда не грустила. Она могла заставить царственного отца расплыться в улыбке, могла развеселить кого угодно – благодаря ей любой мог забыть о своих горестях.

Он поспешно извинился перед ней.

– Нет, ничего, просто очень уж внезапно ты меня напугал, – выдавила улыбку Чэнхуань, вытирая глаза. – Живой труп у тебя вышел как настоящий! Потом покажи мне, как это сделал, и я напугаю братца Хунли.

Хунчжоу, хоть и выглядел бестолковым, на деле был сообразительнее многих. А потому сразу понял, что Чэнхуань солгала, но решил подыграть ей.

– Хорошо, завтра вместе напугаем его! – с улыбкой пообещал он.

– Скорее возвращайся к себе, – сказала Чэнхуань. – Уже поздно, и, если тебя кто-нибудь увидит, будут проблемы.

– Дорогая сестрица, я не могу заснуть, – радостно сообщил Хунчжоу. – Пойдем вместе погуляем! Найдем какое-нибудь тихое местечко, где нас никто не увидит.

Чэнхуань было тоскливо, и она понимала, что все равно не сможет уснуть. Подняв полог москитной сетки, она сложила одеяло так, чтобы казалось, будто она крепко спит. Надевать куртку ей было лень, поэтому она мимоходом схватила белую парчовую накидку и вслед за Хунчжоу вылезла из окна.

Они побоялись брать с собой фонарь, но, к счастью, луна светила достаточно ярко. Гулять в таком освещении было еще интереснее. Впрочем, если кто-то сейчас увидел бы их, его впечатления были бы далеки от приятных: девушка в белом с рассыпанными по плечам длинными темными волосами и одетый в черное живой покойник с лицом, белым как полотно. Ни дать ни взять белый и черный духи, что забирают души в царство мертвых, совершают ночной обход.

Избегая больших дорог, Хунчжоу с Чэнхуань петляли, выбирая тихие боковые тропинки. Они даже не предполагали, что и там может оказаться какой-нибудь евнух-сторож. Столкнувшись с одним из них нос к носу, они так испугались, что хотели броситься бежать, но тут лицо престарелого евнуха посинело, а глаза выпучились так сильно, что едва не вылезли из орбит. Качнувшись сперва в одну сторону, а потом в другую, он рухнул в обморок.

Чэнхуань с Хунчжоу переглянулись и, не выдержав, прыснули со смеху.

– Гляди-ка, завтра скажет всем, что во дворце завелась нечисть, – тихо смеясь, сказал Хунчжоу.

Пустынный дворик впереди показался Чэнхуань знакомым, и она, не удержавшись, потянула Хунчжоу за руку в ту сторону. Они неслышно подкрались ближе и увидели в дверях какого-то евнуха, которым при ближайшем рассмотрении оказался Гао Уюн. Чэнхуань и Хунчжоу в недоумении остановились, а затем развернулись и пошли обратно. Пройдя круг, они заметили у стены большое дерево и, молчаливо сговорившись, без единого звука вскарабкались на него. К своему удивлению, они увидели императора Юнчжэна, который тихо сидел в комнате в полном одиночестве.

У Хунчжоу от страха затряслись руки, и он едва не рухнул с дерева. Чэнхуань невозмутимо придержала его и, укрывшись в переплетении листьев и ветвей, спокойно продолжила подглядывать.

Крошечный, с бобовое зерно, огонек лампы освещал участок холодной стены и Юнчжэна, который, набросив на колени толстое одеяло, согнулся над письменным столом. Похоже, он читал какой-то документ, но прошло уже немало времени, а он до сих пор не перевернул страницу.

Налетел резкий порыв холодного ночного ветра и, закружив валявшиеся на земле опавшие цветы и сорванные бутоны, швырнул их прямо за штору.

Яркий круг полной луны посеребрил старую бамбуковую штору – казалось, она в один миг покрылась слоем инея, на фоне которого прилипшие лепестки выглядели как кровавые слезы.

Юнчжэн же сидел не двигаясь и не издавая ни единого звука, словно мыслями блуждал где-то в заоблачных высях, и позволял наполовину свернутой бамбуковой шторе стучать об оконную раму.

Спустя очень долгое время в комнату вошел Гао Уюн с фонарем в руках. Открыв сундук, император Юнчжэн сам убрал туда все вещи. Заперев дверь комнаты, они с Гао Уюном ушли.

В тусклом свете фонаря Хунчжоу впервые заметил, что его отец выглядит худым и изнуренным, точно на нем лежит неподъемный груз. В воображении Хунчжоу, в обычное время всегда пугавшегося суровости отца, тот представал сильным, жестоким и всемогущим. Очень долго Хунчжоу неподвижно смотрел на него, пока тусклый огонек не скрылся в кромешной тьме. Прошлые обиды Хунчжоу на отца вдруг почти до конца испарились.

Обернувшись на Чэнхуань, он обнаружил, что она тоже завороженно замерла. Не утерпев, он легонько потряс ее и прошептал:

– Давай залезем туда и посмотрим, что там спрятано.

В первый раз в жизни Чэнхуань не захотела участвовать в его проделках. Вцепившись в ствол ногами и руками, она съехала вниз со словами:

– Я не хочу ничего смотреть, хочу вернуться к себе и лечь спать.

Хунчжоу волей-неволей тоже пришлось спуститься с дерева. Он шел вперед, но при этом постоянно оглядывался.

Внезапно Чэнхуань остановилась.

– Братец Хунчжоу, ты можешь кое-что пообещать мне? – сказала она. – Не надо беспокоить царственного дядюшку.

Хотя Хунчжоу и был порядочным озорником, он всегда боялся Юнчжэна, поэтому, несмотря на любопытство, никогда бы не пошел туда, чтобы тайком посмотреть, если бы с ним рядом не было козла отпущения в лице Чэнхуань. Та, однако, не сказала, что «не надо залезать туда и подглядывать», она попросила «не беспокоить». В памяти Хунчжоу вдруг всплыла штора, залитая лунным светом, будто покрытая инеем, и сгорбленная фигура у холодной стены, освещенная одиноким огоньком лампы. Сердце Хунчжоу необъяснимо затрепетало, и он мгновенно забыл о своем озорном любопытстве.

– Я понимаю, – кивнул он.

Опадают цветы зимней сливы, сдувает слезы холодный ветер

Восьмой год эры Юнчжэна

Четвертый месяц, полный благоухания распустившихся цветов, уже подходил к концу. Опали лепестки, и на месте отцветших бутонов появились маленькие незрелые абрикосовые плоды. Это было отнюдь не самое живописное время для Запретного города, но для монголов, всю жизнь проведших в северных землях, и подобная картина была чарующим пейзажем из прекрасного сна.

Над стенами красного кирпича и зелеными черепичными крышами колыхались ивовые ветви. Почти к каждому дому примыкал изумрудный пруд с перекинутым через него мостиком. В небесах носились ласточки, пели иволги, и все кругом излучало нежность и свежесть. Красота пейзажа, воспетая ханьскими поэтами, волновала сердца монголов и опьяняла их.

Со стороны казалось, что Далантай Иргэн Гьоро вместе с остальными наслаждается этой пьянящей красотой, но внутри он был натянут как струна. Он слышал о том, что император Юнчжэн жесток и непредсказуем, его средства всегда суровы и никого, начиная от его родных братьев и заканчивая его дядей Лонкодо, не ждал счастливый конец. На этот раз, вопреки установленным порядкам, он пригласил их посетить столицу. Было ли это проявлением милости или же угрозой? Сулило им это счастье или беду? Трудно сказать.

Император в особом порядке пригласил его в сады Юаньминъюань, где его радушно приняли по высшему разряду. Правда, Его Величество он так и не увидел. К нему вышел только четвертый принц Хунли.

– Царственный отец сейчас очень занят. Боюсь, он сможет встретиться с тобой лишь спустя несколько дней, – сказал он. – Пока что ты можешь покататься по Пекину и посмотреть город. Если тебе что-нибудь понадобится, просто пошли ко мне кого-нибудь.

Далантаю было неспокойно: он никак не мог понять, чего хотел от него император. Он тайком велел своему ближайшему соратнику Унэнчу почаще выпивать и беседовать со стражниками. Денег ушло немало, однако из их болтовни удалось узнать о том, что тринадцатый господин, пользующийся самой большой любовью Его Величества, тяжело болен.

Эта весть только усилила тоску Далантая. По слухам, император Юнчжэн чаще всего действовал без колебаний, никого не слушая, и лишь тринадцатый господин мог убедить его изменить свое решение. Когда Далантай уезжал в столицу, отец по секрету посоветовал ему: если вдруг он попадет в ситуацию, в которой не будет ясно, ждать беды или же наоборот, ему нужно будет обратиться к тринадцатому господину.

Пролетел еще один день, а Его Величество по-прежнему не вызывал его к себе на аудиенцию. Далантаю же, не имевшему возможности попросить позволения вернуться домой, оставалось лишь сидеть у себя, не находя места от беспокойства.

Пролистав почти половину сборника стихов минского поэта Тан Иня, Далантай распахнул окно. В комнату тут же заглянула полная луна, залив ее косыми лучами искрящегося света. Порывы вечернего ветерка доносили до него благоухание цветов. Поглядев на окружающую растительность, буйствующую под мягким лунным светом, Далантай не выдержал и вышел из дома, чтобы прогуляться.

Лишь дойдя до берега пруда, он обнаружил, что забыл надеть верхнее одеяние. Впрочем, стояла глубокая ночь и вряд ли бы его кто-то увидел, а сам он совсем не боялся холода, поэтому тут же выбросил все это из головы. Сев у лотосового пруда, он стал смотреть, как трепещет на ветру густой ковер зеленых листьев, покрывавший водную гладь.

Жаль, что лотосы зацветут лишь в седьмом месяце, краснея под солнечными лучами. Он уже не сможет насладиться этим зрелищем.

Внезапно он услышал плеск, и листья лотосов зашевелились, будто нечто вынырнуло на поверхность. Далантай, на всякий случай сжав кулаки, спокойно ждал. Когда же он смог разглядеть то, что показалось из воды, в тот же миг остолбенел.

На поверхности пруда показалась девушка. Вода, колыхавшаяся вокруг нее в лунном свете, была словно жидкое серебро. Черные волосы прилипли к лицу девушки, ее тонкая рубашка, промокшая насквозь, почти не скрывала ее обворожительные плечи. Лицо девушки было печальным, и капли воды на ее лице блестели, словно русалочьи слезы, что превращаются в жемчуг.

Увидев Далантая, девица тоже застыла от изумления посреди пруда. У ее ног плескались серебристые волны, а за спиной колыхался на ветру лес лотосовых листьев.

Далантаю вдруг вспомнилась строка из одного древнего ханьского стихотворения: «Издалека глядишь на нее – ярка, как солнце, встающее в утренней дымке; ближе она подойдет – вод прозрачных чистый и скромный житель – лотос»[131].

Вдалеке вдруг послышались чьи-то шаги, и Далантай тут же пришел в себя. Это же Юаньминъюань, личные охотничьи угодья кагана, императора Юнчжэна. Вторгнувшись в Поднебесную, маньчжуры переняли большую часть ханьских обычаев, поэтому отношения между мужчинами и женщинами строго регулировались. Если кто-нибудь увидит его здесь в подобном виде, он точно не сможет ничего внятно объяснить.

Словно угадав ход его мыслей, девушка внезапно улыбнулась, приложила палец к губам и медленно погрузилась под воду. Она исчезла без следа, осталась лишь рябь на глади пруда.

Далантай успокоился, но в то же время был растерян. Откуда-то примчалась стайка евнухов на ночном дежурстве с фонарями в руках, и Далантай поспешно отступил в тень рощицы неподалеку. Подождав, пока они уйдут, он вернулся к пруду и долго стоял на берегу, слушая шорох колышущихся на ветру лотосовых листьев.

Сон ли это был, видение ли?

Наконец-то Далантай получил высочайший указ, в котором говорилось, что Его Величество увидится с ним после утренней аудиенции.

Он старался сохранять невозмутимость, намереваясь вести себя с предельной осторожностью. Увидев наконец императора Юнчжэна, Далантай был поражен. Наслушавшись самых разных слухов, он думал, что это будет человек свирепой, устрашающей внешности, но император оказался обычным седым худощавым мужчиной. Не осмелившись открыто разглядывать его, Далантай с почтением преподнес императору Юнчжэну дары, переданные его отцом. Далантай ожидал, что Его Величество станет расспрашивать об официальных делах его рода, но тот, к его удивлению, обыденным тоном спросил:

– Как здоровье твоих отца и матушки?

– У них все благополучно.

– Должно быть, степные цветы только-только начали распускаться?

– Так и есть. Когда ваш верный подданный уезжал, трава отросла лишь для того, чтобы покрыть конское копыто. Ночами по-прежнему держатся холода.

– Верно, лишь к седьмому-восьмому месяцу вечерами будет хорошо, не жарко и не холодно.

– Да, матушка больше всего любит совершать конные прогулки вечером, после ужина.

Император Юнчжэн вдруг замолчал. Далантай испугался, что сказал что-то не то, и незаметно перевел взгляд на циньвана Бао, принца Хунли. Тот, однако, едва заметно покачал головой, показывая, что все в порядке. Прошла еще пара мгновений, и Его Величество, внезапно расплывшись в улыбке, спросил:

– Мысль о сватовстве пришла в голову твоему отцу или матери?

Сватались они еще год назад, но, поскольку Его Величество так и не дал никакого ответа, отец не осмеливался больше упоминать об этом. Далантай никак не ожидал, что сегодня император вдруг заговорит о сватовстве. Задумавшись на мгновение, Далантай осторожно ответил:

– Эта мысль принадлежала матушке. Отец не осмеливался даже допускать столь сумасбродные мысли, однако поддался матушкиным уговорам и безрассудно подал то прошение.

– Монголы с маньчжурами издавна связывали себя брачными узами. Так заведено предками, и в этом нет никакого сумасбродства. У нас, однако, нет подходящей по возрасту дочери, зато есть одна даже лучше любой дочери…

– Царственный отец!

Императора внезапно перебил Хунли, который, похоже, был недоволен этим разговором. Юнчжэн молча бросил на него короткий взгляд, и Хунли, побледнев, тут же потупился.

– Дочь тринадцатого господина с детства росла во дворце, под нашим присмотром. Нрав ее…

Далантай ожидал услышать нечто вроде «нрав ее кроток, а манеры безукоризненны» и никак не предполагал, что император Юнчжэн задумается, не закончив фразу, а потом с едва заметным смешком скажет:

– Мы долго думали над этим и в конце концов решили выдать ее замуж за твоего старшего брата.

В душе Далантай испытал противоречивые чувства, но внешне поспешил изобразить радость и опуститься на колени со словами:

– Почтительно благодарю Ваше Величество за оказанную милость.

– Ступай, – равнодушно сказал император. – Совершить путешествие до столицы нелегко. Побудь здесь еще несколько дней, прежде чем двигаться в обратный путь.

– Благодарю, Ваше Величество.

Далантай поднялся на ноги лишь после того, как император Юнчжэн ушел. Он хотел еще побеседовать с Хунли, но заметил, что выражение лица того стало чрезвычайно мрачным.

– Ваше Высочество? – попробовал позвать он.

Принц покосился на него и с вымученной улыбкой произнес:

– Поздравляю.

– Благодарю, – с ответной улыбкой отозвался Далантай.

Они еще немного поболтали, а затем разошлись, каждый думая о своем.

Вечером Далантай неожиданно для себя вновь оказался у того самого пруда. Он глядел на полную луну, ощущая себя подавленным. Они были родными братьями, но из-за того, что одному посчастливилось родиться на несколько лет раньше, он получил имя Аслан, значащее «храбрый лев», тогда как другого родители назвали Далантаем, надеясь лишь, что он проживет долгую жизнь.

По воде пробежала рябь, и листья лотосов затрепетали. Не удержавшись, Далантай позвал:

– Барышня!

Никто не ответил ему. Однако через какое-то время из глубины лотосового леса до него внезапно донесся чей-то сердитый голос:

– Ты кто такой? Что ты здесь делаешь?

Далантаю показалось, что уши обманывают его. Голос звучал глухо, будто его обладательница только что плакала.

– Твой господин выбранил тебя? – спросил Далантай.

– Я ухожу.

Листья зашевелились, и послышался плеск воды.

– Я побеспокоил тебя, я сам уйду.

На этот раз ему никто не ответил, лишь ветер зашелестел лотосовыми листьями.

Далантай стоял на берегу до тех пор, пока полная луна не оказалась в зените, и лишь затем медленно побрел обратно.

Утром он решил навестить тринадцатого господина в качестве, так сказать, обязательного проявления вежливости. Лишь прибыв в его поместье и попросив аудиенции, он узнал, что Его Величество, оказывается, особым указом запретил кому бы то ни было навещать больного. Далантай уже хотел было развернуться и уехать, когда какой-то пожилой слуга, только что сошедший с повозки и собравшийся войти внутрь, взглянул на его одежду и вдруг спросил:

– Вы молодой господин рода Иргэн Гьоро?

– Да, так и есть, – учтиво ответил Далантай, не смея проявить неуважение к старику.

Тот торопливо поклонился:

– Имя вашего покорного слуги – Саньцай, я прислуживаю лично тринадцатому господину. Я не знал, что молодой господин собирался почтить нас своим присутствием, и потому был нерадив. Прошу, проходите.

Далантай шел за ним, поддерживая разговор.

– Его Величество запретил посещать тринадцатого господина, чтобы тот мог лечиться в спокойствии, – сказал Саньцай, – однако с вами господин непременно пожелал бы увидеться.

Проходя мимо группы строений, они вдруг услышали чью-то перепалку.

– Иди и скажи сама царственному отцу. Если ты сама не захочешь, он не станет выдавать тебя замуж.

– Как это не захочу? Я всегда хотела выйти замуж, а сейчас и возраст подошел.

– Но ты даже не видела, как выглядит твой жених, не знаешь, каков его нрав, – не знаешь о нем ничего!

– А много ли девушек могут похвастаться тем, что видели своего супруга до свадьбы?

– Неужели тебя не беспокоит, что он может плохо с тобой обращаться?

– Я из рода Айсинь Гьоро, и, если он посмеет плохо со мной обращаться, царственный дядюшка и все вы так этого не оставите.

– Ты будешь уже не в столице, а в Монголии, за тысячу ли отсюда. Если вдруг он обидит тебя, я не смогу врезать ему. Добрая сестрица, упроси царственного отца! Мы с четвертым братом не сможем смириться с тем, что ты выйдешь замуж и уедешь так далеко.

– Царственный дядюшка непреклонен в своем решении. Не беспокойтесь! Царственный дядюшка не стал бы выдавать меня замуж, если бы не знал этого человека достаточно хорошо.

Девичий голос смягчился, но в этой мягкости можно было услышать печальные, беспомощные нотки.

В то мгновение Далантай не знал, стоит ли ему подойти или же, напротив, уйти прочь. Он вопросительно взглянул на Саньцая, и тот ответил едва заметной улыбкой. Далантай внезапно понял, что слуга вовсе не против, чтобы он услышал этот разговор: так предупреждение дойдет до нужных ушей раньше, чем невеста прибудет в свой новый дом.

– Почему ты не хочешь попросить царственного отца отменить свадьбу? – заорал Хунчжоу. – Чем плоха жизнь в Запретном городе?

– Как вы не понимаете? Мой отец болен… Царственный дядюшка хочет, чтобы отец был спокоен за мое будущее, и я сама не хочу заставлять его волноваться.

Шаги Саньцая стали тяжелее. Подойдя ближе, он поприветствовал Хунли и Хунчжоу:

– Всех благ четвертому и пятому принцам! Молодой господин Далантай прибыл к тринадцатому господину с визитом.

Гость также поспешил поздороваться с Хунли:

– Всех благ Вашему Высочеству!

– Поднимись, – равнодушно бросил тот.

Хунчжоу же лишь метнул в него свирепый взгляд и тут же, не оглядываясь, зашагал прочь, кипя от ярости.

Девица, что сидела в беседке, давно ушла по крытой галерее – Далантай успел увидеть лишь ее грациозный силуэт, исчезнувший за ивовыми ветвями.

– Я тоже собирался навестить дядюшку, – с улыбкой сказал ему Хунли. – Пойдем вместе.

И они пошли рядом, оживленно беседуя, – они неплохо ладили, поскольку Далантай был хорошо знаком с ханьскими литературными трудами, в частности с поэзией, и знал любимые произведения Хунли.

Увидев их, тринадцатый господин хотел подняться с постели, но Хунли торопливо подошел и мягко уложил его обратно со словами:

– Дядюшка, прошу, не нужно. Если царственный отец узнает, он будет страшно меня ругать!

И, подложив ему под спину подушку, он принялся расправлять одеяло. Стоя у постели тринадцатого господина, Хунли самозабвенно заботился о нем и совсем не изображал из себя знатного принца, даже несмотря на то, что все кругом понимали: именно ему предстоит стать следующим Сыном Неба. Далантай наблюдал за ним и мотал на ус.

Тринадцатый господин, хотя и выглядел крайне болезненно, но пребывал в прекрасном расположении духа.

– Перед отъездом отец с матушкой велели мне, если увижу тринадцатого господина, непременно передать, что они ждут вас у себя в степях, – улыбнувшись, произнес Далантай, – и приглашают, если у вас будет свободное время, непременно съездить за Великую стену, где старых друзей всегда ждут быстроногие кони и хорошее вино.

Тринадцатый господин громко засмеялся в ответ на его слова, но вскоре его смех перешел в кашель, и Хунли поспешно принялся хлопать его по спине.

– Твои отец с матерью не видели меня двадцать лет, поэтому не знаю, тот ли я старый друг, которого они помнят, – улыбнулся тринадцатый господин. – Если бы они увидели меня сейчас, боюсь, они бы только пораженно ахнули и спросили, кто этот старик.

Слова его были горькими, но из-за того, что тон говорящего совсем не звучал печально, всем казалось, что ничего грустного в этом нет.

– Без сомнений, манера господина держаться осталась такой, как и прежде, – с улыбкой возразил Далантай. – Мать с отцом всегда помнили о вас, поэтому сразу бы вас узнали.

Тринадцатый господин только улыбнулся в ответ, после чего принялся подробно расспрашивать его о бытовых мелочах жизни отца с матерью. Он вел беседу изящно и умело, демонстрируя немалый интерес, и Далантай, сравнивая его с императором Юнчжэном, понимал, что с тринадцатым господином чувствует себя намного непринужденнее. Его мягкий нрав заставлял каждого неосознанно желать сблизиться с ним, не испытывая никаких опасений. Далантаю казалось, что он беседует с кем-то из старших близких родственников: он свободно рассказывал обо всех подробностях повседневной жизни родителей и даже не задумываясь поведал о вздорном нраве своей матушки, о ее любви к капризам и скандалам.

Тринадцатый господин с теплотой во взгляде слушал его и улыбался.

Далантай с жаром продолжал что-то рассказывать, когда откуда-то вдруг донеслось бренчание струн.

– Чэнхуань выгоняет нас, – улыбнулся Хунли.

Тринадцатый господин тоже улыбнулся. Взглянув на Далантая, он коротко задумался о чем-то, а затем сказал:

– Разумеется, все это понятно без слов, но родительское сердце никогда не может быть спокойно. Возвращайся и скажи своей матери, что я отдаю свою дочь в ее руки.

Далантай на мгновение замер, затем торопливо вскочил на ноги и с почтением ответил:

– Я непременно передам матушке ваши слова.

Тринадцатый господин кивнул и мягко произнес:

– Ступай.

Поклонившись на прощание, Далантай еще раз взглянул на болезненного, изможденного тринадцатого господина, и его душу затопила глубокая печаль. Пожалуй… тому осталось совсем немного.

Когда они с Хунли выходили из комнаты, по красной галерее впереди быстро прошла девушка с цинем в руках. Далантай не смел таращиться на нее в открытую, поэтому позволил себе лишь скосить глаза и боковым зрением окинуть ее прелестную фигуру.

Они отошли совсем недалеко, когда до них вновь донеслись звуки циня, на этот раз тихие, долетавшие откуда-то издалека. Далантай прислушался и восхищенно вздохнул:

– Книги говорят, что музыка циня помогает сосредоточиться и справиться с печальными думами. Сегодня я понял, что это чистая правда.

– Это не цинь, а чжэн, – холодно улыбнулся Хунли. – Тринадцатому дядюшке нравится слушать чжэн, поэтому гэгэ с детства училась игре на нем.

Далантай на миг застыл, а затем виновато улыбнулся:

– Прошу простить мою неосведомленность, я не смог отличить чжэн от циня.

– Ничего страшного, – кисло улыбнулся Хунли. – Скорее всего, и я бы не сумел отличить на слух моринхур[132] от хуциня[133].

К тому времени, как Далантай вернулся в Монголию, весь род уже знал о том, что Его Величество даровал старшему сыну право жениться, и все встретили новость с радостью. Больше всех была рада его матушка. Увидев Далантая, она тут же всех разогнала и, оставшись с ним наедине, сказала:

– Я слышала, что ты виделся с тринадцатым господином. Как он? Ты передал, что мы ждем его в гости? Он согласился приехать?

– Тринадцатый господин серьезно болен. Боюсь, он не проживет и нескольких месяцев. Отец часто рассказывал, что тринадцатый господин крепок и высок ростом, прекрасно держится в седле и стреляет из лука, поэтому я привез ему в подарок хороший тугой лук. Потом я, однако, обнаружил, что тринадцатый господин совсем не таков, каким я его себе представлял, – скорее всего, именно болезнь подкосила его. Он бы не то что не смог натянуть тетиву – ему даже ходить тяжело.

– Что?

Матушка побледнела и пошатнулась. Далантай подхватил ее и торопливо усадил. Пару мгновений она сидела неподвижно, будто в оцепенении, а затем спросила:

– Тринадцатый господин что-нибудь передал?

– Он сказал, что отдает свою дочь в твои руки, матушка.

Глаза матери наполнились слезами. Она резко отвернулась, бросив:

– Ты устал с дороги, иди к себе и хорошенько отдохни.

Почтительно поклонившись, Далантай повернулся и пошел, боковым зрением заметив, как по щеке матери скатилась слеза.

Прошло чуть больше месяца, и до них дошла весть о том, что тринадцатый господин скончался от болезни.

Далантаю было немного грустно, но не так уж и сильно, ведь он не приходился ему ни родственником, ни другом.

Мать же была убита горем. Как только это печальное известие дошло до них, она у всех на виду разразилась такими сильными рыданиями, что едва не лишилась чувств в объятиях отца. Позже она, не обращая внимания на всеобщее неодобрение, устроила алтарь с табличкой и велела старшему брату Далантая поминать тринадцатого господина на правах его зятя. Сама она также каждый день поминала его молитвами и подношениями.

Далантай изумлялся, но ни о чем не спрашивал и тоже поминал тринадцатого господина вместе с ними.

Однажды глубокой ночью Далантай услышал чье-то едва различимое пение. Песня не была похожа на монгольскую. Движимый любопытством, Далантай отправился в ту сторону, откуда доносилось пение, и увидел матушку в белых траурных одеждах, поющую у таблички с именем тринадцатого господина.

Любовь, что истинна, – равнина без краев,

Что вынесет дождей и ветра гнев.

Но солнце вырвется из плена облаков,

Осветит нас, лучами обогрев.

Любовь, что истинна, – как слива во цвету,

Не погубит буран ее вовек.

В мороз она свою являет красоту…[134]

Матушка пела и легонько размахивала рукавами, исполняя изящный, неторопливый танец. В какой-то момент ее горло сдавили рыдания и она остановилась, не в силах петь дальше. Внезапно откуда-то донеслись звуки моринхура. Подхватив матушкину мелодию, струны тихо продолжали ее.

Далантай увидел своего неизвестно откуда взявшегося отца, который сидел на земле возле таблички, скрестив ноги, и играл на моринхуре. Мать тоже заметила его и застыла на месте.

– Закончи танец, Миньминь, – сказал ей отец, продолжая сосредоточенно играть мелодию. – Давай вместе проводим его в последний путь.

Отец громко запел, и в его могучем голосе слышалась безграничная скорбь:

Снежинки кружатся на воющем ветру –

Нет грани между небом и землей.

Я ветку сливы срежу и в сугроб воткну,

Чтоб аромат вдохнул любимый мой.

Без сожалений пусть меня он любит впредь…[135]

Слезы заливали лицо матери, будто струи дождя. Она медленно кружилась, исполняя прекрасный, но скорбный танец. Ее движения больше не были ловкими и плавными, как у девушки. Иногда она ошибалась, и тогда отец замедлял мелодию моринхура и тянул строку песни, пока она не исправляла свой танец.

Далантай развернулся и покинул их, не издав ни звука. Он не знал, что связывало его родителей и тринадцатого господина, но сейчас, видя горе матери и скорбь отца, начал смутно осознавать причину, по которой каган с тринадцатым господином решили выдать гэгэ замуж за его старшего брата. Возможно, они хотели, чтобы она, как его мать, навечно осталась нежным цветком степей. Хотели, чтобы, когда ей захочется помчаться вскачь, рядом был мужчина, который с готовностью подарит ей широкую степь. Чтобы, когда ей захочется танцевать, он играл ей на моринхуре, а когда она запутается в шагах танца, он замедлился и подождал ее.

Моринхур не замолчал, даже когда Миньминь закончила танец. За все эти годы она ни разу не пела эту песню и не танцевала этот танец. Она понятия не имела, как Цзоин смог запомнить песню, что она пела всего единожды. Сейчас в ее памяти тот день представал размыто, она уже не могла вспомнить, как звучала эта мелодия, когда ее исполняли на флейте, и ей казалось, что тогда, двадцать лет назад, ее играли именно на моринхуре.

Она подошла к Цзоину, медленно опустилась рядом и положила голову ему на плечо. Моринхур все продолжал свою печальную песнь. Цзоин легонько коснулся губами лба Миньминь, затем повернул голову к табличке с именем тринадцатого господина и произнес:

– Иди и ни о чем не беспокойся. Мы с Миньминь позаботимся о Чэнхуань.

Кого назвать могу я другом в залах этих?

Девятый год эры Юнчжэна

Весь дворец Куньнингун пропах лекарствами. Лицо императрицы, урожденной Ула Нара, было желтого, воскового цвета. Она похудела, и щеки впали так сильно, что скулы торчали, как высокие скалы над бездонной пропастью. Волос у нее тоже выпало немало, и, казалось, теперь ни одна из драгоценных шпилек не сможет удержаться на ее голове, однако она по-прежнему велела придворной даме делать ей аккуратную прическу и украшать ее шпильками со счастливыми знаками – облаками, на которых был выгравирован иероглиф «счастье».

– Гэгэ, госпожа императрица еще почивает, – шепнула одна из придворных дам.

Урожденная Ула Нара тут же открыла глаза:

– Чэнхуань, заходи.

Чэнхуань поспешно вбежала в комнату и, сев на колени возле ее постели, сказала:

– Кажется, сегодня госпоже намного лучше.

Урожденная Ула Нара слабо улыбнулась. В душе она с необычайной ясностью осознавала, что ее смертный час уже близок. Она не испытывала печали или сожаления, но никак не могла расстаться с этим миром.

Императрица крепко сжала руку Чэнхуань и знаком велела ей присесть у кровати на низенькую скамеечку, чтобы им двоим было удобнее беседовать.

– Я еще помню тот день, когда Его Величество принес тебя в наш дом. Ты весила немногим больше пяти цзиней, и твое личико было размером с грушу. Его Величество велел мне хорошо заботиться о тебе. В то время твой отец еще находился под стражей в переулке Янфэн, и я, признаться, была не очень рада твоему появлению: боялась, что ты навлечешь беды на все наше поместье. Успокоилась я лишь тогда, когда император Шэнцзу даровал тебе имя. Если император Шэнцзу надеялся, что ты будешь «чтить родителей и доставлять им радость», это само по себе означало, что рано или поздно он отпустит твоего отца на свободу. Я, однако, даже не предполагала, что столько лет спустя той, кого ты будешь чтить и кому будешь доставлять радость, стану я.

– Конечно, ведь вы, госпожа, любите меня, – ответила Чэнхуань, прижавшись к ее ладони щекой.

Урожденной Ула Нара очень нравилось то, что Чэнхуань помнит хорошее отношение. Кто бы ни сделал ей хотя бы крошечное добро, она непременно это запоминала. С сорок третьего года эры Канси, когда в юном возрасте скончался ее первый и единственный сын, Его Величество, словно чувствуя ее внутреннюю боль, никогда не оставлял ее, но она так и не смогла забеременеть и с тех пор медленно умирала.

Его Величество всегда держал Чэнхуань рядом, растил ее, души в ней не чая, и само собой разумеется, что императрица тоже прекрасно к ней относилась, притом вовсе не потому, что действительно любила Чэнхуань, а из-за того, что Его Величество требовал этого от нее. Однако Чэнхуань была столь очаровательным ребенком, что мало-помалу императрица искренне полюбила ее и стала относиться к ней почти как к родной дочери: это помогало ей справиться с грустью и одиночеством, что часто одолевают бездетных женщин. Чэнхуань была умна, а может, она просто чувствовала искренность в чувствах императрицы к ней или так же, как она, хотела, чтобы Его Величество был счастлив, – так или иначе, она часто приходила к ней во дворец Куньнингун, играла ей на чжэне, пила с ней чай и обсуждала модные ткани, замешивала для нее помаду из кармина и в целом позволяла ей наслаждаться счастьем, доступным всем, у кого есть маленькая дочь, «чтящая родителей и доставляющая им радость».

В этом же году, когда императрица слегла от болезни, Чэнхуань навещала ее каждый день, изобретая все новые способы развеселить больную. Чэнхуань была скрупулезной, сразу видела, если служанки или придворные дамы небрежны, и мгновенно выводила их на чистую воду. Прошел почти год с тех пор, как императрица заболела, и тем не менее во дворце Куньнингун царил идеальный порядок – казалось бы, ничего особенного, ведь это и должна делать для матери ее родная дочь.

– Я бы так хотела увидеть, как ты выйдешь замуж, – произнесла императрица. – Хотела бы сама готовить тебе приданое и проводить тебя, когда ты будешь покидать дворец. Жаль, что мне не повезло стать тебе полноценной матерью.

Она тяжело вздохнула.

– Его Величество сосватал тебя молодому монгольскому господину. Когда ты станешь его женой, займешь то же положение, что занимала когда-то я, а твое будущее станет похожим на мое настоящее. Сейчас я скажу тебе то, что моя матушка сказала мне больше сорока лет назад, когда я выходила замуж за Его Величество, и ты должна запомнить все слово в слово.

– Я внимательно слушаю вас, госпожа, – ответила Чэнхуань и приготовилась сосредоточенно слушать.

– Ты ожидаешь, что молодой монгольский господин будет обожать тебя больше жизни? – спросила императрица.

Чэнхуань смутилась, но честно кивнула.

Взгляд императрицы внезапно наполнился яростью, и из-под завесы ее мягкой, ласковой натуры показалась другая, свирепая сторона, которую прежде она тщательно скрывала.

– Ты мечтаешь вовсе не о том, о чем следует. Твои надежды – это чаяния безвестной девушки без положения, а вовсе не те, что должны быть у благородной гэгэ. Сколько любимых и почитаемых жен и наложниц на протяжении веков умирали не своей смертью? Многих ли женщин, обожаемых императорами, ожидал благополучный конец?

Чэнхуань что-то залепетала, но так и не смогла ответить ничего внятного.

– Если после твоего приезда в Монголию он полюбит тебя, то это, естественно, будет очень хорошо, – продолжала императрица. – Если же он не будет любить тебя, не так уж и страшно. Главное – заслужи его уважение. Заставить мужчину, полного высоких устремлений, искренне уважать тебя гораздо труднее, чем заставить полюбить. Любовь между мужчиной и женщиной рождает гнев, ненависть и спутанность сознания, а потому легко толкает женщину на необдуманные поступки, и в конце, когда красота увядает, а любовь пропадает без следа, ничего уже не вернуть. Дитя мое, запомни хорошенько: вы с ним не обычные супруги. Ваш путь будет усеян терниями, и взаимное уважение для вас – единственный способ долгие годы уживаться друг с другом. Ты станешь его главной супругой, и за тобой будет стоять вся Великая Цин. Тебе следует надеяться на то, что ты сможешь заслужить его уважение.

Чэнхуань, хотя и считала несколько иначе, все же была искренне признательна императрице.

– Чэнхуань крепко-накрепко запомнит ваши слова, – почтительно сказала она.

Императрица удовлетворенно похлопала ее по руке и шепотом добавила:

– Хунли с Хунчжоу выросли, стали чересчур много думать и слушать всякую чушь, что говорят им разные люди, а потому страх перед Его Величеством и холодная учтивость пересиливают в них любовь к нему. Если я уйду, тебе следует больше времени проводить со своим царственным дядюшкой и напоминать ему, чтобы берег свое здоровье.

– Госпожа императрица…

Она погладила Чэнхуань по голове, словно пытаясь показать, что той вовсе не стоит грустить.

– У меня нет детей, и тем не менее я занимаю положение императрицы. Благородные супруги, подарившие Его Величеству двух принцев, вынуждены кланяться мне и не могут сказать и слова поперек. Зная историю императриц всех прошлых династий, это можно считать чудом. Я никогда не была самой любимой женщиной Его Величества, но он дал мне все, о чем я мечтала. Я не боюсь смерти, но не хочу расставаться с Его Величеством.

– Что бы ни происходило, вы всегда были рядом с царственным дядюшкой и всеми силами старались сделать то, что он хотел, – сказала Чэнхуань со слезами на глазах. – Только что вы рассказывали, как не хотели возиться со мной, закутанной в пеленки, но, поскольку царственный дядюшка поручил вам это, вы, госпожа, всегда заботились обо мне и оберегали. Прошу, не будьте так жестоки к себе. Когда скончался мой отец, царственный дядюшка заболел… Госпожа, вы непременно должны… Вы непременно сможете поправиться, ведь царственный дядюшка тоже не вынесет мысли о расставании с вами.

Из глаз императрицы полились слезы.

– Я бы тоже хотела остаться рядом с ним. Его Величеству очень тяжело. Он ни слова не говорит об этом вслух, и ему приходится справляться с этим грузом в одиночку…

Боясь чересчур взволновать ее, Чэнхуань запретила себе плакать и, вытерев слезы, сказала преувеличенно бодрым голосом:

– Скоро царственный дядюшка придет навестить госпожу. Я помогу вам умыться.

Императрица всю жизнь строго придерживалась правил и много времени уделяла своему внешнему виду, поэтому торопливо ответила:

– Хорошо.

Под вечер пришел император Юнчжэн и с одобрением отметил, что императрица выглядит гораздо лучше, чем вчера.

– Во дворце вашей супруги повсюду пахнет лекарственными травами, Вашему Величеству не стоит приходить сюда каждый день, – сказала довольная императрица.

– Когда мы принимаем лекарства, все равно хотим видеть тебя, а ты, выходит, нас видеть не желаешь? – поддразнил ее Юнчжэн.

– Ваша супруга вовсе не это имела в виду, – поспешно возразила императрица.

Император засмеялся:

– А если не это, то мы придем и завтра, и послезавтра.

В глазах у императрицы выступили слезы. Поколебавшись, она набралась храбрости и спросила:

– Как Ваше Величество относится к своей супруге? Если… если бы можно было начать все сначала, вы бы захотели снова взять меня в жены? Даровали бы вы мне вновь титул императрицы?

Еще в юном возрасте она была выбрана императором Канси, чтобы стать главной супругой четвертого принца, в первом году эры Юнчжэн ее возвели в ранг императрицы, и на данный момент они состояли в браке уже больше сорока лет. Их единственный сын скончался в сорок третьем году эры Канси, и с тех пор детей у нее не было. Никто не верил, что она, бездетная, удержится на позиции императрицы, она же, однако, удержалась. И сейчас, несмотря на то что ее болезнь уже давно стала неизлечимой, никто не осмеливался быть с ней неучтивым, будь то мать Хунли, урожденная Нюхуру, или же урожденная Гэн, мать Хунчжоу. Она осознавала, что причина в ее собственной осторожности и безукоризненности, но также и в том, что Его Величество обеспечивает ей защиту. И все же в душе она всегда сомневалась в его истинном отношении к ней, и ей всегда хотелось расспросить его об этом.

Император Юнчжэн долго хранил молчание, пристально глядя на императрицу. Та забеспокоилась и попыталась было опуститься на колени, чтобы попросить прощения, но Его Величество остановил ее.

– Еще в детские годы императрица приняла волю нашего покойного отца и стала нам супругой, – проговорил он, взяв императрицу за руку. – Вот уже сорок лет, как мы женаты, и все это время мы уважали и почитали друг друга.

Он на мгновение замолчал, а затем добавил:

– Кроме тебя, в нашем сердце нет иной императрицы.

Императрица опустила веки, и слезы заструились по ее щекам. Дрожа, она крепко сжала ладонь Юнчжэна.

Быстро вытерев глаза, Чэнхуань беззвучно покинула покои. Наверное, госпожа императрица в какой-то мере опасалась, что тетушка навредит ее положению, не зная, что царственный дядюшка весьма злопамятен, но в то же время не забывает и добро. Госпожа императрица ничем не обидела его, и он, разумеется, уважал ее, защищал и никогда бы не посмел ей навредить.

Царственный дядюшка любил тетушку, но никогда бы не стал пытаться оставить ее при себе, зная, что, дав ей титул императрицы, навредит тем самым своей первой супруге, которая всю жизнь поддерживала его. Впрочем, тетушка любила самого царственного дядюшку, а не власть, поэтому и не стала императрицей, хотя и могла.

Посреди ночи Чэнхуань внезапно проснулась. Мысли ее были в смятении. Не в силах усидеть на месте, она в тревоге ходила по комнате, когда к ней вдруг вбежал один из евнухов и, плача, сообщил:

– Императрица скончалась.

Все евнухи и придворные дамы тут же пали ниц, разразившись рыданиями.

Чэнхуань застыла, где стояла. Она слышала рыдания кругом, и ей казалось, что она сейчас разорвется от горя, но заплакать не получалось. Она даже не могла выговорить ни единого слова. В памяти внезапно всплыла строка из одного стихотворения царственного дядюшки: «Кого назвать могу я другом в залах этих? Лишь ветерок да ясную луну».

В чем же провинился царственный дядюшка? Почему Великое Небо одного за другим отнимает у него всех близких, оставляя его в этих залах совсем одного?

Десятый год эры Юнчжэна

Всю ночь дул северный ветер, засыпая землю густым снегом, белым и мягким, будто вата. Весь Запретный город побелел.

Чэнхуань сидела на кане и допрашивала бывшего ночью на службе евнуха:

– Кашлял ли ночью царственный дядюшка? Сколько раз он кашлял? Крепко ли он спал? Сколько раз просыпался? Хороший ли аппетит был у него с утра? Что он ел? Расспросив евнуха о каждой мелочи, она принялась давать ему наиподробнейшие указания.

Когда к ней зашли Хунли с Хунчжоу и услышали, что она сама приготовила сладости, они оба улыбнулись и сказали:

– Ты сделала за придворных дам всю работу. Чем им теперь заняться?

– С тех пор как в девятом месяце прошлого года скончалась госпожа императрица, у царственного дядюшки неважный аппетит, – тихо ответила Чэнхуань. – Его нрав стал более резким. Очевидно, что он в плохом состоянии, но все еще храбрится, не желая слушать ничьих советов, и даже от лекаря отказывается. Если скажу, что сама приготовила эти сладости, возможно, он съест чуть больше обычного.

Хунли с Хунчжоу молчали. С их точки зрения, царственный отец был холодным и жестокосердным, проявлял строгость к себе, а к другим – строгость еще большую, и все его поступки продиктованы его бессердечностью. Чэнхуань, однако, относилась к нему как к упрямому и самолюбивому ребенку, постоянно придумывая, как бы его утешить и развлечь.

Пока они трое беседовали, император Юнчжэн вернулся с аудиенции. Увидев Хунли с Хунчжоу, он тут же посуровел и хотел уже начать расспрашивать их об учебе, но перевел взгляд на Чэнхуань и вспомнил то, что обсуждалось только что в главном зале. В душе ему было больно, на его лице сохранялось ледяное выражение, но говорил он лениво, словно нехотя.

Хунли собирался было робко доложить императору о том, как он справился с данным ему ранее поручением, но Юнчжэн прервал его:

– Не будем сейчас говорить об этом. Выпал снег, и вы все трое здесь, что бывает нечасто. Пусть принесут жаровню, нагреют вина, и мы по-домашнему побеседуем.

Хунли молчал, Хунчжоу же взволнованно крикнул: «Хорошо!» Радостная Чэнхуань велела Гао Уюну обо всем позаботиться.

Хунли с Хунчжоу вели себя скованно в присутствии императора Юнчжэна, но благодаря тому, что рядом была Чэнхуань, атмосфера в комнате царила радостная и оживленная.

Чэнхуань обладала талантом рассказывать интересно о любом, самом маленьком и незначительном происшествии. Хунчжоу потихоньку расслабился и стал смеяться вместе с Чэнхуань. Они беседовали, хихикали, играли в морру, пили и галдели, производя невероятный шум. Юнчжэн же, вопреки привычке, только смотрел на них и улыбался, не мешая им веселиться.

За разговорами, едой и вином они провели больше стражи. Беспокоясь, что Его Величество мог утомиться, Чэнхуань притворилась, будто сама устала, и велела слугам прибрать со стола. Хунли с Хунчжоу откланялись, оставив ее прислуживать императору в одиночестве.

Присев рядом с кушеткой, где лежал император Юнчжэн, она принялась, согласно указаниям лекаря, массировать ему акупунктурные точки на голове.

На восьмой год эры Юнчжэна от болезни скончался циньван И, Иньсян, на девятый – его первая супруга, императрица Ула Нара, и с тех пор у него осталось лишь несколько близких людей. Он увядал, и его нрав становился все упрямее. Даже кашляя кровью, никогда этого не признавал и тем более не позволял лекарю осматривать себя. Никто не мог разгадать его мыслей, лишь Чэнхуань способна была вызвать у него улыбку.

– Сегодня из Монголии прибыло письмо с вопросом о дне свадьбы, – сказал император Юнчжэн.

Поначалу Чэнхуань не сообразила, о чем он, и лишь потом вспомнила, что помолвлена. Сев рядом с императором, она проговорила:

– Царственный дядюшка, не то чтобы я не хотела замуж, но позволь мне остаться во дворце еще на несколько лет.

– Мы понимаем, что ты хочешь проявить дочернюю почтительность и позаботиться о Нас, – произнес Юнчжэн. – Однако о Нас есть кому позаботиться, тебе не следует беспокоиться об этом.

Чэнхуань промолчала. «Есть кому позаботиться? Это кому же?» «Кого назвать могу я другом в залах этих? Лишь ветерок да ясную луну» – не он ли автор этих строк? Несколько лет назад написал их, а сейчас покорно принимает волю небес.

Император Юнчжэн приложил все силы, чтобы изобразить на лице радость.

– Мы уже велели приготовить приданое. Как настанет весенняя пора, ты отправишься в дом своего мужа.

Чэнхуань не ожидала, что день свадьбы уже так близок, и от ужаса изменилась в лице. Рухнув на колени, она воскликнула:

– Царственный дядюшка, прошу, подождите! Когда буду готова, сама с радостью уеду, но сейчас я не хочу выходить замуж!

Чем громче звенел ее голос, тем печальнее становилось на душе у Юнчжэна.

Она росла у него на глазах, и он помнит ее еще младенцем. Все эти годы она доставляла ему радость. Разве ему самому хочется расставаться с ней и отпускать столь далеко, зная, что они больше никогда не увидятся? Его Величество положил ладонь на голову Чэнхуань и, прикрыв глаза, спокойно произнес:

– Два года тому назад мы упрекали твоего отца в том, что он, хотя и был нашим младшим братом, покинул этот мир раньше нас. О, какую мы испытали скорбь! Но после кончины императрицы мы поняли, что Великое Небо проявило к нам доброту, позволив твоему отцу уйти раньше, ведь это позволит нам уладить все необходимые дела и избавить его от невыносимых страданий. Они все ушли раньше нас – что ж, хорошо! Очень хорошо!

В то мгновение, когда глаза умирающего навеки закрываются, для него все становится неважным. Тот же, кто продолжает жить, каждодневно существует в круговороте страданий. Если кто-то непременно должен взять на себя эти мучения, то пусть это будет он.

– Царственный дядюшка, оставьте меня во дворце еще на несколько лет! – со слезами на глазах умоляла Чэнхуань.

– Желанием твоего отца было, чтобы мы подготовили все необходимое для твоего замужества, – сказал император Юнчжэн. – Главная супруга старшего господина Иргэн Гьоро – хорошая подруга твоего отца и твоей… тетушки, поэтому она непременно хорошо позаботится о тебе. Однако не все в жизни случается согласно нашим желаниям, и нам бы хотелось иметь возможность лично убедиться в том, что ты живешь хорошо, – лишь тогда мы сможем быть спокойны. Сейчас, однако, наше здоровье ухудшается с каждым днем. Если бы ты уехала в ближайшее время и тебе бы что-нибудь пришлось не по вкусу, мы бы еще смогли тебе помочь. Если же отложить твое замужество на несколько лет, боюсь, мы покинем этот мир, и в твоей дочерней почтительности больше не будет надобности. Но разве мы, по твоему мнению, сможем тогда со спокойной душой встретиться на том свете с твоими отцом и матерью?

Юнчжэн произнес эти слова с крайним спокойствием, и его голос ни капли не изменился, но Чэнхуань знала, что на самом деле его душа разрывается от боли. Слезы ручьями полились из ее глаз. Она больше не решалась говорить ему, что не желает выходить замуж, лишь всхлипывала, опустив голову на колени Юнчжэна.

Император с бесстрастным лицом гладил Чэнхуань по голове.

– Не нужно огорчаться. Ты должна прожить свою жизнь хорошо, чтобы мы с твоим отцом не волновались. Это и будет наивысшим проявлением твоей дочерней почтительности.

На лице императора Юнчжэна отразилось крайнее утомление. Боясь, что у Его Величества станет плохо с сердцем, Чэнхуань заставила себя перестать плакать, вытерла глаза и, подавив печаль, заговорила о чем-то радостном.

Наказав Гао Уюну хорошо позаботиться о Его Величестве, Чэнхуань покинула зал. Опустив лицо, она быстро шла вперед, когда кто-то вдруг окликнул ее.

– Чэнхуань!

Девушка повернула голову и увидела Хунли. Одетый в плащ, подбитый соболиным мехом, он стоял посреди бескрайнего снежного пространства. Чэнхуань не хотелось ни с кем говорить, и она уже собиралась попросить позволения откланяться, но тут Хунли спросил:

– Царственный отец говорил с тобой о свадьбе?

Чэнхуань кивнула. Глаза Хунли блеснули негодованием.

– Ты сказала царственному отцу, что не хочешь выходить замуж? – снова спросил он.

– Я понимаю, что так или иначе должна буду выйти замуж, да и возраст уже подошел, – ответила Чэнхуань, протирая красные глаза. – Так что я во всем послушаюсь царственного дядюшку.

Хунли помолчал немного, а затем сказал:

– Я провожу тебя.

Хунчжоу узнал о том, что Чэнхуань вскоре уедет к семье мужа, лишь спустя несколько дней. Он не был столь же скромен в выражении чувств, как Хунли, поэтому, набравшись храбрости, примчался к императору Юнчжэну и закатил скандал, без конца спрашивая: зачем нужно выдавать Чэнхуань замуж в бедных землях за Великой стеной, если и в Запретном городе полно достойных молодых людей? Уж не потому ли, что Его Величество не смог победить монголов в последней напряженной войне и теперь он отдает Чэнхуань им в жертву?

Император Юнчжэн довольно спокойно отнесся к упрекам сына. Как обычно, по нему невозможно было понять, зол он или нет. Все, что он сделал, – это прикрикнул на Хунчжоу, веля тому возвращаться к себе и за закрытыми дверями подумать над своим поведением.

Пока Чэнхуань жила во дворце, многие ненавидели ее из зависти, однако стоило разнестись вести об ее отъезде, как все тотчас загрустили, ведь теперь, если Его Величество разгневается, некому будет успокаивать его ласковыми речами, некому будет веселыми разговорами и шутками спасать людей от нависшей над ними смертельной опасности. Таким образом, замужество Чэнхуань опечалило всех без исключения, в результате чего приготовления к свадьбе больше напоминали подготовку к похоронам. Была счастлива одна лишь старушка Цяохуэй, которая, сияя радостью, помогала своей госпоже упаковывать вещи.

Три месяца спустя невеста должна была выехать из Пекина в сопровождении посланного за ней отряда.

Впрочем, когда пришло время уезжать, оказалось, что Чэнхуань нигде нет. Во дворце тут же поднялся переполох. Позднее также выяснилось, что куда-то пропали и Хунли с Хунчжоу, что усугубило творившийся кругом хаос. После долгих расспросов удалось узнать, что троица бесследно исчезла еще ночью.

Солнце было уже в зените, когда вернулись Хунли с Хунчжоу, таща за собой вдрызг пьяную Чэнхуань. Мягкий и спокойный Хунли покорно преклонил колени перед императором Юнчжэном и, поклонившись до земли, повинился. Хунчжоу же стоял в шапке набекрень, задиристо и упрямо глядя на отца.

Юнчжэн рассеянно взглянул на Хунчжоу, на Чэнхуань, и на миг ему показалось, будто он вновь видит молодого Иньсяна, который, резко распахнув окно его кабинета, присел на подоконник и, лихо заломив шапку набок, с улыбкой принялся рассказывать, как ему удалось напоить одну девчонку из поместья восьмого бэйлэ. Он выглядел ужасно довольным тем, что сумел поставить на уши поместье восьмого брата. Тогда голос Иньсяна был звонким, пышущим жизнью, молодостью и силой, как у свежей листвы на верхушках деревьев, купающихся в лучах летнего солнца.

Не обращая никакого внимания на коленопреклоненного Хунли и стоящего рядом Хунчжоу, император Юнчжэн равнодушно приказал придворным дамам проводить Чэнхуань к повозке.

Та, однако, оттолкнула их и тоже упала на колени перед императором, обняла его колени и разрыдалась, раз за разом называя его царственным дядюшкой и ни в какую не соглашаясь уезжать. Тут уж не только те, кому нравилась Чэнхуань, – даже те, кто ее ненавидел, не могли сдержать слез. Император Юнчжэн, однако, никак не отреагировал на ее мольбы и приказал силой выволочь девушку из дворца и затолкать в повозку. В то мгновение все осознали, что значит, когда сердце человека еще холоднее, чем выражение его лица.

Под всхлипывания Чэнхуань отряд наконец покинул Запретный город, в котором она родилась и выросла, и повез ее в незнакомые монгольские степи.

Когда перевалило за полдень, Чэнхуань проснулась в объятиях Цяохуэй. Открыв глаза, она первым делом позвала:

– Царственный дядюшка?

– Мы уже покинули Пекин, – мягко пояснила Цяохуэй.

Чэнхуань смутно припомнила свои громкие рыдания и тут же спросила:

– Я плакала, да?

– Плакали, да так, что целая толпа плакала вместе с вами, – подтвердила Цяохуэй. – Даже пятый принц втихомолку вытирал глаза.

Чэнхуань жутко захотелось отвесить себе оплеуху.

– Вчера вечером мне не стоило соглашаться никуда идти с братьями Хунли и Хунчжоу! Даже представить трудно, что чувствовал царственный дядюшка, глядя на меня в таком виде.

– Глядя на гэгэ, Его Величество силился улыбнуться, хотя на душе у него было так же скверно. Лучше уж пусть один из вас плачет, чем оба будут вынуждены молча терпеть, – заметила Цяохуэй.

Чэнхуань молчала. Спрятав лицо на груди служанки, она глубоко задумалась.

– Прибыв в степи, вы, гэгэ, поймете, скольких усилий стоило вашему отцу и Его Величеству устроить этот брак, – улыбнулась Цяохуэй.

– Тетушка любила те земли, верно? – спросила Чэнхуань.

Цяохуэй помрачнела.

– Ваша покорная служанка не знает: она прислуживала второй барышне Малтай совсем недолго. Порой ее было очень сложно понять, а порой – слишком легко. На самом деле я не очень-то знала, что занимало ее мысли, но она совершенно точно надеялась, что вы покинете Запретный город.

Чэнхуань поигрывала зажатой в руке нефритовой подвеской. Все три человека, которые любили ее больше всего на свете, избрали для нее этот путь. Возможно, ей следует поменять свое отношение к этой свадьбе и с нетерпением ожидать, когда же она прибудет в Монголию. Вот только царственный дядюшка… Кого назвать он может другом в залах этих? Кто сможет понять его хотя бы немного?

– Гэгэ, вчера Его Величество вызвал меня к себе и велел передать вам, чтобы вы не беспокоились за него, – словно прочитав ее мысли, проговорила Цяохуэй. – «Ты должна хорошо прожить свою жизнь. Это и будет наивысшим проявлением твоей дочерней почтительности».

Чэнхуань вновь захотелось плакать, но она усилием воли сдержала слезы.

С этого момента она больше не «живет с родителями, даря им радость», она больше не та капризная, избалованная девчонка. Теперь она – принцесса Великой Цин, супруга молодого монгольского господина.

Разве возможно вернуть былое?

В ночь двадцать третьего дня восьмого месяца тринадцатого года эры Юнчжэна я очень плохо спал.

Снаружи ярился ветер. Его вой напомнил мне вой степных ветров, и на миг мне показалось, будто я вернулся в северо-западные земли. Услышав лошадиное ржание, я окончательно проснулся, но рядом не было никакого коня – лишь грустный вой ветра, обдувавшего павильон Шоухуандянь, в котором меня заточили.

Встав с постели, я набросил на плечи халат и потянулся к стоящей на столе бутылке вина.

В четвертом году эры Юнчжэна меня лишили титула и поместили под стражу в павильон Шоухуандянь, что в Цзиншане. Уже девять лет и три месяца не видел лошади, да и незачем она мне здесь. За время, достаточное, чтобы сгорела палочка благовоний, медленным шагом обошел павильон по кругу. В юности за это же время я мог успеть объехать верхом вражеский лагерь и вернуться с парой срубленных голов.

В те времена я мог выбирать себе коня из лучших скакунов Поднебесной и даже не представлял, что наступит день, когда смогу увидеть лошадей лишь во сне. Если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что буду заточен в маленьком квадратном павильоне на десять лет, я бы презрительно рассмеялся ему в лицо. То, что, как казалось в молодости, никогда с нами не случится, все же случается, и мы теряем то, что в юные годы казалось невозможным потерять.

Я выживал в этом крошечном квадратном павильоне лишь благодаря воспоминаниям, в которых мои движения все еще были порывисты, а душа полна гордости и отваги.

Говорят, из-за того, что первого брата держали в заточении чересчур долго, он начал бредить. Не знаю, не сошел ли я сам с ума за десять лет, что провел здесь.

Светало. Я упражнялся в фехтовании, держа в руке ветку вместо меча. Когда стражники привели меня, связанного, в павильон Шоухуандянь, я в ярости выломал двери и закричал, что убью четвертого. С тех пор я мог использовать в качестве тренировочного оружия лишь ветки.

Снаружи за мной с беспокойством наблюдал евнух. Громко смеясь, я размахивал веткой и напевал:

– «В те годы, когда он командовал сильным, могучим отрядом, они одним ударом расправлялись с полчищами северных варваров, подобно тигру, что хватает добычу и пожирает за один присест. Лю-Сунский император Вэньди отправил войска на север, собираясь совершить бессмертный подвиг и покрыть себя вековой славой, но был вынужден спасаться бегством. С тех пор прошло сорок три года, и я гляжу на северный берег Янцзы, вспоминая пожирающий Янчжоу пожар войны…»[136]

Давай, беги и донеси старине четвертому, что я еще жив и полон сил, что я по-прежнему уношусь мыслями туда, где мои сильные, могучие отряды верхом на ретивых скакунах проносятся по полю боя.

Ко мне со спины подошел пожилой евнух, но я не обратил на него внимания и продолжил петь, помахивая веткой в такт:

– «Словно в бреду, подношу лампу к фамильному мечу, и кажется, что я вновь вернулся туда, где меж военных шатров не умолкает пение рога. Солдатам раздают вино и угощение, а бравая незатихающая музыка поднимает им боевой дух. То был осенний смотр войск прямо на поле брани…»[137]

Синь Цицзи не смог добиться своего, не принял участия в борьбе против северян-чжурчжэней, но и он мог распевать свои песни хотя бы с мечом в руках. Мне же приходилось изливать грусть в песне, довольствуясь веткой.

Дрожа, пожилой евнух проговорил:

– Четырнадцатый господин, вчера ночью Его Величество скончался.

Я продолжал смотреть лишь на ветвь в своей руке. Решив, что я не расслышал, евнух повторил:

– Вчера ночью Его Величество скончался. Прошу четырнадцатого господина переодеться в траурное платье.

Ветка упала на землю. Я долго стоял, оцепенев, а затем разразился хохотом.

– Ты думал, что все рассчитал, однако Небо распорядилось иначе! Тринадцать лет, всего тринадцать лет ты просидел на этом троне!

Откуда-то налетели евнухи и, кто помогая, а кто больше мешая, затащили меня в дом. С того дня, как меня заточили здесь, я перестал быть в их глазах знатным и уважаемым членом императорской семьи Великой Цин, отважным принцем-полководцем. Я стал для них лишь жалкой козявкой, которая добавляла беспокойства и забот и из-за которой они в любой момент могли лишиться головы.

Несмотря на то что я находился под стражей уже девять лет, я совсем не растерял боевое мастерство, которым овладевал с самого детства. Приложив силу, я легко избавился от хватки евнухов, которые тут же с горьким плачем рухнули на колени, умоляя меня надеть траурные одежды. Снаружи тоже донеслись чьи-то горестные рыдания.

Под звуки всеобщего плача я наконец начал по-настоящему осознавать произошедшее. Он, император Великой Цин, мой родной брат, умер!

Я пинками выгнал евнухов прочь. Так или иначе, раз старина четвертый мертв, это стоит хорошенько отпраздновать парой чаш вина. Разве я томился здесь столько лет не ради одного этого дня?

Первую чашу я осушил за матушку. Матушка, некогда он привел тебя в ярость, а сейчас он и сам мертв! Вторую чашу я поднял за восьмого брата, третью – за девятого… Восьмой брат, девятый брат, скоро старина четвертый встретится с вами на том свете, и он будет без подданных и без помощников, так что вы сможете при встрече хорошенько намять ему бока. Ах, нет, тринадцатый брат же тоже на том свете, он обязательно бросится четвертому на помощь, а еще Жоси…

Подняв чашу, я вскинул глаза, затуманенные вином, и произнес:

– Тринадцатый брат, я пью за тебя ради Жоси. Жоси, выпей и ты немного. Я не выполнил свое обещание: твой прах отнял четвертый и не захотел развеять его по ветру… Он отнял и твою золотую шпильку[138], не вернул мне… Он все у нас отнял… Он все отнял…

Сметя со стола все чашки, я схватил обеими руками бутыль и начал пить большими глотками вино прямо из горлышка…

Проснувшись с рассветом, я по привычке взял ветку и принялся упражняться во владении мечом.

– «Я шпилькой златою плачу за полную чашу вина и нежные руки хочу оставить на шее своей…»[139] – громко декламировал я, размахивая веткой. – «Из терема высокого выглянет красавица, что обещала выдернуть шпильку из волос…»[140] «Увидев, что я беден и раздет, ты в сундуке своем мне платье отыскала и выдернула шпильку из волос, чтоб мужу на нее купить вина…»[141]

Постепенно я остановился и замер. Его уже нет в живых! А значит, евнухи больше не доложат ему о том, какие стихи я тут декламирую.

В то же мгновение фехтование, которым я занимался каждый день на рассвете в течение одиннадцати лет, что за мной наблюдали, потеряло для меня смысл. Отупело глядя на ветку в своей руке, я внезапно перестал понимать, что нужно делать. Я почувствовал себя таким изможденным, словно нечто, всегда дававшее мне силы, вдруг исчезло.

Одетые в белое евнухи молча опустились передо мной на колени. Пройдя в дом, я бросил взгляд на траурное одеяние, что лежало на столе.

Первый, самый старший брат был в заточении, пока не скончался в двенадцатом году эры Юнчжэна[142].

Второй брат был под стражей до самой своей смерти, наступившей во втором году эры Юнчжэна[143].

Третий брат был под стражей до самой своей смерти, наступившей в десятом году эры Юнчжэна[144].

Восьмой брат был лишен титула, его имущество конфисковали, а упоминание о нем стерли из метрической книги в четвертом году эры Юнчжэна.

Девятый брат был лишен титула, его имущество конфисковали, а упоминание о нем стерли из метрической книги в четвертом году эры Юнчжэна.

Тринадцатый брат скончался в восьмом году эры Юнчжэна.

В тринадцатом году эры Юнчжэна скончался сам император Юнчжэн.

Я неторопливо переоделся в траурное одеяние. Когда скончались первый брат, второй, третий, восьмой, девятый и тринадцатый, он не разрешил мне носить траур. На этот раз я надену траурное платье для всех вас.

Посреди ночи меня тайком навестил Гао Уюн и сказал:

– Его Величество велел кое-что передать четырнадцатому господину.

Я продолжал пить вино, даже не собираясь, как полагается, почтительно выслушать последнюю волю императора. Даже при жизни не уважал его – так неужели обязан вставать на колени после его смерти? Вот еще!

Нисколько не обратив внимания на мое поведение, Гао Уюн быстро процитировал:

– «Мы забираем твою супругу с собой на тот свет и возвращаем тебе свободу».

Едва дослушав до середины фразы, я в ярости расколотил чашу об пол и уже не услышал, что евнух сказал после. Не смея задерживаться ни на мгновение, Гао Уюн поспешно покинул павильон. Я кинулся было следом, но находившиеся во дворе евнухи встали в ряд у дверей, образовав живую преграду, и не пустили меня.

Я заключенный. О какой свободе он говорил? К тому же Гао Уюн больше не приближен к императору. Разве в его действиях может не быть некоего умысла?

Через несколько дней до меня дошло высочайшее повеление.

Айсинь Гьоро Иньчжэнь, правивший под девизом Юнчжэна, получил храмовое имя Ши-цзун и посмертный титул «Образцового императора, просвещенного, решительного, милосердного, талантливого в управлении страной и в искусстве войны, уважающего волю Неба, чтящего предков, искренне преданного своей стране, при котором она процветала».

Трон унаследовал четвертый принц Хунли, приняв девиз правления Цяньлун. Уже через два с лишним месяца наступал первый год эры Цяньлуна. Эпоха Цяньлуна сменит эру Юнчжэна, появится новый правитель, придут новые люди, и начнется новая история.

В ту ночь мне снился четвертый брат. Тогда мне было пять, и матушка поила меня козьим молоком. Четвертый брат пришел навестить матушку и принес лист с написанными им иероглифами. Мать хотела было взглянуть, но тут я перевернул чашку с молоком, и ей пришлось отвлечься от четвертого брата, чтобы вытереть стол, одновременно утешая меня ласковыми речами. Четвертый брат молча сидел рядом. Взяв намокший от молока лист с иероглифами, он тихонько сложил его и убрал в рукав.

Матушка ушла переодеть испачканное платье. Четвертый брат взглянул на меня, улыбнулся и тихо позвал:

– Иньчжэнь!

Я молча вытаращился на него.

– Ты умеешь писать свое имя? – спросил он. – Знаешь, наши с тобой имена произносятся одинаково.

Он огляделся по сторонам, а убедившись, что рядом никого нет, обмакнул палец в чай и прямо на столе черта за чертой вывел наши имена: сверху «Иньчжэнь» одними иероглифами, а снизу – другими. Показывая на наши написанные одно над другим имена, четвертый брат с улыбкой произнес:

– Вот это мое имя, а это – твое. Пишутся по-разному, а произносятся одинаково.

Я разглядывал его иероглифы с восхищением и завистью, но все же с пренебрежением бросил:

– Твой почерк достаточно зауряден! Должно быть, учитель постоянно хвалит тебя лишь из-за нашей матушки.

Одним движением ладони я стер иероглифы с поверхности стола, спрыгнул с кана и, громко зовя матушку, с топотом убежал.

Проснувшись, я обнаружил, что мои глаза были полны слез. Не знаю, оплакивал ли я того пятнадцатилетнего четвертого брата, которого увидел во дворце матушки, или же всю свою жизнь, ушедшую вместе с покойным императором Ши-цзуном.

На третий месяц после кончины Юнчжэна император Цяньлун освободил меня. Несколько мгновений я стоял на пороге павильона Шоухуандянь, а затем наконец перешагнул его. Десять лет назад меня привели сюда силой и поместили под стражу, и вот десять лет спустя я сам покидаю его. Между шагом внутрь и шагом наружу – целых десять лет.

Четвертый принц Хунли, вернее император Цяньлун, восседал на троне в зале Циньчжэндянь. Я внимательно разглядывал его. Он был сыном четвертого, но тем не менее я не замечал в нем никакого сходства с отцом. Я не мог сказать, почувствовал ли сожаление или же мне стало спокойнее.

– Желает ли чего-нибудь четырнадцатый дядюшка? – спросил меня он. – Вы можете говорить откровенно.

Немного подумав, я ответил:

– Хорошего коня.

Похоже, император Цяньлун был удивлен. Задумавшись, он скользил по мне взглядом.

Я понимал: император всегда должен знать, что на уме у его подданных. Поэтому добровольно пояснил:

– Ваш подданный уже десять лет не ездил верхом.

За последние тринадцать лет меня много раз называли невежественным и бестолковым, не зная, что дело вовсе не в том, что я не умел хитрить и подстраиваться, и не в том, что я не понимал, сколь велика власть императора, – я всего лишь не хотел склонять перед ним голову.

Во взгляде императора Цяньлуна мелькнула печаль, и он велел евнуху привести ахалтекинского скакуна, которого преподнесли ему монголы.

Ведя за собой подаренного Цяньлуном коня, я вышел за ворота Запретного города. На улицах, заполненных гулом голосов, кипела жизнь.

Юнчжэн был поистине скупым императором и за время правления ничего не построил, поэтому Пекин почти не изменился. Это по-прежнему был тот самый город, который я очень хорошо знал.

Я мог легко отыскать тот кабачок, в котором когда-то собирался с друзьями, всегда готовый поступить как герой стихотворения Ли Бо «Поднося вино»: «Вот быстрый конь, вот новый плащ – пошлем слугу-мальчишку, пусть обменяет их, и вновь, друзья, забудем мы о своих скорбях»[145]. Еще я видел веселый терем Фэнъюэ[146], в котором мы с девятым братом провели не один приятный вечер за вином, и чайную, где восьмой брат встречался с цзяннаньскими учеными.

– Господин! – закричала девушка с верхнего этажа одного из кабаков. – Господин с лошадью!

Я вскинул голову и взглянул на нее, но она помахала рукой кому-то за моей спиной:

– Господин, вы забыли свой веер!

Я продолжал смотреть на певичку, что стояла на верхнем этаже, прислонившись спиной к колонне, и улыбалась.

Однажды в Праздник фонарей я приехал сюда в компании спесивых и распущенных молодых господ, чтобы выпить вина и полюбоваться фонарями. Здесь я встретил тринадцатого брата с Жоси. С ними еще была та певичка Люйу.

Та ночь была совсем как в стихотворении Синь Цицзи: «По улицам, запахов полным, роскошные мчатся повозки», «Фонарики ветер качает, и кажется, что расцветают деревья с гирляндой на ветках», «И ярко, как будто созвездья посыпались с неба на землю», «Всю ночь в небе плещутся темном фонарики-рыбки цветные»…[147]

Мужчина позади недовольно ткнул меня нагайкой в спину:

– Эй, чего уставился? А ну, катись отсюда, пока я не выковырял тебе глаза!

С этими словами он поднял хлыст, собираясь ударить меня. Я тут же отвел глаза и бесцельно побрел дальше по улице, ведя за собой коня.

На самом деле мне хотелось отправиться на северо-запад – мчаться во весь опор далеко-далеко, с громким криком пустив коня вскачь, видеть, как «сокол взмывает стрелой к небосводу», как «рыба в мелкой воде промелькнула, как тень»[148].

Однако император Цяньлун не даст мне уехать из Пекина.

Ну и довольно. Каждый уголок этого города несет на себе следы наших с ними общих воспоминаний. Я обойду их все один за другим, не спеша вызывая прошлое в памяти.

Примечания

«Из приятного рождается печаль, из приятного рождается страх» – XVI. Глава о приятном, стихи 211–213 буддийского произведения «Дхаммапада» в пер. В. Н. Топорова.

Стр. 9 «Во мне горит любовь. Ее так много, что кажется – и вовсе нет ее» – строка из стихотворения «И кто же ты, родная мне душа?» маньчжурского поэта династии Цин Нара Синдэ (1655–1685).

«Дойду до конца – разгляжу очертанья далеких клубящихся туч» – переиначенная строка из стихотворения Ван Вэя (699–759) «Имение в горах Чжуннань».

«Мой дом там, где спокойно на сердце» – строка из стихотворения танского поэта Бо Цзюйи (772–846) «Прощаюсь, покидая столицу».

«Из приятного рождается печаль, из любви рождается страх» – отсылка к цитате из «Дхаммапады» на странице 8.

Стр. 313 «Боюсь, однако, повстречались снова мы во сне» – строка из стихотворения «Руки в узорчатых рукавах держат нефритовый колокольчик» сунского поэта Янь Цзидао (1048–1113).

«Один в постели – тяжких дум не избежишь» – строка из стихотворения цинского поэта Нара Синдэ (1655–1685) «Дрожащий огонек свечи».

«В саду, где снова буйствует весна» – цитата из пьесы Тянь Сяньцзу «Пионовая беседка» (1598).

«Гонятся дни прошлого за мной и не желают уходить» – строка из стихотворения Нара Синдэ «Грусть разлуки труднее всего прогнать».

«Будто селезень я, что без утки своей в вышине одиноко парит» – строка из стихотворения «Вновь проехал Чанмэнь, но иным предстает этот город во взгляде моем» авторства Хэ Чжу (1052–1125), поэта династии Сун.

«И как не отдаться душою тому, чего она хочет – отвергнуть одно, задержаться ли жизнью в другом?» – отрывок из напевных строф Тао Юаньмина «Домой к себе», пер. В. М. Алексеева.

«Человек ли, цветок ли – рано ль, поздно ль, – а должен истлеть» – строка из стихотворения Цао Сюэциня (1724–1764) «Похороны цветов» («Увядают цветы, лепестки, обессилев, роняя…»), входящего в роман «Сон в красном тереме», пер. И. С. Голубева.

«Как будто инеем покрылись занавески – сияет в окнах полная луна» – строка из стихотворения «Три стихотворения о павильоне Ласточек», написанного совместно Чжан Чжунсу (769–819) и Бо Цзюйи (772–846).

Стр. 735 «Кого назвать могу я другом в залах этих?» – цитата из стихотворения Айсинь Гьоро Иньчжэня «Свидание под цветами».

Примечания

1

Сумалагу (кит. 苏麻喇姑) – приближенная императрицы Сяочжуан (1613–1688), супруги императора династии Цин Хунтайцзи, или Абахай (1626–1643). Учила маленького императора Канси маньчжурскому языку (1615–1705).

2

В Древнем Китае провинившимся сановникам император даровал отрез белого шелка. Получив белый шелк, чиновник был обязан повеситься. Отрез необязательно был длиной в три чи – длина должна была быть достаточной для того, чтобы его можно было захлестнуть вокруг шеи и перекинуть через потолочную балку.

3

Строка из поэмы Цюй Юаня (340–278 до н. э.) «Лисао» в пер. А. А. Ахматовой.

4

Строка оттуда же в пер. А. И. Гитовича.

5

Отрывок из стихотворения Цю Чуцзи (1148–1227) «Груши дворца Линсюй».

6

Праздник весны (кит. 春节) – китайский Новый год, празднуется первого числа первого лунного месяца.

7

Праздник фонарей (кит. 元宵节) – отмечается в первое полнолуние года, на 15-й день первого лунного месяца, знаменует окончание Нового года. В этот день принято зажигать разноцветные фонари.

8

Строка из стихотворения Ван Вэя (699–759) «В горной хижине» («Имение в горах Чжуннань») в пер. В. Н. Марковой.

9

Наместничество Лянцзян – включало расположенные на востоке Китая провинции Цзянси, Цзянсу и Аньхой. Наместник Лянцзяна считался самым богатым в Китае. Должность наместника в империи Цин стояла над должностью губернатора провинций.

10

Отрывок из «Исторического описания Восьми знамен», опубликованного в 1739 году. Содержит подробное описание административного и социального устройства «Восьми маньчжурских знамен», а также биографии императоров и членов их семей.

11

Стихотворение «Подпись к картине» за авторством Иньсяна, тринадцатого принца.

12

Отсылка к истории о поэте Цао Чжи, которому его брат, император Вэньди (династия Вэй), заподозрив его в намерении отнять престол, под угрозой смерти приказал сочинить стихотворение за время, которое нужно, чтобы пройти семь шагов. Поэт справился: он написал стихотворение «Плач бобов», которых варили на их же ботве: «Мы же от одного корня: зачем же нас обжигать так жестоко?!» Часто упоминается в китайской литературе в качестве образца таланта и остроумия.

13

Цитата из романа «Сон в красном тереме» (пер. В. А. Панасюка). Выражение «сидеть с лампадой, имея в товарищах одного Будду» означает не выйти замуж, только и делать, что каждый день ходить в часовню и молиться.

14

Переулок Янфэн (кит. 养蜂夹道) – знаменитая улица в Пекине, долгое время не имевшая названия. Впоследствии в народе ее окрестили переулком Янфэн, то есть «переулком Пчеловодов», так как там находились бараки, в которых жили пасечники.

15

Мэнчань-цзюнь (кит. 孟尝君) – выдающийся политический деятель периода Сражающихся царств, премьер-министр царств Ци и Вэй.

16

Ци (кит. 气) – одна из основных категорий китайской философии, фундаментальная для традиционной китайской медицины. Чаще всего определяется как жизненная сила.

17

«Человек срезает кусок плоти со своего бедра, чтобы вылечить родителей» (кит. 割股疗亲) – устойчивое выражение (чэнъюй), дословно переводится как «отрезал [кусок плоти с] ноги, чтобы вылечить родных». Поговорка о степени сыновней почтительности, к которой все должны стремиться.

18

Цунь (кит. 寸) – китайская мера длины, составляет 1/10 чи, около 3,5 см.

19

Шэньнун (кит. 先农) – обожествленный основоположник земледелия.

20

1713 год.

21

Тао Юаньмин (365–427) (кит. 陶渊明) – знаменитый китайский поэт, в стихотворениях которого часто фигурируют хризантемы.

22

Принцип недеяния, или у-вэй (кит. 无为), – принцип созерцательной пассивности, основополагающий компонент даосизма.

23

Вэй Шэн (кит. 尾生) – образец преданности в китайской литературной традиции. Согласно легенде, он договорился встретиться с женщиной под мостом и, когда наводнение затопило мост, обхватил сваю и утонул, дабы не нарушить данное им слово. Так называют человека, который до конца жизни остается верным данному слову.

24

«Лунь юй» («Беседы и суждения») Конфуция, глава 15, изречение 26. Пер. Л. С. Переломова.

25

Айсинь Гьоро Хаогэ (1609–1648) (кит. 爱新觉罗 豪格) – маньчжурский полководец, циньван Су (1636–1648), старший сын маньчжурского императора Абахая.

26

Чжан Сяньчжу́н (1606–1647) (кит. 张献忠) – предводитель крестьянского восстания в Китае во время последних лет империи Мин и первых лет сменившей ее империи Цин.

27

Ха́лха (монг. халх – «щит») – историческая область Монголии.

28

У Саньгу́й (1612–1678) (кит. 吴三桂) – китайский полководец, который после взятия Пекина участниками крестьянского восстания во главе с Ли Цзычэном (1644) открыл ворота Шаньхайгуаньской заставы Великой Китайской стены для маньчжуров. Этот поступок привел к падению империи Мин и воцарению в Пекине маньчжурской династии государства Цин. Впоследствии стал одним из участников восстания трех «князей-данников».

29

Стихотворение «Восхваляю принца Юньсы», написанное императором Канси.

30

Ланьлинский ван (кит. 兰陵王) – генерал государства Северная Ци (550–557). Отличался храбростью в битвах. Помимо этого, был известен тем, что носил на поле боя ужасающую маску (согласно легенде, из-за того, что обладал невероятной, почти женской красотой и хотел выглядеть более устрашающим для врагов).

31

1715 год.

32

Резиденция Танцюань (кит. 汤泉行宫) – походная резиденция императора рядом с городом Чэндэ, провинция Хэбэй. Помимо «Горного пристанища от летнего зноя», это единственная походная резиденция эпохи Цин, сохранившаяся до наших дней.

33

«Благородный муж» (цзюньцзы, кит. 君子) и «маленький человек» (сяожэнь, кит. 小人) – два нормативных понятия конфуцианства. Благородный муж – норматив конфуцианской личности, носитель совокупности конфуцианских добродетелей. Противопоставляется «маленькому человеку», воплощению эгоистического прагматизма, неспособному выйти за рамки своей практической специализации и преодолеть духовно-нравственную ограниченность.

34

1716 год.

35

Когда дерево падает, обезьяны разбегаются (кит. 树倒猢狲 散) – китайская поговорка, аналогичная нашему «крысы бегут с тонущего корабля».

36

Мыльное дерево (кит. 皂角) – гледичия китайская.

37

Сороконожка и мертвая стоит на ногах (кит. 百足之虫死而不 僵) – поговорка, смысл которой в том, что, даже потеряв силу и власть, некогда могущественный человек все равно обладает влиянием.

38

«Дхаммапада», XVI. Глава о приятном, стихи 211–213 в пер. В. Н. Топорова.

39

1718 год.

40

1719 год.

41

Лхавсан-хан – глава ойратского племени хошутов, последний ойратский хан Тибета. В 1705 году с согласия императора Канси, его союзника, захватил Лхасу.

42

1690 год.

43

Цэвэн-Равдан (1663–1727) – четвертый правитель Джунгарского ханства, основные внешнеполитические усилия которого были направлены на противоборство с завоевательной политикой маньчжурских императоров династии Цин, с которыми он вел ряд войн в 1715–1721 годах.

44

При назначении на высокую должность, чиновничью либо военную, человеку вручали большую каменную печать, символизировавшую власть.

45

«Хроники царствования императора Канси», том 281.

46

Иероглифы имени Бинсинь (冰心) присутствуют в стихотворении танского поэта Ван Чанлина (698–756) «Лотосовый терем», строку из которого припомнил четвертый принц. (Пер. Ю. Щуцкого.)

47

Иероглифы имени Чэнхуань (承欢) означают «услужить родителям» и присутствуют в выражении «жить с родителями, доставляя им радость» (承欢膝下).

48

1721 год.

49

Ойраты – западное монгольское племя.

50

1722 год.

51

1723 год.

52

Жертвоприношение Небу (кит. 祭天) – церемония, происходившая раз в году в пекинском храме Неба. В день зимнего солнцестояния императоры прибывали туда, чтобы после трехдневного строгого поста принести небу щедрые дары. Считалось, что у владыки Поднебесной божественное происхождение, поэтому только император имел право обращаться к небесам с молитвами о процветании государства. Властитель заклинал ветер, дождь, жару и холод, чтобы они появлялись именно тогда, когда назначено вековечным природным циклом, и это было залогом хорошего урожая.

53

Когда император решал, с какой из наложниц или супруг проведет ночь, он выбирал табличку с ее именем.

54

Мать четвертого и четырнадцатого принцев, после 1723 года получившая титул императрицы Сяогунжэнь.

55

Табу на имена – запрет на произнесение и написание имен императоров. Четвертый принц, Иньчжэнь (胤禛), император (1722–1735). Четырнадцатый принц, Иньти, урожденный Иньчжэн (胤 祯), его имя было сменено на Юньти (允禵), чтобы избежать использования табуированного иероглифа из имени императора.

56

Двойная запись – способ ведения бухгалтерского учета, при котором каждое изменение состояния средств организации отражается на двух бухгалтерских счетах. Одинарная запись – способ ведения бухгалтерского учета, применяемый для относительно простых финансовых отчетов. Для учета операций производится только одна запись.

57

Строфа из стихотворения «Руки в узорчатых рукавах держат нефритовый колокольчик» сунского поэта Янь Цзидао (1048–1113).

58

Ли Вэй (кит. 李卫) (1687–1738) – выдающийся сановник времен правления императора Юнчжэна (1722–1735). Он с самого начала поддерживал Юнчжэна, когда тот был еще четвертым принцем, а впоследствии сыграл важную роль в проведении общенациональных реформ Юнчжэна, занимая различные руководящие должности в разных провинциях Китая.

59

Цитата из романа «Неофициальная история конфуцианцев» У Цзинцзы (1701–1754).

60

Шэнцзу (кит. 圣祖) – посмертное храмовое имя императора Канси.

61

Павильон Шоухуандянь – находится в парке Цзиншань в Пекине.

62

Циньван И – титул тринадцатого принца.

63

Далее упоминаются реальные события, произошедшие в 1661–1663 годах.

64

Линч (кит. 凌迟) – особо мучительный способ смертной казни путем отрезания от тела жертвы небольших фрагментов в течение длительного периода времени.

65

Отрывок из стихотворения сунской поэтессы Янь Жуй (1145–1195) «Судьбу певички разве я искала!..», пер. М. И. Басманова.

66

1723 год.

67

Жуи (кит. 如意) – маленький изогнутый жезл с наконечником в виде волшебного гриба линчжи, атрибут чиновников высшего ранга. Обязательно присутствовал в кабинетах высочайших правителей. «Жуи» переводится как «будет как пожелаешь», и символическое значение жезла – это «пожелание исполнения всего задуманного».

68

Сунь Укун (кит. 孙悟空) – Царь Обезьян, китайский литературный персонаж, известный по роману «Путешествие на Запад».

69

Имя Циншань (кит. 青山) записывается иероглифами «зеленые (поросшие лесом) горы». В названии этой главы («Душа красавицы вернулась к поросшим лесом склонам гор») содержится отсылка к имени возлюбленного Жолань.

70

Ха́лха – историческая область Монголии, расположенная к северу от пустыни Гоби.

71

Син н (кит. 西宁) – город в провинции Цинхай на северо-западе Китая.

72

Тетушка Сянлинь (кит. 祥林嫂) – героиня рассказа Лу Синя «Моление о счастье». После смерти первого мужа она была насильно выдана замуж второй раз, что считалось в Китае страшным грехом, и потому боялась, что после смерти оба мужа будут драться за ее душу, а Владыке Ада придется распилить ее пополам.

73

Отпускное письмо – документ, подтверждающий, что муж дает жене развод и не имеет к ней никаких претензий. Позволяет ей выйти замуж повторно.

74

Цинь Цюн (Цинь Шубао) (кит. 秦琼) (? - 638) – выдающийся генерал эпохи Тан, почитаемый как мэньшэнь (дверные божества, защищающие дом от зла).

75

Гуань Юй (кит. 关羽) (? - 219) – военачальник царства Шу эпохи Троецарствия, один из главных героев романа «Троецарствие».

76

Переделанная автором песня «Детство» из титров тайваньского сериала 1982 года «Проходя сквозь лето». Слова и музыка – Ло Даю, исполняет Чжан Айцзя (Сильвия Чан).

77

«Кун Жун уступает грушу» (кит. 孔融让梨) – поучительная история о мальчике, которые всегда брал мелкие груши, оставляя крупные плоды старшим. Цель истории – научить скромности и почтению к старшим.

78

«Сыма Гуан разбивает чан» (кит. 司马光砸缸) – история, произошедшая в детстве с будущим великим историком и государственным деятелем Сыма Гуаном. Во время игры в прятки один из детей залез в пожарный чан с водой, не смог выбраться и стал тонуть. Маленький Сыма Гуан разбил чан снаружи камнем и спас мальчика.

79

Чжэн (кит. 筝) – китайская цитра, струнный щипковый инструмент с 13 или 16 струнами.

80

Вэй Чжэн (кит. 魏徵) (580–643) – политический деятель и историк периода династии Тан, известный тем, что открыто критиковал действия императора Тайцзуна.

81

Цитата из «Мадхьямика-шастры», автор Нагарджуна (150–250).

82

Игра слов: имя Чэнхуань (承欢) является частью выражения «быть почтительной [к родителям] и доставлять радость» (承 欢膝下), которое буквально переводится как «служить и радовать, находясь у коленей [родителей]».

83

Отрывок из поэмы Цюй Юаня (340–278 до н. э.) «Лисао», пер. А. А. Ахматовой.

84

Оттуда же.

85

Цитата из поэмы «Лисао» Цюй Юаня (ок. 340–278 до н. э.), пер. А. А. Ахматовой.

86

Поэма «Лисао» (кит. 离骚) – поэт и чиновник Цюй Юань (ок. 340–278 до н. э.) написал ее, когда из-за клеветы потерял государственный пост и был сослан. Одна из самых больших поэм, дошедших до сегодняшнего дня со времен Древнего Китая.

87

Цитата из поэмы «Лисао» Цюй Юаня (ок. 340–278 до н. э.), пер. А. А. Ахматовой.

88

1724 год.

89

Строка из стихотворения поэта Гуань Ханьцина (1210–1280) «Высокая табличка».

90

Далее следуют отрывки из этого стихотворения в пер. В. М. Алексеева.

91

Платье ста семей (кит. 百家衣) – одежда для ребенка, сшитая из собранных в разных домах лоскутков (на счастье).

92

Платье ста семей дарит вдоволь счастливых дней (кит. 穿了 百家衣，能活七十七) – китайская поговорка, дословно переводится как «платье ста семей дает семьдесят семь лет жизни».

93

1722 год.

94

«Книга песен» («Нравы царств», III. Песни царства Бэй, I.III.6, пер. А. А. Штукина).

95

Строка из стихотворения сунского поэта Ли Чжии (1048–1117) «Живу у истока Великой реки».

96

Переиначенная строка из стихотворения Ван Вэя (699–759) «Проводы друга».

97

Строка из стихотворения Ван Бо (649–676) «Провожаю Шаофу Ду, назначенного служить в Шучжоу», пер. Л. З. Эйдлина.

98

С древних времен и по сей день в Китае принято во время свадьбы развешивать по дому иероглиф 囍, «двойное счастье».

99

Юй Жан – знаменитый воин, служивший роду Чжи. Когда глава семьи Чжао убил его хозяина, Юй Жан задумал отомстить и ел уголь, чтобы изменить свой голос, иначе глава Чжао узнал бы его. Это не помогло, Юй Жан был схвачен и совершил самоубийство, сетуя, что так и не смог исполнить свой долг.

100

Цинь Хуэй – чиновник, с помощью ложных обвинений добившийся казни генерала Юэ Фэя. Долгие годы считался олицетворением непорядочности.

101

Сян Юй – генерал, проигравший Лю Бану и покончивший с собой после поражения в битве при Гайся.

102

Четырнадцатый принц не писал такого стихотворения, его написала автор, Тун Хуа.

103

Шоу-син (кит. 寿星) – божество долголетия в китайской мифологии, также даосское олицетворение звезды Канопус, самой яркой в созвездии Киля.

104

Ванму (Сиванму, кит. 西王母) – одна из самых почитаемых богинь в Китае, хранительница сада с персиками бессмертия.

105

История о Лу Шэне, бедном ученом, который уснул в гостинице, пока для него варили кашу, и ему приснилось, будто он попал в чудесную страну, женился, обзавелся детьми, сделал карьеру и умер в возрасте восьмидесяти лет. Когда же он проснулся, то оказалось, что каша еще не успела свариться.

106

Напевные строфы «Удаль юности» поэта Хэ Чжу (1052–1125).

107

Строка из стихотворения Лю Сии (651–680) «Седовласый старец в печали».

108

Пузырек для нюхательного табака, который Жоси подарил четвертый принц.

109

Цитата из «Дхаммапады», стр. 2. Склонность к мирским желаниям.

110

Строка из стихотворения поэта Нара Синдэ (1655–1685) «Чета на всю жизнь».

111

Строка из стихотворения поэта Нара Синдэ «Прогулка осенним вечером».

112

Строка из стихотворения поэта Нара Синдэ «Когда-то я в изломе темной галереи…».

113

Сатар – уйгурский смычковый струнный музыкальный инструмент.

114

Ли (кит. 里) – китайская мера длины, примерно равная 0,5 км.

115

Переиначенная строка из стихотворения Ван Вэя (699–759) «Ванчуаньское имение».

116

Мэнпо (кит. 孟婆) – богиня, готовящая суп забвения.

117

Строка из стихотворения «Десять заповедей» VI далай-ламы, Цангьянга Гьяцо (1683–1706).

118

1724 год.

119

1725 год.

120

1726 год.

121

Желтые пояса имели право носить только ближайшие родственники маньчжурских государей.

122

Небольшой комментарий об их новых именах: в первом томе Жоси говорит, что Акина значит «свинья», потому что так почему-то принято в исторической традиции. На самом деле, согласно выводам китайских исследователей, слово «акина» произошло от маньчжурского «акиян», что значит «замороженная рыба». Видимо, Юньсы выбрал себе имя под стать своим внутренним ощущениям. Почему со временем все стали называть его свиньей, неясно. Имя Сэшэй, предположительно, происходит от слова «сэшэ», «свинья», но ученые до сих пор не могут прийти к компромиссу насчет перевода: некоторые полагают, что оно значит «дрожать», а некоторые – «неприятный тип», как и указано в тексте.

123

Красная макушка журавля (кит. 鹤顶红) – оксид мышьяка. В древности считалось, что красные перья на голове журавля ядовиты.

124

1730 год.

125

1735 год.

126

1737 год.

127

1741 год.

128

1747 год.

129

1748 год.

130

1755 год.

131

Строка из поэмы «Фея реки Ло» Цао Чжи (192–232) в пер. Л. Е. Черкасского.

132

Моринхур (кит. 马头琴) – монгольский смычковый музыкальный инструмент.

133

Хуцинь (кит. 胡琴) – китайский смычковый музыкальный инструмент, «китайская скрипка».

134

Текст песни 1983 года «Веточка сливы». Слова – Чэнь Юйчжэнь, музыка – Чэнь Синьи, исп. Фэй Юйцин.

135

Текст песни «Веточка сливы».

136

Отрывок из напевных строф «Возвращаюсь мыслями к прошлому, сидя в беседке на горе Бэйгу в Цзинкоу» Синь Цицзи (1140–1207).

137

Отрывок из напевных строф «Строфы о мужестве» Синь Цицзи (1140–1207).

138

Шпилька в китайской литературе является женским символом и обозначением второстепенной супруги, поэтому позже четырнадцатый принц будет вспоминать стихотворения с этим символом.

139

Строка из стихотворения «Я шпилькой златою плачу» Хэ Чжу (1052–1125).

140

Строка из стихотворения «Цикада» Ли Ина.

141

Строка из первого стихотворения цикла «Три стихотворения, разгоняющие грусть» Юань Чжэня (779–831).

142

1734 год.

143

1724 год.

144

1732 год.

145

Строки из стихотворения Ли Бо (701–762) «Поднося вино», пер. А. А. Ахматовой.

146

Терем Фэнъюэ – бордель.

147

Разрозненные строки из стихотворения Синь Цицзи «В ночь на праздник фонарей».

148

Отрывки из стихотворения Мао Цзэдуна (1893–1976) «Чанша», пер. С. Я. Маршака.

Content

Тун Хуа
Поразительное на каждом шагу. Алые сердца. По тонкому льду

Глава 1 Во мне горит любовь. Ее так много, что кажется – и нет вовсе

Глава 2 Дойду до конца – разгляжу очертания далеких клубящихся туч

Глава 3 Непринужденные беседы с родственной душой за чашей вина

Глава 4 Ярятся грома раскаты, а глупец продолжает мечтать

Глава 5 Разве можно разобрать, где неприязнь, а где доброта?

Глава 6 Забудем друг друга. Кто первый?

Глава 7 Радости и беды всегда приходят неожиданно

Глава 8 Мой дом там, где спокойно на сердце

Глава 9 Из приятного рождается печаль, из любви рождается страх

Глава 10 Боюсь, однако, повстречались снова мы во сне

Глава 11 Один в постели – тяжких дум не избежишь

Глава 12 Душа красавицы вернулась к поросшим лесом склонам гор

Глава 13 В саду, где снова буйствует весна

Глава 14 Почему бы нам не быть вдвоем, согревая холодные тени друг друга?

Глава 15 Не сожалей же о глубоких чувствах, пусть даже ненавистью те сменились вмиг

Глава 16 «Гонятся дни прошлого за мной и не желают уходить»

Глава 17 «Будто селезень я, что без утки своей в вышине одиноко парит»

Глава 18 И как не отдаться душою тому, чего она хочет – отвергнуть одно, задержаться ли жизнью в другом?

Глава 19 Горька разлука – снова я тоскую

Глава 20 Человек ли, цветок ли – рано ль, поздно ль, – а должен истлеть…

Глава 21 Послесловие

Дополнительные главы

Цветет абрикос, идет весенний дождь, и молодежь веселится

Как будто инеем покрылись занавески – сияет в окнах полная луна

Опадают цветы зимней сливы, сдувает слезы холодный ветер

Кого назвать могу я другом в залах этих?

Разве возможно вернуть былое?

Примечания

Примечания