Джон Варли

Голубое шампанское

John Varley

Collection 1: (Anna-Louise Bach):

Blue Champagne, Tango Charlie and Foxtrot Romeo, The Barbie Murders,

The Bellman, Bagatelle;

The M&M Seen as a Low-Yield Thermonuclear Device; In Fading Suns and Dying Moons;

The Pusher

© John Varley, 1974, 1978, 1981, 1985, 2003

© Перевод. А. Новиков, 2022

© Перевод. Н. Нестерова, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Голубое шампанское

Меган Гэллоуэй прибыла в Пузырь со съемочной группой из трех человек. Со своим брифером – дыхательным аппаратом – и протезом она стала наименее обнаженной голой женщиной из всех, что довелось видеть любому из спасателей.

– Готов поспорить, что на ней больше аппаратуры, чем носит любой из ее команды, – сказал Глен.

– Угу, но, знаешь, это почти незаметно.

Кью-Эм Купер напряг память, глядя, как гостья принимает традиционную емкость с шампанским.

– Разве это своего рода не рекорд? Три человека в команде?

– Президент Бразилии привезла с собой двадцать девять человек, – заметила Анна-Луиза. – У короля Британии было двадцать пять.

– Да, но только одна сетевая подводная камера.

– Значит, это и есть Золотая Цыганка, – сказала Леа.

– Больше смахивает на Бронзовый Транзистор, – фыркнула Анна-Луиза.

Все они уже слышали эту шутку, но все равно рассмеялись. Спасатели не очень-то уважали транс-сестер[1]. И все же Купер был вынужден признать, что в профессии, которая стремится к стандартизации эмоций, только Гэллоуэй была уникальна сама по себе. Остальные были взаимозаменяемы, как ведущие программы новостей.

Им в уши стал нашептывать голос – сообщение передавалось по каналу, зарезервированному для экстренных объявлений и предупреждений.

«В Пузырь прибыла Меган Гэллоуэй, представляющая «Фили корпорэйшн», полностью подчиненное дочернее предприятие «GWA конглом». «Филикорп»: доставляем вам лучшее в записях ощущений и эротиксе. «Блю шампейн энтерпрайзес» выражает уверенность, что вы не будете мешать процессу записи и сожалеет о любых причиненных неудобствах».

– Реклама… пока что, – с отвращением буркнул Глен.

Для тех, кто любил Пузырь – как его любили все спасатели, – реклама была чем-то вроде использования стен Тадж-Махала для финала чемпионата интерконгломератов по граффити.

– Теперь жди гонки яхт, – сказал Купер. – Могли бы хоть предупредить нас о том, что она прибывает. А что насчет ее протеза? Нам надо что-нибудь о нем знать, если она вляпается в неприятность?

– Возможно, она знает, что делает, – заметила Леа, заработав неприязненные взгляды четырех коллег. Догматом их веры было то, что во время первого визита в Пузырь никто не знает, что делает.

– Думаешь, она возьмет протез в воду?

– Ну, раз она не может без него двигаться, то я типа сомневаюсь, что она его снимет, – сказал Купер. – Стю, свяжись с оперативным отделом и спроси, почему нас не уведомили. Выясни насчет особых мер предосторожности. Все остальные – за работу. Анна-Луиза, будешь здесь за главного.

– А чем ты будешь заниматься, Кью-Эм? – осведомилась Анна-Луиза, приподняв бровь.

– Взгляну на нее вблизи.

Он оттолкнулся и полетел к изогнутой внутренней поверхности Пузыря.

* * *

Из всех увиденных Кью-Эм Купером сооружений Пузырь был единственным, которое захватило его воображение, сохранило его на годы и не оказалось разочарованием, когда он наконец-то его увидел. То была любовь с первого взгляда.

Пузырь обращался по орбите вокруг Луны, где понятие перспективы теряло смысл. В таких условиях глаз воспринимал Землю или Луну как булыжники не крупнее мяча для гольфа, а кусочек льда в нескольких миллиметрах от иллюминатора корабля мог показаться далеким кувыркающимся астероидом. Когда Купер увидел Пузырь впервые, иллюзия была идеальной: кто-то оставил бокал шампанского лететь в нескольких метрах от корабля.

Форма суженного конуса была продиктована математикой генераторов силового поля, которое удерживало Пузырь. Конус был сделан из многосложной сетки тонких проводов. Любая иная конфигурация была невозможна, и лишь по чистой случайности генератор напоминал чашу и ножку винного бокала.

Сам Пузырь должен быть невесомым, но персоналу и гостям требовалась секция, где гравитация создавалась за счет вращения. Для этой цели диск подходит лучше, чем колесо, поскольку обеспечивает участки с меняющейся гравитацией, от одного «g» на краю до невесомости в центре. Наиболее логичным местом для диска было основание «ножки» генератора, которое также служило основанием бокала. Поговаривали, что архитектор Пузыря сошел с ума, проектируя его, а поскольку он любил мартини, то включил в чертежи и гигантскую зубочистку, протыкающую столь же гигантскую маслину.

Но это была всего лишь станция. Достаточно красивая сама по себе, но не идущая ни в какое сравнение с Пузырем.

Он висел в мелкой чаше генераторов, никогда не касаясь их. Это были двести миллионов литров воды, зажатые между двумя концентрическими сферическими силовыми полями, одно из которых было диаметром сто метров, а второе – сто сорок. Поля удерживали водяную оболочку массой почти миллион тонн[2], в центре которой находился воздушный пузырь объемом полмиллиона кубометров.

Все эти значения Купер знал наизусть. БШЭ позаботились о том, чтобы никто не попадал в Пузырь, не услышав их хотя бы раз. Но числа не могли поведать и малой доли того, каков Пузырь на самом деле. Чтобы понять это, надо было проехать на лифте внутри стеклянной «соломинки», которая заканчивалась внутри воздушного пузыря, выйти из кабины, ухватиться за одну из стоек турникета возле спасательной станции и крепко за нее держаться, пока эмоции не утихнут в достаточной степени, чтобы поверить в эту чертову конструкцию.

* * *

Спасатели делили визитеров на шесть классов. Конечно, неофициально – для БШЭ почетным гостем был каждый. Оценка давалась на основе поведения и личных особенностей гостя, но в основном по умению плавать.

Ракообразные вцеплялись в стойки. Большинство даже никогда не мочило ног. Они отправлялись в Пузырь показать себя, а не плавать. Планктон полагал, что может плавать, но это было не более чем их несбыточная мечта. Черепахи и лягушки действительно могли плавать, но весьма комично.

Акулы были превосходными пловцами. Если бы они добавили мозги к своим прочим способностям, спасатели бы их любили. Лучшими были дельфины. Купер был пловцом дельфиньего класса, поэтому и работал старшим спасателем в третьей смене.

К его удивлению, Меган Гэллоуэй оказалась где-то между лягушкой и акулой. Большая часть ее неуклюжих движений была результатом непривычности к условиям невесомости. Она явно провела немало времени в плоской воде.

Купер оттолкнулся и пробил внешнюю поверхность Пузыря с достаточной скоростью, чтобы подняться к третьему силовому полю, которое удерживало воздух внутри, а вредную радиацию снаружи. При этом он кувыркнулся в воздухе, чтобы посмотреть, как Меган справляется с выходом на поверхность. Он разглядел золотые отражения от металлических лент ее протеза, пока она была лишь аморфным силуэтом под водой. Прожектора видеокамеры подсвечивали воду вокруг нее в яркий аквамарин. Она обогнала свою съемочную команду.

Купер испытал мгновенную и очень сильную реакцию: какая у нее ужасная жизнь. Работа в Пузыре была для него чем-то особенным. Как и остальные спасатели, он сетовал на клиентов, жаловался, когда приходилось буксировать какого-нибудь проклятого ракообразного, который не мог набрать достаточно скорости, чтобы вернуться к поручням, или когда приходилось вылавливать очередной экскремент, которые вываливались в удивительных количествах, когда кто-то терял ориентацию и пугался. Но главным было то, что ему работа никогда не приедалась. На Пузырь всегда можно было взглянуть по-новому, найти в нем очередное волшебство. А смог бы он испытывать подобные чувства, если бы жил в центре путешествующей телестудии, за которой наблюдал весь мир?

Он начал дрейфовать обратно к воде, когда из нее вырвалась Меган. Она пробила поверхность наподобие золотой русалки, взлетая и оставляя за собой шлейф капель, которые превратились в миллион переливающихся кристаллов, следуя за ней в воздухе. Меган сделала сальто внутри облака из водяных шариков – Афродита из плоти и металла, возникшая из пены.

Мундштук выпал из ее губ, повиснув на воздушном шланге, и он услышал ее смех. Купер не думал, что она его заметила. Он был совершенно уверен: она полагала, что наконец-то осталась одна, пусть даже на несколько секунд. Она смеялась восторженно, как ребенок, и до тех пор, пока из воды с ворчанием не выбралась ее съемочная команда.

Они заставили ее вернуться и повторить.

* * *

– Она того не стоит, Купер.

– Кто? А, ты про Золотую Цыганку.

– Ты хочешь, чтобы твои постельные экзерсисы изучали девяносто миллионов жлобов?

Купер повернулся, чтобы взглянуть на Анну-Луизу. Та сидела рядом на узкой скамеечке раздевалки, завязывая шнурки. Она посмотрела на него через плечо и улыбнулась. Он знал, что у него репутация бабоукладчика, специализирующегося на знаменитостях. Когда он только пришел работать в Пузыре, то счел одним из дополнительных бонусов возможность знакомиться, тесно общаться и укладывать в постель знаменитых женщин, что он неоднократно и проделывал. Но это уже давно перестало иметь для него прежнее значение.

– Гэллоуэй не создает себе воздыхателей.

– Пока. Как не создавала Лайша Трамбулл еще год назад. Или тот парень, что работает на Эй-Би-Эс… Чин. Рэндолл Чин.

– И как не создавала Саломея Хассан, – добавил кто-то из дальнего угла раздевалки. Купер осмотрелся и увидел, что их слушает вся смена.

– Я-то думал, что вы выше этого, – сказал он. – А оказалось, что вы кучка фанатов ощущалок.

– Хочешь или не хочешь, а имена все равно услышишь, – возразила Стю.

Анна-Луиза надела через голову рубашку и встала.

– Нет смысла отрицать, что я смотрела эти записи, – сказала она. – Транс-сестрам надо как-то зарабатывать на жизнь. Она их сделает. Эротические сны уже на подходе.

– Ага, на подходе, – поддакнула Стю и добавила непристойный жест.

– Почему бы вам, идиотам, не заткнуться и не свалить отсюда? – предложил Купер.

Они постепенно так и сделали, и крохотная раздевалка на уровне одной десятой «g» вскоре опустела, не считая Купера и Анны-Луизы. Она стояла возле зеркала, втирая лосьон в кожу головы, чтобы та блестела.

– Я бы хотела перейти во вторую смену, – сказала она.

– Да ты чокнутый лунатик, ты это знаешь? – встревоженно выпалил он в ответ.

Она повернулась и пронзила его взглядом.

– Это преувеличение и расизм, – заявила она. – Не будь я такой любезной, я бы возмутилась.

– Но это правда.

– Это вторая причина, почему я не стану возмущаться.

Он встал и обнял ее сзади, теребя губами ухо.

– Эй, да ты весь мокрый, – рассмеялась она, но не попыталась его остановить, даже когда его руки приподняли рубашку и скользнули вниз под ремешок штанов. Она повернулась, и он поцеловал ее.

Купер никогда по-настоящему не понимал Анну-Луизу, хотя и жил с ней уже полгода. Она была почти такой же крупной, как и он, а он был далеко не малыш. Родилась она в Новом Дрездене на Луне. Хотя ее родным языком был немецкий, она свободно и без акцента говорила на английском. Ее лицо пробуждало такие прилагательные, как сильное, здоровое, сияющее и свежее, но никогда слова наподобие «гламурный». Короче говоря, физически она была такой же, как и остальные спасатели-женщины. Она даже брила голову, но в то время как остальные проделывали это, пытаясь вернуть былую славу и поддерживать олимпийскую внешность, она никогда не участвовала в соревнованиях по плаванию. Одно лишь это делало ее уникальной в группе и, вероятно, настолько вдохновляющей. Остальные женщины в отряде спасателей были незамысловатыми качками, всем прочим занятиям предпочитавшие два: плавание и секс, в таком вот порядке.

Против этого Купер не возражал. Это было весьма точное описание его самого. Но он медленно подбирался к тридцати годам, и эта дата с каждым днем приближалась. Такой возраст никогда не был хорошим для спортсмена. И он с удивлением обнаружил, что его больно задели ее слова о том, что она хочет поменять смену.

– Это как-то связано с Юрием Фельдманом?

– А он в той смене?

– Мы и дальше будем спать вместе?

Она отпрянула.

– Мы так и будем разговаривать? Ты для этого меня раздеваешь?

– Просто хочу знать.

– Если не захочешь переехать, все останется по-прежнему. Но не думаю, что это чертовски много значит. Я ошибалась?

– Извини.

– Может быть, проще спать одной, вот и все. – Она повернулась и похлопала его по щеке. – Черт, Кью-Эм. Это всего лишь секс. Ты в этом очень хорош, и пока ты не теряешь интерес, у нас все будет хорошо. Договорились? – Ее ладонь все еще касалась его щеки. Она пристально вгляделась ему в глаза, и ее лицо изменилось. – Это просто секс, да? Я имела в виду…

– Конечно, это…

– …а если не просто… Но ты никогда не говорил такого, что могло бы…

– Господи, нет. Я не хочу оказаться привязан.

– Я тоже.

Казалось, она хотела что-то добавить, но лишь опять коснулась щеки Купера и оставила его в покое.

* * *

Купер был так погружен в свои мысли, что прошел мимо стола, за которым сидела Меган Гэллоуэй со своей командой.

– Купер! Вы ведь Купер?

Когда Купер повернулся, у него уже была наготове «улыбка для камеры». Хотя к этому времени его уже редко узнавали, рефлексы все еще работали. Но улыбку быстро сменило более искреннее восхищение. Он был удивлен и польщен тем, что она знает, кто он такой.

Гэллоуэй поднесла ладонь ко лбу, глядя на Купера с комичной напряженностью. Потом щелкнула пальцами и снова шлепнула себя по лбу.

– Я все пытаюсь вспомнить это имя с той минуты, когда увидела вас в воде, – сказала она. – Только не говорите… я вспомню его… это было прозвище…

Она беспомощно смолкла, затем поставила локти на стол и уперлась подбородком в руки, раздраженно глядя на Купера.

– Не могу вспомнить.

– Это…

– Не говорите.

Он хотел было сказать, что не раскрывал его, но вместо этого пожал плечами и промолчал.

– Я вспомню, если вы дадите мне время.

– Она сможет, – сказала другая женщина, которая потом указала на свободный стул и протянула ему руку: – Я Консуэла Лопес. Позвольте угостить вас выпивкой.

– Я… Купер.

Консуэла подалась вперед и прошептала:

– Если она не вспомнит ваше чертово прозвище за десять минут, скажите ей, ладно? Иначе от нее не будет никакого толку, пока она не вспомнит. А вы спасатель.

Он кивнул, и ему мгновенно принесли напиток. Купер попытался скрыть изумление. Произвести впечатление на официантов в кафе на променаде было невозможно. Тем не менее участникам вечеринки Гэллоуэй даже не было нужды заказывать.

– Восхитительная профессия. Вы должны о ней рассказать. Я продюсер, учусь быть сутенером. – Она покачнулась, и Купер понял, что она пьяна. В ее речи это никак не проявилось. – Тот адский тип с бородой – это Маркхэм Монтгомери, режиссер и талантливый проститут. – Монтгомери взглянул на Купера и изобразил нечто вроде кивка. – А эта личность неопределенного пола зовется Коко-89 (простигосподи), звукооператор, вселенская загадка и приверженец религиозно-сексуального культа настолько таинственного, что даже сам Коко точно не знает, в чем его смысл.

Купер видел Коко в воде. У него или нее имелись мужские гениталии и женские груди, но гермафродиты в Пузыре редкостью не были.

– Ваш’ здровье, – серьезно сказало Коко, поднимая стакан. – Ващще-то ваш танц на глуб’не достоин поч’сти.

Все засмеялись, кроме Купера. Он не понял шутки. Лопес его волновала – он слышал забавные речи от стольких богатых или многоопытных людей, что не смог бы сосчитать, – но Коко несло откровенную чушь.

Лопес приподняла над краем стола серебряную трубочку, нажала на спуск, и в сторону Коко вылетела струйка переливающегося серебристого порошка. Она разбилась на тысячи мерцающих точек. Гермафродит вдохнул эту пыль, глуповато улыбаясь.

– Шиза-пыль, – пояснила Лопес и направила трубочку на Купера. – Хотите нюхнуть?

Не дожидаясь ответа, она выстрелила вторую струйку. Порошок замерцал вокруг головы Купера. Он пахнул как один из популярных афродизиаков.

– Что это?

– Наркотик, изменяющий сознание, – театрально произнесла она, но, увидев в глазах Купера тревогу, немного смягчилась. – Приход очень короткий. Реально я дала вам такую малую дозу, что вы почти не заметите. Минут пять, не больше.

– И что он делает?

Она взглянула на него с подозрением.

– Ну, он уже должен был подействовать. Вы левша?

– Да.

– Вот и объяснение. Большая его часть подействовала не на то полушарие. А действует он на центр речи.

Монтгомери протрезвел достаточно, чтобы повернуть голову, и взглянул на Купера практически со скукой.

– Это как вдыхать гелий, – пояснил он. – Какое-то время говоришь очень смешно.

– А я и не думал, что такое возможно, – сказал Купер, и все рассмеялись.

Он поймал себя на том, что рефлекторно ухмыляется, не поняв, что такого смешного сказал, пока мысленно не повторил сказанное и не понял, что произнес нечто вроде «Можн так воз что думал не я…».

Купер стиснул зубы и сосредоточился.

– Мне, – сказал он и немного подумал. – Не. Нравится. Это.

Компания пришла в восторг. Коко забормотало всякую чушь, а Лопес похлопала его по спине.

– Немногие догадываются настолько быстро, – сказала она. – Говори предложениями в одно слово, и все будет пучком.

– Шиза-пыль бьет по способности мозга составлять предложения, – пояснил Монтгомери почти с воодушевлением. Купер знал по своему опыту, что тот говорит об одной из тех вещей, которая способна его взбудоражить и стала его сегодняшним чудом на десять минут. О том, что проделывают сегодня все, кто слывет более-менее важной персоной, и о чем назавтра же позабудут. – Сложные мысли более не…

Купер шарахнул кулаком по столу и получил ожидаемое молчание. Глаза Монтгомери остекленели, и он отвернулся, изображая скуку из чисто спортивного интереса. Купер встал.

– Вы, – произнес он и ткнул в них пальцем. – Вонючки.

– Четверть Метра! – воскликнула Гэллоуэй, показывая на Купера. – «Купер Четверть Метра»! Серебряная медаль в Рио, бронзовая в Шанхае, полторы тысячи метров вольным стилем, выступал за «Юнайтед С.А.», потом за «Райанкорп». – Она гордо улыбнулась, но потом огляделась, и улыбка погасла. – Что не так?

Купер ушел. Она догнала его, когда он почти скрылся из виду за изогнутым полом променада.

– Четверть Метра, пожалуйста, не…

– Так не меня называй! – рявкнул Купер, отдергивая руку, когда она к ней прикоснулась.

Ему было наплевать на то, что он произносит. Ее протянутая рука неловко зависла, поблескивая золотыми полосками на каждом из суставов пальцев.

– Тогда мистер Купер. – Она опустила руку, а следом и взгляд, уставившись на свои обутые ноги. – Хочу извиниться за свою коллегу. Она не имела права так поступать. И была пьяна, если вы не…

– Я за… метил.

– Сейчас у вас все пройдет, – заверила она, легко коснувшись его руки, но потом вспомнила и отдернула ее, застенчиво улыбнувшись.

– Долгосрочных эффектов нет?

– Надеюсь, что нет. Препарат появился недавно. Он экспериментальный.

– И незаконный.

– Естественно, – пожала она плечами. – Разве не было забавно?

Он хотел сказать, насколько это было безответственно, но почувствовал, что ей с ним станет скучно, если он начнет рассусоливать на эту тему. И хотя ему было наплевать, скучно ли с ним Монтгомери, Куперу не хотелось быть занудой с ней. Поэтому когда она еще раз робко улыбнулась, он улыбнулся в ответ, и она одарила его открытой улыбкой, показав ту саму щелочку между передними зубами, которая озолотила дантистов всего мира, когда сто миллионов девушек захотели ее скопировать.

Ее лицо было одним из самых знаменитых в мире, но наяву она не столь походила на свою телевизионную версию. На экране не хватало большей части ее глубины, сосредоточенной на широких глазах и маленьком носе, и окаймленной короткими светлыми локонами. Тонкие морщинки вокруг рта выдавали тот факт, что ей уже не двадцать, как казалось с первого взгляда, а уже хорошо за тридцать. Кожа бледная, рост выше, чем казался на фотографиях, а руки и ноги еще тоньше.

– Они это компенсируют точками съемки, – пояснила она.

Купер понял, что она не читает его мысли, а лишь наблюдает за тем, куда он смотрит. Он выдал стереотипную реакцию, которую она видит каждый день, и возненавидел себя за это. И твердо решил не задавать вопросов о ее протезе. Она уже слышала их все, и ее наверняка тошнило от них не меньше, чем Купера от его прозвища.

– Присоединитесь к нам? – спросила она. – Обещаю, что будем вести себя прилично.

Он обернулся и посмотрел на троицу, едва видимую за столом перед тем местом, где изогнутая крыша отрезала ему вид на коридор променада – уровня с нормальной силой тяжести.

– Пожалуй, нет. Может, не стоит такое говорить, но они просто дешевки. Мне всегда хотелось или подтрунивать над такими, или бежать от них.

Она шагнула ближе.

– Мне тоже. Вы меня спасете?

– В смысле?

– Эти трое могут научить пиявок паре трюков в том, как надо присасываться. Это их работа, ну и черт с ними.

– И чем вы хотите заняться?

– Откуда мне знать? Чем угодно, чем здесь занимаются, чтобы хорошо провести время. Кусают подвешенные яблоки, катаются на карусели, трахаются, играют в карты, смотрят шоу.

– Мне интересен как минимум один из пунктов списка.

– Значит, вам тоже нравятся карты? – Она взглянула на свою команду. – Кажется, они начинают что-то подозревать.

– Тогда пошли.

Он взял ее за руку и увлек за собой. Неожиданно она побежала по коридору. Купер помедлил секунду и побежал следом.

Он не удивился, когда она споткнулась. Она быстро восстановила равновесие, но это ее замедлило, и он успел ее поддержать.

– Что случилось? Мне показалось, что я падаю…

Она оттянула рукав и посмотрела на самые навороченные в мире часы. Купер догадался, что это нечто вроде монитора для ее протеза.

– Причина вовсе не в вашем оборудовании, – пояснил он, ведя ее за собой быстрым шагом. – Просто вы бежите одновременно с вращением. Становитесь тяжелее. Нужно помнить: то, что вы ощущаете, – не сила тяжести.

– Но как мы убежим от них, если не можем бежать?

– Надо лишь немного их опережать.

Он посмотрел назад. Как он и ожидал, Лопес уже выдохлась. Коко колебалось между возвращением за подмогой и следованием за Монтгомери, который все еще шел за ними с решительной миной на лице. Купер ухмыльнулся. Наконец-то ему удалось привлечь его внимание. Он умыкает звезду.

Сразу за лестничной клеткой «С» Купер втолкнул Гэллоуэй в лифт, дверь которого уже закрывалась. И еще успел заметить разъяренную физиономию Монтгомери.

– И чем нам это поможет? – поинтересовалась Гэллоуэй. – Они лишь поднимутся за нами по лестнице. Эти лифты медленные, как городской экспресс.

– Их замедлит очень веская причина, которая называется «сила Кориолиса», – ответил Купер, доставая из кармана ключи и вставляя один из них в панель управления лифтом. – Поскольку мы на нижнем уровне, Монтгомери будет идти вверх. Лестница ведет только в этом направлении.

Он повернул ключ, и лифт начал опускаться.

Два «подвальных» уровня были частью комплекса «Отель Шампанское», находящимися ближе всего к вакууму. Кабина остановилась на уровне «Б», и Купер придержал для Гэллоуэй дверь. Они шагали среди обнаженных трубопроводов, структурных кабелей и балок, замаскированных пенопластовыми украшениями публичных уровней. Свет здесь давали только голые лампочки, расположенные через пять метров. Двутавровые балки и изогнутый пол делали это место похожим на внутренности дирижабля.

– Насколько упорно они станут нас искать?

Она пожала плечами.

– Они не будут валять дурака. Станут искать, пока не найдут меня. Это лишь вопрос времени.

– А они могут доставить мне проблемы?

– Им бы этого очень хотелось. Но я не позволю.

– Спасибо.

– Это самое малое, что я могу сделать.

– Значит, моя комната отпадает. Туда они заглянут в первую очередь.

– Нет, для начала они проверят мою комнату. Она лучше оснащена для игры в карты.

Купер мысленно дал себе пинка. Он знал, что она с ним играет, но что это за игра? Если всего только секс, то это его устраивало. Он еще никогда не занимался сексом с женщиной в протезе.

– Насчет вашего прозвища… – Она недоговорила, чтобы посмотреть, как он отреагирует, и продолжила, когда Купер промолчал. – Это ваша любимая дистанция для плавания? Я вроде припоминаю, что вас обвиняли в том, что вы никогда не напрягались больше, чем требовала ситуация.

– А если и так, то разве это глупо?

Но прозвище все же раздражало. Да, он действительно не показывал достойное время, просто наматывая круги в бассейне, и редко выигрывал состязание, опережая противников более чем на метр. Из-за этого спортивная пресса никогда не относилась к нему тепло, даже до того, когда он не смог выиграть золото. По какой-то причине они считали его ленивым, а большинство людей полагало, что смысл его прозвища в том, что он предпочитает участвовать в соревнованиях по плаванию на дистанциях не более четверти метра.

– Нет, не глупо, – коротко ответила она и закрыла эту тему.

Молчание дало ему время на размышления, и чем дольше он думал, тем больше мрачнел. Она сказала, что может избавить его от неприятностей, но так ли это? Когда дело дойдет до конфликта, у кого окажется больше авторитета в глазах БШЭ? У Золотой Цыганки или ее продюсеров? Возможно, он рискует многим, а она совсем ничем не рискует. Он понимал, что ему следует отделаться от нее. Но если он отвергнет ее сейчас, то она может лишить его той защиты, какую в состоянии предложить.

– Похоже, ваше прозвище вам не по душе, – сказала она, помолчав. – Тогда как мне вас называть? Каково ваше настоящее имя?

– Мне оно тоже не нравится. Называйте меня Кью-Эм[3].

– Это обязательно? – вздохнула она.

– Так меня все называют.

* * *

Он отвел ее в комнату Элиота, потому что Элиот был в медотсеке и потому что Монтгомери и компания не станут искать их здесь. Они выпили немного вина Элиота, поболтали и занялись сексом.

Секс оказался приятным, но без восторга. Его удивило, как мало ощущался ее протез. Хотя он покрывал все ее тело, он был теплым и почти полностью гибким, и вскоре Купер про него забыл.

Потом она поцеловала его и оделась. Пообещала вскоре увидеться с ним. Ему показалось, что она произнесла что-то о любви. Каким бы нелепым это все ни казалось, но к тому времени он уже не очень-то прислушивался к ее словам. Между ними появилась невидимая стена, и большая ее часть была выстроена ею. Он пытался проникнуть сквозь эту стену – не очень упорно, признал он, – но добрых девяносто девять процентов ее личности находились в яростно охраняемом месте, которое, в чем он не сомневался, он никогда не увидит. Купер мысленно пожал плечами. Конечно, это ее право.

После секса на него навалилась депрессия. Это оказался явно не один из радужных моментов его жизни. Лучшее, что с этим можно было сделать, – оставить в прошлом и не пытаться повторить. Он довольно быстро осознал, что у него это уже получается удивительно хорошо. Лежа голым в постели и глядя в потолок, он не мог припомнить ни единого ее слова.

* * *

По разным причинам он вернулся в свою комнату поздно. Свет он не включил, потому что не хотел разбудить Анну-Луизу. И шагал с особой осторожностью, потому что из-за пары пропущенных стаканчиков у него возникли легкие проблемы с равновесием.

Но все же она, как и всегда, проснулась. И прижалась к нему под одеялом – теплая, влажная, пахнущая мускусом, дыхание чуть кисловатое, когда она поцеловала его. Он был наполовину пьян, а она наполовину проснувшаяся, но когда ее руки прошлись по его телу, а бедра стали настойчиво подталкивать сзади, Купер, к своему удивлению, обнаружил, что готов и она тоже. Она направляла его, потом повернулась на бок и дала ему пристроиться сзади. Затем подтянула колени и обняла их. Голову она пристроила на его руке. Купер поцеловал ее гладкий затылок и куснул за ухо, потом опустил голову на подушку и медленно двигался несколько спокойных минут. Наконец она выпрямилась, стискивая его, и сжала кулаки, вонзив большие пальцы в его бедра.

– Как она тебе понравилась? – пробормотала она.

– Кто?

– Сам знаешь.

Он был совершенно уверен, что сумеет что-нибудь наврать, потому что Анна-Луиза не могла быть настолько уверена, но нахмурился, потому что прежде у него никогда не возникало желания ей солгать.

И поэтому он спросил:

– Ты настолько хорошо меня знаешь?

Она опять потянулась, на этот раз более чувственно и более намеренно, чем просто избавляясь от сонливости.

– Да откуда? Нос не дал мне шанса узнать. Когда ты пришел, я по дыханию поняла, что ты выпил, но почувствовала ее запах на своих пальцах, когда коснулась тебя.

– Да брось…

– Не сердись. – Она протянула руку назад и похлопала его по ягодицам, одновременно прижимаясь к нему спиной. – Ладно, я угадала, кто она. Особой интуиции для этого не потребовалось.

– Это было паршиво, – признал он.

– Очень жаль.

Он знал, что ей действительно жаль, но не понял, радоваться ли ему, или печалиться. Тупость какая-то – не знать таких простейших вещей, как это.

– Это чертовски стыдно, – продолжила она. – Секс никогда не должен быть паршивым.

– Согласен.

– Если не получаешь от него удовольствия, то незачем этим заниматься.

– Ты права на сто процентов.

Купер смог разглядеть в темноте лишь ее зубы, и ему пришлось вообразить ее улыбку, но это удалось ему без труда.

– У тебя что-нибудь осталось для меня?

– Очень может быть.

– Тогда что скажешь, если мы пропустим следующую часть и проснемся?

Она переключилась настолько быстро, что поначалу он с трудом за ней поспевал. Она улеглась на него сверху, а она была одной из самых сильных женщин, каких он знал. Ей нравилось бороться. К счастью, в этих схватках не было проигравших. В них было все, чего не имелось в его опыте с Гэллоуэй. И не удивительно – так было всегда. Секс с Анной-Луизой действительно был очень хорош. Если на то пошло, то и все остальное тоже.

Он лежал в темноте еще долго после того, как она заснула. Тела их прижимались друг к другу, как и вначале, и он размышлял долго, напряженно и со всей возможной ясностью. Почему бы и нет? Почему бы не Анна-Луиза? Она может любить, если он даст ей шанс. А возможно, сможет и он.

Он вздохнул и крепче обнял ее. Она что-то промурлыкала, как большая и довольная кошка, и захрапела.

Он поговорит с ней утром, скажет, о чем думал. И они начнут неуверенный процесс узнавания друг друга.

* * *

Но проснулся он с похмельем, Анна-Луиза уже успела принять душ, одеться и уйти, а в дверь кто-то стучал.

Он кое-как слез с кровати, и разумеется, это было она, Гэллоуэй. Купер испытал дурной момент утраты ориентации, когда пожелал, чтобы это знаменитое лицо вернулось на телеэкран, где ему самое место. Но каким-то образом она очутилась в его комнате, хотя он не смог припомнить, что делал шаг в сторону, пропуская ее. Она все улыбалась и тараторила настолько быстро, что он едва ее понимал. Это был пустой треп о том, как хорошо увидеть его снова и какая уютная у него комната, а глаза ее при этом обшаривали его и комнату от головы до пят и от угла до угла, пока у него не появилась уверенность, что теперь она знает Анну-Луизу лучше его – просто по тем редким следам, которые та оставила в его аскетичной комнатушке.

Разговор обещал стать трудным. Купер закрыл дверь и добрел до кровати, на которую благодарно уселся и уткнулся лицом в ладони.

Когда она наконец-то замолчала, он поднял взгляд. Она сидела на краешке единственного в комнате стула, держа руки на коленях и сплетя пальцы. Смотрелась она настолько бодрой и жизнерадостной, что его едва не стошнило.

– Я ушла с работы, – сообщила она.

Смысл ее слов дошел до Купера не сразу. И лишь через несколько секунд он сумел отреагировать.

– Что?

– Я уволилась. Просто послала всех нахрен и ушла. Все кончено, капут, смыто в унитаз. И пошло оно в задницу.

Ее улыбка показалась ему натянутой.

– Вот как… – Он подумал о том, что она сказала, прислушиваясь к звукам капель из крана в ванной. – И… чем ты будешь заниматься?

– О, не проблема, не проблема.

Она теперь слегка подергивалась. Одно колено подскакивало в ритме четыре четверти, а второе слегка вальсировало. Возможно, это должно было что-то ему поведать. Ее голова резко дернулась влево, потом с легким механическим звуком медленно выпрямилась.

– Меня отовсюду завалили предложениями, – продолжила она. – «Си-Би-Эс» принесет в жертву на каменном алтаре семь девственных вице-президентов, лишь бы подписать со мной контракт. NAAR и «Telecommunion» прямо сейчас ведут генеральное сражение через Шестую авеню, с танками и нервно-паралитическим газом. Блин, я уже зарабатываю половину ВНП Коста-Рики, и все они хотят эту сумму утроить.

– Похоже, что у тебя все в порядке, – осмелился вставить Купер.

Он был встревожен. Движение головы теперь повторялось, а пятки барабанили по полу. Он наконец-то догадался, что жужжание доносится из ее протеза.

– Да пошли и они тоже, – легко бросила она. – Независимое производство – вот это для меня. Делать собственную продукцию. Я тебе покажу кое-какие записи. Никаких больше НОЗ, никаких «Трендекс». Только я и один или двое друзей.

– НОЗ?

– Наименьший общий знаменатель. Мои зрители. Мозги восьмилеток в телах возрастом тридцать один и тридцать шесть сотых года. Демография. Жертвы рака мозга.

– Их такими сделало телевидение, – заметил он.

– Конечно. И им это нравится. Никто и никогда не смог их недооценить, и никто и никогда не смог дать им достаточно телебредятины. А я больше и пытаться не стану.

Она встала и с разворота вышибла дверь. Та рухнула в коридор, покачиваясь на глубокой вмятине, которую ее кулак проделал в металле.

Все это было само по себе дико, но когда грохот от упавшей двери стих, Гэллоуэй так и осталась стоять в полуразвороте, вытянув руку с кулаком. Жужжание стало громче, превратившись в завывание, сопровождающееся чем-то вроде звука сирены. Она обернулась.

– О, проклятье, – проговорила она голосом, который становился все выше с каждым словом. – Кажется, меня заклинило.

И она разрыдалась.

* * *

Куперу были знакомы причуды супербогатых и суперзнаменитых. Он думал, что понимает смысл популярности. Вскоре он узнал, что не знает о ней ни черта.

Успокоил он ее за несколько минут. Через какое-то время она заметила небольшую толпу, собравшуюся вокруг того места, где находилась дверь. Люди перешептывались и показывали на женщину, сидящую на кровати Купера в странной позе с вытянутой рукой. Ее глаза стали холодными, и она попросила у Купера телефон.

Через тридцать секунд после ее первого звонка в коридоре появились восемь работников БШЭ. Охранники оттеснили зевак, а инженеры установили новую дверь, для чего пришлось заменить две покореженные дверные петли. На все это ушло менее четырех минут, а к тому времени Гэллоуэй завершила второй звонок.

Всего она сделала три звонка, и ни один из них не продолжался более двух минут. Во время одного из них она мило поболтала с кем-то из «Telecommunion Network» и вскользь упомянула, что у нее проблема с протезом. Выслушав ответ, она поблагодарила человека на другом конце линии и закончила разговор. Звонок в «GM&L» – конгломерат, владеющий «Сайдкик инкорпорейтед» – был деловым и коротким.

Через два часа в дверь постучал ремонтник из «Сайдкик»[4]. И лишь на следующий день Купер понял, что этот человек был на поверхности Земли, когда ему позвонили, и что для его доставки сюда был использован специальный корабль, разгонявшийся с ускорением в один «g» на протяжении всего пути. И что корабль этот вез только ремонтника и его комплект приборов, который он быстренько открыл и подключил к терминалу компьютера на стене, после чего занялся диагностикой и ремонтом.

Но за эти два часа…

* * *

– Если хочешь, чтобы я ушла, то я уйду, – сказала она, глотнув из третьего бокала вина Купера.

– Пожалуйста, не надо.

Она все еще сидела застывшая, как кадр из боевика. Ноги и правая рука у нее работали, но от бедер и выше по спине и вниз по левой руке протез закоротило. Смотрелось это жутко неприятно. Купер спросил, может ли он что-то для нее сделать.

– Вообще-то, ничего страшного, – ответила она, опуская подбородок на вытянутую руку.

– А они смогут его починить?

– О, конечно. – Она допила вино. – А если нет, то я просто останусь здесь, и у тебя появится настоящая говорящая мебель. Человек-вешалка для шляп.

Она взяла свою рубашку с кушетки и набросила ее на застывшую руку, потом улыбнулась ему. Улыбка приятной не была.

Он помогал ей снять рубашку. Это было примерно как раздевать статую. Идея заключалась в том, чтобы проверить протез на наличие мелких повреждений и видимых трещин, что вызвало бы необходимость быстрого снятия аппарата. Такая перспектива ее явно не обрадовала бы. Но, насколько он мог судить после осмотра, протез был физически цел. Повреждение возникло на уровне электроники.

Так у него появилась возможность максимально разглядеть вблизи техническое чудо этой эпохи – даже ближе, чем накануне вечером, когда они занимались сексом. Тогда правила приличия не позволяли на него пялиться. Теперь же у него имелось идеальное оправдание, и он им воспользовался сполна.

Когда он думал о протезе, его даже пугало, что конструкторы упаковали так много энергии в механизм, которого практически не было. Самая массивная часть протеза приходилась на ядро, которое было сегментировано, обернуто в мягкий пластик телесного цвета и охватывало ее позвоночник от ягодиц до затылка. Его толщина нигде не превышала трех сантиметров.

От ядра лучами расходилась тончайшая сеть золотых цепочек, лент и браслетов, образующая настолько хитроумную систему, что можно было почти поверить, что все это украшения, а не провода, подающие питание на участки, позволяющие ей двигаться. Ленты, сплетенные из золотых проволочек, проходили крест-накрест между ее грудей и соединялись тонкой золотой цепочкой с волнистой S-образной деталью, скрытой под волосами и подсоединенной к задней части золотой тиары, из-за которой она походила на Чудо-Женщину из комиксов. Спиральные ленты, выполненные в виде змей, обвивали ее руки, кусая друг друга за хвосты, пока последние не соединялись с толстыми, инкрустированными драгоценностями браслетами на запястьях. От браслетов, в свою очередь, отходили проволочки толщиной в волос, переходящие в кольца на пальцах, по одному на каждый сустав, и в каждое был встроен бриллиант. Во всех остальных частях тела эффект был во многом таким же. Каждая деталь была сама по себе прекрасным ювелирным изделием. Худшее, что можно было сказать про Меган Гэллоуэй в «обнаженном» виде, – только то, что она демонстративно украшена драгоценностями. Если не обращать на такую чрезмерность внимания, то выглядела она абсолютно ошеломляюще: позолоченная Венера или изображенная фэнтезийным художником амазонка в полном, но непрактичном доспехе. Одетая, она смотрелась как все, если не считать тиары и колец. Протез не имел угловатых поверхностей, натягивающих одежду или выпирающих под неестественными углами. Купер предположил, что для Гэллоуэй это было столь же важно, как и то, что протез смотрелся очень красиво и, безусловно, не как ортопедическое устройство.

– Он уникальный, – сказала она. – Других таких нет.

– Я не собирался на него пялиться.

– О, небо! – воскликнула она. – Ты и не пялился. Ты настолько демонстративно не пялился, что наверняка был переполнен восхищением. И нет… ничего не говори. – Она подняла работающую руку и подождала, пока Купер снова не сядет. – Прошу тебя, хватит извинений. Я очень хорошо представляю, какую проблему создаю для человека с хорошими манерами и любопытством, и я нечестно поступила, высказавшись насчет пялиться или не пялиться. Это делает тебя виноватым независимо от того, как ты себя ведешь.

Она прислонилась к стене, устраиваясь насколько можно удобнее в ожидании ремонтника.

– Я горжусь этой чертовой штуковиной, Купер. Наверное, это очевидно. И, конечно же, отвечала на одни и те же вопросы столько раз, что это вгоняет меня в скуку. Но тебе, поскольку ты предоставил мне убежище в неприятный момент, я расскажу все, что ты захочешь узнать.

– Он действительно золотой?

– Чистое золото, двадцать четыре карата.

– Полагаю, из-за этого и появилось твое прозвище.

Она поняла не сразу, но через секунду ее лицо прояснилось.

– Туше. Мне это прозвище нравится не больше, чем тебе – твое. И оно не более правильное, чем твое. Поначалу Золотой Цыганкой была не я, а протез. Так называлась эта модель. Но до сих пор она изготовлена только в одном экземпляре, и вскоре это название прилипло ко мне. Я это не поощряла.

Купер понял ее очень даже хорошо.

Он задал еще несколько вопросов. Очень скоро объяснения стали для него слишком техническими. Он был удивлен, что она так много об этом знает. Ее знания ограничивались математикой полей с регулируемой деформацией, но это было ее единственное ограничение. Именно ПРД делали существование Пузыря возможным, потому что их можно было настроить в резонанс с конкретными молекулярными или атомными структурами. Поля Пузыря были настроены так, чтобы отталкивать или притягивать молекулы воды, в то время как поля, генерируемые протезом Гэллоуэй, воздействовали на атомы золота, и только на них. Далее она рассказала гораздо больше, чем он смог усвоить, о том, как эти поля генерируются в ядре протеза, а потом формируются волноводами, скрытыми в ее украшениях, и деформируются («Физические термины обычно не элегантны», – извинилась она.), подчиняясь диктату нанокомпьютеров, распределенных по всей аппаратуре, и управляясь процессом, который она назвала «дополненной холиститопологией с нейронной обратной связью».

– А если простыми словами… – взмолился он.

– …то я думаю о нажатии среднего вентиля, музыка звучит непрерывно и приходит сюда. – Она вытянула руку и согнула средний палец. – Ты зарыдаешь, если узнаешь, сколько решений должно принять ядро, чтобы совершить это простое движение.

– С другой стороны, – сказал он и затараторил, вспомнив, что случилось с другой ее рукой, – в моем мозге тоже происходят сложные процессы, когда я делаю то же самое, но мне не нужно их программировать. Это делается за меня. Разве это не почти так же, как у тебя?

– Почти. Но не совсем. Если бы для тебя сделали такой же протез и подключили тебя к нему, ты бы много дергался. Через пару недель ты бы очень неплохо играл в ладушки. Но через год ты бы даже не думал об этом. Мозг самообучается. Что есть упрощенный способ сказать, что ты шесть или семь месяцев будешь бороться днем и ночью с тем, что ощущается как совершенно неестественное, и в конечном итоге научишься это делать. А затем поймешь, что научиться танцевать чечетку на лезвии бритвы станет пустяковой задачей.

– Ты сказала, что тебе задавали все мыслимые вопросы. Какой был самым неприятным?

– Господи, да ты совсем бесстыжий? Тут и думать нечего. «Как вы получили такую травму?». Отвечаю на вопрос, который ты так хитроумно не задал: я сломала свою дурацкую шею, когда я и мой дельтаплан поспорили с деревом. Дерево победило. Через много лет я вернулась и срубила то дерево, что, возможно, было самым дурацким поступком в моей жизни, не считая того, что произошло сегодня. – Она посмотрела на него и приподняла бровь. – Ты разве не собираешься спросить меня об этом?

Купер пожал плечами.

– Самое смешное, я хочу, чтобы ты спросил. Потому что это связано с тем, что у нас было вчера, и именно про это я пришла сюда с тобой поговорить.

– Так говори, – предложил он, гадая, что она может на эту тему сказать, кроме того факта, что это было отвратительно и унизительно для любого из них.

– Это был худший сексуальный опыт в моей жизни. И твоей вины в этом ноль. Пожалуйста, не перебивай. Есть то, о чем ты не знаешь.

Я понимаю, что ты невысокого мнения о моей профессии – я действительно не хочу, чтобы ты меня прерывал, иначе я никогда не договорю. Если ты с чем-то не согласен, можешь сказать потом, когда я закончу.

Ты был бы весьма странным спасателем, если бы оказался фанатом транс-записей или если бы не испытывал превосходства над теми, кто их покупает. Ты молод, достаточно хорошо образован и ясно излагаешь свои мысли, у тебя хорошее тело и привлекательное лицо, а противоположный пол тебя не пугает и не лишает уверенности. Ты находишься на краю всех демографических кривых распределения. Ты не моя аудитория, а люди, которые не относятся к моей аудитории, склонны смотреть на нее сверху вниз, а обычно и на меня, и на мне подобных тоже. И я их не виню. Я и мне подобные взяли то, что могло бы стать великим видом искусства, и превратили его в явление настолько спекулятивное, что от него тошнит даже Голливуд и Шестую авеню.

Ты не хуже меня знаешь, что сейчас взрослеет очень много людей, которые не узнают честную, настоящую, родившуюся внутри них эмоцию, даже если она даст им пинка в зад. Если у них отнять трансеры, то они практически станут зомби.

Я долгое время льстила себя тем, что я немного лучше, чем индустрия в целом. Есть некоторые сделанные мной записи, которые меня в этом поддержат. Вещи, на которые я поставила и которые пытаются быть сложнее, чем того диктует НОЗ. Не те записи, которыми я зарабатываю на хлеб с маслом. Они такие же примитивные, как и худшие туристические путеводители, написанные по заказу. Но я пыталась уподобиться работникам в других художественных «потогонках» прошлого. Тем немногим, кто сумел выдать результат с определенным качеством, как некоторые режиссеры голливудских вестернов, от которых никогда не ждали чего-то большего, чем роль любимцев публики, и которые все же сняли произведения искусства. Или горстка телевизионных продюсеров, которые… но их имена тебе ничего не говорят, верно? Извини, я не собиралась читать тебе лекции. Просто я это исследовала – роль искусства в массовой культуре.

У всех этих старых форм искусства был андерграунд, альтернативная версия – независимые личности, которые пробивались вперед без финансирования и выдавали результаты переменного качества, но с определенным видением, каким бы странным оно ни было. Транс-записи дороже фильмов или телевидения, но и там есть андерграунд. Просто он существует настолько глубоко, что практически никогда не выходит на свет. Можешь не верить, но и при записи эмоций можно создавать великое искусство. Я могу назвать имена, но любое из них ты никогда не слышал. И я не говорю о тех, кто записывает то, что испытываешь во время убийства, – это совершенно иной андерграунд.

Но ситуация усложняется. До сих пор было так, что мы могли хорошо зарабатывать, но при этом держаться подальше от записей секса. Позволь добавить, что я не испытываю презрения к людям, которые делают записи секса. Учитывая состояние нашей аудитории, для многих из них сделалось необходимостью иметь под рукой заезженную кассету для мастурбации, так что, когда им становится невтерпеж, они используют ее по назначению. Большинство из них не имеет ни малейшего представления о чем-то ином. Я просто не хочу делать такие записи сама. В нашем ремесле уже стало аксиомой, что любовь – единственная эмоция, которая не может быть записана, и я не могу…

– Извини, но тут я должен прервать, – сказал Купер. – Я никогда такого не слышал. Более того, я слышал как раз противоположное.

– Ты слушал нашу рекламу, – возразила она. – Выкинь это дерьмо из головы, Купер. Это чистое надувательство. – Она потерла лоб и вздохнула. – Ну, хорошо. Я высказалась не совсем точно. Я могу сделать запись того, как я люблю маму, или папу, или того, кого я уже люблю. Это нелегко сделать – чем тоньше эмоции, тем труднее они улавливаются и записываются. Но никто еще не записывал сам процесс влюбленности. Для трансинга это своего рода принцип неопределенности Гейзенберга, и никто точно не знает, чем обусловлено ограничение – оборудованием или человеком, которого записывают. Но оно существует, и есть очень веские причины полагать, что никому и никогда не удастся записать такой тип любви.

– Не понимаю, почему бы и нет, – признался Купер. – Это же будут очень сильные эмоции. А ты сказала, что самые сильные эмоции легче всего записать.

– Это так. Но… ладно, попробуй-ка представить. Я получила свою работу, потому что у меня лучше получается не обращать внимания на всю аппаратуру, используемую в процессе трансинга. Причина в моем протезе. В смысле, если я научилась забывать, что я управляю им, то могу игнорировать что угодно. Вот почему телеканалы прочесывают отделения травматологии в больницах, высматривая потенциальных звезд. Это как… так вот, в ранние дни исследования секса они предлагали людям трахаться в лабораториях, обклеив их датчиками. И многие просто не смогли этого делать. Они были слишком напряжены. Подключи большинство людей к транскордеру, и получишь вот что: «О, как будет интересно делать запись, посмотри, сколько людей за мной наблюдают, и сколько вокруг камер, как интересно, а теперь мне нужно о них забыть, я должен о них забыть, я просто должен о них забыть…»

Купер поднял руку и кивнул. Он вспомнил, как увидел ее вылетающей из воды в тот первый день в Пузыре и свои чувства в тот момент.

– Так что суть создания записи, – продолжила она, – это игнорировать сам факт, что ты ее создаешь. Реагировать в точности так, как бы ты реагировал, если бы не создавал ее. Это требует от актера определенных качеств, но большинство актеров на это не способно. Они слишком много думают о процессе. И не могут вести себя естественно. В этом и заключается мой талант: вести себя естественно при неестественных обстоятельствах.

Но есть ограничения. Ты можешь трахаться без тормозов во время трансинга, и запись сохранит, насколько хороши были ощущения и как ты безумно наслаждался процессом. Но все это рассыпается, когда машина сталкивается с первым моментом влюбленности. Или этот момент наступает, или тот, кого записывают, просто не может войти в нужное настроение, чтобы влюбиться. Отвлечение самого трансера делает это эмоциональное состояние невозможным.

Но тут я реально отклонилась от темы. Буду признательна, если ты станешь просто слушать, пока я не скажу все, что должна сказать.

Она опять потерла лоб и посмотрела в сторону.

– Мы говорили об экономике. Надо создавать то, что продается. Мои продажи падают. Моя специализация – это то, что мы называем «тусовки». Ты тоже можешь отправиться в роскошные места с шикарными людьми. Ты тоже можешь быть важным, узнаваемым и ценимым. – Она скорчила гримасу. – И еще я делаю то, что мы снимали в Пузыре. Ощущалки, только без секса. Честно говоря, они тоже сейчас продаются не очень хорошо. Записи со снобами все еще пользуются спросом, но их снимают все подряд. В них ты выставляешь на рынок свою знаменитость, а моя постепенно снижается. Конкуренция там бешеная.

Вот почему я… ну, это Маркхэм меня на это уговорил. Я уже дошла до края и была готова переключиться на придурков, которые ловят кайф, звоня женщинам и молча сопя в трубку. – Она подняла на него взгляд. – Полагаю, ты знаешь, что это за личности.

Купер кивнул, вспоминая слова Анны-Луизы. Значит, даже Гэллоуэй не смогла этого избежать.

Она глубоко вдохнула, но больше не отводила взгляд.

– В любом случае, я хотела сделать нечто такое, что было бы хоть немного лучше старой насточертевшей порнухи. Сам знаешь: в гостиную входит торговый агент. «Я хотел бы показать вам свои образцы, мэм». Женщина распахивает пеньюар. «Взгляни на эти образцы, приятель». Переход к постельной сцене. Я решила, что для моей первой записи секса я испробую нечто более эротичное, чем скабрезное. Мне была нужна романтическая ситуация, и если я не смогу вставить в нее сколько-то любви, то хотя бы попробую чувство близости. И будет это с красивым парнем, которого я встречу неожиданно. Он будет окутан некой аурой романтики. Быть может, поначалу мы поссоримся, но все же нас сведет непреодолимое влечение, и мы займемся любовью и расстанемся на немного трагичной ноте, поскольку будем из разных миров и никогда не сможем…

По ее щекам струились слезы. Купер осознал, что сидит с открытым ртом. Он подался к ней, поначалу слишком изумленный, чтобы говорить.

– Ты и я… – выдавил он наконец.

– Черт, Купер, очевидно, что ты и я.

– И ты подумала, что… то, чем мы занимались прошлой ночью… ты и вправду думала, что такое стоило записывать? Я знал, что это было плохо, но даже не догадывался, насколько плохо это могло стать. Я знал, что ты меня используешь – черт, я ведь тоже тебя использовал, и мне это нравилось не больше, чем тебе, – но никогда не думал, что это было настолько цинично…

– Нет, нет, нет, нет! – Она уже всхлипывала. – Было не так. Было еще хуже! Все должно было случиться спонтанно, черт побери! Я тебя не выбирала. Это должен был сделать Маркхэм. Найти кого-то, подготовить, организовать встречу, скрыть камеры для записи встречи и позднее в спальне. Подробностей я не знала. Мы изучили старое шоу под названием «Скрытая камера» и использовали некоторые из их приемов. Они всегда подбрасывали мне что-то неожиданное, помогая сохранять свежесть восприятия. Но как я могла удивиться, когда ты оказался возле моего столика? Сам посуди: в романтическом Пузыре, красавец спасатель – спасатель, боже ты мой! – спортсмен-олимпиец, которого миллионы видели по телевизору, раздраженный моими богатенькими декадентскими друзьями… Да такого набора клише я не получила бы даже от самого укуренного телевизионного сценариста!

Какое-то время в комнате слышалось лишь ее негромкое всхлипывание. Купер взглянул на произошедшее с разных сторон, и с любой их них все выглядело паршиво. Но ему столь же хотелось действовать по сценарию, как и ей.

– Я ни за что не согласился бы на твою работу, – сказал он.

– И я бы тоже, – выдавила она, немного придя в себя. – И не соглашусь, будь она проклята. Хочешь узнать, что произошло сегодня утром? Маркхэм мне продемонстрировал, насколько он на самом деле оригинален. Я сидела и завтракала, и тот парень – он спасатель, ты готов? – споткнулся и вывалил свою тарелку мне на колени. Так вот, пока он меня чистил, он начал меня охмурять со скоростью, от которой позеленел бы Нил Саймон[5]. Извини, опять полезла в историю. Достаточно сказать, что парень словно читал текст по сценарию… после него та дерьмовая сценка, что мы вчера разыграли вместе, покажется просто чудесной. Улыбка у него была фальшивая, как бронзовый транзистор. Я поняла, что происходит, что я сделала с тобой, поэтому сунула того сукиного сына мордой в его французский тост, отыскала Маркхэма, сломала его гребаную челюсть, уволилась с работы и пришла сюда извиниться. И слегка психанула и вышибла твою дверь. Так что извини, мне на самом деле очень жаль, что так случилось, и я бы ушла, но сломала свой протез, а я ненавижу, когда на меня пялятся, как те зеваки, и я осталась бы здесь еще немного, пока не придет ремонтник, и даже не представляю, что я теперь буду делать.

Тут остатки ее самообладания разлетелись на куски, и она горько зарыдала.

* * *

К моменту прихода ремонтника Гэллоуэй опять взяла себя в руки.

Фамилия ремонтника была Снайдер. Он был и врачом, и кибертехником, и Купер предположил, что такая комбинация позволяет ему самому устанавливать за услуги любую цену.

Гэллоуэй прошла в спальню и получила все чистые полотенца. Она расстелила их на кровати, потом сняла одежду. Легла лицом вниз на толстую подкладку из полотенец, поместив их от коленей до талии. Устроилась со всем удобством, которое позволяла заклинившая рука, и стала ждать.

Снайдер поколдовал кнопками на диагностическом приборе, коснулся острыми, как иголки, щупами различных точек на ядре протеза, и рука Гэллоуэй расслабилась. Он сделал еще несколько подключений, в ядре что-то взвыло, и протез раскрылся наподобие «железной девы». Все браслеты, цепочки, амулеты и кольца разделились вдоль невидимых соединительных линий. Затем Снайдер подошел к кровати, ухватил протез одной рукой вокруг центра ядра и поднял его с тела Гэллоуэй. Он поставил протез на «ноги», и тот быстро встал по стойке «смирно».

Купер как-то видел эстамп Эшера[6] под названием «Корка», на которой с бюста женщины словно бы срезана полоской кожа и причудливо расположена в пространстве, занимая объем больше первоначального. Там видны и внешняя, и внутренняя поверхности кожи, как если бы ленту нарисовали на невидимой поверхности неправильной формы. Протез Гэллоуэй – минус Гэллоуэй – смотрелся очень похоже. Это было одно-единое, хотя и скрученное, целое, конструкция из пружинок и проводков, слишком хрупкая, чтобы стоять самостоятельно, но, тем не менее, каким-то образом стоящая. Купер видел, как она слегка покачивается, сохраняя равновесие, и кажется слишком живой.

Гэллоуэй, с другой стороны, напоминала тряпичную куклу. Снайдер взглядом попросил Купера о помощи, и они перевернули ее на спину. Она немного владела руками, а голова у нее не болталась по-кукольному, чего ожидал Купер. Вдоль усеянного шрамами позвоночника тянулась металлическая проволока.

– Я тоже была спортсменкой – до несчастного случая, – сказала она.

– Неужели?

– Ну, не твоего класса. Мне было пятнадцать, когда я сломала шею, и весь мир не рукоплескал мне, как бегунье. Девушки в таком возрасте уже слишком стары для бега.

– Это не совсем так, – возразил Купер. – Но после пятнадцати все намного тяжелее.

Она потянулась к одеялу руками, которые действовали не очень хорошо. Вкупе с ее неспособностью приподняться на кровати, наблюдать за этим было больно. Купер протянул руку к краю одеяла.

– Нет, – твердо произнесла она. – Правило первое. Никогда не помогай инвалиду, если тебя не попросили. И неважно, как плохо у нее получается, просто не помогай. Она должна научиться просить, а ты должен научиться позволять ей делать то, что она может.

– Увы, у меня не было знакомых инвалидов.

– Правило второе. Негр может называть себя негром, а инвалид может называть себя инвалидом, но не дай бог здоровому белому человеку произнести любое из этих слов.

Купер откинулся на спинку стула.

– Может, мне проще будет заткнуться, пока ты не перечислишь все правила?

Она улыбнулась.

– На это уйдет весь день. И, если честно, некоторые из них противоречат друг другу. Мы можем быть довольно раздражительными, но я не собираюсь за это извиняться. Это не твоя вина, но мне кажется, что я тебя из-за этого немного ненавижу.

Купер поразмыслил над ее словами.

– Думаю, я бы тоже, наверное, стал.

– Да. Тут нет ничего серьезного. Я с этим уже давно примирилась, после пары тяжелых лет.

Она так и не смогла дотянуться до одеяла и в конце концов, сдалась и попросила его помочь. Купер укрыл ее до шеи.

Он подумал, что еще многое хотел бы узнать, но почувствовал, что она, скорее всего, больше не сможет отвечать на вопросы, что бы она по этому поводу ни говорила. Да и он уже не так горит желанием узнавать ответы. Он уже собрался было спросить, для чего нужны полотенца на кровати, и тут для него внезапно стало очевидным, для чего они нужны, и Купер даже не мог представить, почему не понял этого сразу. Он попросту ничего не знал о ней, и совсем ничего – об инвалидности. Ему было немного стыдно такое признавать, но он не был уверен, что хочет знать об этом больше.

* * *

Он никак не смог бы утаить события этого дня от Анны-Луизы, даже если бы захотел. Весь комплекс гудел, пересказывая друг другу историю о том, как Золотая Цыганка слетела с катушек, хотя новость про то, что она уволилась с работы, еще не стала общеизвестной. За время своей очередной смены он рассказал эту историю трижды. Каждый рассказ немного отличался, но все были приближены к правде. Похоже, большинство рассказчиков полагало, что это забавно. Купер предположил, что еще вчера он бы тоже так считал.

Вернувшись с работы, Анна-Луиза осмотрела дверные петли.

– Должно быть, у нее впечатляющий хук правой, – предположила она.

– Вообще-то, она била левой. Хочешь послушать, как все было?

– Я вся внимание.

И тогда он рассказал ей все. Куперу было очень нелегко понять, как она воспринимает его рассказ. Она не смеялась, но и особой симпатии не проявляла. Когда он договорил – упомянув с некоторым трудом о недержании Гэллоуэй, – Анна-Луиза кивнула, встала и направилась в ванную.

– Ты жил беззаботной жизнью, Кью-Эм.

– О чем ты?

Она развернулась и, кажется, впервые разозлилась.

– О том, что, судя по твоим словам, ни о чем худшем, чем недержание, ты никогда в жизни не слышал.

– Ну, и что это тогда? Ничего особенного?

– Уж точно не для той женщины. Для большинства людей с ее проблемой это означает катетеры и мешки для кала. Или памперсы. Вроде тех, что носил мой дедушка в последние пять лет жизни. Все ее операции и аппаратура, имплантированная и наружная… короче, они чертовски дорогие. Их нельзя было сделать за деньги, которые дедушка получал от государства, и программы медицинского страхования Конгломерата тоже их не оплатят.

– А, так вот в чем дело. Только потому, что она богата и может себе позволить наилучшее лечение, ее проблемы ничего не стоят. А хотела бы ты…

– Минутку, погоди… – Она смотрела на него, и выражение ее лица менялось от симпатии к отвращению. – Я не хочу с тобой ссориться. И знаю, что мне не было бы приятно сломать себе шею, будь я даже миллиардером.

Она помолчала, похоже, тщательно подбирая слова.

– Меня в этой истории что-то тревожит, – сказала она, наконец. – Даже не могу точно сказать, что именно. Как минимум я волнуюсь за тебя. Я и теперь считаю, что ты совершил ошибку, связавшись с ней. Ты мне нравишься. И я не хочу увидеть тебя пострадавшим.

Купер внезапно вспомнил свое решение накануне ночью, когда она спала рядом с ним. И это его ужасно смутило. Что реально он испытывает к Анне-Луизе? После всего, что Гэллоуэй рассказала о любви и лжи в рекламных роликах трансеров, он не знал, что и думать. Можно лишь пожалеть, если подумать об этом, что в его возрасте он не имеет ни малейшего представления о том, какой может быть любовь, и что он действительно предположил, что ее можно найти, когда придет время, в транс-записях. И это его разозлило.

– Да о чем ты говоришь? Пострадавшим? – взорвался он. – Она не опасна. Я признаю, что она на миг потеряла там контроль, и она ужасно сильная, но…

– О, помогите же, кто-нибудь! – простонала Анна-Луиза. – И что мне прикажете делать с этими эмоционально недоразвитыми придурками, которые думают, что реально только то, о чем им скажет кто-то по теле…

– Придурками? Ты назвала меня расистом, когда…

– Ладно, извини.

Он еще некоторое время негодовал, но она лишь качала головой и не слушала, и наконец Купер смолк.

– Закончил? Прекрасно. Я здесь схожу с ума. У меня остался всего месяц до возвращения домой. И я воспринимаю большинство землян – это для тебя достаточно нейтральный термин? – как ненормальных. Ты не настолько плох – большую часть времени, за исключением того, что ты, похоже, слабо представляешь, ради чего живешь. Ты любишь трахаться и любишь плавать. Даже в этом вдвое больше смысла, чем есть у большинства придур… терран.

– Ты… уезжаешь?

– Сюрприз! – воскликнула она с нескрываемым сарказмом.

– Но почему ты мне не сказала?

– А ты никогда не спрашивал. Ты о многом никогда не спрашивал. Вряд ли ты когда-нибудь сознавал, что у меня могло появиться желание рассказать о своей жизни или что она может отличаться от твоей.

– Ошибаешься. Я почувствовал разницу.

Она приподняла бровь и вроде бы собралась что-то сказать, но передумала. Потерла лоб, потом глубоко и решительно вдохнула.

– Мне почти жаль это слышать. Но, боюсь, уже поздно начинать сначала. Я от тебя ухожу.

И она начала собирать вещи.

Купер попытался ее отговорить, но у него ничего не вышло. Она заверила, что уходит не из-за того, что ревнует. Похоже, ее даже позабавило, что Купер подумал, что причина может быть в этом. И еще она сказала, что не собирается перебираться к Юрию Фельдману. И свой последний месяц в Пузыре намерена прожить одна.

– Я возвращаюсь на Луну, чтобы сделать то, что давно планировала, – сказала она, завязывая свой вещмешок. – Поступлю в академию полиции. Я скопила достаточно, чтобы оплатить обучение.

– Полиции?

Купер удивился бы меньше, если бы она заявила, что собирается полететь на Марс, размахивая руками, как крылышками.

– А ты и понятия не имел, так? Что ж, да и с какой бы стати? Ты не особо замечаешь других людей, если только не трахаешь их. Я не утверждаю, что это твой недостаток – тебя научили быть таким. Ты вообще когда-нибудь задумывался, что я здесь делаю? Меня привлекли вовсе не условия работы. Я презираю это место и всех, кто сюда прилетает. Я даже не очень люблю воду и ненавижу это чудовищное непотребство, называемое Пузырем.

Купер с трудом преодолел шок. Он даже представить не мог, что существуют люди, которых не привлекает магия Пузыря.

– Тогда почему? Почему ты здесь работаешь и почему его ненавидишь?

– Ненавижу, потому что люди в Пенсильвании голодают, – ответила она, озадачив его окончательно. – И я работаю здесь, да поможет мне бог, из-за хорошей зарплаты, чего ты мог не заметить, потому что вырос в комфорте. Я сказала бы, что вырос богатым, но теперь я знаю, что такое настоящее богатство. А я выросла бедной, Купер. Еще одна мелкая подробность, которую ты не удосужился узнать. Я тяжело работала ради всего, включая шанс попасть сюда, в этот отвратительный сутенерский город, чтобы обеспечивать безопасность для богатых дегенератов, потому что БШЭ платит полновесными и твердыми долларами GWA. Ты, наверное, никогда этого не замечал, но Луна претерпевает серьезные экономические затруднения, потому что попала между двумя вашими государствами-корпорациями… короче, забудь. Какой смысл забивать свою симпатичную головку такой ерундой?

Она подошла к двери, открыла ее, потом обернулась и посмотрела на него.

– Если честно, Купер, я не испытываю к тебе неприязни. Думаю, мне тебя жаль. Достаточно жаль, чтобы повторить: опасайся Гэллоуэй. Если свяжешься с ней прямо сейчас, то пострадаешь.

– До сих пор не понимаю, как.

Она вздохнула и отвернулась.

– Тогда мне больше нечего сказать. Увидимся.

* * *

Меган Гэллоуэй сняла номер-люкс «Миссисипи», лучший в отеле. Она не подошла к двери, когда Купер постучал, а просто открыла дверь дистанционно.

Она сидела на кровати, одетая в просторную ночную рубашку, и в очках с тонкой оправой, и смотрела на стоящий перед ней небольшой ящик. Кровать напоминала пароход с задним колесом, не хватало лишь дыма и искр из стоек балдахина, и была больше всей его комнаты вместе с ванной. Она сдвинула очки на кончик носа и уставилась на него поверх них.

– Я что-то могу для тебя сделать?

Купер обошел кровать и разглядел ящик, у которого на одной из сторон мерцало тускловатое изображение.

– Что это?

– Старинный телесериал. «Хани Уэст», примерно 1965 год, канал Эй-Би-Си. В главных ролях Энн Фрэнсис, Джон Эриксон и Ирен Херви. Шел по пятницам в девять вечера. Спин-офф «Закона Берка»[7], помер в 1966 году. Что не так?

– А почему картинка не объемная?

– Тогда этого еще не было. – Она сняла очки и принялась покусывать резиновую дужку. – Как у тебя дела?

– Удивлен, что ты носишь очки.

– Когда тебе сделают столько операций, сколько сделали мне, ты пропустишь те, без которых можно обойтись. И почему мне кажется, что тебе трудно произнести то, ради чего ты ко мне пришел?

– Не хочешь сходить поплавать?

– Бассейн закрыт. Еженедельная фильтрация, или что-то в этом роде.

– Знаю. Нет лучшего времени, чтобы поплавать.

Она нахмурилась.

– Но мне сказали, что во время фильтрации никого не впускают.

– Да. Это незаконно. Как и все, что доставляет удовольствие, верно?

* * *

Каждые сутки Пузырь закрывали на час для ускоренной фильтрации. Когда-то он был открыт весь день, а фильтрация работала постоянно. Но потом некий клиент ухитрился обойти три системы безопасности, после чего был аэрирован, взболтан, облучен, центрифугирован и под конец пропущен под давлением через несколько очень мелких сеток. Большая часть того, что от него осталось, все еще присутствовала в воде в той или иной форме, а легенда о нем родила первого на станции призрака.

Но задолго до того, как Фильтрованный Фантом начал бродить по коридорам, систему изменили. Фильтры никогда не отключали полностью, но пока люди находились в бассейне, фильтры работали на малой скорости. Один раз в день их включали на полную мощность.

Но все же этого было недостаточно. Поэтому каждые десять дней БШЭ закрывала бассейн на более длительное время и подвергала воду интенсивной обработке.

– Не могу поверить, что никто за этим не наблюдает, – прошептала Меган.

– Это ошибка. Безопасность обеспечивается компьютером. Здесь установлено двадцать камер, но кое-кто забыл сказать компьютеру, что надо завопить, если он увидит, как кто-то входит во время фильтрации. Мне об этом сообщил сам компьютер, и он считает, что это очень забавный ляп.

Орды купающихся ушли два часа назад, а бригада чистильщиков – за полчаса до Купера и Меган. Гэллоуэй, наверное, полагала, что после двух визитов знает Пузырь очень хорошо. Сейчас она обнаруживала, как это давно понял Купер, что не знает ничего. Разница между курортным пляжем в выходные во время отпуска и в какой-нибудь день в середине зимы была ничем по сравнению с тем, что она увидела сейчас.

Это был идеально неподвижный и абсолютно прозрачный хрустальный шар размером с планету.

– О, Купер.

Он ощутил, как она сжала его руку.

– Посмотри. Там внизу. Нет, левее.

Она взглянула туда, куда указывал его палец, и увидела стайку золотых рыбок далеко под поверхностью. Они плыли наподобие ленивых субмарин, большие и толстые, как арбузы, и ручные, как белки в парке.

– Можно его потрогать, папочка? – прошептала она, едва не хихикнув. Купер сделал вид, что раздумывает, потом кивнул. – Знаешь, а мне почти не хочется этого делать. Это как огромное поле, засыпанное свежевыпавшим снегом, на котором еще никто не оставил следов.

– Да, знаю. – Он вздохнул. – Но это можем сделать и мы. Поторопись, пока тебя кто-нибудь не опередил.

Купер улыбнулся ей и медленно оттолкнулся с невесомого насеста на террасе солярия, проходящей по ободу бокала для шампанского.

Она оттолкнулась сильнее и обогнала его на полпути, как он и предполагал. Волны от ее вхождения в воду разошлись идеальными кругами, а потом и он вошел в воду сразу после нее.

* * *

Это был совершенно другой мир.

Когда много лет назад был предложен проект Пузыря, он был задуман как сплошной водяной шар, для поддержания которого не использовалось бы ничего, кроме невесомости и поверхностного натяжения. И то, и другое были бесплатны, что было существенным аргументом в их пользу.

Но в конечном итоге строители проголосовали за поля ПРД. Причиной было то, что, хотя любой объем воды приобретал в невесомости сферическую форму, поверхностное натяжение не имело достаточной силы, чтобы поддерживать эту форму, если ее потревожить. Такая структура работала бы прекрасно, но при условии, что в нее не проникали пловцы, нарушая хрупкий баланс.

ПРД обеспечивали необходимую и незаметную силу, сохраняющую весь замысел. Настроенные притягивать или отталкивать воду, они также действовали как сила, выталкивающая посторонние предметы или к внутренней, или к внешней поверхности. По сути, они заставляли все, что не было водой, плавать. Кусок свинца всплывал легче, чем тело человека. Пузырьки воздуха тоже выталкивались на поверхность. Поля были сознательно настроены на низкую интенсивность. В результате люди не выскакивали из воды, как пробки, а медленно дрейфовали к поверхности, где плавали в воде довольно высоко. Кроме того, когда бассейн был открыт, он постоянно взбалтывался миллионами воздушных пузырьков.

Когда Купер и Гэллоуэй вошли в воду, пузырьки, оставленные счастливыми купальщиками, уже давно слились с одним из больших объемов воздуха. Пузырь превратился в волшебную линзу, в объем воды с бесконечной кривизной. Он был почти прозрачным, с легким аквамариновым оттенком. То, как он преломлял свет, околдовывало настолько, что человек мог вообразить, будто видит все вокруг себя.

Он искажал сам внешний мир. Станция спасателей, кабинки для переодевания, бар и кресла солярия в центре были скручены почти до неузнаваемости, словно исчезали за горизонтом событий черной дыры. Обод бокала, темно-фиолетовый купол силового поля над ним и круг кресел в солярии, где клиенты могли подрумяниваться под настоящим солнечным светом, изгибались и расплывались наподобие сюрреалистичного ландшафта. И все внутри и снаружи Пузыря перетекало из одной конфигурации в другую, когда человек менял позицию в воде. Ничто не оставалось постоянным.

У этого правила имелось единственное исключение. В воде предметы не искажались. Тело Гэллоуэй существовало в другой плоскости, перемещалось на зыбком и искривленном фоне почти как дисгармонирующее вторжение реальности: розовая плоть и золотой металл, вьющиеся желтые волосы, движущиеся руки и ноги. Воздушные пузырьки, выходящие из ее дыхательного мундштука, каскадом струились вниз перед ее телом. Они поглаживали ее тысячами переливающихся капелек ртути, пока ноги не взбивали их в пену. Меган плыла наподобие элегантного и обтекаемого летательного аппарата, оставляющего за собой инверсионный след.

Обычно Купер не надевал мундштук и шейный баллон, когда плавал один, но сейчас он их надел – в основном, чтобы Гэллоуэй не потребовала снять свои. Купер считал, что единственный достойный вариант – плавать полностью обнаженным. По его мнению, дыхательные аппараты требовались только ракообразным и планктону, которые не понимали физических законов Пузыря и никогда не удосуживались потратить какое-то время на их изучение. Можно было безнадежно потеряться, утратить ориентацию и возможность понять, где кратчайшее расстояние до воздуха. Хотя тела со временем всплывут на поверхность, по пути можно легко утонуть. У Пузыря не имелось ни отмелей, ни глубины. Поэтому мундштуки были обязательны для всех пловцов. Они состояли из двух полукруглых баллонов, надевающихся на шею, шланга, закрепляемого на ухе датчика и самого мундштука. В баллонах был запас кислорода на пятнадцать минут, подаваемого или по мере необходимости, или когда датчик по изменению цвета крови посылал сигнал, что организму необходим кислород. Устройство автоматически уведомляло и пользователя, и станцию спасателей, когда баллоны оказывались почти пустыми.

Среди спасателей было делом чести вернуть баллоны такими же полными, какими они были выданы.

В Пузыре можно было проделывать такие трюки, которые были просто невозможны на плоской воде. Купер показал ей некоторые из них, и вскоре она начала делать их сама. Они вместе вырывались из воды, описывали в воздухе длинные ленивые параболы, оставляя за собой кометные хвосты воды. Поля ПРД воздействовали на воду в их телах постоянно, но сила эта была настолько вялая, что позволяла им оставаться в воздухе несколько минут, пока не уступала неотвратимому импульсу, направленному к центру. Они украшали воду пенными следами, забрызгивали воздух мельчайшими капельками тумана. Проносились сквозь воду, пересекая Пузырь по радиусу и набирая скорость, пока не выскакивали на внутренней поверхности, пронзали внутреннюю полость, опять входили в воду, проплывали дальше и выныривали к солнечному свету. Если они набирали достаточную скорость, то инерция возносила их к темному солнцезащитному полю, достаточно твердому, чтобы на нем стоять.

Желание попросить Меган прийти с ним сюда породило у него нехорошие предчувствия. Более того, он удивился, услышав себя, когда попросил об этом. Несколько часов он не мог решиться, подходил к ее двери и уходил, не постучав. Оказавшись в ее номере, он словно впал в ступор, не в силах с ней заговорить, особенно из-за того, что сам не знал, что хотел ей сказать. Поэтому он привел ее сюда, где говорить было не обязательно. И самым большим сюрпризом оказалось то, что он был счастлив. Было так здорово разделить с кем-то такое удовольствие. Он гадал, почему не поступал так раньше. Удивился, почему не приводил сюда Анну-Луизу, вспомнив ее откровенное и реальное мнение о Пузыре, а потом отбросил мысли о ней.

Это была изнурительная игра. Он был в очень хорошей форме, но начал уставать. Интересно, Гэллоуэй когда-нибудь устает? Если и так, то ее, кажется, подпитывала энергией головокружительная радость от пребывания здесь. Она высказала ее суть во время короткого отдыха на внешнем ободе.

– Купер, ты гений. Мы только что угнали плавательный бассейн!

Большие часы на станции спасателей подсказали Куперу, что пора закругляться, и не столько из-за того, что он нуждался в отдыхе, а потому, что оставалось нечто такое, что он хотел ей показать. Такое, чего она не ожидала. Поэтому он подплыл к ней, взял ее за руку, показал на обод бокала и увидел, как она кивнула. Меган набрала скорость, и он последовал за ней.

На ободе они оказались как раз вовремя. Купер показал на солнце, заслонив глаза, как раз в тот момент, когда свет начал меняться. Он прищурился… началось! Земля выглядела черным диском, медленно поглощающим солнце.

Планета отъедала его все больше и больше. Атмосфера породила ни с чем не сравнимое световое шоу. Янтарные руки обхватили черную дыру в небе, быстро меняя цвет через весь спектр: чистые и сияющие цвета на фоне глубочайшей черноты, какую только можно представить. Солнце ужалось до яркой точки, резко вспыхнуло и исчезло. Остались только краешек короны, гало земной атмосферы и звезды.

Миллионы звезд. Если туристы на что и жаловались в Пузыре, то обычно на это. Звезд не было. Причина была простой: космос наполнен радиацией. Ее достаточно, чтобы поджарить незащищенного человека. Любая защита, способная отрезать радиацию, погасит и слабый свет звезд. Но теперь, во время солнечного затмения, датчики в поле сделали его прозрачным, как стекло. Поле все еще было непрозрачным для многих длин волн, но для человеческого глаза это не имело значения. Оно просто исчезло, а они зависли обнаженными в космосе.

Купер не мог представить лучшего места или времени для секса, и именно этим они и занялись.

* * *

– Кайфанул от этого еще немного? – спросила она.

– Угу.

Он все еще пытался отдышаться. Меган положила голову ему на грудь и удовлетворенно вздохнула.

– Я все еще слышу, как бешено колотится твое сердце.

– Мое сердце редко получало такую нагрузку.

– И некие четверть метра, судя по всему, тоже.

Он рассмеялся.

– Значит, догадалась. Это преувеличение.

– Но пятая часть метра будет преуменьшением. Что скажешь?

– Пожалуй, что так.

– А что в промежутке? Девять сороковых? Кому, черт побери, нужно прозвище вроде «Купер девять сороковых метра»? Это примерно соответствует истине?

– Достаточно близко для рок-н-ролла.

Она немного подумала над его словами, потом поцеловала его.

– Готова поспорить, что ты знаешь точный размер. До чертовой десятой миллиметра. С таким прозвищем ты просто обязан его знать.

Она опять рассмеялась и пошевелилась в его объятиях. Он открыл глаза и встретился с ней взглядом.

– На этот раз я буду рок, а ты ролл, – предложила она.

* * *

– Наверное, старею, – признался он наконец.

– Ты был бы очень старым, если бы не старел.

Ему пришлось улыбнуться, и она поцеловала его снова.

– Я лишь сожалею, что мы не остались посмотреть, как выходит солнце, – сказал он.

– Ну, а я сожалею немного больше, чем об этом. – Она всмотрелась в его лицо и, похоже, озадачилась тем, что увидела. – Проклятье. Никогда бы такого не ожидала, но не думаю, что ты действительно огорчен. Не знаю, почему, но мне не кажется, что тебе требуется успокаивать свое раненое эго.

– Пожалуй, да, – пожал он плечами.

– И в чем твой секрет?

– Наверное, в том, что я просто реалист. Никогда не заявлял, что я супермен. И я провел очень бурную ночь.

Он закрыл глаза, не желая это вспоминать. Но, если честно, что-то не давало ему покоя, и что-то еще предупреждало – не спрашивай об этом. Но он все же спросил.

– У меня не только была очень насыщенная ночь, – сказал он, – но, как мне кажется, я ощутил некое… короче, ты была далеко не полностью увлечена. Во второй раз. Думаю, это меня слегка отвлекло.

– А сейчас?

Он посмотрел на ее лицо, но она выглядела не сердитой, а лишь довольной.

– Я был прав?

– Конечно.

– И что было не так?

– Да так, мелочь. Я всего лишь абсолютно ничего не ощущала от кончиков пальцев ног до… примерно досюда.

Она подняла руку над грудью, чуть ниже плеч.

Он был настолько потрясен, что до него не сразу дошло. Когда он начал осознавать то, что она сказала, то ощутил ужас, по сравнению с которым импотенция показалась бы мелкой неприятностью.

– Ты же не можешь утверждать… все, что я делал… ты притворялась? Все только изображала, все время? Ты испытывала…

– В ту первую ночь – да. Так и было. Полностью. Не очень хорошо, полагаю, судя по твоей реакции.

– …но только что…

– Только что было иначе. Даже не знаю, смогу ли объяснить.

– Пожалуйста, попробуй. – Было очень важно, чтобы она попробовала, потому что его охватило такое отчаяние, какого он не мог и вообразить. – Ты можешь… все происходит через движения? Так? И ты реально не можешь заниматься сексом?

– У меня полноценная и удовлетворительная сексуальная жизнь, – заверила она. – Она отличается от твоей, и не такая, как у других женщин. Есть много адаптаций, и мои любовники должны освоить много новых техник.

– А ты будешь…

Купера прервал высокий чирикающий писк из воды. Он обернулся и увидел, что дельфину Чарли разрешили вернуться в бассейн, и теперь тот сигналит, что их уединение окончилось. Чарли знал о Купере, был посвящен в его шалости, и всегда предупреждал, когда люди возвращались в бассейн.

– Нам надо уходить. Мы можем вернуться в твой номер, и… и ты научишь меня?

– Не знаю, хороша ли эта идея, дружище. Слушай, я получила удовольствие, мне понравилось. Почему бы нам не оставить все, как есть?

– Потому что мне очень стыдно. Такое никогда не приходило мне в голову.

Она всмотрелась в него. С ее лица исчезли все следы веселости. Потом кивнула. А Куперу захотелось, чтобы эта идея пришлась ей больше по душе.

* * *

Но когда они пришли в ее номер, она передумала. Она не казалась сердитой. Она даже не говорила на эту тему. Она лишь отстраняла его всякий раз, когда он пытался что-то начать – не со злобой, но твердо, пока он в конечном итоге не прекратил эти попытки. Затем спросила, не хочет ли он уйти. Он отказался, и ему показалось, что ее улыбка после этого стала чуть теплее.

Тогда они развели огонь в камине, использовав поленья из настоящей древесины, привезенные с Земли. («Этот камин наверняка самый энергетически расточительный обогреватель из всех, что создали люди», – сказала она.) Улеглись на огромные подушки, разбросанные по ковру, и стали говорить. Они разговаривали до поздней ночи, и на этот раз Купер без труда запоминал все, о чем она говорила. Тем не менее ему было бы трудно перевести разговор на кого-то другого. Они говорили о пустяках и разочарованиях, иногда в одном и том же предложении, и было трудно понять, что все это значит.

Они сделали попкорн, пили горячий ром из ее автобара, пока не начали чувствовать себя глупо, несколько раз целовались и наконец-то уснули – целомудренные, как восьмилетние детишки на пижамной вечеринке.

* * *

Всю неделю они разделялись, только когда Купер уходил на работу. Он недосыпал, а секса у него не было совсем. Это был его самый длительный период воздержания со времен половой зрелости, и он был удивлен тем, как мало его заботила такая недостача. Был и еще один сюрприз. Внезапно он стал ловить себя на том, что поглядывает на часы во время работы. Смена никак не заканчивалась достаточно быстро.

Меган занялась его образованием, он это понимал, и не возражал. В том, чем они занимались вместе, не было ничего сухого или скучного, она также не требовала, чтобы он разделял ее интересы. В этом процессе он за неделю расширил свои вкусы больше, чем за предыдущие десять лет.

Наружный, прогулочный уровень станции изобиловал ресторанчиками, каждый с какой-нибудь этнической кухней. Она показала ему, что есть и другая еда, кроме гамбургеров, стейков, картофельных чипсов, тако и жареных цыплят. Меган не ела ничего из того, что рекламировалось по телевизору, и все же ее еда была несравнимо разнообразнее, чем еда Купера.

– Посмотри вокруг, – сказала она как-то вечером в русском ресторане, который, как она заверила, был лучше любого в Москве. – Эти люди владеют компаниями, производящими еду, которую ты ел всю жизнь. Они платят химикам, чтобы те составили «бурду месяца», нанимают рекламные агентства, чтобы те создали на нее спрос, и кладут в банк денежки, которые за нее платят пролы. Они делают с ней что угодно, но только не едят.

– А что, с этой едой действительно что-то не так?

Она пожала плечами.

– Какая-то обычно вызывает проблемы, вроде рака. Большая часть не очень питательна. Они следят за наличием канцерогенов, но только потому, что больной раком потребитель ест меньше. А что касается питательности, то чем больше воздуха, тем лучше. Мое эмпирическое правило: если им приходится втюхивать что-то по телевизору, это обязано быть плохим.

– Значит, в телевизоре все плохое?

– Да. Даже я.

Купер был безразличен к одежде, но ему нравилось ее покупать. Она не была постоянным покупательницей у кутюрье, а пополняла гардероб из разных источников.

– Эти дорогие дизайнеры работают по старинным, проверенным временем законам, – сказала она. – Все они работают более или менее совместно – хотя и не планируют так поступать. Я решила, что банальные идеи в посредственных мозгах рождаются одновременно. А про модного дизайнера, телевизионного сценариста или работника студии вообще нельзя сказать, что они обладают разумом. У них групповой менталитет, как у пчел. Они питаются дерьмом, плавающим на поверхности массовой культуры, переваривают его и получают творческий понос – и все это одновременно. Куски дерьма выглядят и пахнут одинаково, а мы называем их модой этого года, хитовыми шоу, книгами и фильмами. Главное правило в одежде – посмотреть, что носят все, а потом избегать этого. Найди творческую личность, никогда не планировавшую создавать одежду, и попроси что-нибудь придумать.

– Но ты не выглядишь такой в телевизоре, – заметил он.

– Ах, дорогой, это моя работа. Знаменитость должна быть гомогенизирована с культурой, которая верит, что ты – реально Знаменитость. Я не могу даже попасть в телевизор, одетая так, как сейчас. Оценщик Вкусов посоветуется со своими экспертами по трендам, всплеснет руками и закатит припадок с визгом. Но запомни: сейчас я одета так, как примерно через месяц-полтора будут одеты все.

– И тебе такое нравится?

– Больше, чем напялить костюм для гостя на шоу «Кто крут, а кто дерьмо?». В моем варианте дизайнеры смотрят на меня, а не наоборот. – Она рассмеялась и толкнула его локтем. – Помнишь пижамы с висячими задницами примерно полтора года назад? Это была моя работа. Мне захотелось проверить, насколько далеко они зайдут. Скушали и не подавились. Как, по-твоему, разве это не было смешно?

Купер вспомнил, что они были смешными, когда только появились. Но затем каким-то образом стали выглядеть сексуально. Вскоре девушка уже выглядела старомодной без прямоугольника фланели, хлопающего ее сзади по бедрам. Позднее произошло другое изменение, в тот день, когда он понял, что эти наряды стали старомодными.

– Помнишь хвостовые плавники на обуви? Это тоже придумала я.

* * *

Как-то вечером она познакомила его со своей коллекцией старинных записей.

После ее постоянных атак на телевидение он оказался не готов к той нежности и искренней любви к этим похороненным древностям.

– Телевидение – это мать, пожирающая своих детей, – сказала она, перебирая в шкатулке кассеты размером с ноготь большого пальца. – Телешоу устаревает примерно через две секунды после того, как погаснут пиксели на экране. После одного повтора оно умирает, но не попадает на небеса.

Она вернулась к дивану и высыпала отобранные кассеты на столик возле старинного видеопроигрывателя.

– Моя коллекция собрана кое-как, – сказала она. – Но она одна из лучших из всех существующих. В самые ранние годы шоу даже не сохраняли. Кое-что записали на видео, большую часть этих записей потеряли, а почти все сохранившиеся стерли после нескольких лет в хранилище. Это показывает, как они оценивали собственную продукцию. Вот, взгляни-ка на это.

В том, что она ему показала, отсутствовал не только объем, но и цвет. У него ушло несколько минут на то, чтобы воспринимать изображение на экране, настолько оно оказалось для него непривычным. Оно мерцало, дергалось, демонстрируя все оттенки серого, а звук был какой-то жестяной. Но через десять минут увиденное его загипнотизировало.

– Это называется «Фарэуэй-Хилл»[8], – сказала она. – Первая телевизионная мыльная опера. Выходила по средам в девять вечера по телесети «Дюмон» и шла двенадцать недель. Это, насколько мне известно, единственный уцелевший эпизод, обнаруженный лишь в 1990 году.

Она отправила его в прошлое, превратив маленький стеклянный экран в машину времени. Они посмотрели по кусочку «Шоу Эда Салливана», «Семья мужчины», «Моя подруга Ирма», «Декабрьская невеста», «Пит и Глэдис», «Станция «Юбочки», «Четвертый шар», «Ханки и Дора», «Кункович» «Коджак» и «Кунц». Она показала ему удивительно изобретательные игровые шоу, сериалы, которые захватывали его после первого же эпизода, и приключения, настолько цивилизованные и сдержанные, что он едва мог поверить, что их показывали по телевидению. Потом она перешла к «золотому веку» ситкомов, показав «Остров Гиллигана» и «Cемейное дело»[9].

– Вот с чем я не могу свыкнуться, – сказал он, – так это с тем, насколько они хороши. Намного лучше того, что мы смотрим сейчас. И всего этого они добились без секса и практически без насилия.

– И без обнаженки, – добавила она. – В телесетях не было фронтальной наготы вплоть до «Кунц». В следующем сезоне она, естественно, появилась в каждом шоу. А настоящие сношения показали намного позже, в «Поцелуй мою задницу».

Она отвернулась, но Купер все же успел заметить намек на печаль в ее глазах. И спросил, из-за чего.

– Не знаю, Кью-Эм. В смысле… не знаю точно. Отчасти потому, что почти все эти шоу были раскритикованы после выхода. И я показала тебе несколько провалов, но большинство из них стали настоящими хитами. И я не могу понять разницу. Все они смотрятся хорошо. То есть ни в одном из них нет людей, которых ты ожидаешь встретить в реальной жизни, но все это узнаваемые люди, и ведут они себя более-менее как люди. Ты переживаешь за персонажей в драмах, а комедии остроумны.

– Тогда эти критики просто засунули головы себе в задницы.

Она вздохнула.

– Нет. Я боюсь того, что причина в нас. Если ты вырос, питаясь дерьмом, то и гнилой соевый эрзац будет замечателен на вкус. Я действительно думаю, что именно это и произошло. Можно создать моральный эквивалент той анатомической невозможности, которую ты только что упомянул. Я это знаю, потому что я одна из тех ловкачей, которые такое проделывают. И пугает меня то, что я все это время обманывала себя, что я застряла в этой позе. И что никто из нас уже не сможет разогнуть спину.

* * *

У нее были и другие записи.

Она продемонстрировала их лишь на второй неделе их совместной жизни, и довольно застенчиво, как ему показалось. Ее мать была фанатом домашнего видео, и запечатлела жизнь Меган в мельчайших деталях.

Купер увидел картину жизни верхнего среднего класса, не очень отличающуюся в целом от антуража того верхнего среднего класса, в котором вырос он сам. Семья Купера никогда не имела финансовых проблем. Гэллоуэи не были сказочно богатыми, хотя их доходы раз в двадцать превышали доходы Куперов. Дом, появлявшийся на заднем фоне, был намного больше того, в котором вырос Купер. Там, где его семья ездила на велосипедах, ее семья ездила на частных автомобилях. На ранних записях мелькала женщина, которую Меган назвала своей няней. Никаких других слуг Купер не увидел. Но единственное, что его реально впечатлило, были кадры того, как Меган получает пони на десятый день рождения. Вот это был класс!

Маленькая Меган Гэллоуэй, до протеза, оказалась не по годам развитой, возможно, немного избалованной. Было легко увидеть, откуда взялась как минимум часть ее самообладания перед камерами – ее мать успевала повсюду, нацеливаясь видеокамерой на каждый кусочек жизни дочурки. Ее жизнь была «киноправдой»[10], в которой Меган или полностью игнорировала камеру, или искусно ей подыгрывала – смотря что диктовало ей настроение. Купер увидел сцены, как она свободно читает на трех языках в возрасте семи лет, или как что-то наигранно изображает в любительских спектаклях на заднем дворе.

– Ты уверен, что хочешь смотреть еще? – спросила она в третий или четвертый раз.

– Поверь, я восхищен. Забыл спросить, где все это снималось? В Калифорнии?

– Я выросла в Ла Баррио Церкада, вейнтиуно[11]. Это один из суверенных анклавов, которые конгломы вырезали из Мексики для богатых семейств. Двойное гражданство США и GWA. За все время, что я там жила, я ни разу не видела настоящего мексиканца. Просто подумала, что надо тебя спросить. Домашние видео могут быть смертельно скучными.

– Только если не интересен их объект. Покажи еще.

Где-то во время следующего часа просмотра контроль над камерой был отобран у матери Меган и перешел в основном к самой Меган и ее друзьям. Они были столь же одержимы съемками, как и ее мать, зато менее сдержаны в тематике. Дети использовали видеокамеры так, как их использовал буквально каждый владелец со времен изобретения устройства: они снимали порнуху. То, чем они занимались, можно описать скорее как грубые развлечения, чем секс, и они, как правило, останавливались на грани реального секса, во всяком случае, пока шла запись.

– Господи, – вздохнула Меган и закатила глаза. – Наверное, у меня миллион километров такой детской порнухи. Можно подумать, что мы ее изобрели.

Купер заметил, что Меган и ее приятели обнажались гораздо больше, чем он и его друзья. Ученики в его школе раздевались на пляже, для участия в соревнованиях и чтобы отметить особые дни вроде весеннего равноденствия или последнего дня в школе. Друзья Меган, похоже, не одевались совсем. Почти все они были белыми, но ходили загорелые, как кофейные зерна.

– Это так, – подтвердила она. – Я никогда не носила ничего, кроме кроссовок.

– Даже в школу?

– Они не считали, что могут диктовать нам подобные правила.

Купер увидел ее развитие в женщину в последовательности фрагментов, смикшированных наплывом, начиная с десяти лет – наподобие тех магических кадров распускающихся цветков.

– Я назвала это «Половое созревание 2073 года», – сказала она с самоуничижительным смешком. – Смонтировала несколько лет назад, от нечего делать.

Он уже успел оценить умелую руку, собравшую эти фрагменты воедино – в нечто целостное, но не искусственно прилизанное. Художественные приемы, освоенные ею за долгие годы в бизнесе, позволили создать расширенный материал, который очаровал Купера намного дольше, чем смогли бы составляющие его части, увиденные в исходном их состоянии. Он вспомнил обвинения Анны-Луизы и задумался о том, что бы она подумала, если бы увидела его сейчас, полностью погруженного в чью-то жизнь.

На экране появилась написанная от руки карточка с названием: «Сломанный цветок: акт любви. В ролях Меган Аллегра Гэллоуэй и Реджинальд Патрик Томас». То, что он увидел далее, совершенно не походило на плавный поток предыдущих фильмов. Монтаж дерганый. Иногда камера оставалась неподвижной, микширования не было. Он знал, что этот фильм был оставлен нетронутым с того дня, когда девушка смонтировала его много лет назад. Замедленная съемка показывала, как подростки бегут по пляжу, а за ними безмолвно бьют о берег огромные волны. Потом они шли по тропинке, держась за руки и останавливаясь, чтобы поцеловаться. Фоновая музыка становилась громче. Они сидели на бесконечном поле желтых цветов. Они смеялись и нежно ласкали друг друга. Парень осыпал Меган дождем лепестков.

Они пробежали через лес, нашли водопад с глубокой заводью. Обнялись под водопадом. Поцелуи набирали страстность, и они забрались на плоскую скалу, где – случайно – оказались надувные матрасы. («Когда мы репетировали, – пояснила Меган, – та чертова скала на ощупь была не настолько романтичной, насколько смотрелась».) И – акт совершился. Эпизод был смонтирован из кадров, снятых тремя камерами, на некоторых кадрах Купер заметил ножки одного из штативов. Потом утомленные любовники лежали в обнимку, а вдалеке виднелся океанский прибой. Затемнение.

Гэллоуэй выключила проигрыватель. Некоторое время она сидела, уставившись на сложенные руки.

– Это был мой первый раз, – сказала она.

Купер нахмурился.

– Я был уверен, что видел…

– Нет. Не со мной. С другими девчонками – да. И ты видел, как я делаю много всего прочего. Но это я «берегла». Начиталась старых романов. Мой первый раз должен был состояться с тем, кого я любила. Знаю, что это глупо.

– И ты его любила?

– Безнадежно. – Она вытерла глаза и вздохнула. – Он хотел в конце вытащить и кончить мне на живот, потому что именно так всегда делали в телевизоре. Мне пришлось часами с ним спорить и отговаривать. Он был просто идиот. – Она на секунду задумалась. – Мы оба были идиотами. Он считал, что реальная жизнь должна имитировать телевидение, и я считала, что ничто не реально, пока это не покажут по телевизору. Так что мне пришлось все заснять, чтобы ничего не забылось. Наверное, я до сих пор так поступаю.

– Но ты знаешь, что это неправда. Ты этим зарабатываешь.

Она холодно взглянула на него.

– И это делает мою работу лучше?

Когда он не ответил, она надолго замолчала, снова разглядывая руки. А когда заговорила, не подняла взгляд.

– Есть и другие записи.

Он понял, что она имела в виду и что эти фильмы уже не будут развлечением, но не сомневался, что должен их посмотреть. И попросил ее продолжить.

– Это снимала мама.

Фильм начался с долгой съемки серебристого дельтоплана. Купер услышал, как мать Меган кричит дочери, чтобы та была осторожна. В ответ дельтаплан круто взмыл вверх, почти замер, потом совершил круг на высоте около двадцати метров. Камера следовала за его полетом. Меган махала и улыбалась. И тут наступил момент хаоса – кадры земли, небо, размытый силуэт дельтоплана, приближающегося к дереву… потом картинка стала ровной.

– Не знаю, о чем она в тот момент думала, – негромко проговорила Меган. – Но отреагировала она как истинный профессионал. Наверное, это был рефлекс.

Чем бы это ни было, но камера, направляемая твердой рукой, показала, как дельтаплан сворачивает вправо, цепляется за дерево и переворачивается. Он рухнул сквозь нижние ветки и уткнулся в землю. Изображение задергалось – мать Меган побежала. На миг показалась Меган, висящая на ремнях. Голова у нее была вывернута под жутким углом. Затем экран разделился между небом и землей – отброшенная камера продолжала снимать.

После этого изложение событий стало намного менее всесторонним. Семья наконец-то избавилась от привычки запечатлевать все подряд. Купер увидел несколько торопливо снятых кадров кровати с лицом – Меган настолько закутали, пристегнули и обернули, что видно было только лицо, – потом врачи, двери операционных и унылые больничные коридоры. И внезапно девушка с глазами древней старухи уже сидит в инвалидном кресле и с трудом ест ложкой, привязанной к кулаку.

– Тут я немного восстановилась, – пояснила Меган. – И сказала, чтобы меня опять начали снимать. Я планировала сопоставить эти записи с теми, которые будут сделаны через год, когда я снова начну ходить.

– Тебе сказали, что ты будешь ходить?

– Сказали, что я не буду ходить. Но каждый думает, что он исключение. Врачи говорят, что некоторые функции восстановятся. Черт побери, так если можно восстановить некоторые, то можно восстановить и все, верно? Ты начинаешь верить в превосходство разума над материей и что бог улыбнется только тебе. Да, кстати, есть и кое-какие транс-записи того времени.

Купер не сразу понял смысл этой небрежно произнесенной фразы. А когда понял, то уже знал, что она ее не повторит. Это было приглашение, которое она никогда не сделает более откровенно, чем только что.

– Я бы хотел их включить, если ты не против.

Он надеялся, что произнес это столь же небрежно, как произнесла свою фразу она, но не был уверен, что у него получилось. Когда она посмотрела на него, взгляд у нее был оценивающий.

– Если я стану возражать, это будет дурным тоном, – сказала она, помолчав. – Очевидно, я очень хочу, чтобы ты попробовал. Но не уверена, что ты сможешь такое перенести. Должна предупредить, что они…

– …не очень приятны? Черт, Меган, не оскорбляй меня.

– Хорошо.

Она встала, подошла к шкафу и достала очень маленький и очень дорогой трансер-блок и шлем. Помогая Куперу его надевать, она не смотрела ему в глаза, а нервно бормотала о том, как люди из «Фили корпорейшн» однажды заявились в больницу, вооруженные компьютерными распечатками, согласно которым у нее имеется великолепная возможность заключить с компанией контракт. В первый раз она отказалась, но к такому они привыкли. В то время трансинг был очень небольшой индустрией. Они находились на грани прорыва, который вскоре откроет массовый рынок, но тогда ни корпорация, ни Меган этого не знали. Когда она в конце концов согласилась сделать для них несколько записей, то причиной отнюдь не была вера в то, что это сделает ее звездой. Реально же ей хотелось одолеть нарастающий страх того, что она очень немногое сможет сделать со своей жизнью. А они предложили ей возможность работы – то, о чем она никогда не задумывалась, когда была богатой и здоровой. И внезапно любая работа стала хороша.

– Я включу для тебя малую интенсивность, – сказала она. – Полагаю, у тебя нет сопротивляемости к трансингу, поэтому нет необходимости в усилении. Этот материал фрагментированный. В некоторых местах есть треки с трансингом, в других нет, так что ты…

– Будь любезна, начинай, пожалуйста.

Она включила аппарат.

На экране появилась Меган в терапевтическом бассейне. Рядом стояли две медсестры, поддерживая ее и распрямляя тонкие конечности. Далее последовали другие сцены физиотерапии. Купер стал гадать, когда начнется трансинг. Он должен начаться со сменой перспективы, словно он (экран телевизора расширился, он прошел сквозь стекло и в мир за ним) на самом деле вошел…

– Ты в порядке?

Купер сидел, закрыв лицо руками. Он поднял взгляд и покачал головой, понял, что она может неправильно воспринять этот жест, и кивнул.

– Голова немного закружилась. Но сразу прошло.

– Можем подождать. Посмотреть в другое время.

– Нет. Включай.

Он сидел в инвалидном кресле, одетый в тонкое кружевное платье, закрывающее тело от шеи до кончиков пальцев ног. Пальцы уже начали выглядеть иначе. В них больше не было тонуса. Но еще важнее – он их больше не ощущал.

Ощущений вообще было очень мало. Имелась серая зона чуть выше грудей, где все ощущения начинали затухать. Он был сознанием, зависшим над креслом, с прикрепленным к нему телом.

Все это он сознавал, но не думал об этом. Все это давно стало привычным. Жуткая новизна давно ушла.

За окном наступила весна. (Где он? Точно не в Мексике, но точное местонахождение было непонятно. Впрочем, неважно.) На дерево возле окна забиралась белка. Наверное, хорошо быть белкой.

Очень скоро к нему кто-то придет. Осталось всего несколько часов. Ему было приятно это осознавать. Он этого ждал. Сегодня событий было немного. Терапия (плечи до сих пор после нее болели) и сеанс тренировки (даже не думая о нем, он заставил огромные и бесчувственные рукавицы, некогда бывшие его руками, с силой сомкнуться – это означало, что он приложил усилие, почти достаточное, чтобы удержать лист бумаги между большим и остальными пальцами). Очень скоро будет ланч. Интересно, что ему принесут?

А, да. В начале дня были и неприятные события. Он истерически вопил, пришел врач с иглой. Причина истерики так никуда и не делась. И печали в нем было достаточно, чтобы в ней утонуть, но он ее не ощущал. Зато чувствовал солнечное тепло на руке и был за это благодарен. Ему было очень хорошо. Интересно, что будет на ланч?

– Ты все еще в порядке?

– Нормально.

Купер потер глаза. От этого перехода у него всегда кружилась голова. Такое чувство, будто туго натянутая резинка лопнула, и его вышвырнуло из аппарата обратно в голову и тело. Он потер руки – по ощущениям они как будто заснули. На экране Меган все еще сидела в инвалидном кресле, глядя в окно с отсутствующим взглядом. Сцена изменилась.

Он сидел, пытаясь сохранить полную неподвижность, чтобы не потревожить швы на затылке, но это усилие стоило легкой боли. На столе перед ним крохотный металлический жук дрогнул, дернулся вперед и остановился. Он сосредоточился, приказывая жуку повернуть направо. Подумал, как бы он повернул направо, управляя машиной. Нога на акселераторе, руки на руле. Мышцы плеч удерживают руки поднятыми, пальцы сжаты, большие пальцы… что он делал большими пальцами? Но потом он обрел их, ощутил мышцы рук, начинающие поворачивать руль. Нажал ногой на тормоз, пытаясь ощутить кончиками пальцев ног внутреннюю поверхность обуви, когда нога поднялась, и ровное давление на подошву, когда он нажал на педаль. Снял правую руку с руля, когда левая начала его поворачивать…

Металлический жук на столе зажужжал, поворачивая направо. Зааплодировали стоящие вокруг люди, чье присутствие он лишь смутно осознавал. Струйка пота потекла по шее, когда он направил жука налево, потом опять направо. Но перестарался. Жук доехал до края стола и, несмотря на все его усилия, так и не смог поехать прямо. Кто-то из врачей подхватил его и поставил в центре стола.

– Хочешь отдохнуть, Меган?

– Нет, – ответил он, не позволяя себе расслабиться. – Дайте попробовать еще.

За его спиной вся стена вспыхнула и замигала – произошла перегрузка компьютера, когда тот сортировал мешанину нервных импульсов, собирающихся на обрубке спинного мозга, транслировал информацию и передавал ее на сервоприводы дистанционно управляемого устройства. Он тронул жука с места, потом остановил, не дав доехать до края стола. Для него все еще оставалось тайной, как именно ему такое удается, но он чувствовал, что начинает овладевать этим умением. Каким-то образом это лучше всего срабатывало, если ему удавалось заставить себя думать, что он все еще может ходить, а потом просто идти. Иначе жук, которого не удалось обмануть, так и оставался на месте. Жук знал, что он никогда не сможет…

Накрытое белой простыней тело везут по коридору на каталке к дверям операционной. Внутри, с галереи, он видит, как тело перемещают на стол. Лампы светят очень ярко, и он моргает. Но тут его переворачивают лицом вниз, и становится намного лучше. Что-то прохладное касается затылка…

– Тысяча извинений, сэр, – сказала Меган, быстро проматывая запись вперед. – Ты еще не готов к такому. И я к такому не готова.

Он не совсем понимал, о чем она говорит. Он знал, что ему нужна операция. Она должна была усовершенствовать нейронные интерфейсы, что позволит легче управлять новыми дистанционными устройствами, которые еще разрабатывались. Было так здорово принимать участие на самых ранних стадиях…

– О, верно. Я…

– Кью-Эм Купер, – сказала она и с сомнением заглянула ему в глаза. – Ты уверен, что не лучше было бы подождать?

– Уверен. Покажи еще.

По ночам было хуже всего. Не каждую ночь, но когда становилось плохо, то было очень плохо. В течение дня было принятие, или некая прочная броня, сдерживающая реальное отчаяние. Он мог быть счастлив несколько дней подряд, мог принять случившееся, знал, что должен бороться, но эта борьба имеет смысл. Большую часть жизни он знал, что произошедшее – не конец света, что он может вести полноценную, счастливую жизнь. Есть люди, которые о нем заботятся. Худшие страхи не осуществились. Удовольствие все еще возможно, счастья можно добиться. Даже сексуальные удовольствия не исчезли. Они были другими и иногда неуклюжими, но он не возражал.

Но в ночном одиночестве все это могло разбиться вдребезги. Темнота срывала его защиту, и он становился беспомощным, физически и эмоционально.

Он не мог пошевелиться. Ноги были мертвым мясом. Он был отталкивающим, отвратительным, гниющим заживо, омерзительным предметом, который никто и никогда не сможет полюбить. Катетер выскочил, простыни намокли от мочи. Ему было слишком стыдно, чтобы вызвать медсестру.

Он молча зарыдал. А когда рыдания смолкли, он стал хладнокровно планировать лучший способ покончить с такой жизнью.

Она удерживала Купера, пока того не перестало трясти. Он плакал, как ребенок, не понимающий, что такое боль, и как дряхлый старик. И дольше всего не мог заставить себя открыть глаза. Он ничего не хотел видеть.

– Я… я должен увидеть следующую часть? – спросил он с легкой истерикой в голосе.

Она покрыла его лицо поцелуями, обнимала, безмолвно заверяя, что все будет хорошо. Он принимал это с благодарностью.

– Нет. Ты не должен ничего смотреть. Даже не знаю, почему показала тебе так много, но эту часть я не могу показать, даже если бы захотела, потому что я ее уничтожила. Она слишком опасна. Сейчас я склонна к суициду не больше, чем любой человек, но трансинг той следующей части обнажил бы меня полностью и мог бы свести с ума. Или любого, кто ее посмотрел бы. Знаешь, самые сильные из нас очень ранимы. У нас под самой поверхностью таится столько первобытного отчаяния, что ты не осмелишься с этим шутить.

– И насколько близко ты подошла?

– Изобразила, – легко ответила она. – Две попытки, обе обнаружены с большим запасом времени на спасение.

Она снова поцеловала его, заглянула в глаза и робко улыбнулась. Похоже, увиденное ее удовлетворило, потому что она похлопала его по щеке и протянула руку к трансеру.

– Еще один небольшой фильм, и на сегодня хватит, – сказала она. – Это счастливая запись. Думаю, она пойдет нам на пользу.

* * *

На девушке был протез. До Золотой Цыганки этой машине было не меньше, чем самолету братьев Райт до сверхзвукового истребителя. Меган почти не было видно. Повсюду торчали хромированные каркасы, шипели гидравлические цилиндры. Там, где эту конструкцию собирали, виднелись сварные швы. Когда Меган передвигалась, аппарат завывал, как больная собака. Но все же она передвигалась самостоятельно, с трудом передвигая ноги и сосредоточенно прикусывая язык, когда тщательно обдумывала следующий шаг. Быстрый переход к…

…модели следующего года. Аппарат все еще был громоздким, выпирал из-под одежды, был гидравлическим и строго ортопедическим. Но она перемещалась хорошо. Была в состоянии ходить естественно, со лба исчезли морщины от постоянной сосредоточенности. И у этого имелись руки – тяжелые металлические перчатки, но она уже могла пошевелить каждым пальцем в отдельности. Когда Меган улыбнулась в камеру, то в улыбке было больше искренней теплоты, чем Купер увидел у Меган со дня несчастного случая.

– Это новая, третья модель, – произнес голос за кадром, и Купер увидел бегущую Меган. Она высоко поднимала ноги, подпрыгивала. И при этом новая модель была реально объемистее предыдущей. На спине виднелся огромный горб, содержащий компьютеры, которые прежде располагались снаружи от аппарата. Это был первый автономный протез. Никто не назвал бы его красивым, но Купер мог представить, какое ощущение свободы этот протез наверняка дает Меган, и удивился, почему она не включает транс-дорожку. Он начал отводить взгляд от экрана, но сейчас было не время беспокоиться о подобных вещах. Он был свободен!

Он держал руки перед лицом, поворачивая их, глядя на элегантные кожаные перчатки, которые придется носить всегда, что его не волновало, потому что перчатки были намного лучше прежних бронированных кулаков или неуклюжих крюков. Это был первый день в его новом протезе, и он оказался великолепен. Он бегал, кричал, подпрыгивал и резвился, и все смеялись вместе с ним и аплодировали каждому его движению. Он был могуч! Он собирался изменить мир. Ничто не могло его остановить. Настанет день, и все узнают имя Ме (Кью-Эм) ган Гэлло (Купер) уэй. Во всем мире не было ничего, что оказалось бы ему не по силам. Он будет…

– Ой! – Шокированный, он шлепнул ладонями по лицу. – О, ты его выключила!

– Что-то вроде прерванного сношения, да? – самодовольно произнесла она.

– Но я хочу еще!

– И это станет ошибкой. Если слишком глубоко погружаться в чью-то радость или печаль, то добром это не кончится. Кстати, откуда ты знаешь, что и дальше будет так же хорошо?

– А как может быть иначе? Сейчас у тебя есть все, ты…

Он смолк и посмотрел ей в лицо. Она улыбалась. В грядущие дни он не раз будет возвращаться к этому моменту, отыскивая признаки насмешки, но никогда их не найдет. Стены исчезли. Она показала ему все, что он мог о ней узнать, и он понимал, что его жизнь уже никогда не будет прежней.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Выражение ее лица изменилось настолько незначительно, что он мог пропустить эту перемену, если бы не был так тонко настроен на ее эмоции. Ее нижняя губа дрогнула, глаза обвела печаль. Она порывисто вздохнула.

– Это так внезапно. Может, тебе следовало подождать, пока ты не придешь в себя после…

– Нет. – Он взял ее лицо в ладони и заставил посмотреть на него. – Нет. Я могу выразить это словами только сейчас, в этот безумный момент. И мне нелегко было такое сказать.

– Ну, надо же, – монотонно проговорила она.

– Так в чем дело? – Когда она не ответила, он слегка встряхнул ладонями ее голову. – Ты меня не любишь, в этом причина? Если да, то лучше скажи это сейчас.

– Дело не в этом. Я люблю тебя. Ты ведь никогда прежде не любил?

– Нет. И гадал, узнаю ли я когда-нибудь, что это за чувство. Теперь знаю.

– Ты и половины не знаешь. Иногда почти желаешь, чтобы это чувство было более рациональным, чтобы оно не било тебя тогда, когда ты меньше всего в состоянии с ним совладать.

– Полагаю, тут мы по-настоящему беспомощны?

– Это ты сказал.

Она опять вздохнула, потом встала и взяла его за руку. Потянула его к кровати.

– Вперед. Ты должен научиться заниматься любовью.

* * *

Он опасался, что это будет чем-то необычным. И ошибся. Он много размышлял на эту тему за последние недели, но так и не пришел к каким-либо выводам. Что бы она сделала? Если она лишена чувствительности ниже ключицы, то как может любая сексуальная активность иметь для нее значение?

Один ответ представлялся очевидным. У нее сохранилась чувствительность в плечах, шее, лице, губах и ушах. Она все еще способна к эрекции. Ощущения от гениталий не достигают мозга, но нервы от клитора до спинного мозга не повреждены. Тут происходили сложные процессы, которые она никогда не объясняла подробно, в том числе вторичные и третичные соматические эффекты, гормоны, перемещение возбуждения, автономная и сердечно-сосудистая система тела.

– Отчасти это естественная адаптация, – пояснила она, – и кое-что было дополнено хирургией и микропроцессорами. Люди с параличом конечностей могли проделывать такое и до появления современной нейрохирургии, но не так легко, как могу я. Это как у слепого, который компенсирует потерю зрения обострением слуха и осязания. Те области моего тела, где сохранились ощущения, теперь более чувствительны. Я знаю женщину, которая может получить оргазм от стимуляции локтя. У меня локти не столь хороши.

– Если врачи могут так много, то почему они не в состоянии соединить нервы в том месте, где разорван спинной мозг? Раз они могут создать машину, которая считывает посылаемые мозгом сигналы, то почему не могут сделать устройство, посылающее новые сигналы в остальную часть тела, а также принимать сигналы, идущие из нижней части тела и посылать их…

– Это другая проблема. Над ней работают. Может, лет через пятнадцать или двадцать.

* * *

– Здесь?

– Активнее вокруг этого места. Вокруг всей шеи, от уха до уха… вот так. Продолжай. И почему бы тебе не занять чем-нибудь руки?

– Но ты же этого не ощущаешь. Или можешь?

– Не напрямую. Но кое-что приятное происходит. Просто взгляни.

– Ага.

– Тогда не волнуйся на этот счет. Просто продолжай это делать.

* * *

– А как насчет такого?

– Не особенно.

– А так?

– Уже теплее.

* * *

– Но я думал, что ты…

– Почему бы тебе не думать поменьше? Давай, вставляй. Хочу, чтобы и тебе было хорошо. И не думай, что это мне ничего не дает.

– Как скажешь. Господи, это ощущение… эй, как ты это сделала?

– Ты задаешь много вопросов.

– Да, но ты не можешь напрягать там любые мышцы.

– Простой вариант имплантов, которые не дают мне загадить себя. Послушай, Кью-Эм, честно. Тебе не кажется, что время для вопросов прошло?

– Думаю, ты права.

* * *

– Хочешь увидеть кое-что забавное? – спросила она.

Они лежали, обнявшись, и смотрели, как из нелепых стоек балдахина извергается дым. Меган включила генераторы голограмм, и в ее спальне возникла иллюзия мира из книг Марка Твена. Они плыли по Миссисипи. Кровать плавно покачивало. Купер ощущал себя неприлично расслабленным.

– Конечно.

– Обещаешь, что не будешь смеяться?

– Не буду, если только не станет смешно.

Она перекатилась, улеглась лицом вниз и расправила руки и ноги. Протез выпустил ее, встал, нашел пульт управления голопроектором и выключил реку. Поставил колено на кровать, осторожно перевернул Меган на спину, уложил одну ее ногу поверх второй, потом сел рядом на край кровати и скрестил свои ноги, лениво ими покачивая. К тому моменту Купер уже хохотал, чего Меган и добивалась. Протез сел рядом с ней и наделся на ее левое предплечье и руку, закурил, вставил сигарету ей в рот и выпустил руку. Пересек комнату, подошел к стулу и уселся.

Купер вздрогнул, ощутив прикосновение. Обернувшись, он увидел на своем локте худую ладонь, неспособную сжать пальцы, ладонь, у которой хватало сил лишь на легкий толчок.

– Убери ее, – попросила она, наклонив к нему голову.

Купер осторожно вынул сигарету из ее губ, подставив ладонь под столбик пепла. Когда он повернулся к Меган, то встретил ее настороженный взгляд.

– Это тоже я, – проговорила она.

– Знаю. – Он нахмурился и попытался приблизиться к правде – ради себя и ради нее. – Я мало об этом думал. Когда ты такая, то выглядишь очень беспомощной.

– Я очень беспомощная.

– Почему ты это делаешь?

– Потому что никто не видит меня такой, кроме врачей. Хотела узнать, есть ли для тебя какая-нибудь разница.

– Нет. Никакой разницы. Я уже видел тебя такой. И даже удивился, что ты спросила.

– Не надо удивляться. Я ненавижу себя такую. Я себе отвратительна. И ожидаю, что все будут реагировать так же.

– И ошибаешься. – Он обнял ее, потом отодвинулся и вгляделся в ее лицо. – Ты… не хотела бы снова заняться любовью? В смысле, не прямо сейчас, а чуть позднее. В таком виде.

– Господи, нет. Но спасибо за предложение.

Оказавшись снова внутри протеза, она коснулась лица Купера унизанной кольцами рукой. На ее лице читалась странная смесь удовлетворения и неуверенности.

– Ты продолжаешь проходить испытания, Купер. С той же скоростью, с какой я их подбрасываю. И теперь я гадаю, что мне с тобой делать.

– А будут и другие испытания?

Она покачала головой.

– Нет. Не для тебя.

* * *

– Ты опоздаешь на работу, – сказала Анна-Луиза, когда Купер взял один из ее чемоданов и вышел следом за ней из зала ожидания космопорта.

– А мне плевать.

Анна-Луиза как-то странно на него взглянула. Она знала, почему. Когда они жили вместе, ему всегда не терпелось поскорее начать смену. Теперь он стал ненавидеть работу. Потому что на работе он не мог быть с Меган.

– Тебе в самом деле настолько плохо? – спросила она.

Купер улыбнулся в ответ.

– Конечно. Я расстался с ней впервые за несколько недель. Надеюсь, ты не сердишься?

– Я? Нет. Я польщена, что ты пришел меня проводить. Ты… месяц назад тебе такое и в голову бы не пришло. Извини.

– Ты права. – Он поставил чемодан рядом с вещами, которые принесла она. Носильщик отнес их через шлюз в челнок. Купер прислонился к табло с надписью «Новый Дрезден, Клавий, Тихо подземный». – Я не знал, станешь ли ты злиться, но подумал, что должен быть здесь[12].

Анна-Луиза суховато улыбнулась.

– Что ж, она точно тебя изменила. И я рада за тебя. И пусть я до сих пор считаю, что она причинит тебе боль, ты из этого что-то да вынесешь. Ты ожил с тех пор, как я видела тебя в последний раз.

– Я хотел спросить тебя об этом, – медленно произнес он. – Почему ты думаешь, что она причинит мне боль?

Анна-Луиза помедлила с ответом, поправляя брюки и неуклюже шаркая туфлями по палубе.

– Ты уже не любишь работу так, как прежде. Я права?

– Ну… да. Пожалуй, так. В основном из-за того, что мне нравится проводить больше времени с ней.

Она взглянула на него, склонив голову набок.

– Почему бы тебе не уволиться?

– Что… то есть…

– Просто уволиться. Она даже не заметит тех денег, что потратит на тебя.

Купер улыбнулся в ответ.

– Ты попала не на того парня, Анна-Луиза. У меня нет никаких возражений против того, что меня будет содержать женщина. Ты и в самом деле полагала, что я настолько старомодный?

Она покачала головой.

– Но ты думаешь, что деньги станут проблемой.

Она кивнула.

– Не тот факт, что они у нее есть. А тот факт, что у тебя их нет.

– Да брось. Ее не волнует, что я не богат.

Анна-Луиза долго смотрела на него, потом улыбнулась.

– Хорошо, – сказала она и поцеловала его.

А потом торопливо вошла в челнок, помахав ему через плечо.

* * *

Меган каждый день получала целый мешок почты. И это была лишь верхушка айсберга. Нанятая на Земле команда просеивала всю корреспонденцию, отвечала на фанатскую почту стандартными письмами, отвергала предложения выступить и отбивалась от паразитов. Остаток пересылался Меган и делился на три категории. Первая, и самая многочисленная, включала те из непрошенных писем, одно из тысячи которых после сортировки, возможно, имело шанс привлечь ее внимание. Некоторые она прочитывала, большую часть выбрасывала, даже не вскрывая.

Последние две категории она всегда читала. Одну составляли предложения работы, а вторую – материалы от научных учреждений на Земле, проводящих исследования нервной системы. Последние часто сопровождались просьбой о финансировании. Обычно она посылала чек.

Поначалу она пыталась держать его в курсе новых достижений, но вскоре поняла, что у него никогда не будет ее постоянного и личного интереса к успехам неврологии. Она была глубоко вовлечена в то, что называется передовыми исследованиями. Не было такого открытия, величайшего или тривиального, сведения о котором не попадали бы к ней на стол на следующий же день. Случались и странные побочные эффекты: шиза-пыль, с которой Купер познакомился во время их первой встречи, была прислана из лаборатории, которая случайно на нее наткнулась и не знала, что с ней делать.

Ее компьютер был забит информацией о нейрохирургии. Она могла отыскать в нем прогнозы того, когда могут быть достигнуты определенные важные вехи, от мелких улучшений до полной регенерации нейронной сети. Большинство тех, что видел Купер, выглядели неутешительно. Работы плохо финансировались. Большая часть денег на медицинские исследования уходили на изучение лучевой болезни.

Чтение почты по утрам было далеко не лучшим моментом дня. Новости редко оказывались хорошими. Но Купер оказался не готов к мрачной депрессии Меган одним утром через две недели после отлета Анны-Луизы.

– Кто-то умер? – спросил он, садясь за стол и потянувшись к кофе.

– Я. Или же в процессе.

Когда она подняла взгляд и увидела его лицо, то покачала головой.

– Нет, это не медицинские новости. Ничего настолько очевидного. – Она подтолкнула к нему через стол лист бумаги. – Это из «Allgemein Fernsehen Gesellschaft». Они заплатят любую цену… если я буду делать, по сути, то же, что все это время делала для «Фили корпорейшн». И они сожалеют, что совет директоров не позволит компании заключить любое соглашение, при котором AFG не будет иметь полный творческий контроль над продуктом.

– Какое это теперь по счету?

– Из тех, что ты видел? Семнадцатое. И еще гораздо больше не прошло этап предварительного обсуждения.

– Значит, независимое производство будет не таким легким, как ты думала.

– А я никогда не говорила, что это будет легко.

– Почему бы не воспользоваться своими деньгами? Зарегистрировать свою компанию?

– Мы рассматривали этот вариант, но все ответы плохие. Война между GWA и «Ройял датч шелл» делает налоговую ситуацию… – Она взглянула на него и быстро сменила тему. – Это трудно объяснить.

Это был эвфемизм для «тебе не понять». Купер не возражал. Она уже пыталась объяснить ему свои деловые операции, но в результате оба лишь пришли в отчаяние. Ему такое было не дано.

– Ладно. А чем ты занимаешься сейчас?

– Ну, пока кризиса нет. Мои инвестиции работают нормально. Есть некоторые военные потери, но я выхожу из GWA. Банковский баланс в хорошем состоянии.

Это был еще один эвфемизм. Она начала его употреблять, когда поняла, что его поразил причудливый механизм «Золотой Цыганки», ее корпоративная личность. Он видел некоторые ошеломляющие счета от корпорации «Сайдкик», но если Меган говорила, что они ей по карману, то он ей верил.

Она вертела в пальцах солонку, а ее яйца по-бенедиктински тем временем остывали. Потом иронично фыркнула и посмотрела на него.

– Самое забавное в том, что я просто доказала, что все теоретики ошибались. Я совершила такой прорыв, в возможность которого никто не верил. Я могу поставить на уши всю отрасль, но не могу получить работу.

Об этом он услышал впервые. Купер приподнял бровь, изобразив вежливый вопрос.

– Проклятье, Купер. Я все думала, как тебе это сказать. Проблема в том, что я не понимала, пока ты не сказал мне кое-что пару дней назад, что ты не знаешь о том, что мой транскордер встроен в протез.

– Я думал, что твоя съемочная команда…

– Теперь я знаю, что ты так думал. Клянусь, я этого не понимала. Нет, команда снимает только обычное видео. Оно монтируется в транс-запись, которую делает протез. Она у меня включена постоянно.

Купер некоторое время переваривал услышанное, потом нахмурился.

– Ты говорила, что у тебя записана любовь.

– Момент возникновения любви. Я записала все.

– Почему же ты мне не сказала?

Она вздохнула.

– Транс-записи нужно проявлять. Они отличаются от видео. Их только вчера доставили из лаборатории. Я смонтировала их вчера ночью, пока ты спал.

– Я хотел бы их посмотреть.

– Может, когда-нибудь, – уклонилась она. – Сейчас они слишком личные. Хочу сохранить их только для себя. Это ты можешь понять? Господь свидетель, я никогда не тряслась над своей личной жизнью, но это…

Она показалась Куперу совсем беспомощной.

– Я так и предполагал. – Он ненадолго задумался. – Но если ты их продашь, то они вряд ли останутся личными.

– Я не хочу их продавать, Кью-Эм.

Он промолчал, но надеялся услышать нечто более решительное. И впервые ощутил тревогу.

* * *

Следующие две недели он не думал о деньгах или транс-записях. Навалилось слишком много дел. Он взял накопившиеся отпуска и отпуск по болезни, и они полетели на Землю. Она вполне могла быть и новой планетой.

И не только потому, что он побывал в местах, которых никогда не видел. Они побывали там в стиле, непривычном для Купера. На несколько ступеней выше того, что большинство считает первым классом. На этой планете не существовало проблем. Багаж заботился о себе сам. Купер ни разу не увидел деньги. Не было расписаний, под которые следовало подстраиваться. Автомобили, самолеты и сверхзвуковые челноки были всегда готовы доставить в любое место по их желанию. Когда Купер заметил, что все это может стоить слишком дорого, Меган объяснила, что она ни за что не платит. Все обеспечивают корпоративные поклонники. Купер подумал, что те ведут себя хуже, чем ошалевшие от любви подростки. Они по-щенячьи открыто выражали свои чувства и столь же легко прощали, когда Меган относилась к ним пренебрежительно, принимая их подарки.

Похищения она, похоже, тоже не боялась, хотя Купер почти не видел охраны. Когда он спросил, она сказала, что охрана, на которую постоянно натыкаешься, всего лишь любительское бряцание оружием. И посоветовала больше не ломать над этим голову, потому что обо всем уже позаботились.

* * *

– Ты ведь не выставишь эту запись на рынок?

Ну вот, он все-таки спросил напрямую.

– Ладно, давай я изложу это так. Когда я пришла к тебе в первый раз, то была близка к нервному срыву от одной только мысли заняться бизнесом сексуальных записей. А эта запись гораздо более личная и намного дороже для меня, чем старое доброе сношение.

– Ага. Мне уже лучше.

Она протянула руку через кровать и сжала его руку, нежно глядя на него.

– Ты действительно не хочешь, чтобы я ее продавала?

– Да, действительно не хочу. В первый же день, когда я тебя увидел, друг меня предупредил, что, если я окажусь в постели с тобой, то мою технику увидят девяносто миллионов жлобов.

Она рассмеялась.

– Что ж, Анна-Луиза ошиблась. Можешь выбросить эту вероятность из головы. Во-первых, там не было видеокамер, поэтому никто и никогда не увидит, как ты занимаешься со мной любовью. Во-вторых, они не используют мои ощущения во время секса, если я когда-либо займусь этим бизнесом. Они немного экзотичны для моей аудитории. Все это будет сводиться в монтажной. Там будут визуальные и эмоциональные записи от меня – показывающие, как я занимаюсь сексом обычным образом, – и дублерша для физических ощущений.

– Извини за вопрос, – сказал он, – но, в таком случае, не была ли твоя реакция в тот первый день немного преувеличенной?

Она рассмеялась.

– Много шума из ничего?

– Да. В смысле, это будет твое тело на экране…

– …но я уже показала тебе, что меня это не волнует.

– И если ты занималась любовью обычным образом, то вряд ли была эмоционально вовлечена…

– Это будет записано как откровенная скука.

– …поэтому я предполагаю, что ты вставишь трек с эмоциями тоже из какого-то другого источника.

Купер нахмурился, уже неуверенный в том, что пытался сказать.

– Ты уже схватываешь суть. Я тебе говорила, что весь этот бизнес – сплошное надувательство. И я не могу конкретно объяснить, почему это меня так волнует. Могу лишь сказать, что не хочу отдавать эту часть себя, даже ее кусочек. Я записала свой первый секс, но никому это не показывала, пока запись не увидел ты. И как насчет тебя? Тебя волнует, что я могу продать запись того, как влюбилась в тебя? Тебя на ней вообще не будет.

– Ну, это было нечто общее у нас с тобой.

– Правильно. И я не хочу делиться этим с кем-либо.

– Я рад, что ты не планируешь это продавать.

– Дорогой, мне этот претит не меньше, чем тебе.

И лишь намного позднее Купер понял, что она никогда не исключала такую возможность.

* * *

Они вернулись в Пузырь, когда у Купера кончился отпуск. Меган никогда не предлагала ему уволиться с работы. Они заселились в другой номер. Меган сказала, что цена номера тут ни при чем, но на этот раз он в этом усомнился. Он видел озабоченность в ее глазах, когда она читала очередное письмо с отказом от все более скромных предложений.

– Они хорошо знают эту игру, – с горечью сказала она как-то ночью. – Любая из этих компаний даст мне любую зарплату, которую я только назову, но я должна подписать контракт на их условиях. Начинаешь думать, что это заговор.

– А это так?

– Если честно, не знаю. Это может быть просто расчетливость. Я говорила о том, какие они тупые, и с художественной точки зрения они достойны такого описания. С точки же зрения морали любой из них согласится заплатить за то, чтобы его дочь подвергли групповому изнасилованию, если из-за этого его рейтинг поднимется на десятую долю процента. Но с финансовой точки зрения их винить нельзя. Они из тех, кто не дает производить лекарства от десятка болезней, потому что те будут недостаточно дороги при использовании. Я говорю о конгломератах родительских компаний, разумеется – о реальных правительствах. Если они когда-нибудь найдут способ получать прибыль от атомной войны, у нас эти войны станут происходить каждую вторую неделю. И они, очевидно, решили, что неподконтрольное им телевидение опасно.

– И что это означает для нас с тобой?

– Я попала в этот бизнес случайно. И не сойду с ума, если не стану в нем работать.

– А деньги?

– Справимся.

– У тебя, наверное, очень большие расходы.

– Это так. Нет смысла об этом лгать. Я многое могу сократить, но протез никогда не станет дешевым.

* * *

И, словно чтобы подчеркнуть сказанное Меган накануне, Золотая Цыганка выбрала следующее утро для демонстрации темперамента. Средний палец правой руки Меган застыл в вытянутом положении. Она даже пошутила на эту тему.

– Как говорится, «извращенность вселенной стремится к максимуму». Почему именно средний палец? Можешь ответить?

– Наверное, ремонтник прибудет еще до моего возвращения.

– Не в этот раз, – решила она. – Будет тяжело, но я перебьюсь. Подожду, пока мы вернемся на Землю, и заскочу на фабрику.

Она связалась с «Сайдкик», пока Купер одевался на работу. Он слышал ее, но не мог разобрать слова. Она все еще говорила по телефону, когда он вышел из ванной и направился к двери. Она нажала кнопку удержания звонка, перехватила его, развернула и крепко поцеловала.

– Я тебя очень люблю, – сказала она.

– И я тебя.

* * *

Когда Купер вернулся, ее в номере не было. Она оставила проигрываться запись. Когда Купер подошел, чтобы ее выключить, то обнаружил, что кнопка заблокирована. На экране юная Меган расхаживала по кабинету терапии в протезе первой модели. Запись была закольцована, повторяя одну и ту же сцену.

Он выждал почти час, потом отправился ее искать. Через десять минут он узнал, что в восемь утра она села в челнок на Землю.

День спустя он понял, что не сможет связаться с ней по телефону. В тот же день он узнал новость о том, что она подписала контракт с «Telecommunion», а когда выключил проигрыватель, то увидел, что на нем лежит кассета с транс-записью, прежде не замеченная.

Он достал из шкафа оставленный ею трансер, надел шлем, вставил кассету и включил воспроизведение. Полчаса спустя аппарат выключился, и он вернулся в реальность с блаженной улыбкой на лице.

А потом завопил.

* * *

Его выписали из госпиталя через три дня. Все еще притупленный после успокоительных, он пошел в банк и закрыл свой счет. Потом купил билет до Нового Дрездена.

Анну-Луизу он нашел в казармах академии полиции. Она удивилась, увидев его, но не так сильно, как он ожидал. Она привела его в лунный парк – участок с деревьями под стальной крышей и с коридорами, радиально уходящими во всех направлениях, – усадила и дала выговориться.

– …и ты оказалась единственной, кто ее понял. Ты предупредила меня в первый же день. И я хочу узнать, как ты это сделала и можешь ли это объяснить.

Похоже, вопросы ей не понравились, но Купер видел, что ее реакция не направлена против него.

– Ты сказал, что запись действительно делает то, что утверждала Меган? Что она записала любовь?

– Не думаю, что кто-то может в этом усомниться.

Она вздрогнула.

– Это меня пугает больше чего угодно, что я слышала за долгое время. – Он подождал, не совсем понимая, что она подразумевает. Но заговорила она не о своих опасениях. – Тогда она доказывает, к твоему удовлетворению, что она действительно тебя любила.

– Несомненно.

Она всмотрелась в его лицо.

– Поверю тебе на слово. Ты выглядишь как человек, способный такое признать. – Она встала и принялась расхаживать туда-сюда, он последовал ее примеру. – Тогда я была к ней несправедлива. Поначалу я думала, что ты был для нее всего лишь игрушкой. После того, что ты сказал, я изменила свое мнение, даже раньше, чем покинула станцию.

– Но ты все еще была уверена, что она причинит мне боль. Почему?

– Купер, ты много изучал историю? Можешь не отвечать. Все, что ты знаешь, ты получил в школе, которой управляют корпорации. Ты слышал о великом идеологическом противостоянии прошлого столетия?

– Черт, да какое это имеет отношение ко мне?

– Ты хочешь узнать мое мнение или нет? Ты проделал долгий путь, чтобы его услышать.

Убедившись, что он слушает, она продолжила:

– Я максимально упрощу, для ясности. У меня нет времени на урок истории, и я совершенно уверена, что ты не в настроении его слушать. Но был капитализм, и был коммунизм. Обе системы управлялись, в конечном итоге, деньгами. Капиталисты говорили, что деньги – это на самом деле очень хорошая вещь. Коммунисты упорно пытались делать вид, что денег реально не существует. И те, и другие ошибались, и деньги в конечном итоге победили. В итоге получилась нынешняя ситуация. Институты власти, полностью посвященные деньгам, поглотили все политические философии.

– Слушай, я знаю, что ты чокнутый лунатик и думаешь, что Земля…

– Заткнись! – Он был застигнут врасплох, когда она его развернула лицом к себе. На миг ему показалось, что она его ударит. – Проклятье, это могло быть забавным в Пузыре, но сейчас ты на моей территории, и это ты чокнутый. Я не обязана выслушивать твою бредятину!

– Извини.

– Забудь! – крикнула она и пригладила свои короткие волосы. – И урок истории тоже забудь. Меган Гэллоуэй изо всех сил пытается выжить в мире, который ничто не вознаграждает так хорошо, как полное своекорыстие. Так же веду себя я, и ты тоже. Сегодня или вчера, на Земле или на Луне, совершенно неважно, где. Вероятно, так было всегда. И так будет завтра. Мне очень жаль, Купер, я оказалась права насчет нее, но у нее не было выбора, и я смогла разглядеть это с самого начала.

– Я и хотел, чтобы ты объяснила именно это.

– Если бы она была кем угодно, но не Золотой Цыганкой, то могла бы пойти за тобой на край света, вытерпела бы любую нищету. Ей могло быть совершенно все равно, что ты никогда не разбогатеешь. Я не утверждаю, что у тебя не было бы проблем, но ты получил бы на их решение такой же шанс, как и все. Но есть только одна Золотая Цыганка, и в этом вся причина.

– Сейчас ты говоришь о машине. О протезе.

– Да. Она звонила мне вчера. И плакала. Я не знала, что ей сказать, поэтому просто слушала. Мне было ее жаль, и она мне даже не нравится. Наверное, она знала, что ты станешь меня искать. И что ты услышал кое-что такое, о чем ей было стыдно тебе сказать. Она мне действительно не нравится из-за этого, но что я могу поделать?

Есть только одна Золотая Цыганка. И это не собственность Меган Гэллоуэй. Какой бы богатой она ни была, ей это не по карману. Она арендует этот протез, и платит за него в месяц больше, чем ты или я увидим за всю жизнь, и платит по контракту за обслуживание, на что уходит почти столько же денег. Она более месяца не появлялась в телевизоре. Детка, есть и другие люди, которые захотели бы воспользоваться такой машиной. Их, наверное, миллион или больше. Если ты руководишь конгломератом, владеющим такой машиной, то кому ты сдашь ее в аренду? Тому, кто неизвестен, или тому, кто будет носить этот протез в десяти миллиардах домов каждый вечер, одновременно рекламируя твою компанию?

– Ей это сказали по телефону? Что они собираются забрать у нее машину?

– Она выразилась так, что они угрожали забрать ее тело.

– Но этого недостаточно! – Он опять плакал, хотя и думал, что уже прошел эту стадию. – Я бы такое понял. И сказал ей, что мне все равно, будет ли она в протезе, на инвалидной коляске, в кровати или где угодно.

– Твое мнение тут вряд ли что значит, – заметила Анна-Луиза.

– Нет, я говорил о другом! Мне все равно, если ей придется подписать контракт, который ей не нравится, чтобы делать то, что она ненавидит. Пусть так, если это так много для нее значит. Если доступ к Золотой Цыганке настолько важен. Это недостаточная причина, чтобы бросить меня.

– Ну, полагаю, что уж настолько она отдала тебе должное. Она сомневалась, что ты простишь ее за другой поступок, который ей пришлось сделать – продать запись того, как она полюбила тебя. Но, может быть, она пыталась объяснить и то, почему ей пришлось так поступить… но только не это было ее настоящей проблемой. А проблема была в том, что Меган не смогла бы с этим жить, предав себя, если бы ты находился рядом и напоминал ей о значимости того, что она продала.

Поразмыслив некоторое время, Купер оценил сказанное со всех сторон. Он думал, что будет слишком больно выразить это словами, но все же попытался:

– Она могла оставить или меня, или свое тело. Но не то и другое одновременно.

– Боюсь, уравнение получилось именно таким. И в нем есть еще довольно сложный вопрос самоуважения. Вряд ли она решила, что сможет сохранить много самоуважения при любом варианте.

– И выбрала машину.

– Ты тоже мог бы.

– Но она любила меня. Ведь считается, что сильнее любви нет ничего.

– Достать мозги из телевизора, Купер.

– Кажется, я ее ненавижу.

– Это станет большой ошибкой.

Но Купер уже не слушал.

* * *

Он пытался убить ее. Один раз, вскоре после того, как запись появилась в продаже – скорее решив, что так будет правильно, чем действительно желая это сделать. Ему не удалось приблизиться к ней даже на милю. Ее охрана вычислила его в два счета.

Запись стала хитом, самым крупным событием в истории отрасли. Через год у всех остальных компаний появились имитации, по большей части незаконно скопированные с оригинала. Стычки из-за авторских прав вспыхнули в Голливуде и Токио.

Купер перебивался случайными заработками и много плавал. Он обнаружил, что теперь предпочитает плоскую воду. Он скитался, не имея постоянного адреса, но чеки находили его, где бы он ни находился. К первому прилагался отчет о выплаченных авторских гонорарах, согласно которому он получал пятьдесят процентов прибыли от продаж этой записи. Он порвал его и отправил обратно по почте. Второй чек был на первоначальную сумму, плюс проценты, плюс новые начисления. Он замазал чек своей кровью и заплатил, чтобы его доставили ей в руки.

* * *

Оставленная ею кассета продолжала терзать ему душу. Он сохранил ее и пересматривал, когда чувствовал, что у него хватит на это сил. Вновь и вновь девушка в скрипящем протезе ходила по комнате с застывшей на лице целеустремленностью. Он вспомнил, каким ощущением триумфа наполняла ее ходьба, даже такая неуклюжая.

Постепенно он стал чаще всего смотреть последние несколько метров записи. Камера перемещалась от Меган и останавливалась на лице одной из медсестер. У нее было странное выражение, столь же тонкое и неуловимое, как на лице Моны Лизы. Он знал: Меган хотела, чтобы он увидел именно это – ее последнее послание, ее финальную мольбу о понимании. Он заставил себя включить и транс-дорожку для медсестры, чтобы видеть ее глазами и ощущать ее кожей. Он не мог позволить себе упустить малейший нюанс, когда наблюдал за триумфальной ходьбой Меган, ради чего девушка работала так долго и упорно. И в конечном итоге убедился, что чувства той женщины были более мерзкими, чем просто жалость. Это был образ, который Меган выбрала, чтобы оставить ему: мир смотрит на Меган Гэллоуэй. Это был образ, к которому она никогда не вернется, и неважно, сколько придется за это заплатить.

Через год он разрешил себе посмотреть визуальную часть записи об их любви. Вместо него там был снят дублер, воспроизводящий сцены в Пузыре и на кровати-пароходе. Купер был вынужден признать: она никогда ему не лгала. Дублер даже не напоминал Купера. Никто не будет смотреть, как он занимается сексом.

Еще через какое-то время он пересмотрел запись с полным погружением в ощущения. Результат оказался и успокаивающим, и отрезвляющим. Он задумался над тем, что они могут продать, используя этот новый товар, и эта мысль испугала его не меньше, чем Анну-Луизу. Но он, вероятно, был единственным отвергнутым любовником в истории, который совершенно точно знал, что его действительно любили.

И это, конечно, чего-то стоило.

* * *

Его ненависть умерла быстро. Боль продержалась намного дольше, но настал день, когда он смог простить Меган.

А еще намного позднее понял, что она не сделала ничего такого, что нуждалось бы в его прощении.

Танго Чарли и фокстрот Ромео

Полицейский дрон находился в десяти километрах от колеса станции Танго Чарли, когда ему встретился необычный труп. На таком расстоянии колесо все еще представляло впечатляющее зрелище – ослепительно белое на фоне темного неба, вращающееся под вечными солнечными лучами. Дрон часто поражала его красота, бесчисленные варианты отражения света в тысячах окон. И он сочинял мыслепоэму на эту тему, когда его внимание привлек труп.

Довольно ироничная особенность дрона, не правда ли? Менее метра в диаметре, он был оснащен чувствительным радаром, очень хорошими глазами-камерами для видимого света и слабым сознанием. Его разумность обеспечивалась комочком человеческой мозговой ткани размером с каштан, выращенным в лаборатории. Это был самый дешевый и простой способ наделить машину определенными человеческими качествами, часто полезными в следящих устройствах. У людей использованная часть мозга служила для оценки прекрасного. Пока дрон наблюдал, она видела бесконечные прекрасные сны. Об этом знал лишь орган управления дроном – им был компьютер, – который не потрудился кому-либо об этом сообщить. Впрочем, сам компьютер считал эту особенность довольно приятной.

Дрон был обязан соблюдать множество инструкций и делал это с поистине религиозным рвением. Он никогда не приближался к колесу ближе, чем на пять километров. Все объекты крупнее сантиметра, покидающие колесо, следовало догнать, захватить и изучить. О некоторых категориях объектов полагалось доложить вышестоящему начальству. Все прочие следовало испарить с помощью имеющейся у дрона небольшой батареи лазеров. За тридцать лет наблюдения докладывать понадобилось лишь примерно о десятке объектов. Все они оказались крупными структурными компонентами колеса, оторвавшимися при его вращении. Каждый был уничтожен старшим братом дрона – станцией, расположенной в пятистах километрах от него.

Приблизившись к трупу, дрон немедленно его идентифицировал: мертвое тело, замерзшее в позе, немного похожей на позу эмбриона. А далее дрон застрял.

Многие особенности тела не укладывались в приемлемые для такого объекта параметры. Дрон осмотрел его снова, потом еще раз, и неизменно получал одни и те же неприемлемые результаты. Он не мог понять, что это за тело… и все же это было тело.

Дрон пришел в такое восхищение, что его внимание на время ослабело, и он стал не таким внимательным, каким был все предыдущие годы. Поэтому он оказался не готов, когда в его металлический бок легонько ткнулся второй летающий объект. Дрон быстро нацелил на него глаз-камеру. Это оказалась красная роза с длинным стеблем – того сорта, что некогда пышно росли в цветочном магазине колеса. Подобно трупу, цветок замерз до кристальной твердости, и от удара от него откололось несколько лепестков, которые облачком вращались вокруг розы.

Это было очень красиво. Дрон решил сочинить об этом мыслепоэму, когда освободится. Дрон сфотографировал цветок, испарил его лазерами – все в соответствии с инструкциями, – а потом отослал фото начальству вместе с фотографией трупа и криком отчаяния.

– Помогите! – крикнул дрон и стал ждать развития событий.

* * *

– Щенок? – переспросил капитан Хеффер, с сомнением приподнимая бровь.

– Щенок шелти – шетландской овчарки, сэр, – ответила капрал Анна-Луиза Бах, протягивая ему пачку голофото загадочного летающего объекта и единственную фотографию разбившейся розы. Шеф взял их и быстро просмотрел, попыхивая трубкой.

– И это прилетело из Танго Чарли?

– Вне всякого сомнения, сэр.

Бах стояла по стойке «вольно» по другую сторону стола напротив сидящего начальника и культивировала отрешенный взгляд. Я всего лишь жду приказов, мысленно твердила она. У меня нет своего мнения. Я переполнена информацией, как и полагается любому хорошему новобранцу, но я предложу ее только когда меня спросят, а потом буду ее выкладывать, пока меня не попросят остановиться.

Во всяком случае, такова была теория. Бах так и не научилась играть в эти игры. Из-за своего главного недостатка – высмеивания некомпетентности начальства – она и получила это назначение и стала участницей соревнования на звание самого старого из живых новобранцев/стажеров в управлении полиции Нового Дрездена.

– Шетландской…

– Овчарки, сэр. – Она посмотрела на шефа и интерпретировала движение чубука его трубки как желание узнать больше. – Разновидность колли, выведенная на Шетландских островах Шотландии. Рабочая собака, очень умная, незлобивая, хорошо ладит с детьми.

– Вы специалист по собакам, капрал Бах?

– Нет, сэр. Я видела их лишь однажды, в зоопарке. Я взяла на себя смелость провести исследование по этому вопросу, прежде чем предоставить его вашему вниманию, сэр.

Он кивнул, и она понадеялась, что это хороший знак.

– Что еще вы узнали?

– У породы есть три разновидности окраса: черная, мраморно-голубая и соболиная. Выведена из исландской и гренландской пород с примесью генов колли и, возможно, спаниеля. Впервые показана на выставке собак Крафта в Лондоне в 1906 году, и в Америке…

– Нет, нет. К черту про шелти.

– Угу. Нам подтвердили, что на момент катастрофы в Танго Чарли было четыре шелти. Их отвезли в зоопарк в Клавдии. Других собак на станции не оказалось – какой бы то ни было породы. Мы не смогли выяснить, как получилось, что их выживание просмотрели во время расследования трагедии.

– Очевидно, кто-то их пропустил.

– Да, сэр.

Хеффер ткнул трубкой в голоснимок:

– Что это? Вы и это уже изучили?

Бах проигнорировала возможный сарказм. Хеффер показывал на отверстие в боку животного.

– Компьютер полагает, что это родовой дефект, сэр. Кожа не сформировалась полностью. Из-за этого на животе осталось отверстие.

– А это что?

– Внутренности. После родов сука вылизывает щенка дочиста. Когда она обнаружила этот порок развития, то продолжала лизать, пока ощущала вкус крови. Внутренности выпали, и щенок умер.

– Он все равно не смог бы выжить. С такой-то дырой.

– Нет, сэр. Обратите внимание, что передние лапы тоже деформированы. Компьютер предполагает, что щенок был мертворожденным.

Хеффер изучил несколько голоснимков, окутанный голубым облаком табачного дыма, потом вздохнул и откинулся на спинку кресла.

– Просто восхитительно, Бах. Прошло столько лет, а в Танго Чарли есть живые собаки. И они к тому же размножаются. Спасибо, что обратили на это мое внимание.

Теперь настала очередь Бах вздохнуть. Она ненавидела эту часть. Теперь ее работой стало объяснить это начальству.

– Все еще поразительнее, сэр. Мы знаем, что в Танго Чарли в основном сохранилась герметичность и есть воздух. Поэтому ясно, что колония собак может там размножаться. Но если исключить взрыв, который выбросил бы множество обломков в окружающее пространство, этот мертвый щенок наверняка покинул станцию через воздушный шлюз.

Шеф нахмурился и уставился на нее с нарастающей яростью.

– Вы что, утверждаете… что в Танго Чарли есть живые люди?

– Сэр, это должны быть люди… или очень разумные собаки.

* * *

Собаки не умеют считать.

Чарли продолжала мысленно твердить это, стоя на коленях на краю бездны и глядя, как уменьшается тельце малыша Альберта, торопящегося присоединиться к вращающимся звездам. Интересно, не станет ли он сам звездочкой? Вполне возможно.

Она бросила вслед розу и посмотрела, как цветок тоже уменьшается, отдаляясь. Быть может, он станет звездой-розой.

Она прочистила горло. Задумалась, какие фразы сказать, но ни одна ей не понравилась. Тогда она решила спеть гимн, единственный, который знала. Она выучила его давно от матери, которая пела его для отца, пилота космического корабля. Голос ее прозвучал чисто и четко.

Господь да хранит

Всех тех, кто летит

Сквозь бездну Его

Над небесным огнем.

Лелей их полет,

И ночью, и днем.

Я милость Твою

Молитвой пою.

Некоторое время Чарли молча простояла на коленях, гадая, слушает ли ее бог и годится ли этот гимн и для собак. Альберт сейчас точно летит через пустоту, поэтому Чарли решила, что и он заслуживает немного милости.

Чарли сидела на корточках на листе изогнутого металла на нижнем – или самом внешнем – уровне колеса. Нигде в колесе не было силы тяжести, но, поскольку оно вращалось, чем дальше вниз ты спускался, тем тяжелее становился. Сразу за листом металла начиналась пустота – дыра метров двадцати в поперечнике, вырванная в обшивке колеса. Металл был выгнут наружу и вниз силой какого-то давнего взрыва, и эта часть колеса была хорошим местом для осторожной ходьбы – если вообще возникала необходимость здесь ходить.

Она вернулась к шлюзу, вошла в него и закрыла за собой наружную дверь. Она знала, что это бессмысленно и что за наружной дверью нет ничего, кроме вакуума, но это правило было внушено ей очень прочно. Когда проходишь через дверь, запирай ее за собой. И запирай тщательно. А если этого не сделаешь, то ночью тебя убьет высасыватель дыхания.

Она вздрогнула и направилась к следующему шлюзу, внутри которого тоже был вакуум, как и в том, что остался позади. Наконец в пятом шлюзе она шагнула в крохотную комнатку, где была пригодная для дыхания атмосфера, хотя и холодноватая. Оттуда она прошла через еще один шлюз и лишь тогда осмелилась снять шлем.

Возле нее стоял большой пластиковый ящик, а в нем, дрожа на обрывке окровавленного одеяла и не совсем в ладах с миром, лежали два щенка. Она достала их, по одному в каждую руку – что не сделало их счастливее – и удовлетворенно кивнула.

Девочка поцеловала щенков и положила их обратно в ящик. Сунув его под мышку, она повернулась к другой двери. Было слышно, как эту дверь царапают когтями с другой стороны.

– Лежать, Фуксия! – крикнула она. – Лежать, мамаша-псинка.

Царапание прекратилось, девочка открыла последнюю дверь и вошла.

Фуксия со станции Чарли послушно сидела, насторожив уши и наклонив голову. В ее глазах читалась та полная и трепетная сосредоточенность, какой может достичь только ощенившаяся сука.

– Я их принесла, Фукси, – сказала Чарли. Она опустилась на колено и разрешила Фуксии поставить лапы на край ящика. – Видишь? Вот Хельга, и вот Конрад, и вот Альберт, и вот Конрад и Хельга. Один, два, три, четыре, одиннадцатьдесять[13] и девять и шесть будет двадцать семь. Видишь?

Фуксия с сомнением посмотрела на щенков, потом захотела вытащить одного из них, но Чарли ее оттолкнула.

– Я сама их понесу, – сказала она, и они зашагали по тускло освещенному коридору. Фуксия не сводила глаз с ящика, повизгивая от желания добраться до щенков.

* * *

Эту часть колеса Чарли называла Болото. Давным-давно здесь что-то сломалось, и чем дальше, тем хуже здесь становилось. Девочка предположила, что это началось после взрыва – который, в свою очередь, стал косвенным результатом Умирания. Взрыв перебил важные трубы и провода. В коридор начала просачиваться вода. Дренажные насосы удерживали ситуацию от превращения в катастрофическую. Чарли редко сюда приходила.

В последнее время в Болоте начали появляться растения. Они были мерзкие на вид – трупно-белые, или желтые, как зубной налет, или серые, как грибы. Для них тут было совсем мало света, но они, похоже, не возражали. Иногда она даже задумывалась: а растения ли они вообще? Однажды ей показалось, что она видела рыбку. Она была белая и слепая. А может, это была жаба. Ей не нравилось о таком думать.

Чарли брела по воде, прижимая одной рукой коробку с щенками, а второй удерживая шлем. Рядом с ней брела недовольная Фуксия.

Наконец они выбрались из воды и вернулись в те места, которые Чарли знала лучше. Она свернула направо и поднялась на три пролета по лестнице, закрывая за собой дверь на каждой лестничной площадке, и вышла на Променад – прогулочную палубу, которую называла домом.

Примерно половина ламп не горела. Ковер был сморщенный и заплесневелый, и протертый в тех местах, где Чарли ходила чаще. На стенах местами виднелись потеки или росла плесень, как пятна проказы. Чарли редко замечала эти изменения, если только не рассматривала свои давние фотографии или не поднималась с технических уровней, как сегодня. Когда-то давно она пыталась поддерживать чистоту, но это место просто было слишком большим для девочки. Теперь она ограничивала уборку помещениями, в которых жила, – и, как любая девочка, иногда забывала наводить порядок и там.

Она выбралась из скафандра и повесила его в шкаф, где всегда его держала, затем немного прошла по плавно изгибающемуся коридору до президентского номера, где и жила. Когда она вошла, сопровождаемая Фуксией, давно дремавшая телекамера, установленная высоко на стене, ожила. Засветился ее мигающий красный глаз, и она рывком повернулась на кронштейне.

* * *

Анна-Луиза Бах вошла в затемненную комнату мониторинга, поднялась на пять ступенек в свой офис в задней части помещения, села и положила голые пятки на стол. Подбросила форменное кепи, поймала его ногой и принялась лениво вертеть. Сплела пальцы, опустила на них подбородок и задумалась.

Капрал Штейнер, ее заместитель в третьей смене, поднялся к ней на платформу, подтянул стул и уселся рядом.

– Ну? Как все прошло?

– Хочешь кофе? – спросила Бах. Когда Штейнер кивнул, она нажала кнопку в подлокотнике кресла. – Принесите два кофе для начальника смены. Минутку… принесите кофейник и две кружки.

Бах сняла ноги со стола и повернулась к напарнику.

– Он додумался, что на станции должен быть человек.

Штейнер нахмурился.

– Наверное, ты ему намекнула.

– Ну, я упомянула про шлюз.

– Вот видишь? Без этого он никогда бы этого не понял.

– Ладно. Пусть будет ничья.

– И что же тогда захотел сделать наш лидер?

Бах невольно рассмеялась. Хеффер был не в состоянии отыскать свое левое яичко без анатомического атласа Грея.

– Он пришел к быстрому решению. Нам надо немедленно послать туда корабль, отыскать выживших и доставить их в Новый Дрезден со всей возможной скоростью.

– И тогда ты напомнила ему…

– … что никакому кораблю не разрешено приближаться к Танго Чарли ближе пяти километров вот уже тридцать лет. Что даже наш дрон должен быть очень маленьким, медленным и осторожным, чтобы работать поблизости, и если вдруг пересечет черту, то и он будет уничтожен. Босс уже собрался вызвать штаб «Оберлюфтваффе» и попросить выслать крейсер. Я отметила, что а) у нас уже есть возле станции крейсер согласно обоюдному торговому соглашению с «Allgemein Fernsehen Gesellschaft»; б) что крейсер прекрасно может одолеть Танго Чарли без дополнительной помощи; но в) любое такое сражение убьет тех, кто сейчас находится в Чарли; но в этом случае г) даже если корабль сможет приблизиться к Чарли, имеется очень веская причина не делать этого.

Эмиль Штейнер поморщился, сделав вид, будто у него болит голова.

– Анна, Анна, никогда не излагай ему факты подобным образом, а если станешь, то никогда не следует доходить до пункта «г».

– Почему?

– Потому что таким образом ты читаешь ему лекцию. Если ты вынуждена произносить подобную речь, сделай из нее набор вариантов выбора, который вы наверняка уже увидели, сэр, но которые я перечислю для вас, сэр, чтобы все подготовить. Сэр.

Бах скривилась, понимая, что он прав. Она была слишком нетерпелива.

Принесли кофе и, пока они наливали и делали по первому глотку, Бах обвела взглядом большую комнату мониторинга. Вот так нетерпение и берет тебя за горло.

Во многих отношениях все могло быть намного хуже. Со стороны казалось, что у нее хорошая работа. Да только отнюдь не молодая новобранец/стажер Бах командовала тридцатью другими н/с в своей смене и имела звание капрала. Условия работы были хорошими: чистая и высокотехнологичная обстановка, малый уровень стресса, возможность командовать, пусть даже скоротечно. Даже кофе был неплох.

Но это был тупик, и все это знали. На этой должности многие новички задерживались на год-другой, после чего получали более важные и престижные назначения – для них это была часть рутинной карьеры. Когда же н/с задерживалась в комнате мониторинга на пять лет, пусть даже в должности начальника смены, кое-кто посылал ей намек. Бах поняла намек и осознала проблему уже давно. Но, похоже, ничего не могла с этим поделать. Для рутинных повышений ее личность оказалась слишком раздражающей.

Рано или поздно, но она, так или иначе, начинала раздражать вышестоящее начальство. Бах была слишком хороша для того, чтобы в ее ежегодной аттестации появлялись какие-либо откровенно негативные отзывы. Но такие отчеты можно написать по-разному – пишущий отчет офицер мог умолчать о чем-то положительном, изложить факты суховато… и все это в сумме приводило к застою.

Вот она и застряла в отделе навигационного отслеживания – что, по сути, отнюдь не было функцией полиции, но чем управление полиции Нового Дрездена занималось вот уже сотню лет и будет, вероятно, заниматься еще сотню.

Это была необходимая работа. Как и уборка мусора. Но совсем не та, на которую она записалась десять лет назад.

Десять лет! Господи, как долго. В любую из гильдий квалифицированных специалистов попасть было нелегко, но среднее время стажировки составляло в Новом Дрездене шесть лет.

Бах поставила чашку с кофе и взяла микрофон.

– Танго Чарли, вас вызывает Фокстрот Ромео. Вы меня слышите?

Она вслушалась, но услышала лишь фоновое шипение эфира. Ее подчиненные посылали такое же сообщение по всем доступным каналам, но этот канал был основным в те времена, когда станция ТЧ-38 находилась в эксплуатации.

– Танго Чарли, вызывает Фокстрот Ромео. Ответьте, пожалуйста.

Опять ничего.

Штейнер поставил чашку рядом с чашкой Анны-Луизы и откинулся на спинку кресла.

– А он хоть вспомнил, какова была изначальная причина? Почему нам нельзя приближаться?

– Через какое-то время вспомнил. И первым делом отменил высший приоритет опасности для всей ситуации, причем был уверен, что правительство его в этом поддержит.

– Про это нам известно. Мы получили сигнал тревоги минут двадцать назад.

– Я решила, что если дать ему послать сигнал, то вреда от этого не будет. Ему нужно было что-то сделать. И это то, что сделала бы я.

– Это то, что ты сделала, как только поступили изображения.

– Ты ведь знаешь, у меня нет на это полномочий.

– Анна, когда у тебя появляется тот самый взгляд и ты говоришь: «Если кто-нибудь из вас, сволочей, шепнет об этом хоть слово, я вырежу ему язык и съем его на завтрак»… что ж, к тебе прислушиваются.

– Я такое говорила?

– Повторяю слово в слово.

– Не удивительно, что все так меня любят.

Некоторое время она над этим размышляла, пока н/с номер 3 Клосински не взбежал по ступенькам в ее офис.

– Капрал Бах, мы наконец что-то увидели, – сообщил он.

Бах посмотрела на большой полукруг из более трехсот плоских экранов на стене напротив ее стола. Ниже экранов сидели работники ее смены, каждый за столом с консолью, и каждый мониторил десяток небольших экранов. Основная часть больших экранов отображала текущую информацию о миллионах объектов, за которыми следили радары, камеры и компьютеры. Но добрая четверть их сейчас показывала изогнутые пустые коридоры, где ничто не двигалось, или столь же безжизненные комнаты. В некоторых комнатах можно было увидеть скелеты.

Все трое уставились на самый большой экран на столе у Бах и неосознанно подались чуть ближе, когда начало формироваться изображение. Поначалу это были лишь цветные полосы. Клосински сверился с инфопанелью на запястье.

– Это снимает камера 14-П-дельта. Она на прогулочной палубе. Большая часть этой палубы – нечто вроде бульвара с магазинами, театрами, клубами и так далее. Но в одном секторе есть VIP-номера, остались с тех пор, когда на станцию прилетали посетители. Эта камера расположена возле президентского номера.

– А что не так с картинкой?

Клосински вздохнул.

– То же, что и со всеми. Камеры старые. Только около пяти процентов из них более-менее работают, что само по себе чудо. Компьютер на Чарли пытается не подпустить нас к любой из них.

– Я предполагала, что он так и поступит.

– Еще через минуту… вот! Видите это?

Бах видела лишь участок коридора – возможно, чуть более вычурный по сравнению с картинками на стене, но далеко не VIP, по мнению Бах. Она смотрела на экран, но там ничего не менялось.

– Нет, сейчас ничего происходить не будет. Это запись. Мы сделали ее, когда камера включилась в первый раз. – Он пробежался пальцами по инфопанели, и на экран вернулась разноцветная статика. – Я ее перемотал. Следите за дверью слева.

На этот раз Клосински остановил запись, когда на экране появилось первое узнаваемое изображение.

– Это чья-то нога, – показал он. – А это хвост собаки.

– Похож на хвост шелти, – заметила Бах.

– Мы тоже так подумали.

– А что насчет ноги?

– Посмотрите на дверь, – сказал Штейнер. – Относительно двери нога выглядит довольно маленькой.

– Вы правы, – согласилась Бах. Ребенок? – Ладно. Наблюдайте за этой камерой круглосуточно. Полагаю, если бы в той комнате имелась камера, вы бы уже сказали.

– Думаю, важным персонам не нравится, когда за ними наблюдают.

– Тогда продолжайте начатое. Активируйте все камеры, какие только сможете, и записывайте все. А мне надо доложить об этом Хефферу.

Она начала спускаться из своего лишенного стен офиса, поправляя кепи под углом, который, как она надеялась, придаст ей бодрый и деловой вид.

– Анна, – окликнул ее Штейнер.

Она обернулась.

– Как отреагировал Хеффер, когда ты напомнила, что Танго Чарли осталось жить всего шесть дней?

– Швырнул в меня трубку.

* * *

Чарли положила Конрада и Хельгу в ящик для щенения, где уже лежали Дитер и Инга. Все четверо скулили, что было естественно, но они заскулили иначе, когда к ним запрыгнула Фуксия, уселась на Дитера, потом улеглась на бок. И Чарли подумала, что ничто не звучит или смотрится более целеустремленным, чем слепые, голодные и новорожденные щенки.

Малыши отыскали набухшие соски, и Фуксия захлопотала над ними, вылизывая животики. Чарли затаила дыхание. Это выглядело почти так, словно она пересчитывала свое потомство, а этого точно допустить было нельзя.

– Хорошая собака, Фуксия, – проворковала она, чтобы ее отвлечь, и это сработало. Фуксия посмотрела на нее, сказала «у меня сейчас нет для тебя времени, Чарли», и вернулась к своим обязанностям.

– Как прошли похороны? – спросил Тик-Так.

– Заткнись! – прошипела Чарли. – Ты… ты идиотина! Все в порядке, Фукси.

Фуксия уже лежала на боку, кормя щенков и более-менее игнорируя Чарли и Тик-Така. Чарли встала и прошла в ванную. Она закрыла и заперла за собой дверь.

– Похороны были пречудесные, – сказала она, пододвигая стул к огромной мраморной раковине и забираясь на него.

За раковиной вся стена была зеркалом и, стоя на стуле, она могла видеть себя. Чарли распушила свои светлые волосы и критически их рассмотрела. В нескольких местах они спутались.

– Расскажи мне о них, – попросил Тик-Так. – Хочу знать все подробности.

И она рассказала, замолкнув на миг, чтобы понюхать подмышки. Когда она надевала скафандр, то потом всегда очень сильно пахла. Забравшись на широкую мраморную полку, она обошла раковину и повернула золотые хвосты двух дельфинов, прыгающих в нее. Из дельфиньих клювов полилась вода. Она села, свесив ноги в раковину, и продолжила рассказ, поворачивая то один хвост, то другой, когда вода становилась слишком горячей.

Прежде Чарли мылась в большой ванне. Та была настолько велика, что больше годилась для плавания, чем купания. Как-то раз она поскользнулась, ударилась головой и едва не утонула. Теперь она обычно мылась в раковине – пусть и не настолько большой, но намного более безопасной.

– Самой чудесной частью была роза, – сказала она. – Я так рада, что ты об этом подумал. Она все вращалась, и вращалась, и вращалась…

– Ты что-нибудь сказала?

– Я спела песню. Гимн.

– Можно мне его услышать?

Чарли погрузилась в раковину. Когда она положила голову на сложенное полотенце, вода поднялась ей до подбородка, а ноги ниже колен свесились с другого края. Она чуть опустилась, чтобы рот оказался под водой, и побулькала.

– Я могу его услышать? Мне хотелось бы послушать.

– Господь да хранит…

Тик-Так послушал один раз, потом гармонично присоединился, когда она запела вновь, а на третий раз вместо пения добавил партию органа. У Чарли опять навернулись слезы, и она вытерла их рукой.

– Время для моем-моем, – подсказал Тик-Так.

Чарли села на краю раковины, свесив ноги в воду, и намылила тряпичную мочалку.

– Моем-моем возле носа, – пропел Тик-Так.

– Моем-моем возле носа, – повторила Чарли и усердно потерла лицо.

– Моем-моем без вопросов. Моем-моем мы везде. Моем попу и знаешь где.

Тик-Так провел ее через ритуал, который она совершала так давно, что даже не помнила, насколько. Несколько раз она захихикала, услышав новые строчки. Тик-Так всегда их сочинял. В конечном итоге она стала самой чистой девочкой на свете, не считая волос.

– Волосы я помою потом, – решила она и спрыгнула на пол, где исполняла танец высыхания перед сушилкой с теплым воздухом, пока Тик-Так не сказал, что можно остановиться. Тогда она прошла через комнату к туалетному столику и уселась на высокий стул, который сама сюда притащила.

– Чарли, мне надо с тобой кое о чем поговорить, – сказал Тик-Так.

Чарли открыла трубочку с надписью «Коралловые персики» и размазала помаду по губам. Потом прошлась взглядом по тысяче других бутылочек и трубочек, выбирая, чем воспользуется на этот раз.

– Чарли, ты меня слушаешь?

– Конечно, – отозвалась Чарли.

Она взяла бутылку с этикеткой «Гленливет, выдержка двенадцать лет», отвинтила пробку и поднесла бутылку к губам. Сделала большой глоток, потом еще один и вытерла рот тыльной стороной ладони.

– Охренеть! Да это же настоящий виски! – воскликнула она и поставила бутылку, затем потянулась к баночке с румянами.

– Какие-то люди пытались со мной говорить, – сообщил Тик-Так. – Полагаю, они могли увидеть Альберта, и он их удивил.

Встревоженная Чарли подняла голову, размазав при этом полоску румян от скулы до подбородка.

– Ты думаешь, что они стреляли в Альберта?

– Вряд ли. По-моему, им было просто любопытно.

– А мне они ничего плохого не сделают?

– Заранее никогда не скажешь.

Чарли нахмурилась и размазала пальцем черную тушь по всей левой реснице. Повторила на правой реснице, затем нарисовала фиолетовые морщины на лбу. Толстым карандашом очертила брови.

– Что они хотят?

– Они просто любопытные, Чарли. Я решил, что тебе надо знать. Они, наверное, попытаются с тобой поговорить. Позднее.

– А мне с ними говорить?

– Решай сама.

Чарли нахмурилась еще сильнее. Потом взяла бутылку скотча и глотнула еще.

Взяла ожерелье «Рубины раджи» и надела его.

* * *

Полностью одетая и с макияжем, Чарли задержалась, чтобы поцеловать Фуксию и сказать ей, какие у нее замечательные щенки, а потом торопливо вышла на прогулочную палубу.

Когда она там появилась, камера на стене немного опустилась и повернулась на несколько градусов. Из-за этого проржавевший механизм скрежетнул, и Чарли посмотрела на камеру. Динамик возле камеры что-то прохрипел, потом еще раз. Тут из него вырвалось облачко дыма, противопожарный датчик быстро направил на динамик струю пламегасящего газа, после чего сам испустил дух. Динамик помер окончательно.

Странные звуки не были для Чарли чем-то новым. В колесе были места, где грохот разболтанных механизмов за стенами звучал столь громко, что едва можно было услышать свои мысли.

Чарли подумала о любопытных людях, упомянутых Тик-Таком. Камера, наверное, была как раз той штуковиной, что их интересовала. Она повернулась к камере спиной, наклонилась и пукнула на нее.

Она прошла в комнату матери и села рядом с ее кроватью, рассказав о похоронах маленького Альберта. Когда Чарли решила, что пробыла с матерью достаточно долго, она поцеловала ее высохшую щеку и выбежала из комнаты.

Собаки жили одним уровнем выше. Чарли переходила из комнаты в комнату, выпуская их. Ее сопровождала все увеличивающаяся стая лающих и подпрыгивающих шелти. Как обычно, каждая была безумно счастлива ее видеть, и ей пришлось резко заговорить с некоторыми, когда они попытались лизнуть ей лицо. Оклик их остановил – все собаки у Чарли были хорошо воспитаны.

Когда Чарли открыла последнюю дверь, рядом с ней черно-белой волной побежали семьдесят две почти одинаковые собаки. Они промчались мимо другой камеры с мигающим красным огоньком, которая повернулась, следуя за ними, пока стая не скрылась за легким изгибом коридора Танго Чарли.

* * *

Бах сошла с бегущего тротуара на перекрестке 34-й улицы. Она протолкалась сквозь толпу в торговой аркаде и зашла в парк на перекрестке, где деревья были пластиковыми, а спящие на скамейках алкаши – настоящими. Она находилась на восьмом уровне. Здесь на 38-й улице располагались пивные и казино, магазины подержанных вещей, разные миссии, ломбарды и дешевые бордели. Проститутки-одиночки, голые или в вычурных костюмах в соответствии со специальностями, провожали ее взглядами и иногда делали предложения. Надежда умирает последней: эти мужчины и женщины видели ее каждый день, когда она возвращалась домой. Бах махала тем немногим, с кем была знакома – хотя никогда в их профессиональном качестве.

До жилого коридора имени графа Отто фон Цеппелина было полтора километра. Бах прошагала их рядом с бегущим тротуаром. Как правило, тот работал два дня из семи. Ее жилье находилось в дальнем конце «графа Отто», квартира 80. Бах приложила ладонь к сканеру на двери и вошла.

Она знала, что ей повезло жить в такой большой квартире на зарплату стажера. Тут были две комнаты, большая ванная комната и крохотная кухня. Выросла она в гораздо меньшем жилище совместно со многими другими людьми. Квартплата здесь была такой низкой, потому что ее кровать находилась всего в десяти метрах от артериального транспортного туннеля, и пол громко вибрировал, когда каждые тридцать секунд по нему проносились капсулы. Это ей нисколько не мешало. Первые десять лет жизни она спала в метре от районной станции циркуляции воздуха, располагавшейся сразу за тонкой металлической стеной квартиры. Из-за этого она почти оглохла, а из-за бедности смогла вылечить глухоту лишь недавно.

За десять лет проживания на Отто-80 она по большей части жила одна. Пять раз, на периоды от двух недель до шести месяцев, она делила квартиру с любовником, как и сейчас. Когда она вошла, Ральф находился в другой комнате. Она слышала равномерные выдохи и пыхтение – Ральф качался. Бах прошла в ванную, наполнила ванну настолько горячей водой, насколько могла выдержать, погрузилась и блаженно вытянулась. Голубая форменная юбка из бумаги всплыла на поверхность. Бах подхватила ее, смяла и швырнула мокрую массу в туалет.

И промахнулась. Ничего не поделаешь – такой уж выдался день.

Она погрузилась, пока подбородок не оказался в воде. На лбу выступили капельки пота. Она улыбнулась и вытерла лицо мочалкой.

Через какое-то время в дверях появился Ральф. Она услышала его, но не открыла глаза.

– Я не слышал, как ты вошла, – сказал он.

– В следующий раз прихвачу духовой оркестр.

Ральф промолчал, лишь тяжело дышал, постепенно успокаивая дыхание. Она поняла, что это и есть ее самое яркое впечатление от Ральфа: тяжелое дыхание. И еще много-много пота. И вовсе неудивительно, что ему нечего было ответить. Ральф не замечал сарказма. Иногда это делало его скучным, но при таких плечах остроумие ему не требовалось. Бах открыла глаза и улыбнулась своему любовнику.

Низкая сила тяжести на Луне делала трудным для всех, кроме откровенных фанатиков, наращивание такой мышечной массы, какой можно достичь на Земле. Типичный лунарий был выше нормального землянина и, как правило, более тощим.

Будучи намного моложе, Бах завела отношения, во многом против своих же убеждений, с землянином из разновидности «качок». Отношения развалились, но в наследство ей досталось четкое предпочтение к мужчинам атлетического сложения. Это обрекло ее на сожительство лишь с двумя типами мужчин: мускулистыми мезоморфами с Земли и упрямыми лунариями, которые думали только о том, как качать железо по десять часов в день. Ральф был из последней категории.

Насколько Бах смогла выяснить, не существовало правила, что такие образчики обязаны быть интеллектуальными карликами. Это был стереотип. В случае же Ральфа он оправдался. Хотя Ральф Голдштейн и не был умственно ущербным, его самые значительные интеллектуальные вопросы сводились к тому, сколько килограммов отжимать лежа. Свободное время он проводил, чистя зубы, брея грудь или разглядывая свои фото в журналах для бодибилдеров. Бах точно знала – Ральф считает, что Земля и Солнце вращаются вокруг Луны.

У него имелось только два реальных интереса: поднимать тяжести и заниматься любовью с Анной-Луизой Бах. Против этого она совершенно не возражала.

У Ральфа на пенисе была татуировка в виде свастики. В самом начале отношений Бах выяснила, что Ральф понятия не имеет об истории этого символа. Он увидел его в старом фильме и решил, что он смотрится круто. Ее веселили размышления о том, что его предки подумали бы о таком украшении.

Ральф принес стул, поставил его возле ванны, уселся, потом нажал на кнопку на полу. Для Бах ванна была главной роскошью. Она обеспечивала ей много удовольствий. Вот и сейчас она приподняла ее на длинной решетке так, что ее тело наполовину вышло из воды. Ральф начал мыть эту половину. Бах наблюдала за его намыленными руками.

– Ты ходила к врачу? – спросил он.

– Да, наконец-то сходила.

– И что он сказал?

– Что у меня рак.

– Насколько серьезный?

– Очень серьезный. Обойдется мне в кучу денег. Не знаю, покроет ли страховка все расходы.

Она закрыла глаза и вздохнула. Ее раздражало, что он в кои-то веки оказался насчет чего-то прав. Ральф несколько месяцев доставал ее просьбой пройти медицинский осмотр.

– Ты избавишься от него завтра?

– Нет, Ральф, завтра у меня не будет времени. На следующей неделе, обещаю. Возникла одна проблема, но с ней будет покончено на следующей неделе, так или иначе.

Он нахмурился, но ничего не сказал. И не должен был. Единственное, о чем Ральф знал больше нее, было человеческое тело, забота и уход за ним, но даже она понимала, что в конечном итоге будет дешевле сделать дело сейчас, чем откладывать на потом.

Она настолько расслабилась, что ему пришлось помочь ей перевернуться. Черт, как же он был в этом хорош… Она никогда не просила его это делать, а он, похоже, этим наслаждался. Его сильные руки стали разминать ей спину, как по волшебству находя все напряженные места. Постепенно их не осталось.

– А что за проблема возникла?

– Я… не могу пока рассказать. Сейчас это секретно.

Он не стал возражать и не высказал удивления, хотя это был первый случай, когда работа завела Бах во владения секретности.

И это действительно раздражало. Одной из наиболее очаровательных черт Ральфа было его умение слушать. Хотя ему была недоступна техническая сторона чего бы то ни было, он иногда мог дать на удивление хороший совет, касающийся личных проблем. Но чаще демонстрировал умение синтезировать и выражать то, о чем Бах уже знала, но не позволяла себе видеть.

Что ж, о части проблемы она может ему рассказать.

– Есть такой спутник, Танго Чарли, – начала она. – Слышал о нем когда-нибудь?

– Смешное название для спутника.

– Мы его так называем в журналах слежения. У него никогда не было названия. Точнее, было, очень давно, но когда он стал собственностью GWA, его превратили в исследовательскую станцию и курорт для руководства и стали обозначать просто как ТЧ-38[14]. Он достался им в войне с «Telecommunion» как часть мирного договора. Они получили Чарли, Пузырь и пару больших колес.

– Проблема с Чарли в том, что станция… падает. И примерно через шесть дней она размажется по всей обратной стороне. Будет очень большой бабах.

Ральф продолжал разминать ей бедра. Торопить его никогда не было хорошей идеей. Он усваивал информацию своим способом и со своей скоростью или не усваивал вовсе.

– Почему она падает?

– Это сложно. Она уже давно заброшена. Какое-то время станция еще была в состоянии делать коррекции курса, но похоже, на ней кончилась реакционная масса[15]. Или же компьютер, которому полагалось стабилизировать орбиту, больше не работает. Он не делал коррекции уже года два.

– А почему орбита…

– Орбита вокруг Луны никогда не бывает стабильной. На спутник действует притяжение Земли, солнечный ветер, концентрации массы на поверхности Луны… десятки факторов, которые со временем суммируются. Чарли сейчас летит по очень эксцентрической орбите. В прошлый раз станция прошла в километре от поверхности. В следующий раз пройдет впритирку, а на очередном витке врежется в Луну.

Ральф перестал ее массировать. Когда Бах посмотрела на него, то увидела, что он встревожен. До него только сейчас дошло, что в его родную планету скоро врежется очень большой объект, и эта идея ему не понравилась.

– Не волнуйся, на поверхности есть сооружения, которые могут немного пострадать от обломков, но Чарли упадет за сотни километров от любых поселений. На этот счет нам бояться нечего.

– Тогда почему бы вам просто не… толкнуть ее обратно… подняться туда и сделать…

«То, что вы делаете», закончила за него Бах. Пусть он понятия не имел, что удерживает спутник на орбите, но знал, что есть люди, которые постоянно решают такие проблемы.

Имелись и другие вопросы, которые он мог задать. Почему станция все эти годы была заброшена? Почему бы ее не демонтировать? Зачем вообще было доводить ее до такого состояния? Все подобные вопросы опять возвращали ее к секретности.

Бах вздохнула и перевернулась.

– Хотела бы я, чтобы мы это могли, – искренне ответила она.

Бах заметила, что свастика ей салютует, и это показалось ей удачной идеей, так что она позволила отнести ее в спальню.

И пока он занимался с ней любовью, она все видела ту невероятную волну шелти с раскрашенной девочкой в середине.

* * *

После пробежки – десять кругов по прогулочной палубе – Чарли привела стаю в японский сад и дала собакам вволю побегать сквозь высокие сорняки и овощные грядки. Большая часть деревьев в саду погибла. Когда-то здесь было формальное и тщательно ухоженное место для медитации. Четверо садовников из Токио ухаживали за ним полный рабочий день. Теперь они лежали под воротами храма, пруды затянуло зеленой дрянью, грациозный арочный мостик рухнул, а клумбы были погребены под грудами собачьих экскрементов.

Чарли приходилось часть каждого утра проводить на клумбах, кормя мистера Дерьмоеда. Это была цилиндрическая конструкция с большим круглым отверстием в боку – приемником системы утилизации. Он проглатывал собачьи экскременты, сорняки, засохшие растения, почву, объедки – что угодно, что Чарли в него забрасывала. Цилиндр был выкрашен в зеленый цвет, как лягушка, и на нем было нарисовано лицо с большими губами, окаймляющими рот. Орудуя лопатой для мусора, Чарли напевала Песню Перелопачивания Дерьма.

Этой песне ее научил Тик-Так, и прежде он пел вместе с ней. Но в японском саду он уже давно стал глухим. Обычно Чарли надо было лишь заговорить, и Тик-Так ее слышал. Но были некоторые места – и их с каждым годом становилось все больше, где Тик-Так был глух.

– Подними-ка ногу, – пыхтела Чарли, – а хвостик выше ног. Если попаду в беду, ты внесешь залог?

Она остановилась и вытерла лицо красной банданой. Как обычно, вокруг клумбы сидели собаки, наблюдая, как Чарли работает. Уши у них были подняты. Для них все это было бесконечно восхитительным. Чарли же мечтала лишь о том, чтобы уборка поскорее закончилась. Но надо принимать и хорошее, и плохое. И она снова взялась за лопату.

– Я так устала махать лопатой…

Закончив уборку, она вернулась на прогулочную палубу.

– Что дальше? – спросила она.

– Много дел, – ответил Тик-Так. – Из-за похорон ты отстала от графика.

Он отправил ее вместе с новорожденными щенками в медпункт. Там их взвесили, сфотографировали, просветили рентгеном и занесли каждого щенка в каталог. Результаты были переданы в архив для последующей регистрации в Американском клубе собаководства. Быстро стало очевидно, что Конрад вырастет нестандартом из-за неправильного прикуса. Об остальных судить пока было рано. Они с Тик-Таком станут осматривать их еженедельно, и их стандарты были на порядок более строгими, чем у АКС. Большинство тех, кого Чарли признавала нестандартом, на выставке легко стали бы лучшими представителями породы, а что касается животных-производителей…

– Я должна получить право записать большую часть этих родословных в чемпионы.

– Ты должна быть терпеливой.

Терпеливой… ага, это она уже слышала. Чарли глотнула виски. Чемпионка Фуксия со станции Чарли. Вот что реально стало бы гордостью производителя.

После щенков остались еще две собаки из предыдущего помета, которые теперь стали готовы для окончательной оценки. Чарли привела их, и они с Тик-Таком долго и упорно спорили о нюансах настолько тонких, что мало кто их вообще заметил бы. В конечном итоге они решили, что обе собаки будут стерилизованы.

Потом наступило время дневного кормления. Тут Чарли никогда не вводила дисциплину. Она позволяла собакам прыгать, лаять и покусывать друг друга – пока они не начинали слишком уж безобразничать. Она привела всю стаю в столовую (и по дороге за ней проследили три камеры), где уже были наготове лотки с сухим гранулированным кормом и мягкий соевый бургер для нее. Сегодня он был со вкусом курицы, ее любимый.

После полудня наступало время тренировок. Сверяясь с записями, которые Тик-Так выводил на экран, она выбирала одну из молодых собак и водила ее по тридцать минут на поводке по прогулочной палубе, отрабатывая команды «к ноге», «сидеть», «стоять», «лежать», «ко мне» в соответствии со степенью обучения и жесткими графиками, составленными Тик-Таком. Собак постарше она выводила на ринг группами, где они послушно садились в ряд одна за другой, подчиняясь ее командам.

В конце дня был ужин, который она ненавидела. Это была только человеческая еда.

– Ешь овощи, – говорил Тик-Так. – Тарелка должна быть чистой. В Новом Дрездене люди голодают.

Ужин обычно состоял из зеленого салата и мерзкой брокколи, свеклы и подобной дряни. Сегодня это оказался желтый кабачок, а его Чарли любила не больше, чем дырку в зубе. Она проглотила гамбургерную котлету, а потом ковыряла вилкой кабачок, пока не размазала его по тарелке в желтоватую массу, похожую на детские какашки. Половина ее оказалась на столе. В конечном итоге Тик-Так смилостивился и разрешил ей вернуться к обязанностям. Сегодня вечером это был уход за шерстью. Чарли тщательно вычесывала каждую собаку, пока шерсть не заблестела. Некоторые собаки уже улеглись спать, и пришлось их будить.

Наконец, зевая, она вернулась в свою комнату. К тому времени она уже хорошо нализалась. Успев к такому привыкнуть, Тик-Так отнесся к этому с пониманием и попытался вытянуть Чарли из, как ему показалось, черной меланхолии.

– Да все нормально! – огрызнулась она, наслушавшись увещеваний Тик-Тока и обливаясь слезами. В таком состоянии Чарли могла быть довольно отталкивающей.

Пошатываясь, она вышла на прогулочную палубу и побрела от стены до стены, но ни разу не упала. Ну и ладно, пускай даже уродина, но пить она умела. Ее уже давным-давно не тошнило от выпитого.

Лифт находился в бывшей коммерческой зоне. Пустые магазины пялились на Чарли, когда она нажала кнопку. Она сделала еще глоток, и дверь лифта открылась. Она вошла.

Этот момент она ненавидела. Лифт поднимался внутри спицы к ступице колеса. По мере подъема кабины Чарли становилась легче, и такая поездка проделывала забавные трюки с ее внутренним ухом. Она вцепилась в поручень и стояла, пока кабина, дернувшись, не остановилась.

Теперь все стало хорошо. Тут она была почти невесома. А невесомость – отличная штуковина, когда ты пьян. Не надо беспокоиться о силе тяжести, голова не кружится, а если и кружится, то это не имеет значения.

Здесь было единственное место колеса, куда собаки никогда не допускались. Они не могли привыкнуть к падению, сколько бы их здесь ни держали. Но Чарли была экспертом по падению. Когда ей становилось тоскливо, она поднималась сюда и прижималась лицом к огромному окну бального зала.

Люди для Чарли были лишь смутным воспоминанием. Мама не в счет. Хотя Чарли приходила к маме каждый день, она была не живее В. И. Ленина. Иногда Чарли до боли хотелось, чтобы ее обняли. Собаки были хорошие, теплые, они ее лизали, они ее любили… но обнять не могли.

Из ее глаз покатились слезы, а в бальном зале они были совершенно некстати, потому что тут слезинки могли стать огромными. Она вытерла их и выглянула в окно.

Луна опять становилась больше. И что бы это значило? Наверное, нужно будет спросить Тик-Така.

Она вернулась в японский сад. Собаки уже спали, сбившись в кучу. Чарли знала, что должна вернуть их в комнаты, но была слишком пьяна для этого. И Тик-Так здесь ничего не мог с этим поделать. Он ведь не мог ни видеть, ни слышать.

Она улеглась на землю, свернулась калачиком и заснула за несколько секунд.

Когда она начала храпеть, три или четыре собаки подошли и стали лизать ей рот, пока она не смолкла. Потом они свернулись рядышком. Вскоре к ним присоединились остальные, пока ее целиком не укутало одеяло из собак.

* * *

Когда на следующее утро Бах пришла в комнату мониторинга, там уже собралась кризисная группа. Похоже, ее отбирал капитан Хеффер, и людей оказалось настолько много, что не хватило места всех рассадить. Бах отвела их в комнату для совещаний в дальнем конце зала, где все расселись вокруг длинного стола. Каждое место было оснащено монитором компьютера, а на стене за спиной Хеффера, сидящего во главе стола, находился большой экран. Бах заняла место справа от него, а напротив нее сел заместитель начальника полиции Цейсс, человек с хорошей репутацией в департаменте. Из-за него Бах сильно нервничала. Хеффер, с другой стороны, вроде бы получал удовольствие от своей роли. Поскольку Цейсс, похоже, решил быть наблюдателем, Бах решила не высовываться и говорить, только если ее попросят.

Отметив, что все места заняты, а те, что, как она предположила, были помощниками, поставили стулья позади своих начальников, Бах задумалась: действительно ли для этого проекта требуется так много людей. Штейнер, сидящий справа от Бах, наклонился к ней и негромко произнес:

– Назови время.

– Что?

– Я сказал, назови время. Мы тут затеяли офисный тотализатор. Если ты точнее всех угадаешь время, когда будет нарушена секретность, то выиграешь сотню марок.

– Десять минут от настоящего момента уже называли?

Они смолкли, когда Хеффер встал и заговорил.

– Некоторые из вас работали над этой проблемой всю ночь. Других позвали, чтобы они дали свою экспертную оценку. Хочу поприветствовать заместителя начальника полиции Цейсса, представляющего мэра и начальника полиции. Шеф Цейсс, не хотели бы вы сказать несколько слов?

Цейсс лишь покачал головой, что, похоже, удивило Хеффера. Бах знала, что тот никогда не упустил бы такую возможность и, наверное, даже не мог сейчас понять, как кто-то может так поступить.

– Очень хорошо. Тогда мы можем начать с доктора Блюма.

Блюм оказался угрюмым невысоким мужчиной, щеголявшим очками в тонкой оправе и дешевой волосяной накладкой на, скорее всего, совершенно лысой голове. Бах показалось странным, что медик носит столь неуклюжий протез, привлекая внимание к проблемам, избавиться от которых не сложнее, чем от заусенца. Она лениво вызвала на свой экран его профайл и с удивлением узнала, что это Нобелевский лауреат.

– Субъект женского пола, белой расы, почти наверняка родилась на Земле.

На стене за спиной Хеффера и на экране у Бах воспроизводились записи девочки и ее собак.

– У нее нет очевидных отклонений развития. На некоторых записях она обнажена и ясно, что она еще не достигла половой зрелости. Я оцениваю ее возраст от семи до десяти лет. В ее поведении есть небольшие противоречия. Движения экономные – кроме тех моментов, когда она играет. Различные зрительно-моторные задачи она решает со зрелостью, превосходящей ее очевидный возраст.

Доктор резко сел.

Это вывело Хеффера из равновесия.

– Э-э… все это прекрасно, доктор. Но, если вы помните, я лишь попросил назвать ее возраст и здорова ли она.

– На вид ей восемь лет. Я это сказал.

– Да, но…

– Чего вы от меня хотите? – внезапно разозлился Блюм и обвел гневным взглядом собравшихся экспертов. – С этой девочкой что-то очень не в порядке. Я сказал, что ей восемь лет. Прекрасно! Это видно любому дураку. Я сказал, что не наблюдаю видимых проблем со здоровьем. И для этого вам понадобился доктор? Приведите ее ко мне, дайте мне пару дней, и я выдам вам шесть томов сведений о ее здоровье. Но видеозаписи?..

Он смолк, и его молчание стало таким же красноречивым, как и его слова.

– Благодарю, доктор Блюм, – сказал Хеффер. – Как только…

– Но кое-что я вам скажу, – низким и опасным тоном заявил Блюм. – Какой позор, что ребенку позволено пить спиртное подобным образом. Последствия для ее жизни будут ужасными. Я видел крупных мужчин за тридцать и за сорок, которые не могли выпить и половину того, сколько, как я видел, она выпивает… за день! – Он пронзил Хеффера взглядом. – Я дал клятву сохранять тайну. Но хочу знать, кто несет за это ответственность.

Бах поняла, что он не знает, где находится девочка. И задумалась: сколько людей из присутствующих получили такую информацию и сколько работает только над своей частью проблемы?

– Это будет объяснено, – спокойно произнес Цейсс.

Блюм перевел взгляд с Цейсса на Хеффера, потом обратно и уселся – не успокоенный, но готовый ждать.

– Благодарю, доктор Блюм, – повторил Хеффер. – Далее мы выслушаем Людмилу Россникову, представляющую «Конгломерат GWA».

«Просто замечательно, – подумала Бах. – Он втянул в это GWA». Несомненно, он и у Россниковой взял клятву хранить секретность, но если он действительно надеется, что она не упомянет об этом своему начальству, то он еще тупее, чем Бах думала. Когда-то давно она однажды работала на этот конгломерат, и, хотя была всего лишь наемным работником, кое-что о них узнала. Своими корнями GWA далеко уходила в японскую промышленность двадцатого века. Когда человек приходит работать в GWA на руководящем уровне, то он устраивается там пожизненно. От него ожидают – и получают – лояльность, которую удобно сравнить с той, какую требует мафия. И это означает, что, рассказав Россниковой свой «секрет», Хеффер гарантировал, что три сотни руководящих сотрудников конгломерата узнают о нем через три минуты. Да, можно положиться на то, что секрет они сохранят, но только если это будет выгодно GWA.

– Компьютер на Танго Чарли – это спроектированная по заказу комплексная структура, – начала Россникова. – В те дни это была обычная практика в случае БиоЛогических компьютеров. Он имеет такое же обозначение, как и станция: БиоЛогик ТЧ-38. В свое время это была крупнейшая компьютерно-интегрированная система.

Во время катастрофы, когда стало ясно, что все закончилось неудачей, ТЧ-38 получил окончательные инструкции. Из-за наличия опасности он получил указание создать вокруг станции зону изоляции, описание которой вы найдете у себя на экранах под меткой «Запретная зона».

Россникова сделала паузу, пока многие из присутствующих вызывали эту информацию.

– Для создания этой зоны ТЧ-38 было передано управление определенным защитным вооружением. Оно включает десять беваваттных лазеров… и другое оружие, которое я не уполномочена назвать или описать и могу лишь сказать, что оно не менее внушительное, чем эти лазеры.

Хеффер забеспокоился и собрался что-то сказать, но Цейсс жестом остановил его. Каждый из них понимал, что лазеров достаточно самих по себе.

– Поэтому, хотя и возможно уничтожить станцию, – продолжила Россникова, – проникнуть на нее невозможно – если предположить, что кто-нибудь захочет хотя бы попытаться.

Бах подумала, что по разным выражениям на лицах сидящих за столом она может понять, кто из них знал всю историю, а кто лишь часть ее. Несколько людей из второй категории были готовы задать вопросы, но Хеффер их опередил.

– Как насчет отмены инструкций компьютеру? – спросил он. – Вы это пробовали?

– Было сделано много попыток за последние несколько лет, когда этот кризис стал приближаться. Мы не ожидали, что это сработает, и это не сработало. Танго Чарли отказывается принимать новые программы.

– Боже мой, – ахнул доктор Блюм. Бах увидела, как его румяное лицо побледнело. – Танго Чарли. Она на Танго Чарли.

– Совершенно верно, доктор, – подтвердил Хеффер. – И мы пытаемся придумать, как ее эвакуировать. Доктор Вильхельм?

Вильхельм оказалась пожилой женщиной крепкого сложения, как и большинство родившихся на Земле. Она встала и заглянула в листок с заметками, который держала.

– Информация под меткой «Нейротропный агент Х» имеется в ваших компьютерах, – пробормотала она и обвела взглядом собравшихся. – Но можете не утруждаться. Примерно настолько мы и продвинулись, назвав его. Я просуммирую все, что нам известно, но вам не нужно быть экспертом по этому вопросу: экспертов по «Нейро-Х» не существует.

Эпидемия началась девятого августа, в следующем месяце отметим тридцатилетний «юбилей». В первоначальном сообщении упоминались пять случаев заболевания и одна смерть. Симптомами были: прогрессирующий паралич, конвульсии, утрата двигательного контроля, нарушение чувствительности и онемение.

На станции Танго Чарли был немедленно объявлен карантин по стандартной процедуре. Туда была доставлена группа эпидемиологов из Атланты, затем другая из Нового Дрездена. Всем вылетевшим со станции кораблям было приказано вернуться, кроме одного, летящего к Марсу, и другого, уже вышедшего на парковочную орбиту вокруг Земли. Ему было запрещено совершать посадку.

Ко времени прибытия специалистов заболевших было уже более сотни, еще шестеро умерли. Позднее к симптомам добавились слепота и глухота. У разных людей болезнь прогрессировала с разной скоростью, но всегда протекала очень быстро. Среднее время выживания от момента проявления симптомов позднее было оценено в сорок восемь часов. Никто не прожил дольше четырех дней.

Обе медицинские группы заболели немедленно, равно как и третья, и четвертая. Заболели все, до последнего человека. Первые две группы использовали методы изоляции третьего класса. Третья повысила меры предосторожности до второго класса. Результат тот же. Очень быстро мы были вынуждены перейти к процедурам первого класса, которые сводятся к максимально полной изоляции: полное отсутствие физических контактов, раздельное снабжение воздухом, весь поступающий к исследователям воздух проходил через стерилизующее оборудование. Но все же заболели и они. Шесть пациентов и некоторые образцы тканей были посланы в лабораторию с защитой первого класса в двухстах милях от Нового Дрездена, и еще несколько пациентов были отправлены, с мерами предосторожности первого класса, на госпитальный корабль возле станции Чарли. И там, и там заболели все. Мы почти отправили двух пациентов в Атланту.

Она помолчала, глядя вниз и потирая лоб. Все молчали.

– Я руководила операцией, – негромко продолжила она. – Я не могу приписать себе то, что мы никого не отправили в Атланту. Мы собирались… но внезапно на станции Чарли не осталось никого, кто мог бы доставить пациентов на борт. Все или умерли, или умирали.

Мы отступили. Не забывайте, что все это произошло за пять дней. И в итоге за эти пять дней мы получили крупную космическую станцию, на которой все мертвы, три корабля с мертвецами и эпидемиологическую исследовательскую лабораторию на Луне, полную мертвецов.

После этого большую часть решений стали принимать политики – но советы им давала я. Два ближних корабля были посажены под управлением роботов возле инфицированной исследовательской станции. Заброшенный корабль, летящий к Марсу был… думаю, это все еще секретно, но какого черта? Он был взорван атомным зарядом. Потом мы обратились к тому, что осталось. Со станцией на Луне было проще всего. Имелось кардинальное правило: все, что попадает на станцию, там же и остается. Роботы-краулеры доставили туда дистанционные манипуляторы и экспериментальных животных. Большая часть из них умерла. «Нейро-Х» убивал почти всех млекопитающих: обезьян, крыс, кошек…

– А собак? – спросила Бах.

Вильхельм взглянула на нее.

– Всех собак он не убил. Половина тех, что мы туда отправили, выжила.

– А вы знали, что на Чарли были живые собаки?

– Нет. К тому времени режим изоляции был уже установлен. На станцию Чарли было невозможно высадиться, и она была слишком близка и видима, чтобы ее уничтожить атомным зарядом, потому что это нарушило бы с десяток договоров между корпорациями. Не имелось причин, почему бы ее просто не оставить в покое. У нас были изолированные образцы здесь, на лунной станции. Мы решили работать с ними и забыть о Чарли.

– Благодарю вас, доктор.

– Как я уже говорила, на сегодня это самый вирулентный из всех известных организмов. Похоже, он предпочитает инфицировать все виды нервных тканей почти у всех млекопитающих.

У попавших на станцию групп не оказалось времени что-либо узнать. Все они слишком быстро заболели и столь же быстро умерли. Мы тоже мало что выяснили… по разным причинам. Я предполагаю, что это был вирус, просто потому, что нечто более крупное мы обнаружили бы почти немедленно. Но мы его так и не увидели. Он быстро попадал в организм – мы не знаем, как он передавался, но единственной надежной защитой были несколько миль вакуума, – и как только он проникал, я подозреваю, что он изменял генетический материал хозяина, вырабатывая вторичный агент, который, как я почти уверена, мы выделили… а потом уходил и очень хорошо прятался. Он все еще оставался в хозяине, в какой-то форме, так должно было происходить, но мы думаем, что его активная жизнь в нервной системе продолжалась всего около часа. Но за это время он успевал нанести невосполнимый ущерб. Он включал систему против себя, и организм-хозяин погибал примерно за два дня.

Вильхельм все больше возбуждалась. Несколько раз Бах казалось, что та начнет сбиваться. Было ясно, что даже через тридцать лет кошмар «Нейро-Х» для нее не ослабел. Но тут она сделала над собой усилие и постепенно успокоилась.

– Другой его выдающейся особенностью была, разумеется, инфекциозность. Я в жизни не видела ничего, что столь упорно уклонялось от наших надежнейших попыток его изолировать. Добавьте к этому уровень смертности, который в то время казался стопроцентным… и вы получите вторую вескую причину, почему мы настолько мало о нем узнали.

– А какая была первой? – спросил Хеффер.

Вильхельм пронзила его взглядом.

– Трудность исследования настолько тонкого процесса инфекции с помощью дистанционного управления.

– А-а, конечно.

– Другой причиной был обычный страх. К тому времени умерло слишком много людей, и замолчать этот факт было уже невозможно. Даже не знаю, пытался ли кто-нибудь. Не сомневаюсь, что те из вас, кому достаточно лет, помнят то смятение. Поэтому общественные дебаты были громкими и долгими, и поэтому так настаивали на принятии чрезвычайных мер… и, могу добавить, не без оснований. Аргумент был прост. Все заразившиеся уже умерли. Я считаю, что, если бы тех пациентов отправили в Атланту, все на Земле умерли бы. Следовательно… какой был смысл рисковать, сохраняя вирус живым и исследуя его?

Доктор Блюм кашлянул, и Вильхельм посмотрела на него.

– Насколько я помню, доктор, – сказал он, – упоминались две причины. Одна абстрактная – получение научных знаний. Пусть даже не было смысла изучать «Нейро-Х», поскольку никто не был им заражен, мы могли что-то узнать во время самого исследования.

– Довод принят, возражений нет, – сказала Вильхельм.

– А вторая заключалась в том, что мы не выяснили, откуда взялся «Нейро-Х»… ходили слухи, что это был агент для биологической войны. – Он посмотрел на Россникову, словно спрашивая, как GWA может это прокомментировать. Россникова промолчала. – Но большинство считало, что это была спонтанная мутация. Несколько случаев таких мутаций на космической станции, где имеется высокий уровень внешней радиации, уже были известны. И если такое уже происходило, то что может предотвратить повторение?

– И вы опять не услышите от меня возражений. Более того, я поддерживала обе позиции, когда вопрос обсуждался. – Вильхельм поморщилась и посмотрела Блюму в глаза. – Но верно и то, что я не поддерживала их активно, и когда лунную станцию стерилизовали, мне стало намного легче.

Блюм кивнул.

– Признаю. Мне тоже стало легче.

– И если «Нейро-Х» проявится вновь, – спокойно продолжила она, – я посоветую немедленную стерилизацию. Даже если это будет означать утрату города.

Блюм промолчал. Бах некоторое время наблюдала за ними в наступившей тишине и наконец-то поняла, насколько сильно Вильгельм боялась этого вируса.

* * *

Было сказано еще много всего. Заседание продолжалось три часа, и каждый получил возможность высказаться. В конечном итоге проблема была изложена ко всеобщему удовлетворению.

На станцию Танго Чарли нельзя высаживаться. Она может быть уничтожена. (Некоторое время ушло на споры о мудрости первоначального приказа о запретной зоне – лягание дохлой лошади, по мнению Бах, – и на обсуждение, возможно ли его отменить.)

Но предметы могут покидать Танго Чарли. Достаточно будет лишь отозвать роботы-дроны, что так долго и верно следили за станцией, и выживших можно будет эвакуировать.

После этого остался главный вопрос. Следует ли их эвакуировать?

(Тот факт, что пока был замечен лишь один выживший, не упоминался. Все предположили, что рано или поздно обнаружатся и другие. В конце концов, просто невозможно, чтобы восьмилетняя девочка могла быть единственным обитателем станции, на которую никто не прилетал и которую никто не покидал вот уже тридцать лет.)

Вильхельм, явно огорченная, но прочно удерживающая свою позицию, настаивала на том, что станцию нужно немедленно взорвать. Такая точка зрения получила определенную поддержку, но лишь около десяти процентов группы.

Конечным решением, которое Бах предсказала еще до начала заседания, стало ничего не предпринимать в настоящий момент.

В конце концов, у них на размышления оставалось еще почти пять дней.

– Тебя ожидает вызов, – сказал Штейнер, когда Бах вернулась в комнату мониторинга. – Из коммутатора сообщили, что он важный.

Бах вернулась в свой офис – в очередной раз пожелав иметь офис со стенами – и щелкнула переключателем.

– Бах, – сказала она.

Экран видеофона остался темным.

– Мне любопытно, – произнес женский голос. – Вы та Анна-Луиза Бах, что работала в Пузыре десять лет назад?

На миг Бах слишком удивилась, чтобы ответить, но ощутила волну тепла, когда кровь прилила к лицу. Она узнала этот голос.

– Алло? Вы еще там?

– Почему без видео? – спросила она.

– Во-первых, вы одна? И ваш видеофон защищен?

– Защищен, если защищен ваш. – Бах щелкнула другим переключателем, и вокруг ее экрана опустился купол безопасности. Звуки из помещения стали тише – заработал звуковой шифратор. – И я одна.

На экране появилось лицо Меган Гэллоуэй. Бах мысленно отметила, что та мало изменилась, разве что волосы стали вьющимися и рыжими.

– Я подумала, что для вас может оказаться нежелательным, если вас увидят со мной, – пояснила Гэллоуэй и улыбнулась. – Здравствуйте, Анна-Луиза. Как у вас дела?

– Не думаю, что имеет значение, если меня увидят с вами, – сказала Бах.

– Нет? Тогда не хотите ли прокомментировать, почему департамент полиции Нового Дрездена, наряду с другими правительственными агентствами, отказывает восьмилетней девочке в спасении, в котором она столь очевидно нуждается?

Бах промолчала.

– Прокомментируйте слух о том, что ДПНД не намерен осуществлять спасение ребенка. То есть если ДПНД сможет уйти от ответа, то он позволит ребенку разбиться вместе со станцией?

Бах продолжала ждать.

Гэллоуэй вздохнула и провела рукой по волосам.

– В жизни не видела настолько раздражающей женщины, как вы, Бах. Послушайте, неужели вы даже не попытаетесь отговорить меня от публикации этой истории?

Бах едва не ответила, но решила продержаться до конца.

– Если хотите, то можете встретиться со мной после вашей смены. В Моцартплаце. Я остановилась в «Великом северном», первый номер, но встречусь с вами в баре на верхней палубе.

– Я там буду, – сказала Бах и прервала связь.

* * *

Большую часть утра Чарли распевала Песню Похмелья. Она не была одной из ее любимых песен.

Конечно же, ее ждало наказание. Тик-Так заставил ее выпить мерзкую бурду, которая – что она была вынуждена признать – чудесным образом избавила ее от головной боли. Она сразу же обильно пропотела, зато похмелье исчезло.

– Ты везучая, – сказал Тик-Так. – У тебя не бывает сильного похмелья.

– Для меня они достаточно сильные, – заметила Чарли.

Он заставил ее вымыть и волосы.

После этого она провела какое-то время с матерью. Чарли всегда ценила это время. Тик-Так по большей части был хорошим другом, но уж очень любил командовать. А мама никогда не кричала на нее, никогда не ворчала и не читала нотации. Она просто слушала. Да, она была не очень-то активной. Но как приятно, когда есть с кем поговорить. Чарли надеялась, что когда-нибудь мама снова будет ходить. Тик-Так сказал, что такое маловероятно.

Потом ей пришлось собирать собак и выводить их на утреннюю пробежку. И куда бы она ни пошла, за ней следил красный глазок камеры. В конце концов Чарли это надоело. Она остановилась, уперлась кулаками в бедра и крикнула на камеру.

– Прекрати! – потребовала она.

От камеры послышались какие-то звуки. Поначалу она ничего не смогла разобрать, потом некоторые слова начали пробиваться.

– …ли, Танго… Фокстрот… прием. Танго Чарли…

– Эй, это же мое имя.

Камера продолжала жужжать и плеваться звуками.

– Тик-Так, это ты?

– Боюсь, что нет, Чарли.

– Тогда что происходит?

– Это те любопытные люди. Они наблюдали за тобой, а теперь пытаются с тобой говорить. Но я их не пропускаю. Думаю, они не станут тебе надоедать, если ты просто не будешь обращать внимания на камеры.

– Но почему ты их не пропускаешь?

– Думаю, ты не хочешь, чтобы тебе надоедали.

Наверное, похмелье еще не прошло окончательно. Как бы то ни было, Чарли всерьез разозлилась на Тик-Така и обозвала его словами, которые тот не одобрял. Чарли знала, что потом ей придется за это заплатить, но пока Тик-Так был раздражен и не в настроении с ней спорить. Поэтому он позволил ей получить то, что она хотела – по принципу, что получать то, чего хочешь, обычно худшее из того, что может случиться с кем угодно.

– Танго Чарли, это Фокстрот Ромео. Прием. Танго…

– А что принимать-то? – резонно уточнила Чарли. – И меня зовут не Танго.

* * *

Бах была настолько удивлена тем, что девочка ей по-настоящему ответила, что не сразу придумала ответ.

– Э-э… это всего лишь выражение, – сказала Бах. – «Прием» при разговорах по радио означает «пожалуйста, ответьте».

– Тогда ты должна была сказать «пожалуйста, ответьте», – отметила девочка.

– Может, ты и права. Меня зовут Бах. Можешь называть меня Анна-Луиза, если хочешь. Я пыталась…

– Почему так?

– Извини?

– Извинить за что?

Бах смотрела на экран и некоторое время негромко барабанила пальцами. В комнате для мониторинга вокруг нее царила полная тишина. Наконец Бах выдавила улыбку.

– Наверное, мы начали не с той ноги.

– А с какой ноги надо было начинать?

Девочка просто смотрела на нее. На ее лице не читалось ни приятного удивления, ни враждебности, ни реальной конфликтности. Тогда почему разговор внезапно стал таким раздражающим?

– Я могу сделать заявление? – попробовала Бах.

– Не знаю. А ты можешь?

На этот раз пальцы Бах не стучали – они сжались в кулак.

– Могу и сделаю в любом случае. Меня зовут Анна-Луиза Бах. Я говорю с тобой из Нового Дрездена. Это город на Луне, ты его, наверное, видела…

– Я знаю, где он.

– Прекрасно. Я уже много часов пытаюсь с тобой связаться, но твой компьютер все это время мне мешал.

– Верно. Он так и сказал.

– Так вот, я не могу объяснить, почему он мне мешал, но…

– Я знаю, почему. Он считает, что ты чересчур любопытная.

– Не стану это отрицать. Но мы пытаемся тебе помочь.

– Почему?

– Потому что… мы это делаем. А теперь, если ты можешь…

– Эй. Заткнись, ладно?

Бах заткнулась. Вместе с сорока пятью другими людьми, которые уставились в свои экраны. Бах увидела, как девочка – ужасная девочка, как она начала о ней думать – сделала большой глоток из большой зеленой бутылки с шотландским виски. Потом рыгнула, вытерла рот рукой и почесала себя между ног. Затем понюхала пальцы. Она вроде бы собралась что-то сказать, но наклонила голову, прислушиваясь к чему-то, чего Бах не смогла услышать.

– Это хорошая идея, – сказала девочка и убежала.

Едва она скрылась за изгибом палубы, как в комнату ворвался Хеффер, сопровождаемый шестью членами его команды советников. Бах откинулась на спинку кресла и попыталась отогнать мысли об убийстве.

– Мне сказали, что вы установили контакт, – сказал Хеффер, заглядывая через плечо Бах, чего она терпеть не могла. Шеф уставился на изображение коридора. – Что с ней случилось?

– Не знаю. Она сказала «это хорошая идея», встала и убежала.

– Я вам велел удерживать ее здесь, пока у меня не появится шанс с ней поговорить.

– Я пыталась.

– Вам следовало…

– Я ее вижу на девятнадцатой камере, – сообщил Штейнер.

Все наблюдали за тем, как техники отслеживают перемещение девочки на работающих камерах. Они увидели, как она вошла в комнату и сразу вышла с большим монитором. Бах пыталась окликнуть ее всякий раз, когда она проходила мимо камеры, но, похоже, только первая из них принимала входящие вызовы. Девочка прошла мимо четырех камер, прежде чем вернулась к первой. Там она аккуратно развернула монитор и прикрепила его к стене, затем вытянула кабель и воткнула его в розетку очень близко от настенной камеры, с которой работала Бах и ее команда. Девочка сняла камеру с кронштейна. Картинка некоторое время дергалась, потом стабилизировалась. Девочка поставила камеру на пол.

– Стабилизируйте изображение, – велела Бах техникам, и изображение на ее мониторе перестало дергаться. Теперь у нее был вид на коридор с лежачей камеры. Девочка уселась перед камерой и улыбнулась.

– Теперь я могу тебя видеть, – сообщила она, потом нахмурилась. – Если ты пошлешь мне картинку.

– Принесите сюда камеру, – приказала Бах.

Пока ее устанавливали, Хеффер оттеснил Бах и уселся в ее кресло.

– А вот и ты, – сказала девочка и снова нахмурилась. – Странно. Я была уверена, что ты женщина. Тебе кто-то отрезал яйца?

Теперь настала очередь Хеффера утратить дар речи. Послышалось несколько плохо сдерживаемых смешков. Бах быстро ликвидировала их своим самым яростным взглядом, при этом мысленно благодаря себя за то, что никто не узнает, насколько она была близка к тому, чтобы расхохотаться.

– Это неважно. Меня зовут Хеффер. Ты не приведешь родителей? Нам нужно с ними поговорить.

– Нет, – сказала девочка. – И нет.

– И что это значит?

– Нет, я их не приведу, – пояснила девочка, – и нет, вам не нужно с ними говорить.

У Хеффера было мало опыта общения с детьми.

– Пожалуйста, будь благоразумна, – льстиво заговорил он. – Мы пытаемся помочь тебе, в конце концов. Нам надо поговорить с твоими родителями, узнать больше о вашей ситуации. После этого мы собираемся помочь вам выбраться оттуда.

– Я хочу поговорить с женщиной, – заявила девочка.

– Ее здесь нет.

– Думаю, ты лжешь. Она со мной разговаривала всего минуту назад.

– Я начальник.

– Начальник чего?

– Просто начальник. А теперь немедленно приведи родителей!

Все увидели, как девочка встала и подошла ближе к камере. Сперва они видели только ее ноги. Потом на линзы полилась вода.

И ничто уже не могло остановить хохот теперь, когда Чарли помочилась на камеру.

* * *

Бах наблюдала за экранами три часа. Каждый раз, когда девочка проходила мимо первой камеры, Бах ее окликала. Она все тщательно продумала. Бах, как и Хеффер, мало что знала о детях. Она быстро посоветовалась с детским психологом из команды Хеффера, и они совместно выработали предварительный план игры. Парень, судя по всему, знал, о чем говорит и, что еще лучше, его советы согласовывались с тем, что подсказывал здравый смысл Бах – это должно сработать.

Она не произнесла ни одной фразы, которая могла бы прозвучать как приказ. Пока Хеффер бурлил у нее за спиной, Бах говорила спокойным голосом, полностью контролируя себя всякий раз, когда девочка показывалась на экране. «Я все еще здесь», – говорила она. «Мы можем поговорить», – мягко намекала она. «Хочешь поиграть?»

Ей отчаянно хотелось произнести одну предложенную психологом фразу, которая, образно говоря, сделала бы из нее и ребенка одну команду. А фраза была такая: «Этот идиот ушел. Теперь хочешь поговорить?»

Через какое-то время девочка начала поглядывать на камеру. Каждый раз она проходила мимо с новой собакой. Поначалу Бах этого не понимала, потому что выглядели собаки совершенно одинаково. Потом она заметила, что они немного отличаются по размеру.

– Какая чудесная собака, – сказала Бах. Девочка взглянула в камеру и начала уходить. – Я бы хотела такую. Как ее зовут?

– Это Сладкие Коричневые Баки Мадам[16]. Поздоровайся, Баки. – Пес гавкнул. – Сядь для мамочки. Теперь перекатись. Встань. Теперь покрутись, вот хороший песик, пройдись на задних лапах. Теперь прыгни, Баки. Прыгай, прыгай, прыгай!

Пес в точности выполнил все приказы, подпрыгивая и делая сальто после каждой команды девочки. Потом сел, высунув розовый язык, и уставился на хозяйку.

– Я впечатлена, – сказала Бах, и это была буквальная правда. Как и другие жители Луны, она никогда не видела дикое животное, никогда не имела домашнего питомца и видела животных только в муниципальном зоопарке, где были приняты все меры, чтобы не вмешиваться в их естественное поведение. Она и понятия не имела, что животные могут быть настолько умными, а также сколько труда было потрачено на представление, которое она только что наблюдала.

– Это еще пустяки, – сказала девочка. – Видела бы ты его отца. Это снова Анна-Луиза?

– Да. А как тебя зовут?

– Чарли. Ты задаешь много вопросов.

– Наверное, да. Я лишь хочу…

– Я тоже хотела бы задать несколько вопросов.

– Хорошо. Спрашивай.

– Начнем с того, что у меня их шесть. Первый, почему мне надо называть тебя Анна-Луиза? Второй, почему я должна тебя извинить? Третий, что такое не та нога? Четвертый… но это уже не вопрос, раз ты уже доказала, что можешь сделать заявление, если захочешь, сделав его. Четвертый, почему ты пытаешься мне помочь? Пятый, почему ты хочешь увидеть моих родителей?

Бах не сразу поняла, что это те вопросы, которые Чарли задала во время их первого, сводящего с ума разговора. Вопросы, на которые она не получила ответа. И заданы они были в первоначальном порядке.

И весь этот набор был почти бессмысленным.

Но детский психолог жестикулировал и ободряюще кивал Бах, чтобы та начинала отвечать.

– Ты должна называть меня Анна-Луиза, потому что… у меня такое имя, а друзья называют друг друга по именам.

– А мы друзья?

– Ну, я бы хотела стать твоим другом.

– Почему?

– Слушай, можешь не называть меня Анной-Луизой, если не хочешь.

– Я не против. Я должна быть твоим другом?

– Нет, если не хочешь.

– А почему я должна захотеть?

И разговор продолжился в том же духе. Каждый вопрос порождал десяток новых, а из каждого нового рождался еще десяток. Бах рассчитывала быстро ответить на шесть – теперь уже пять – вопросов Чарли, а затем перейти к важным вещам. Вскоре она начала думать, что никогда не ответит даже на первый вопрос.

Она завязла в долгом и неуклюжем объяснении дружбы, повторяя одно и то же в десятый раз, когда в нижней части экрана появились слова.

«Гни свою линию» – прочитала она. Бах взглянула на детского психолога. Тот кивал, но делал успокаивающие жесты.

– Но плавно, – прошептал он.

«Правильно, – подумала Бах. – Гни свою линию. И начни не с той ноги снова».

– Все, хватит, – резко произнесла Бах.

– Почему? – спросила Чарли.

– Потому что я от этого устала. Хочу заняться чем-то другим.

– Хорошо, – согласилась Чарли.

Бах увидела Хеффера, тот отчаянно размахивал руками, стоя в стороне от камеры.

– Э-э… Капитан Хеффер все еще здесь. Он хотел бы с тобой поговорить.

– Ему не повезло. Я не хочу с ним разговаривать.

«И это хорошо для тебя», – подумала Бах. Но Хеффер продолжал махать руками.

– Почему нет? Он не такой уж и плохой.

Бах едва не стошнило от таких слов, но она этого не показала.

– Он мне соврал. Сказал, что ты ушла.

– Ну, он здесь главный, так что…

– Я тебя предупреждаю, – сказала Чарли и выдержала драматическую паузу, покачивая пальцем на экране. – Если вернешь эту голову с какашками внутри, я никогда больше не стану с тобой разговаривать.

Бах беспомощно взглянула на Хеффера, и тот наконец-то кивнул.

– Я хочу поговорить о собаках, – заявила Чарли.

Этим они и занимались весь следующий час. Бах порадовалась, что изучила эту тему, когда появился мертвый щенок. Даже несмотря на это, не было сомнений, кто из них двоих был авторитетом. Чарли знала о собаках все, что следовало о них знать. И из всех вызванных Хеффером экспертов ни один не смог что-либо рассказать Бах о проклятых животных. Она написала записку и дала ее Штейнеру, который отправился на поиски зоолога.

Наконец Бах смогла перевести разговор на родителей Чарли.

– Мой отец умер, – признала Чарли.

– Мне очень жаль. И когда он умер?

– О, уже давно. Он был пилотом космического корабля, и однажды он улетел и уже не вернулся. – Чарли на миг отвела взгляд. Потом пожала плечами. – Я тогда была совсем молодой.

«Фантазия», написал психолог внизу ее экрана, но Бах об этом уже догадалась. Поскольку Чарли должна была родиться через много лет после «чумы на станции Чарли», ее отец никак не мог летать на каком-либо корабле.

– А твоя мать?

Чарли надолго замолчала, и Бах уже начала гадать, не теряет ли она с ней контакт. Через какое-то время Чарли посмотрела в камеру.

– Хочешь поговорить с моей мамой?

– Я бы очень этого хотела.

– Хорошо. Но на сегодня – все. Меня ждет работа. А ты меня уже отвлекла.

– Просто приведи сюда маму, я поговорю с ней, а ты можешь заняться работой.

– Нет. Я так сделать не могу. Но я тебя отведу к ней. Потом буду работать и поговорю с тобой завтра.

Бах начала было возражать, что до завтра ждать долго, но Чарли уже не слушала. Она подняла камеру, и картинка на экране запрыгала – Чарли куда-то ее понесла. Бах видела лишь трясущееся и перевернутое изображение коридора.

– Она идет в номер триста пятьдесят, – сказал Штейнер. – Она заходила туда дважды и оба раза оставалась там надолго.

Бах промолчала. Камера еще немного подергалась, потом замерла.

– Это моя мама, – сказала Чарли. – Мама, это мой друг Анна-Луиза.

* * *

Когда Бах была ребенком, Моцартплац не существовал. Его строительство началось, когда ей было пять лет, а первый этап оказался завершен, когда ей исполнилось пятнадцать. После этого в него начали заселяться жильцы. С каждым последующим годом открывались новые секторы, и, хотя настолько большая структура, как Моцартплац, никогда не будет завершена окончательно – в двух главных секторах сейчас шла реновация, – в общих чертах стройка прекратилась шесть лет назад.

Это была виртуальная копия атриумов аркологии[17] класса «Солери», которые повырастали на Земле, как грибы, за последние четыре десятилетия, с той лишь разницей, что на Земле строят вверх, а на Луне идут вниз.

Для начала выкопайте канаву длиной в пятнадцать миль и глубиной в две. Ширина возможна любая, но не уже одной мили и не шире пяти. В некоторых местах сделайте канаву шире внизу, чем наверху, чтобы создать нависающие стены. Теперь накройте все крышей, наполните воздухом и начните бурить туннели в стенах. Превратите эти туннели в жилища, магазины и во все прочее, что требуется людям в городе. В результате получите головокружительные просторы, бесконечные террасы, уходящие вверх дальше, чем можно разглядеть, безумие света и движения и широченные пространства, где не работает эхо.

Сделайте все это, но и тогда у вас не получится Моцартплац. Для достижения этого нелепого уровня величия все еще надо позаботиться о множестве деталей. Постройте четыре небоскреба высотой в милю, чтобы использовать их как ножки стола, на котором расположится поле для гольфа. Пересеките открытое пространство мостами, не имеющими видимых опор и инкрустированными магазинами и домами, прилепившимися к мостам наподобие ракушек. Подвесьте жилые дома к серебристым воздушным шарам, которые половину дня поднимаются, а вторую половину дня опускаются и попасть туда можно только на глайдере. Добавьте фонтан, извергающий воды больше, чем Ниагара, и лыжную трассу на гигантской спиральной рампе. Выкопайте посередине десятимильное озеро с портами для роскошных яхт на каждом из концов, утыкайте все внутри портами для дирижаблей, железнодорожными станциями и висячими садами… и вы все еще не получите Моцартплац, но уже приблизитесь к нему.

Верхние, самые первые части Нового Дрездена, где она выросла, были спартанскими и клаустрофобными. Задолго до ее рождения лунарии начали строить что-то более крупное, когда могли себе такое позволить. Более новые нижние части города были нашпигованы уменьшенными версиями Моцартплаца, открытыми пространствами шириной в полмили и на полсотни этажей-уровней уходили в глубину. Это было всего лишь логическое расширение.

Она чувствовала, что ей следовало бы испытывать к нему неприязнь, потому что Моцартплац был настолько избыточен, настолько фантастически огромен, такой напрасной тратой пространства… и, как ни странно, настолько стандартизированным. Он был привкусом культуры старой Земли, где Париж выглядел точно так же, как Токио. Ей довелось побывать в Бетховенплаце в кратере Клавий, и тот выглядел точно так же. В других лунных городах было построено еще шесть аркомоллов.

И Бах это нравилось. Она ничего не могла с собой поделать. Когда-нибудь ей захочется здесь жить.

Она вышла из капсулы подземки на полной людей центральной станции, подошла к терминалу и запросила местонахождение «Великого северного». Корабль стоял на причале в южном порту, в пяти милях отсюда.

Заявлялось, что в Моцартплаце имеется любое транспортное средство, не приводимое в движение животными, каким люди когда-либо пользовались. Бах в этом не сомневалась. Она перепробовала большую их часть. Но когда у нее появлялось немного времени, как сегодня, она любила прогуливаться пешком. Она не располагала таким количеством времени, чтобы пройти все пять миль, но в качестве компромисса решила пройти милю до остановки троллейбуса.

Начав на выложенной плиткой дорожке, она перешла на прохладный мрамор, затем на стеклянный мост, подсвеченный снизу мигающими лампочками. Мост вывел ее на прибрежную прогулочную дорожку, по которой она спустилась на пляж, где машины создавали волны более метра высотой, каждая из которых приносила новую группу серферов. Песок между пальцами был мелким и горячим. Моцартплац был чувственным восторгом для пяток. Очень немногие лунарии носили обувь, и они могли весь день ходить по старому Новому Дрездену, ощущая стопами лишь различные виды ковров и композитных покрытий.

Единственное, что Бах здесь не нравилось – погода. По ее мнению, она была неуместной, противоречащей здравому смыслу и неудобной. Пошел дождь и, как обычно, застал ее врасплох. Она торопливо забежала в укрытие, где за десятую марки взяла напрокат зонтик, но ее бумажную униформу было уже не спасти. Стоя в потоке теплого воздуха из сушилки, она смяла мокрую бумагу в комок и бросила его, затем поспешила ловить троллейбус – голая, если не считать одеждой поскрипывающий кожаный пояс со снаряжением и полицейскую фуражку. Даже раздетая до такой степени, она оказалась более одетой, чем четверть людей вокруг нее.

Кондуктор дал ей бумажный коврик, чтобы подложить на сиденье из искусственной кожи. В хрустальных вазах на стенах вагона стояли срезанные цветы. Бах села возле открытого окна и выставила руку наружу под прохладный ветерок, глядя на проползающие мимо виды. И вывернула шею, когда над головой протарахтел «Граф Цеппелин». Говорили, что это точная копия поразившего мир дирижабля, и у нее не было причин в этом усомниться.

Это был отличный день для путешествия. Если бы не одно обстоятельство, он стал бы идеальным. Ее мысли постоянно возвращались к Чарли и ее матери.

* * *

Она забыла, насколько огромен «Великий северный»[18].. Шагая по длинному доку, чтобы подняться на корабль, она дважды останавливалась. В первый раз, чтобы купить мороженое с лаймовым шербетом, а во второй – чтобы купить юбку. Скармливая монеты одежному автомату, она прошлась взглядом по огромной металлической стене корабля, выкрашенной в белый цвет с золотой каемкой. У него было пять дымовых труб и шесть высоченных мачт. В центре располагался кожух для гигантского гребного колеса. Разноцветные флажки трепетали на ветру, свисая с леса такелажа. Это был впечатляющий корабль.

Бах доела мороженое, набрала на клавиатуре свой размер, потом выбрала простую юбку выше колен с веселеньким узором из тропических фруктов и пальм. Машина загудела, вырезая бумажную выкройку, формируя кромку и укрепляя пояс эластиком, потом выкатила готовую юбку ей в руки. Бах приложила ее к телу. Смотрелась она хорошо, но пояс со снаряжением портил весь вид.

Вдоль дока тянулся ряд шкафчиков. Она арендовала один из них, бросив в щель еще одну монету. В шкафчик отправились пояс и фуражка. Бах вытащила заколку из волос, распустила их по плечам, немного повозилась с укладкой и решила, что сойдет. Застегнула юбку на единственную пуговицу и спустила ее низко на бедра, в стиле южных морей. Сделала несколько шагов, оценивая эффект. При ходьбе юбка на каждом шагу обнажала ногу, и ей это понравилось.

– Посмотри на себя, – с упреком пробормотала она. – Думаешь, что ты выглядишь отлично для встречи с всемирно знаменитой и гламурной телезнаменитостью? Которую ты когда-то презирала?

Она поразмыслила над тем, не достать ли из шкафчика пояс, но решила, что это будет глупо. Был чудесный день, она рядом с прекрасным кораблем и уже много месяцев не ощущала себя настолько бодрой.

Бах поднялась по трапу и была встречена наверху мужчиной в диковинной униформе. Она была полностью белая, накрывала все тело, кроме лица, и украшена золотыми галунами и черными пуговицами. Смотрелась она ужасно некомфортной, но мужчина, похоже, не возражал. Это была одна из странностей Моцартплаца. На рабочих местах наподобие «Великого северного» люди часто работали в костюмах того исторического периода, пусть даже это означало ношение обуви или чего-то еще более гротескного. Встречавший слегка поклонился и коснулся шляпы, потом протянул ей китайскую розу и помог приколоть ее к волосам. Бах улыбнулась ему. Она легко таяла от подобного обращения – и знала это, – наверное, потому, что так мало его получала.

– У меня встреча в баре на верхней палубе.

– Если мадам соизволит пройти туда…

Он жестом показал направление и повел ее в сторону кормы. Палуба под ногами была из полированного тика.

* * *

Ее провели к плетеному столику возле леера. Стюард придержал для нее стул и принял заказ. Она расслабилась, глядя вверх на огромные просторы аркомолла, ощущая, как яркое солнце омывает все ее тело, как пахнет соленая вода, и прислушиваясь к плеску волн о деревянные сваи. Воздух был полон ярких воздушных шаров, планеров, тарахтящих нанодельтапланов и людей в орнитоптерах с мускульным приводом. Неподалеку в воде плеснула рыба. Бах улыбнулась ей.

Принесли ее напиток – с веточками мяты, несколькими соломинками и и крохотным зонтиком. Он оказался хорош. Она осмотрелась. На этой палубе находилось лишь несколько человек. Одна пара была облачена в полные костюмы того периода, но остальные смотрелись достаточно нормально. Она присмотрелась к парню, сидящему в одиночестве на противоположной стороне палубы. У него были впечатляющие плечи. Поймав его взгляд, она подала рукой сигнал, означающий «я могу быть доступна». Парень его проигнорировал, что ее немного разозлило, пока к нему не присоединилась миниатюрная женщина ростом не более пяти футов. Бах пожала плечами. О вкусах не спорят.

Она знала, что с ней происходит. Пусть это глупо, но она словно отправилась на охоту. Такое с ней нередко случалось, когда на работе происходило что-либо шокирующее или неприятное. Полицейский психолог сказал, что это компенсация и не такое уж редкое явление.

Вздохнув, она переключила мысли на другое направление. Похоже, им не осталось ничего иного, как вернуться в ту комнату на станции Чарли и к тому существу на кровати.

Чарли знала, что ее мать очень больна. И была такой «очень, очень давно». Отправившись заниматься собаками, она оставила камеру, направленную на мать. Врачи собрались у экрана и некоторое время изучали ситуацию, потом выдали диагноз.

Она, разумеется, была мертва – в соответствии с любым определением смерти, которое медицина приняла за последнее столетие. Кто-то подключил ее к роботу-врачу, вероятно, во время последних стадий эпидемии. Робот был способен делать буквально все, чтобы поддерживать пациента живым, но не запрограммирован определить факт смерти мозга. Это было решение, оставленное на усмотрение врача-человека, когда он или она придет к пациенту.

Врач так и не пришел. Он умер, а существо, некогда бывшее матерью Чарли, продолжало жить. Вряд ли глагол «жить» был когда-либо использован столь неправильно.

Рук и ног у тела не осталось – пали жертвой гангрены. Мало что можно было разглядеть, но лес трубочек и проводов входил в тело и выходил из него. Сквозь ткани медленно прокачивались жидкости. Машины взяли на себя функции всех жизненно важных органов. Тут и там виднелись участки зеленоватой кожи, в том числе сбоку на голове, куда Чарли целовала мать перед уходом. Вспомнив об этом, Бах торопливо допила бокал и заказала второй.

Блюм и Вильхельм были восхищены. Они сомневались, что какая-либо часть тела все еще могла быть жива, даже на клеточном уровне. Выяснить это было невозможно, потому что компьютер станции Чарли – Тик-Так, как его называла девочка – отказался предоставить им доступ к выходным данным автодоктора.

Но остался очень интересный вопрос, который возник сразу, как только стало ясно, что мать Чарли умерла тридцать лет назад.

– Привет, Анна-Луиза. Извини за опоздание.

Она подняла взгляд и увидела подходящую Меган Гэллоуэй.

Бах не общалась с этой женщиной более десяти лет, хотя, как и почти все, часто видела ее в телепередачах.

Для уроженки Земли Гэллоуэй была высока и не так худа, какой Бах ее помнила. Но это было понятно, учитывая недавнюю перемену в ее жизни. Волосы стали яростно рыжими и вьющимися – десять лет назад они были другими. Это даже мог быть ее натуральный цвет – она была почти обнажена, и рыжий цвет сочетался с золотом, хотя это и не обязательно должно было многое значить. Но на ней это смотрелось естественно.

На ногах у нее были странного вида серебряные шлепанцы, а верхнюю часть тела покрывал очень симпатичный узор из позолоченных изогнутых линий. Он был чем-то вроде татуировки, и это было все, что осталось от машины под названием «Золотая цыганка». Узор был полностью символическим. Быть «Золотой цыганкой» стоило Гэллоуэй много денег.

Меган Гэллоуэй сломала себе шею еще подростком. Она стала участником разработки силового экзоскелета – исследования, которое привело к созданию невероятно дорогой и восхитительной «Золотой цыганки», собранной в единственном экземпляре. Машина отменила для нее инвалидное кресло и костыли. Она вернула ее к жизни – в понимании Меган – и сделала ее знаменитостью.

Странным побочным продуктом обучения пользования экзоскелетом стало развитие техники, сделавшей возможным достижение больших результатов в новой технологии записи эмоций, названной «фили» или «ощущалками». Весь мир в продолжении короткого времени пичкали зрелищем людей с параличом рук и ног, доминирующих в новой форме искусства. Эта технология сделала Гэллоуэй знаменитой как лучшую из транс-сестер. Она сделала ее богатой, поскольку ее транс-записи продавались лучше всех прочих. Она сделала себя безумно богатой, мудро инвестируя, а потом она и друг Бах сделали ее сказочно богатой, когда ей впервые удалось записать все переживания взаимной влюбленности в транс-записи.

В каком-то смысле Гэллоуэй вылечила сама себя. Она всегда жертвовала много денег на нейрологические исследования, никогда особо не надеясь, что это окупится. Но это произошло, и три года назад она навсегда избавилась от «Золотой цыганки».

Бах думала, что исцеление Гэллоуэй было полным, но теперь усомнилась в этом. У Гэллоуэй была с собой красивая хрустальная трость. Похоже, она была ей нужна не для красоты. Женщина тяжело на нее опиралась, медленно проходя мимо столиков. Бах начала вставать.

– Нет-нет, не утруждайся, – сказала Гэллоуэй. – Пусть медленно, но я все же пришла. – Она блеснула своей знаменитой улыбкой с щелочкой между передними зубами. В этой женщине было нечто особенное – улыбка у нее была настолько заразительной, что Бах невольно улыбнулась в ответ. – Ходить так приятно, что я не прочь тратить на это время.

Официант отодвинул для нее стул, и она уселась, с облегчением выдохнув.

– Я буду «Фонарик дьявола», – сказала она ему. – И принесите ей еще то, что она заказывала.

– Банановый «дайкири», – сказала Бах, с удивлением обнаружив, что уже почти допила свой напиток, и с легким любопытством желая узнать, что такое «Фонарик дьявола».

Гэллоуэй потянулась, разглядывая воздушные шары и дельтапланы.

– Как здорово вернуться на Луну, – сказала она и показала на свое тело. – И как здорово выбраться из одежды. Я всегда здесь ощущала себя такой свободной. Но вот что забавно – я просто никак не могу привыкнуть ходить босиком. – Она подняла ногу и продемонстрировала шлепанец. – Без них я чувствую себя слишком уязвимой. Словно мне на ноги вот-вот кто-нибудь наступит.

– Но ты можешь ходить без одежды и на Земле, – заметила Бах.

– Конечно, в некоторых местах. Но кроме пляжей там нет мест, где такое модно, разве не понимаешь?

Бах не понимала, но решила не делать из мухи слона. Она знала, что публичная нагота возникла на Луне из-за того, что там никогда не бывает ни жарко, ни холодно, и что Земля никогда не примет ее настолько полно, как это сделали обитатели Луны.

Принесли напитки. Бах глотнула свой и уставилась на бокал Гэллоуэй, из которого каждые десять секунд поднималось колечко светящегося дыма. Некоторое время Гэллоуэй болтала о всякой всячине.

– Почему ты согласилась встретиться со мной? – наконец спросила Гэллоуэй.

– А разве не мне следовало задать этот вопрос?

Гэллоуэй приподняла бровь, и Бах продолжила:

– У тебя уже есть потрясающая новость. Не могу понять, почему ты просто не выдала ее в эфир. Зачем договариваться о встрече с тем, с кем ты была едва знакома десять лет назад, с кем с тех пор не встречалась и кому никогда не симпатизировала?

– Ты всегда мне нравилась, Анна-Луиза. – Гэллоуэй посмотрела вверх и некоторое время разглядывала парочку, крутящую педали летающего велосипеда, потом перевела взгляд на Бах. – У меня такое ощущение, что я тебе кое-что должна. В любом случае когда я увидела твое имя, то подумала, что мне следует посоветоваться с тобой. Я не хочу навлечь на тебя какие-либо проблемы. – Она внезапно разозлилась. – Мне не нужна эта история, Бах. Мне не нужна любая история, я слишком велика для этого. Я могу забыть про нее или же использовать, и никакой разницы не будет.

– О, как мило. Возможно, я не понимаю, как ты платишь по долгам? Или на Земле это делается как-то иначе?

Бах подумала, что Гэллоуэй сейчас встанет и уйдет. Она уже протянула руку к трости, но передумала.

– Я так понимаю, что в таком случае не имеет значения, опубликую ли я эту историю?

Бах пожала плечами. Она в любом случае пришла не говорить о Чарли.

– Кстати, как там поживает Кью-Эм? – спросила она.

На этот раз Гэллоуэй не отвела взгляд. Она молча просидела почти минуту, вглядываясь в глаза Бах.

– Я думала, что готова к этому вопросу, – ответила она наконец. – Он живет в Новой Зеландии, в коммуне. Судя по тому, что рассказали мои агенты, он счастлив. Они там не смотрят телевизор и не женятся. Совершают разные обряды и много трахаются.

– Ты действительно отдаешь ему половину дохода от той… той записи?

– Отдавала, отдаю и буду отдавать до конца своих дней. Между прочим, брутто-половину, дорогая моя, а это большая разница. Он получает половину от каждой марки дохода. Он с этого зарабатывает больше, чем я… и он ни разу не коснулся этих денег. Они так и копятся на счете в швейцарском банке, который я открыла на его имя.

– Ну, он же никогда и ничего не продавал.

У Бах это вырвалось непроизвольно, но Гэллоуэй, похоже, ничуть не задело. То, что она продала…

Существовал ли другой человек, которого предали бы столь абсолютно, как Кью-Эм Купера? Бах могла лишь гадать. Пусть она сама его любила, но Купер безоглядно влюбился в Меган Гэллоуэй.

И Гэллоуэй влюбилась в него. Тут никакой ошибки быть не могло. Сомневающиеся могут заглянуть в каталог «Золотая цыганка», где под номером первым значится запись эмоций с простым названием «Любовь». Поставьте ее в проигрыватель транс-записей, наденьте шлем, нажмите кнопку воспроизведения, и вы сами узнаете, насколько сильно и всеобъемлюще Гэллоуэй влюбилась в Купера. Но перед этим непременно проконсультируйтесь у психиатра. Известно, что эта запись может спровоцировать суицид.

Купер счел это препятствием на пути истинной любви. Он всегда думал, что любовь – это то, что происходит между двумя людьми, нечто исключительное, нечто личное. Он не был готов к тому, что Гэллоуэй запустит ее в массовое производство, поместит в коробку с вкладышем, снабдит ценником «14,95 лунных марок», и станет продавать во всех магазинах транс-записей от Пеории до Тибета.

А наибольшая ирония во всем этом для человека, который в конечном итоге нашел прибежище в мелкой секте в дальнем уголке Земли, заключалась в том, что и сама запись, посредством которой его предали и унизили, была доказательством того, что Гэллоуэй ответила на его любовь.

И Гэллоуэй ее продала. И неважно, что у нее имелись на то причины и что этим причинам Бах могла во многом симпатизировать.

Она ее продала.

Все, что Бах получила от этого эпизода, – это навязчивое стремление искать похожих на Купера любовников с чрезмерно развитой мускулатурой землянина. Теперь, похоже, она может получить что-то еще. Настал момент сменить тему.

– Что ты знаешь о Чарли? – спросила она.

– Ты хочешь знать все или в общем смысле? – Гэллоуэй не стала ждать ответа. – Я знаю, что ее настоящее имя Шарлотта Изольда Хилл Перкинс-Смит. Знаю, что ее отец мертв, а состояние матери – вопрос спорный. У Леды Перкинс-Смит много денег – если она жива. А если мертва, то ее состояние унаследует дочь. Знаю клички десяти собак Чарли. И – ах, да – я знаю, что, несмотря на детскую внешность, ей тридцать семь лет.

– Твой источник очень осведомлен.

– Это очень хороший источник.

– Не хочешь его назвать?

– Пока воздержусь. – Она спокойно взглянула на Бах, опустив руки на стол перед собой. – Итак, что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Это действительно настолько просто?

– Мои продюсеры захотят меня убить, но я не выпущу эту историю в эфир как минимум еще двадцать четыре часа – если ты об этом попросишь. Кстати, – она повернулась и указала пальцем на другой столик. – Наверное, пришло время познакомить тебя с моими продюсерами.

Бах слегка повернулась и увидела, как они идут к их столику.

– Это близнецы Майерсы, Джой и Джей. Официант, вы знаете, как приготовить «Ширли Темпл» и «Рой Роджерс»?

Официант ответил, что знает, и ушел выполнять заказ, а Джой и Джей пододвинули стулья и уселись – в нескольких футах от столика, но очень близко друг к другу. Они не предложили пожать руки.

Оба были безрукими, без признаков ампутации – просто с закругленными плечами. На обоих были надеты протезы из золотых спаянных проволочек, приводимые в действие крошечными моторчиками. Протезы были моноблочными и крепились на спинах чем-то вроде сбруи. Близнецы были очень симпатичными – легкие и воздушные, с четкой речью, лукавые – и одновременно жутковатые.

– Ты слышала про ампароле[19]? – спросила Гэллоуэй. Бах покачала головой. – Это жаргонное слово для неомусульманской практики. Джой и Джей были признаны виновными в убийстве.

– Я слышала о таком.

Она не удостоила подобную информацию особым вниманием, списав ее на очередной тупоголовый идиотизм землян.

– Их ампутированные руки будут лежать в криогенном хранилище двадцать лет. Теоретически, если они больше не нагрешат, руки им вернут. А эти протезы устроены так, что не позволят им взять ни пистолет, ни нож. И даже ударить никого не позволят.

Джой и Джей прислушивались к ее словам с полной невозмутимостью. Когда Бах поняла, что не так с их руками, она заметила еще одну необычную особенность близнецов. Они были одеты одинаково, в просторные расклешенные брюки. У Джоя были маленькие груди, а у Джея усики. Если не считать этого, у них были совершенно одинаковые лица и тела. Но это Бах не впечатлило.

– У них еще удалены маленькие кусочки мозга, а также вводится поддерживающая доза какого-то препарата. Он их успокаивает. Ты не захочешь узнать, кого они убили и как. Но эта парочка – отъявленные злодеи.

«Нет, не думаю, что мне захочется», – решила Бах.

Как и многие копы, она всмотрелась в глаза. У близнецов они были спокойные, безмятежные… и с серой стальной холодностью, запрятанной глубоко внутри.

– Если они пытаются опять стать плохими мальчиками, их протезы устраивают забастовку. Полагаю, они способны придумать способ, как убить ногами.

Близнецы переглянулись, секунду-другую смотрели друг другу в глаза и обменялись задумчивыми улыбками. Во всяком случае, Бах надеялась, что они были просто задумчивыми.

– Да, хорошо, – сказала Бах.

– На их счет не волнуйся. Им вводят такие лекарства, что обидеться они не могут.

– А я и не волновалась, – заметила Бах.

Ей было абсолютно наплевать, что чувствуют эти уроды. Она хотела бы, чтобы их казнили.

– Они действительно близнецы? – нехотя спросила она, помолчав.

– Действительно. Один из них сменил пол – кто именно, я не знаю. И отвечу на твой следующий вопрос: да, они этим занимаются, но только наедине и в своей комнате.

– Я не…

– И на другой твой вопрос: в своем деле они очень хороши. Кто я такая, чтобы судить других? И еще я работаю в индустрии, где все на виду. Никогда не помешает, если тебя станут обсуждать. Нужно, чтобы тебя замечали.

Бах начала злиться, не совсем при этом понимая, из-за чего. Быть может, причина была в том, насколько радостно Гэллоуэй признала свои базовые мотивы, даже когда никто не обвинял ее в том, что они у нее имеются.

– Мы говорили об этой истории, – сказала она.

– Нам нужно ее опубликовать, – сказала Джой, напугав Бах. Она почему-то не ожидала, что это киборг-существо способно говорить. – Наш источник хорош, и секретность вокруг этой истории надежна…

– …но она абсолютно точно всплывет в течение суток, – закончил за нее Джей.

– Возможно, и быстрее, – добавила Джой.

– Заткнитесь, – равнодушно бросила Гэллоуэй. – Анна-Луиза, ты собиралась рассказать, что ты по этому поводу чувствуешь.

Бах допила свой бокал, когда официант принес следующий. Она поймала себя на том, что наблюдает, как близнецы берут свои. Металлические руки оказались чудесами многосложности. Они двигались столь же умно, как настоящие.

– Я думала о том, чтобы самой разгласить эту историю. Похоже на то, что все складывается против Чарли. Думаю, станции могут просто дать разбиться, а потом возьмут у всех нас подписку о сохранении секретности.

– По моему мнению, – медленно проговорила Гэллоуэй, – сегодняшние события обернулись в ее пользу.

– Да. Но я ей не завидую.

– Я тоже. Но будет нелегко пренебречь девочкой, чье тело может хранить секрет вечной жизни. Если вы это сделаете, кто-нибудь позднее обязательно начнет задавать неудобные вопросы.

– Это может не быть вечной жизнью, – сказала Бах.

– Тогда как ты это назовешь? – спросил Джей.

– Почему ты это сказала? – поинтересовалась Джой.

– Мы знаем лишь то, что она прожила тридцать лет, не становясь старше – внешне. И ее нужно будет изучить гораздо тщательнее, чтобы выяснить, что произошло на самом деле.

– И такие действия продавливаются.

– Совершенно верно. Это может оказаться величайшим медицинским прорывом за тысячу лет. По моему мнению, то, что с ней произошло, – это не вечная жизнь, а продленная молодость.

Гэллоуэй задумалась.

– Знаете, а я думаю, что из этих двух вариантов продленная молодость будет более популярной.

– Полагаю, ты права.

Некоторое время они молча над этим размышляли. Бах подала официанту знак принести еще.

– В любом случае, – продолжила она, – Чарли, похоже, не нуждается в немедленной защите. Но она ей может понадобиться, и скоро.

– Значит, ты не на стороне тех, кто хочет дать ей умереть.

Бах посмотрела на нее с удивлением и уже хотела было оскорбиться, но тут же вспомнила доктора Вильхельм. Добрая докторша не была монстром, и вопрос Гэллоуэй был рационален, учитывая природу «Нейро-Х».

– Должен существовать способ и ее спасти, и защититься от нее. Во всяком случае, я над этим работаю.

– Тогда позволь говорить откровенно. Ты думала о публикации этой истории, чтобы общественное возмущение заставило полицию спасти Чарли?

– Конечно, я думала… – Бах смолкла, внезапно осознав, о чем говорит Гэллоуэй. – То есть ты считаешь…

Гэллоуэй нетерпеливо отмахнулась.

– Это зависит от множества факторов, но в основном от того, как эту историю подать. Если начать с чумы, может возобладать мнение, что станцию надо сбить и покончить с этим. Устроить шоу ужасов с записями о жертвах…

– …подключить ученых умников, чтобы начать запугивать людей, – сказала Джой.

– Можно даже подпустить слезу, когда все раскрутится.

– Какая трагедия, эта девочка должна умереть ради всех нас.

– Печальные комментарии, весь мир смотрит, как она отдает концы.

– Да, такое может сработать. Нет проблем.

Голова Бах поворачивалась, глядя на близнецов, словно следя за мячиком от пинг-понга. Когда Гэллоуэй заговорила, Бах оказалось трудно развернуться и посмотреть на нее.

– Или же можно начать с девочки, – подсказала Гэллоуэй.

– Намного лучше, – согласилась Джой. – Тут целых две истории. Возмущенное обличение: «А знаете ли вы, дорогие сограждане…»…

– «…что там эта девочка, это невинное дитя, вращается на орбите, и ей предстоит умереть!»

– Богатая девочка, и ее умирающая мать.

– Позднее упомянуть про бессмертие.

– Но не слишком рано, – предупредил Джой. – Первый тезис, что она обычная. Второй – что у нее есть деньги.

– Третий – что в ней таится ключ к вечной молодости.

– К бессмертию.

– Молодости, милочка, молодости! Кто, блин, знает, на что похожа вечная жизнь? А вот молодость продать можно. Это единственное, что можно продать.

– Меган, это величайшая история со времен Иисуса.

– Или, как минимум, мы сделаем ее величайшей историей.

– Видишь, почему они такие ценные? – спросила Гэллоуэй.

Бах ее почти не слушала. Она заново собирала воедино то, что, как она думала, она знала о ситуации.

– Не знаю, что делать, – призналась она наконец. – И о чем тебя просить, тоже не знаю. Наверное, тебе надо сделать то, что ты посчитаешь лучшим.

Гэллоуэй нахмурилась.

– Как по профессиональным, так и по личным причинам мне предпочтительнее попытаться ей помочь. Но я не уверена, зачем. Она ведь опасна, сама знаешь.

– Я это понимаю. Но не могу поверить, что помочь ей невозможно.

– Я тоже. – Она взглянула на часы. – Я тебе вот что скажу: ты отправишься с нами в небольшое путешествие.

* * *

Поначалу Бах протестовала, но Гэллоуэй не терпела возражений, да и сопротивлялась Бах не очень сильно.

На скоростном катере, троллейбусе и самолете они быстро поднялись на верхний уровень Моцартплаца, где Бах вскоре оказалась в четырехместном МПЧ – междупунктовом баллистическом челноке.

Она еще никогда не летала в МПЧ. Они были редкими, в основном из-за того, что тратили очень много энергии всего лишь ради сокращения времени полета на несколько минут. Большинство людей путешествовали в трубах метро, капсулы которых разгонялись до трех тысяч миль в час, паря в нескольких дюймах над индукционными рельсами в превосходном лунном вакууме.

Но для знаменитостей вроде Гэллоуэй полеты в МПЧ имели смысл. Ей было неприятно появляться в общественных местах, где ее сразу обступала толпа. А деньги, разумеется, не были для нее проблемой.

После мощного начального ускорения наступила невесомость. Бах она никогда не нравилась и понравилась еще меньше после нескольких бокалов спиртного.

Во время короткого полета сказано было очень мало. Бах не спросила, куда они направляются, а Гэллоуэй этого не сказала. Бах разглядывала через широкие окна проплывающий лунный ландшафт.

Подсчитывая долины, борозды и кратеры внизу, она вскоре поняла, куда они летят. Это была далекая долина – в том смысле, что через нее не проходила труба метро. Чуть больше чем через час над ней промчится станция Танго Чарли – не выше сотни метров над поверхностью.

МПЧ совершил посадку среди скопления прозрачных временных куполов. Их было более сотни, и вокруг еще больше МПЧ, чем Бах когда-либо доводилось видеть. Она решила, что большинство людей в куполах и возле них делятся на три категории. Очень богатые, владельцы частных космических кораблей, которые возвели большую часть этих портативных дворцов и наполнили их своими друзьями. Гражданские сановники в куполах, принадлежащих городам. И работники СМИ.

Представителей последней категории собрались сотни. Предстоящее событие было не из тех, которые они называют большой историей, зато очень зрелищное. И оно обеспечит впечатляющие видео для вечерних новостей.

Через всю залитую солнцем долину была проведена широкая черная полоса, обозначающая траекторию, по которой пролетит Танго Чарли. Множество камер и многочисленные группы облаченных в скафандры зрителей расположились вдоль середины этой линии, а много других – сбоку от нее, чтобы снимать приближение с разных точек. Далее виднелось около сотни больших туристических автобусов со стеклянными крышами и пестрый набор частных краулеров, автолетов, реактивных салазок и даже несколько пеших туристов – обычные люди, приехавшие посмотреть на событие.

Бах последовала за необычной публикой: Гэллоуэй, худой и немного призрачной в полупрозрачном скафандре, опирающейся на хрустальную трость, близнецами Майерсами, чьи руки-протезы не влезали в скафандры, поэтому их рукава торчали в стороны, раздутые, как распятые привидения, и за самыми странными из всей этой компании – теми самыми протезами рук, похожими на скульптуры из проволоки. Они шагали самостоятельно, опираясь на кончики пальцев, и смотрелись наподобие слабоумного расчлененного механического верблюда, бредущего по лунной пыли.

Они вошли в самый большой из куполов, возведенный на краю всей группы куполов ближе всего к черной линии, благодаря чему от траектории пролета станции их отделяло не более сотни метров.

Первым, кого увидела Бах, сняв шлем, был Хеффер.

Тот не заметил ее сразу. Как и многие другие в куполе, он смотрел на Гэллоуэй. Поэтому Бах увидела его лицо, когда его взгляд переместился от знаменитости на Джоя и Джея… и увидела изумление и ужас, слишком сильные, чтобы быть удивлением при виде их уродства. Это был взгляд узнавания.

Гэллоуэй говорила, что у нее есть превосходный источник информации.

Она заметила интерес Бах, улыбнулась и слегка кивнула. Все еще пытаясь снять скафандр, она подошла к Бах.

– Все верно. Близнецы услышали о том, что в отделе навигационного отслеживания может происходить кое-что интересное, вот они и отыскали твоего командира. Как выяснилось, у него довольно странные сексуальные пристрастия, хотя для Джея и Джоя они, вероятно, весьма заурядные. Они почесали там, где у него чешется, и он выложил все.

– Для меня это… довольно интересно, – признала Бах.

– Я так и подумала. Ты собираешься делать карьеру, оставаясь стажером в отделе навигационного отслеживания?

– У меня не имелось такого намерения.

– Я тоже так думаю. Послушай, не лезь в это. Я могу провернуть все так, что не будет никаких шансов, что это обернется против тебя. В течение недели ты получишь перевод с повышением в звании.

– Не знаю, если это…

– Если что? – прищурилась Гэллоуэй.

Бах колебалась лишь секунду.

– Я могу быть упрямой, но я не дура. Спасибо.

Гэллоуэй чуть неуклюже отвернулась и опять принялась с трудом выбираться из скафандра. Бах уже собралась предложить ей помощь, но тут Гэллоуэй посмотрела на нее и нахмурилась.

– А ты почему не снимаешь скафандр?

– Купол над нами очень прочный, но он однослойный. Осмотрись. Большинство местных сняли только шлемы, и многие носят их с собой. А большинство землян сняли скафандры. Они не понимают, что такое вакуум.

– Так ты говоришь, что здесь небезопасно?

– Нет. Но вакуум не прощает небрежности. И непрерывно пытается тебя убить.

Поколебавшись, Гэллоуэй перестала снимать скафандр.

* * *

Со шлемом в руке Бах бродила по электронной стране чудес.

Станция «Танго Чарли» не будет видна вплоть до менее чем минуты до приближения, но и тогда ее будет трудно заметить, поскольку она появится лишь на несколько угловых секунд выше горизонта. Но в сотнях миль от них были установлены камеры, уже способные ее видеть – и как яркую звезду, с заметной скоростью перемещающуюся по небу, и как подергивающееся изображение в некоторых длиннофокусных объективах. Бах наблюдала за тем, как колесо станции заполняет экран, и вскоре смогла даже разглядеть мебель за одним из окон.

Тут она впервые после прибытия подумала о Чарли. И задумалась о том, сказал ли ей Тик-Так – нет, черт побери, компьютер станции – о приближении к Луне, а если сказал, то будет ли Чарли наблюдать за ним? Какое окно она выберет? Бах шокировала мысль, что если Чарли выберет правильное, то она сможет мельком ее увидеть.

Осталось всего несколько минут. Зная, что это глупо, Бах все же стала смотреть вдоль линии, обозначенной тысячами камер, надеясь уловить первый отблеск.

Она заметила Меган Гэллоуэй, сопровождаемую операторами и, несомненно, произносящую нечто светлое и остроумное для своей огромной аудитории. Гэллоуэй находилась здесь не столько ради самого события, сколько ради множества знаменитостей, собравшихся на него посмотреть. Бах увидела, как Гэллоуэй подошла к известной телезвезде, тот улыбнулся и обнял ее, что-то пошутив насчет скафандра Гэллоуэй.

«Ты можешь с ним познакомиться, если захочешь», – подумала Бах. И немного удивилась, поняв, что такое знакомство ее вовсе не интересует.

Она увидела, как Джой и Джей что-то бурно обсуждают с Хеффером. Вид у близнецов был довольный.

Бах увидела, как время на часах обратного отсчета приближается к последней минуте.

И тут телескопическое изображение с одной из удаленных камер резко задергалось. Через несколько секунд станция пропала из поля зрения этой камеры. Встревоженные техники начали возвращать картинку.

– Сейсмическая активность, – сказал один из них настолько громко, что Бах его расслышала.

Она посмотрела на монитор другой удаленной камеры, показывающей станцию как очень яркую звездочку над горизонтом. У нее на глазах искорка стала увеличиваться, пока не превратилась в диск. И на другой части экрана, в точке высоко в лунных горах, взметнулось облако пыли и щебня. Наверное, это и есть сейсмическая активность, решила Бах. Оператор камеры приблизил это извержение, и Бах нахмурилась. Она не могла догадаться, какой из видов лунотрясений мог вызвать такой эффект. Все это больше походило на удар. Камни и пылинки взметались геометрически симметричными фонтанами, и каждый кусочек, от самого большого валуна до мельчайшей пылинки двигался с одинаковой скоростью и по идеальной математической траектории, не затормаживаясь сопротивлением воздуха – так, как невозможно воспроизвести на Земле. Этот фонтан постепенно принял форму серого расширяющегося купола, медленно уплощающегося наверху.

Нахмурившись, она перевела внимание на ту точку на равнине, где, как ей сказали, должна показаться станция. Она заметила первый ее отблеск, но, к своей тревоге, увидела еще с десяток расширяющихся куполов. Отсюда они казались не крупнее мыльных пузырей.

Тут извергся еще один каменный фонтан, неподалеку от импровизированной парковки, заставленной туристическими автобусами.

И внезапно Бах поняла, что происходит.

– Она по нам стреляет! – крикнула она. Все смолкли, и, когда люди еще поворачивались к ней, она крикнула: – Все в скафандры!

Ее голос утонул в звуке, наводящем ужас на каждого лунария: пронзительном и жутком свисте вырывающегося воздуха.

«Шаг первый, – услышала она голос инструктора, давным-давно наставлявшего ее. – Обеспечить герметичность собственного скафандра. Ты не сможешь никому помочь, мужчине, женщине или ребенку, если вырубишься раньше, чем окажешься в скафандре».

Чтобы надеть и загерметизировать шлем, требовалось пять секунд, и эту операцию она отрабатывала тысячу раз еще ребенком. Бах увидела большую дыру в пластиковом куполе. Через нее вылетала всякая всячина, выметенная внезапным ветром – бумаги, одежда, два шлема…

Надев шлем, она огляделась и поняла, что многие из этих людей обречены. Они сняли скафандры, и у них почти не было шансов надеть их вовремя.

Следующие несколько секунд запомнились ей чередой образов.

Валун, несколько тонн сухого лунного камня, расплющивает телевизионные мониторы.

Пухлый коротышка с трясущимися руками никак не может надеть шлем на лысую голову. Бах вырывает у него шлем, напяливает и резко поворачивает, из-за чего коротышка падает.

Джой и Джей, практически уже мертвецы, убитые невозможностью разместить механические руки внутрь скафандров, спокойно стоят, застыв в металлическом объятии.

За черной линией, кувыркаясь, медленно взлетает туристический автобус. По всей долине грибами вырастает сотня жутких серых куполов после взрывов.

А вот и Гэллоуэй. С напряженной сосредоточенностью на лице она со всей возможной скоростью бредет, догоняя катящийся шлем. Из ноздри течет кровь. Под остатками купола теперь все происходит почти беззвучно.

Бах хватает шлем и сбивает Гэллоуэй подножкой. Далее все как на тренировке: надеть шлем, повернуть, нажать три защелки-фиксатора, затем переключатель аварийного наполнения скафандра. Она видит, как Гэллоуэй взвывает от боли и пытается зажать уши ладонями.

Лежа рядом с ней, она смотрит вверх, где последний большой кусок оболочки купола уносит остатками воздуха и видит… станцию.

Это маленькое колесо, катящееся над горизонтом. Не крупнее монеты.

Она моргает.

И вот оно уже здесь. Огромное, нависающее, летящее прямо на нее сквозь ад горящей пыли.

Именно пыль наконец-то сделала лазеры видимыми. Длинные световые спицы вспыхивали и гасли миллисекундными импульсами, и при каждом импульсе миллиарды пылинок испарялись в багряной вспышке, выжигающей глаза.

Невозможно, что она видела это дольше одной десятой секунды, но ей казалось, что вспышки длятся гораздо дольше. Это зрелище останется с ней, и не только в памяти. Еще много дней после страшного события ее зрение было нарушено паутиной багряных линий.

Но намного хуже оказалось грандиозное величие этой летящей конструкции, вращающейся угрозы, мчащейся на нее из бездны. Этот образ останется с ней гораздо дольше, чем на несколько дней. И будет возвращаться к ней только по ночам, во снах, которые станут будить ее годами, мокрую от пота.

И последний яркий образ, который она унесет с собой из той долины – Гэллоуэй. Перевернувшись, она направила хрустальную трость на колесо станции, уже далеко над горизонтом. С торца трости вылетает луч лазера и протягивается вдаль, в бесконечность.

* * *

– Ух, ты! – воскликнула Шарлотта Изольда Хилл Перкинс-Смит. – Тик-Так, это было здорово! Давай это повторим.

Зависнув в самом центре «ступицы» колеса станции, Чарли наблюдала за сближением от начала до конца. Оно во многом напоминало американские горки, какими она их представляла, посмотрев фильмы из памяти Тик-Така. Если у этого зрелища и имелся недостаток – и она не жаловалась, вовсе нет, – так это то, что все закончилось слишком быстро. Почти час она наблюдала, как Луна увеличивается, пока не перестала казаться круглой, а внизу не замелькал лунный ландшафт. Но прежде она не видела его так подробно. На этот раз он все приближался и приближался, проносился все быстрее и быстрее, пока не понесся со скоростью миллион миль в час. Потом замелькали яркие вспышки… и постепенно лунная поверхность опять начала отдаляться. Луна все еще была видна сзади, стремительно уменьшавшаяся и уже не очень интересная.

– Рад, что тебе понравилось, – сказал Тик-Так.

– Я только хочу спросить кое-что. Зачем мне пришлось надеть скафандр?

– Простая предосторожность.

Она пожала плечами и направилась к лифту.

Когда кабина доставила ее на обод, она нахмурилась. Где-то далеко на ободе звучали сигналы тревоги.

– У нас проблемы? – спросила она.

– Мелкие.

– Что случилось?

– Нас ударили несколько камней.

– Должно быть, мы пролетели совсем близко!

– Чарли, если бы ты была здесь, когда мы пролетали, ты смогла бы протянуть руку и написать на камне свое имя.

Она хихикнула, представив такое, потом заторопилась проверить, все ли хорошо у собак.

Часа через два ее вызвала на связь Анна-Луиза. Чарли поначалу решила вызов игнорировать, потому что у нее было ужасно много дел, но потом все же уселась перед камерой. На экране она увидела Анну-Луизу, рядом с ней сидела другая женщина.

– У тебя все хорошо, Чарли? – поинтересовалась Анна-Луиза.

– А почему у меня не должно быть хорошо?

«Проклятье, – подумала она. Не следовало отвечать вопросом на вопрос. – Но, с другой стороны, какое у Анны право спрашивать о таком?»

– Мне интересно, ты наблюдала за тем, что происходило недавно, когда ты пролетала так близко от Луны?

– Конечно. Это было здорово.

Наступила короткая пауза. Женщины переглянулись, потом Анна-Луиза вздохнула и посмотрела на Чарли.

– Чарли, я должна тебе кое о чем рассказать.

* * *

Как и при большинстве катастроф с разгерметизацией, первая помощь потребовалась немногим. Большинство серьезных ранений стали фатальными.

У Гэллоуэй возникли проблемы со слухом, у Бах все еще мелькали перед глазами пятна. Зато Хеффер даже не ударился головой.

Подсчет погибших еще не завершили, но итог будет мрачным.

Целый опасный час после пролета станции ее предлагали сбить.

Большая часть консультативной группы уже собралась в зале для совещаний к тому времени, когда прибыли Бах и Хеффер – и идущая следом Гэллоуэй. Шли жаркие дебаты. Гэллоуэй узнали, и некоторые были склонны оспорить ее присутствие в зале, но таких Хеффер быстро заткнул. Сделка была заключена еще в МПЧ, на пути с места катастрофы. По достигнутому соглашению Гэллоуэй получала эксклюзивные права на эту историю. Она доказала Хефферу, что Джой и Джей сохранили записи о его упущениях в системе безопасности.

Окончательное объяснение неспровоцированной и безумной атаки было простым. Компьютер станции «Чарли» имел инструкции стрелять по любому объекту, подходящему ближе чем на пять километров. Это он добросовестно и проделывал на протяжении тридцати лет, хотя мишеней для него и было совсем немного. Тесное сближение с Луной, наверное, стало интересной проблемой. Тик-Так не был дураком. Безусловно, он осознавал последствия своих действий. Но компьютер думает совершенно не так, как человек, и неважно, как бы ни выглядели близкими оба типа мышления. В таком мозге, как у Тик-Така, существует жесткая иерархия. Часть его может понимать, что нечто – это глупость, но не имеет возможности обойти приказ с более высоким приоритетом.

Анализ картины лазерных ударов помог это подтвердить. Они оказались полностью случайными. Машины, купола и люди не были мишенями, но, если оказывались на пути, поражались лазером.

Единственное исключение из случайности попаданий относилось к черной линии, которую видела Бах. Тик-Так нашел способ избежать стрельбы непосредственно перед собой, тем самым нарушив приоритетный приказ. Так он избежал возникновения облака пыли и камней, сквозь которое станции пришлось бы пролететь уже через несколько секунд.

Было принято решение не наносить по станции ответный удар. Никто не был этим доволен, но никто и не смог предложить что-либо, кроме полного уничтожения.

Но действовать следовало немедленно. Очень скоро общественность начнет задумываться над тем, почему этот опасный объект не был уничтожен до сближения с Луной. Присутствующее руководство полиции и представители мэрии согласились, что прессу придется допустить. Они спросили Гэллоуэй, могут ли рассчитывать на ее сотрудничество в руководстве этой фазой.

И Бах увидела, как Меган Гэллоуэй с удивительной скоростью взяла собрание в свои руки.

– Сейчас вам нужно выиграть время, – сказала она вскоре. – Наилучший способ получить его – разыграть ситуацию с девочкой, и разыграть ее жестко. Вы не были настолько бессердечны, чтобы подвергать опасности девочку, и у вас не было причин полагать, что станция представляла какую-либо угрозу. А прямо сейчас вам надо рассказать правду о том, что нам известно и что было сделано.

– А как насчет бессмертия? – спросил кто-то.

– А что? Это когда-нибудь все равно просочится. Можно спокойно выложить эту новость самим.

– Но это создаст у общества предвзятое мнение в пользу… – Вильхельм обвела взглядом присутствующих и решила не договаривать возражение.

– Это цена, которую нам придется заплатить, – спокойно проговорила Гэллоуэй. – Вы сделаете то, что считаете правильным. Я в этом уверена. Вы не позволите общественному мнению повлиять на ваше решение.

Ни у кого не нашлось, что на это возразить. Бах сумела сдержать смех.

– Важно ответить на вопросы до того, как они будут заданы. Советую начать работу над вашими заявлениями, потом вызвать прессу. А тем временем капрал Бах пригласила меня послушать ее очередной разговор с Чарли Перкинс-Смит, так что я вас сейчас покину.

Бах повела Гэллоуэй по коридору к пункту управления, восхищенно покачивая головой. На ходу она обернулась.

– Должна признать, ты очень ловко все провернула.

– Это моя профессия. Ты и сама крутая.

– В каком смысле?

– В том, что я перед тобой в долгу. И боюсь, что должна тебе больше, чем смогу оплатить.

Бах остановилась, искренне озадаченная.

– Ты спасла мне жизнь! – крикнула Гэллоуэй. – Спасибо!

– Ну и что, если так? Ты ничего мне не должна. Это не обычай.

– Что не обычай?

– Конечно, ты можешь испытывать благодарность. Я бы испытывала, если бы кто-нибудь надел мне шлем. Но попытка заплатить мне за это будет оскорблением. Знаешь, это как в пустыне – ты должен дать воды человеку, умирающему от жажды.

– Но только не в тех пустынях, где мне довелось побывать, – сказала Гэллоуэй. В коридоре они были только вдвоем. Гэллоуэй выглядела подавленной, а Бах испытывала неловкость. – Похоже, мы сейчас в культурном тупике. Я чувствую, что много тебе должна, а ты говоришь, что это пустяк.

– Не проблема, – отметила Бах. – Ты собираешься помочь мне выбраться из этой вонючей дыры. Сделай это, и я скажу, что мы в расчете.

Гэллоуэй покачала головой.

– Вряд ли я смогу сделать это теперь. Знаешь, кто был тот толстяк, на которого ты напялила шлем перед тем, как добралась до меня? Он спросил меня, кто ты. Он мэр Клавия. Он собирается поговорить с мэром Нового Дрездена, и ты получишь повышение по службе, пару медалей и, может быть, еще и премию.

Они смущенно переглянулись. Бах знала, что благодарность может равняться обиде. И подумала, что может разглядеть легкую обиду в глазах Гэллоуэй. Но в них читалась и решительность. Меган Гэллоуэй платит по своим долгам. И долг Кью-Эм Куперу она выплачивает уже десять лет.

По молчаливому соглашению они оставили эту тему и пошли разговаривать с Чарли.

* * *

Большинство собак не любили воздуходувку. Миссис Слишком Белая Задняя Поджилка была исключением. Она подставляла морду потоку теплого воздуха, когда Чарли направляла шланг над ее черным мехом, а потом вываливала язык с выражением такого восторга, что Чарли обычно начинала хохотать.

Чарли расчесала пышный мех на задней части ног собаки – тот был белым почти на дюйм выше, чем полагалось шелти-чемпиону. Всего лишь дюйм, и Слишком Белая была стерилизована. Она могла бы стать прекрасной матерью. Чарли видела, как она смотрит на чужих щенков и знала, что это печалит Слишком Белую.

Но в этом мире нельзя иметь все. Тик-Так повторял это достаточно часто. И нельзя позволять всем сукам щениться, иначе очень скоро окажешься по колено в собаках. Так-Так и это сказал.

По сути, Тик-Так говорил очень много такого, во что Чарли не хотелось бы верить. Но он никогда ей не лгал.

– Ты слушал? – спросила она.

– Во время последнего разговора? Конечно, слушал.

Чарли поставила Слишком Белую на пол и подозвала следующую собаку. Это оказался Энгельберт, которому еще не исполнился год, а потому все еще склонный к игривости, от которой ему уже полагалось избавиться. Чарли пришлось его отчитать, пока пес не успокоился.

– Кое-что из того, что она тебе сказала, – начал Тик-Так. – Кажется, она тебя огорчила. Например, о твоем возрасте.

– Глупости, – быстро ответила Чарли. – Я знаю, сколько мне лет.

Это было правдой… но не всей. Ее первые четыре собаки уже умерли. Самой старшей из них было тринадцать лет. С тех пор у нее было много собак. Самому старому и больному псу сейчас было шестнадцать. И он долго не протянет.

– Я просто никогда свои годы не складывала, – правдиво добавила Чарли.

– Для этого никогда не было причины.

– Но я не взрослею, – негромко сказала она. – Почему, Тик-Так?

– Не знаю, Чарли.

– Анна сказала, что, если я спущусь на Луну, возможно, они смогут это узнать.

Тик-Так промолчал.

– Она правду говорила? Про всех тех пострадавших людей?

– Да.

– Может, мне не следовало на нее злиться.

Тик-Так опять промолчал. Чарли тогда очень разозлилась. Анна и новая женщина, Меган, рассказали ей все эти ужасы, а когда они договорили, Чарли перевернула телевизионное оборудование и ушла. Произошло это почти день назад, и почти все это время они вызывали Чарли на связь.

– Почему ты это сделал? – спросила она.

– У меня не было выбора.

Чарли приняла такой ответ. Тик-Так был механическим человеком, совершенно не таким, как Чарли. Он был ее верным опекуном и почти что другом, но она знала, что он… иной. Начать с того, что у него не было тела. Она иногда задумывалась, не причиняет ли это ему неудобство, но так никогда и не спросила.

– А моя мама действительно мертва?

– Да.

Чарли перестала расчесывать пса. Энгельберт обернулся, посмотрел на нее и стал терпеливо ждать, пока хозяйка не разрешила ему спрыгнуть с ее колен на пол.

– Наверное, я это знала.

– Думаю, да. Но ты никогда не спрашивала.

– С ней можно было поговорить, – объяснила Чарли.

Она вышла из комнаты, где ухаживала за собаками, и пошла по Променаду. Несколько собак увязались следом, пытаясь вовлечь ее в игру.

Чарли вошла в комнату матери и постояла, глядя на тело в кровати. Затем пошла от машины к машине, щелкая переключателями, пока не наступила тишина. И когда она закончила, в комнате произошла лишь одна перемена. Машины больше не гудели и не щелкали. Тело в кровати совсем не изменилось. Чарли предположила, что сможет и дальше с ним разговаривать, если захочет, но усомнилась, что общение останется прежним.

Она задумалась: не стоит ли ей заплакать? Может, следует спросить Тик-Така? Но он никогда не был экспертом в вопросах подобного рода. Возможно, из-за того, что сам не мог плакать, поэтому и не знал, когда полагается плакать людям. Но факт есть факт: Чарли было гораздо печальнее на похоронах Альберта.

В конечном итоге она опять спела гимн, потом закрыла и заперла дверь. В эту комнату она никогда больше не войдет.

* * *

– Она вернулась! – крикнул Штейнер через комнату.

Бах и Гэллоуэй быстро поставили чашки с кофе и заторопились в офис Бах.

– Она только что подключила эту камеру, – пояснил Штейнер, пока они усаживались. – И выглядит она немного иначе, верно?

Бах пришлось с ним согласиться. Они заметили Чарли на других камерах, когда она шла по своим делам. Она снова вошла в комнату матери. Оттуда она перешла в свою комнату, а когда вышла, то выглядела совершенно иной. Волосы вымыты и причесаны. Платье, похоже, когда-то было женской блузкой. Рукава были обрезаны, а края неумело обметаны. На ногтях красный лак. На лице обильная косметика, совершенно неподходящая для девочки ее внешнего возраста, но уже не та дикая, почти дикарская раскраска, которую Чарли наносила прежде.

Она уселась за огромный деревянный стол лицом к камере.

– Доброе утро, Анна и Меган, – серьезно произнесла она.

– Доброе утро, Чарли, – ответила Гэллоуэй.

– Извини, что кричала на тебя, – сказала Чарли. Руки она аккуратно сложила перед собой. Слева от них лежал лист бумаги. Если не считать его, стол был пуст. – Я была смущена и огорчена, и мне понадобилось время, чтобы подумать о том, что ты мне сказала.

– Ничего, все хорошо, – ответила Бах.

Она с трудом удержалась от зевка. Бах и Гэллоуэй не спали уже полтора дня. Пару раз им удалось подремать, но их всякий раз будили, когда Чарли появлялась на экранах.

– Я все обсудила с Тик-Таком, – продолжила Чарли. – И отключила мать. Вы были правы. Она все равно была мертва.

Бах не смогла придумать, что на такое ответить. Она взглянула на Гэллоуэй, но ничего не смогла прочитать на ее лице.

– Я решила, что хочу сделать, – сказала Чарли. – Но сперва я…

– Чарли, – быстро произнесла Гэллоуэй, – можешь показать, что лежит у тебя на столе?

В зале ненадолго воцарилась тишина. Несколько человек повернулись к Гэллоуэй, но все промолчали. Бах собралась было что-то сказать, но Гэллоуэй сделала жест под столом, где ее руку могла увидеть только Бах. Та решила не вмешиваться.

Чарли заметно смутилась. Она протянула руку к бумаге, взглянула на нее, потом в камеру.

– Эту картинку я нарисовала для тебя, – сказала она. – Потому что хотела извиниться за то, что накричала.

– Можно на нее взглянуть?

Чарли спрыгнула со стула и обошла стол, чтобы поднести рисунок к камере. Похоже, она им гордилась и имела на то полное право. Здесь наконец-то появилось визуальное доказательство того, что Чарли не то, чем кажется. Никакая восьмилетняя девочка не смогла бы нарисовать такой замечательный карандашный портрет шелти.

– Это для Анны, – сказала она.

– Это так мило, Чарли, – сказала Гэллоуэй. – Я бы тоже такой хотела.

– Так я его нарисую! – радостно воскликнула Чарли… и убежала.

Послышались сердитые возгласы. Гэллоуэй стояла на своем, объясняя, что лишь пыталась укрепить дружбу, и откуда ей было знать, что Чарли возьмет и убежит?

Даже Хеффер настолько осмелел, что высказал несколько упреков, отметив – логично, по мнению Бах, – что времени у них все меньше, и если что-либо необходимо предпринять в этой ситуации, то сейчас каждая секунда на счету.

– Ладно, ладно, значит, я допустила ошибку. Обещаю в следующий раз быть осторожнее. Анна, надеюсь, ты мне позвонишь, когда она вернется.

И, взяв трость, она вышла из зала.

Бах удивилась. Совсем не в стиле Гэллоуэй было уходить от событий, пока они не завершились, даже если ничего не происходит. Но она слишком устала, чтобы из-за этого тревожиться. Бах откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и заснула быстрее чем через минуту.

* * *

Чарли упорно трудилась над рисунком для Меган, когда ее прервал Тик-Так. Она раздраженно подняла взгляд.

– Ты разве не видишь, что я занята?

– Извини, но это не может подождать. Тебя вызывают по телефону.

– Меня… что?

Но больше Тик-Так ничего не сказал. Чарли прошла через комнату к телефону, молчавшему все эти тридцать лет. Она с подозрением взглянула на него, потом нажала кнопку. Когда она это сделала, в голове у нее пронеслись тусклые воспоминания. Она увидела лицо матери. И впервые ей захотелось плакать.

– Это Шарлотта Перкинс-Смит, – произнесла она детским голоском. – Моя мама не… моя мама… могу я спросить, кто звонит?

Изображения на экране не было, но после короткой паузы она услышала знакомый голос:

– Это Меган Гэллоуэй, Чарли. Мы можем поговорить?

* * *

Когда Штейнер потряс Бах за плечо, она открыла глаза и увидела Чарли, опять сидящую за столом. Быстро глотнув горячего кофе, который принес Штейнер, она попыталась стереть из сознания паутину и вернуться к работе. Девочка на экране просто сидела, сложив руки.

– Привет, Анна, – сказала девочка. – Я просто хотела позвонить и сказать, что сделаю все, что твои люди считают наилучшим. Я действительно вела себя глупо. Надеюсь, ты меня простишь. Мне уже очень давно не приходилось разговаривать с другими людьми.

– Все хорошо, Чарли.

– Я сожалею, что разозлила капитана Хеффера. Тик-Так сказал, что я поступила плохо и что я должна проявлять к нему больше уважения, потому что он у вас начальник. Так что если ты его позовешь, я сделаю все, что он скажет.

– Хорошо, Чарли, я его позову.

Бах встала, а Хеффер уселся в ее кресло.

– Теперь ты будешь разговаривать только со мной, – сказал он, изобразив то, что, должно быть, считал дружеской улыбкой. – Не возражаешь?

– Конечно, – безразлично отозвалась Чарли.

– А вы сейчас можете пойти и немного отдохнуть, капрал Бах, – сказал Хеффер.

Бах отдала честь и сделала поворот кругом. Она знала, что будет несправедливо, если Чарли почувствует себя преданной, но ничего не могла изменить. Да, она не очень-то долго разговаривала с девочкой. И не было причины считать, что между ними возникла дружба. Но ее тошнило от того, как Хеффер с ней разговаривал. Он будет ей лгать, и в этом она не сомневалась.

Но, с другой стороны, смогла бы она вести себя иначе? Это была неприятная мысль. Фактически, еще не имелось приказов о том, что делать с Чарли. Она сейчас присутствовала во всех новостях, начались публичные дебаты, и Бах знала, что пройдет еще день, прежде чем публичные должностные лица прозондируют ситуацию в достаточной степени, чтобы понять, в какую сторону следует прыгнуть. А на это время им обеспечено сотрудничество Чарли, и это хорошая новость.

Если бы она еще и принесла ей больше радости.

– Анна, тебе звонят по телефону.

Она приняла звонок, усевшись перед свободной консолью. Когда она нажала кнопку «Разговор», загорелась лампочка, показывающая, что вызывающей стороне не хочется говорить по громкой связи, поэтому Бах надела гарнитуру и спросила, кто ее вызывает.

– Анна, – сказала Гэллоуэй, – немедленно приходи в номер 569 в «Пенсион Клейст». Это четыре коридора от главного входа в службу отслеживания, уровень…

– Я могу отыскать сама. А в чем дело? Ты же получила свою историю.

– Расскажу, когда придешь.

* * *

Первой, кого Бах увидела, войдя в небольшой номер, оказалась Людмила Россникова, эксперт из GMA. Она сидела на стуле у дальней стены, и было ей явно неуютно. Бах закрыла за собой дверь и увидела Гэллоуэй – та развалилась на другом стуле перед столом, заваленным электронной аппаратурой.

– Я почувствовала, что должна поговорить с Тик-Таком наедине, – начала Гэллоуэй без предисловий. Выглядела она столь же усталой, как и Бах.

– Поэтому ты и отослала Чарли?

Гэллоуэй ответила истинно кошачьей улыбкой и на миг показалась совсем не усталой. Бах поняла, что Гэллоуэй нравится такого сорта интрига, нравится пускаться в авантюры и рисковать.

– Верно. Я предположила, что мисс Россникова – та женщина, которая поможет мне пробиться, поэтому теперь она работает на меня.

Бах впечатлилась. Перекупить Россникову у GMA обошлось Гэллоуэй очень дорого. Бах никогда бы не подумала, что такое возможно.

– GMA этого не знает. И не узнает, если ты можешь хранить секреты, – продолжила Гэллоуэй. – Я заверила Людмилу, что ты сможешь.

– Ты хочешь сказать, что она шпионит для тебя.

– Вовсе нет. Она не будет работать против интересов GMA, которые в этом деле минимальны. Мы просто не собираемся сообщать им о ее работе на меня, а в следующем году Людмила досрочно уйдет на пенсию и переберется на дачу в Грузии, о которой мечтала всю жизнь.

Бах взглянула на смущенную Россникову. «Значит, у каждого есть цена», – подумала она. Что еще ново в этом мире?

– Как оказалось, она располагает особым кодом, который она скрыла от службы отслеживания. Я заподозрила, что она могла так поступить. Я хотела поговорить с ним таким образом, чтобы никто больше про этот разговор не знал. В вашем зале управления было для этого слишком людно. Людмила, не хотите продолжить?

Она захотела, поведав Бах свою историю негромким голосом и с неуверенными, сдержанными жестами. Бах задумалась, сможет ли Людмила жить с осознанием своего ренегатства, и решила, что та, наверное, достаточно легко с этим справится.

Россникова вырастила станцию Чарли, которая в этом смысле была синонимом Тик-Така, станционного компьютера. Гэллоуэй поговорила с ним. Ей хотелось знать, что ему известно. Как она и подозревала, компьютер прекрасно знал про орбитальную динамику станции. И что ей предстоит врезаться в Луну. Так что же он намеревался сделать с Шарлоттой Перкинс-Смит? Гэллоуэй хотелось это знать.

«Что вы предлагаете?» – ответил Тик-Так.

– Самое главное, что он не хочет смерти Чарли. Он ничего не может поделать с инструкциями, требующими стрелять по всему, что приближается к станции. Но утверждает, что отпустил бы Чарли уже много лет назад, если бы не одно обстоятельство.

– Наши карантинные дроны, – поняла Бах.

– Совершенно верно. У него наготове спасательная шлюпка. За несколько минут до столкновения, если никакое решение так и не будет принято, он посадит Чарли в шлюпку и запустит ее, но сперва уничтожит оба наших дрона. Он понимает, что это небольшой шанс, но удар о лунную поверхность не оставляет вообще никаких.

Бах наконец-то села. На минуту задумалась, потом развела руки.

– Отлично, – сказала она. – Получается, что все наши проблемы решены. Надо лишь сообщить об этом Хефферу, и мы сможем отозвать дроны.

Гэллоуэй и Россникова промолчали. Потом Гэллоуэй вздохнула.

– Это может оказаться не так просто.

Бах встала, внезапно уверенная в том, что сейчас услышит.

– У меня хорошие источники и в СМИ, и в мэрии. И перспективы у Чарли выглядят не очень хорошо.

– Поверить не могу! – выкрикнула Бах. – Они готовы дать девочке умереть? И даже не собираются попробовать ее спасти?

Гэллоуэй успокаивающе помахала рукой, и Бах постепенно остыла.

– Это еще не решено. Но тенденция наблюдается. Во-первых, она не маленькая девочка, как тебе хорошо известно. Я рассчитывала на то, что публика будет воспринимать ее как девочку, но это не очень-то работает.

– Но все твои истории были очень позитивными.

– Я не единственная ведущая новостей. И… в любом случае, публика не всегда это решает. Прямо сейчас они на стороне Чарли, семьдесят на тридцать. Но это соотношение падает, и многие из тех семидесяти процентов, как говорится, изрядно мягковаты. Не уверены. Говорят, что те, кто принимает решения, собираются изобразить это как несчастный случай. Тик-Так послужит в этом отличным помощником – будет нетрудно спровоцировать инцидент, способный убить Чарли.

– Это просто несправедливо, – мрачно проговорила Бах.

Гэллоуэй подалась вперед и пристально на нее посмотрела.

– Именно это я и хотела узнать. Ты все еще на стороне Чарли, до конца? И если да, то чем ты готова рискнуть, чтобы спасти ее?

Бах выдержала взгляд Гэллоуэй. И та опять медленно улыбнулась.

– Так я и думала. Вот что я от тебя хочу…

* * *

В назначенное время Чарли послушно сидела возле телефона у себя в комнате, и тот зазвонил точно в то время, которое назвала Меган. Чарли ответила на звонок, как и прежде.

– Привет, детка. Как дела?

– Я в порядке. Анна тоже с тобой.

– Конечно. Хочешь с ней поздороваться?

– Хочу, чтобы ты ей сказала, что это ты велела мне…

– Уже сказала, и она поняла. У тебя были какие-нибудь проблемы?

Чарли фыркнула.

– С ним? Да у него в голове собачьи какашки. Он верит всему, что я говорю. Ты уверена, что он не может нас здесь подслушать?

– Уверена. Нас никто не может услышать. Тик-Так сказал, что тебе надо сделать?

– Думаю, да. Я кое-что из этого записала.

– Тогда пройдем по списку еще раз, пункт за пунктом. Ошибки тут недопустимы.

* * *

Когда они узнали окончательное решение, до столкновения осталось всего двенадцать часов. Со времени близкого приближения станции никто из них не спал. Бах казалось, что это произошло несколько лет назад.

– Принято решение устроить несчастный случай, – сообщила Гэллоуэй, положив трубку телефона. Она повернулась к Россниковой, которая, с запавшими глазами, склонилась над клавиатурами нескольких компьютеров. – Как там дела с дроном?

– Я точно уверена, что теперь взяла его под контроль, – сообщила она, откидываясь на спинку кресла. – Я прогоню его через всю последовательность действий еще раз. – Она вздохнула и посмотрела на соучастниц. – Всякий раз, когда я пыталась его перепрограммировать, он начинал мне рассказывать о сломанной розе, трупике щенка и о том, как смотрится станция, когда в ней светятся все окна. – Она широко зевнула. – Вообще-то, некоторые из его описаний довольно красочны.

Бах не совсем понимала, о чем Россникова говорит, но главным было то, что дрон взят под контроль. Она посмотрела на Гэллоуэй.

– Моя часть дела завершена, – сказала Гэллоуэй. – И за рекордное время.

– Даже не стану спрашивать, во сколько тебе это обошлось, – сказала Бах.

– Это всего лишь деньги.

– А что насчет доктора Блюма?

– Он с нами. И даже обошелся мне не очень дорого. Полагаю, ему так или иначе хотелось это сделать. – Она перевела взгляд на Россникову, потом обратно на Бах. – Что скажете? Мы готовы выезжать? Скажем, через час?

Возражений не последовало. Они молча пожали друг другу руки. Женщины знали, что легко не отделаются, если их замысел будет раскрыт, но они это уже обсудили и приняли, поэтому не было смысла упоминать про это вновь.

Бах торопливо ушла.

* * *

Никогда еще Чарли не видела собак такими возбужденными. Они чувствовали, что назревают какие-то события.

– Наверное, они просто воспринимают твое настроение, – предположил Тик-Так.

– Может, и так, – согласилась Чарли.

Собаки прыгали и носились туда-сюда по коридору. Собрать их в этом месте оказалось адски трудно, потому что Тик-Так выбрал маршрут в обход работающих камер, которыми пользовались капитан Хеффер и прочие охотники совать нос в чужие дела. Но наконец-то они здесь, и вот вход в спасательную шлюпку, и Чарли внезапно поняла, что Так-Так не сможет улететь вместе с ними.

– Что ты собираешься делать? – спросила она, помолчав.

– Это глупый вопрос, Чарли.

– Но ты умрешь!

– Это невозможно. Поскольку я никогда не жил, то не могу и умереть.

– О, ты просто играешь словами.

Она остановилась и не смогла придумать, что бы такого хорошего сказать. Ну почему придумали так мало слов? Их должно быть больше, чтобы некоторые пригодились для прощания.

– Ты сделала моем-моем? – спросил Тик-Так. – Ты ведь хочешь смотреться красиво.

Чарли кивнула, вытирая слезу. События происходят так быстро.

– Хорошо. Теперь не забывай делать все, чему я тебя учил. Может пройти много времени, прежде чем ты сможешь жить с людьми, но я думаю, что сможешь – когда-нибудь. А до того времени Анна-Луиза и Меган пообещали мне, что будут очень строги с девочками, которые ленятся прибираться в комнате и мыть волосы.

– Я буду хорошей, – пообещала Чарли.

– Я хочу, чтобы ты слушалась их так же, как слушалась меня.

– Обещаю.

– Хорошо. Ты была очень хорошей девочкой, и я ожидаю, что ты и дальше будешь хорошей девочкой. А теперь заходи в шлюпку и отправляйся.

Так она и сделала – вместе с десятками лающих шелти.

* * *

На входе в комнату для совещаний стоял охранник, для которого пропуска Бах оказалось недостаточно, поэтому она предположила, что именно там и планируется преступление.

Придется вести себя очень осторожно.

Она вошла в центр управления. Персонала там не хватало, и на ее кресле никто не сидел. Несколько человек заметили ее, когда она села, но никто, похоже, не счел это необычным. Бах села удобнее, поглядывая на часы.

Через сорок минут после ее прихода разразился ад.

* * *

Для дрона этот день стал просто восхитительным. Поступили новые инструкции. Любое отступление от стандартной программы радовало, но это порадовало вдвойне, потому что новый программист пожелал узнать все, и дрон наконец-то получил шанс переслать свои стихи. И это сняло огромный груз с его сознания.

Когда дрону наконец-то удалось заверить программиста, что он все понял и будет повиноваться, он вернулся в кибернетический эквивалент возбужденного ожидания.

Взрыв оправдал его самые оптимистичные надежды. Колесо станции разорвалось на части в зловещей тишине космоса, обломки стали хаотично разлетаться в темноту. Дрон приблизился и стал слушать, слушать…

И вот она. Успокаивающая песенка, появления которой ему приказали ожидать, исходящая из большого овального обломка, который летел быстрее остальных. Дрон подлетел к нему вплотную, хотя ему и не приказывали этого делать. Пока овальный обломок пролетал мимо, у дрона было время его опознать (СПАСАТЕЛЬНАЯ ШЛЮПКА, типа 4А, функционирующая) и заглянуть в один из иллюминаторов.

Оттуда на него посмотрела собачья морда с настороженными ушами.

Дрон архивировал изображение для более поздней оценки и двинулся к остальным обломкам, сверкая лазерами во мраке.

* * *

Бах встревожилась, увидев, как дрон приближается к шлюпке, потом откинулась на спинку кресла и постаралась не привлекать к себе внимания, пока шлюпка с Чарли и собаками, разгоняясь, улетала все дальше от облака обломков.

Долго просидеть в кресле ей не дали, но она этого ожидала. Пока люди носились вокруг, крича друг на друга, она позвонила в номер 569 отеля «Клейст», затем подключила Россникову к компьютерам слежения. Сидя за консолью оператора в углу, Бах была вдалеке от суматохи.

Россникова оказалась настоящим гением. Отметка шлюпки исчезла с экрана радара Бах. Если все пройдет по плану, никакие данные о спасательной шлюпке не попадут в память компьютера слежения.

Все будет так, словно она никогда не существовала.

* * *

Позднее Бах подумала, что все прошло очень гладко. Это нельзя было не воспринять как доброе предзнаменование, даже если, подобно Бах, вы не были суеверны. Она-то знала, что в отдаленной перспективе ничего не будет легким, что обязательно появятся проблемы, о которых они не подумали…

Но в целом, надо просто быть оптимистом.

МПЧ с дистанционным управлением пристыковался к шлюпке точно по графику. Переход в него Чарли и собак прошел безупречно. Шлюпку дозаправили топливом и отправили по орбите убегания от Солнца, лишенную воздуха и жизни. Единственным ее грузом был бочонок радиоактивной смерти, который должен был ее стерилизовать – если такое вообще возможно.

МПЧ плавно прилунился возле отдаленного хабитата, который агенты Гэллоуэй обнаружили и купили. Когда-то это была биологическая исследовательская станция, поэтому она была физически изолирована от лунного общества во всех отношениях. Некая сумма перешла из рук в руки, и все данные об этом хабитате были удалены из файлов компьютеров.

Продукты, воздух и воду пришлось доставить туда на гусеничном транспортере через нелегкий горный перевал. Сам хабитат был достаточно велик, чтобы обеспечить комфортное проживание сотни человек. Для собак там было много места. Одиночная антенна-тарелка стала его единственной связью с внешним миром.

Гэллоуэй это место полностью удовлетворило. Она пообещала Чарли, что когда-нибудь заглянет к ней в гости. Никто из них не упомянул причину, из-за которой никто не сможет выйти оттуда немедленно. Чарли настроилась на долгое ожидание, мысленно гадая, дождется ли она хоть когда-нибудь любых визитеров.

* * *

Единственное, что они не запланировали – алкоголь. У Чарли уже развилась сильная зависимость, и вскоре после заселения она начала об этом активно сообщать.

Блюм неохотно разрешил привезти на следующем транспортере ящик виски, рассудив, что девочкой с полновесной абстиненцией будет невозможно управлять на расстоянии. Он начал программу по избавлению ее от алкоголизма, но тем временем Чарли ушла в трехдневный запой и отключилась от мира.

Все первые посланные туда биологические образцы умерли в течение недели. Ими стали морская свинка, макака-резус и цыплята. Симптомы указывали на «Нейро-Х», поэтому не осталось сомнений, что болезнь все еще жива. Присланная затем собака протянула восемь дней.

После всех этих смертей Блюм собрал ценную информацию, но они очень тяжело повлияли на Чарли. Бах смогла отговорить его от дальнейших экспериментов на живых объектах, хотя бы на два-три месяца.

Бах взяла накопившийся отпуск и теперь жила в кондоминиуме на высоком уровне Моцартплаца, купленном Гэллоуэй и предоставленном для нужд того, что они начали называть «Проект Чарли». Когда Гэллоуэй вернулась на Землю, а дальнейшее участие Россниковой более не требовалось, да и желания к этому она не высказала, «Проект Чарли» оказался на попечении Бах и доктора Блюма. Секретность была чрезвычайно важна. Гэллоуэй сказала, что про Чарли знают четверо, и это уже на три человека больше, чем нужно.

* * *

Чарли выглядела бодрой и выполняла просьбы Блюма. Тот работал, используя роботизированное оборудование, и это его раздражало. Но Чарли научилась брать у себя образцы крови и тканей и готовить их для исследования. Блюм начал кое-что узнавать о природе «Нейро-Х», хотя признавал, что, работая в одиночку, может потратить годы, пока не добьется прорыва. Чарли, похоже, не возражала.

Методы изоляции были жесточайшими. Транспортер доставлял припасы и выгружал их на грунт в сотне метров от хабитата. Из него выходил второй транспортер и привозил их внутрь. Ничему и ни при каких обстоятельствах не разрешалось покидать хабитат, а также контактировать с тем, что возвращалось в мир, – и, действительно, транспортер был единственным предметом из второй категории.

Контакт был строго односторонним. Что угодно могло попадать внутрь, но ничто не могло выйти. В этом была и сила системы, и ее финальная слабость.

* * *

Чарли прожила в хабитате пятнадцать дней, когда у нее начала подниматься температура. Блюм прописал ей постельный режим и аспирин, но не сказал Бах, насколько он встревожен.

На следующий день Чарли стало хуже. Она много кашляла, ее тошнило. Блюм вознамерился зайти в хабитат в изолирующем скафандре. В какой-то момент Бах пришлось даже удерживать его физически, пока врач не остыл, поняв, насколько глупо себя повел. Смерть Блюма не принесла бы Чарли никакой пользы.

Бах связалась с Гэллоуэй, и та прилетела на лайнере-экспрессе на следующий день.

К тому времени у Блюма появилась идея о том, что происходит.

– Я сделал ей серию прививок, – скорбно признался он. – Это настолько стандартно… я даже не задумался. Корь D1, манильский штамм свинки, все нормальные инфекционные заболевания, которых нужно опасаться в лунных поселениях. Некоторые вакцины были с убитыми вирусами, некоторые с ослабленными… вот они, кажется, и атаковали ее организм.

Некоторое время Гэллоуэй высказывала все, что она про него думала. Блюм был слишком подавлен, чтобы оправдываться. Бах просто слушала, не высказывая свое мнение.

На следующий день Блюм узнал больше. У Чарли развивались заболевания, против которых он ее не вакцинировал. Возбудители могли попасть в хабитат вместе с припасами или же все это время находиться внутри него.

Он тщательно изучил ее медицинскую карту тридцатилетней давности. Там не нашлось даже намека на любой иммунодефицит, а это не из тех синдромов, которые можно пропустить. Но каким-то образом он у Чарли развился.

У Блюма была теория. Даже несколько теорий. Ничто уже не спасет пациентку.

– Быть может, «Нейро-Х» уничтожил ее иммунную систему. Но тогда она пострадала бы от случайных вирусов еще там, на станции. Если только «Нейро-Х» не атаковал и те вирусы, и не изменил их.

Он бормотал такое часами, глядя на экране, как угасает и слабеет Чарли.

– Неважно, по какой причине… там, на станции, она пребывала в состоянии равновесия. Доставив ее сюда, мы нарушили это равновесие. Если я смогу понять как, то все еще есть шанс спасти ее…

На экране была мокрая от пота девочка с изможденным лицом. Почти все волосы у нее выпали. Она жаловалась, что у нее очень сухо в горле и ей трудно глотать. Бах подумала, что Чарли продолжает бороться, и у нее тоже появлялся комок в горле.

Но говорила Чарли все еще ясно.

– Скажи Меган, что я наконец-то закончила для нее рисунок, – сказала она.

– Она здесь, милая, – сказала Бах. – Можешь сказать ей сама.

– О-о. – Чарли облизнула губы сухим языком и посмотрела по сторонам. – Я плохо вижу. Ты там, Меган?

– Я здесь.

– Спасибо, что попыталась.

Она закрыла глаза, и Бах на миг подумала, что Чарли скончалась. Но она снова открыла глаза.

– Анна-Луиза?

– Я все еще здесь, дорогая.

– Анна, что будет с моими собаками?

– Я о них позабочусь, – солгала она. – Не волнуйся.

Ей как-то удалось сохранить голос ровным. Ничего труднее ей делать не приходилось.

– Хорошо. Тик-Так скажет, каких из них надо разводить. Они хорошие собаки, но не позволяй им разбаловаться и сесть тебе на голову.

– Не позволю.

Чарли закашляла, а когда смолкла, то показалось, что она стала чуть меньше. Она попыталась поднять голову, не смогла и опять закашляла. Потом улыбнулась – легчайший намек на улыбку, – но этого хватило, чтобы разбить сердце Бах.

– Схожу повидаться с Альбертом, – сказала она. – Не уходите.

– Мы здесь.

Чарли закрыла глаза. Она продолжала неровно дышать еще более часа, но глаза уже больше не открыла.

* * *

Заниматься чисткой и заметанием следов Бах предоставила Гэллоуэй. Себя она ощущала безразличной, непричастной. И продолжала видеть Чарли такой, какой увидела впервые – размалеванной дикаркой в окружении черной волны собак.

Когда Гэллоуэй улетела, Бах осталась в Моцартплаце, решив, что Гэллоуэй даст ей знать, если нужно будет освободить квартиру. Она вернулась к работе, получила предсказанное Гэллоуэй повышение и начала интересоваться своей новой работой. Ральфа она выселила из своей старой квартиры вместе со штангами, но продолжала платить за нее арендную плату. Моцартплац стал ей нравиться даже больше, чем она ожидала, и она со страхом ожидала того дня, когда Гэллоуэй соберется продать эту квартиру. Там имелся широкий балкон с растениями в горшках, где она могла сесть, задрав ноги и устремив взгляд выше окружающей ее суеты, или опереться локтями о перила и плюнуть в озеро милей ниже. Впрочем, к погоде придется привыкать, если ей когда-нибудь окажется по карману свое жилье в этом месте. Управляющая компания рассылала по почте расписания дождей и сильных ветров, и она честно вывешивала их в кухне, а потом всегда забывала и промокала насквозь.

Недели превратились в месяцы. В конце шестого месяца, когда Чарли больше не вторгалась в сны Бах, объявилась Гэллоуэй. По многим причинам Бах была не в восторге, увидев ее, но сохранила достойный вид и пригласила ее войти. На этот раз гостья была одета по земной моде и смотрелась намного сильнее.

– Не могу остаться надолго, – сказала она, усаживаясь на диван, который Бах втайне начала считать своим. Она достала из кармана документ и положила его на столик возле кресла Бах. – Это свидетельство о регистрации права собственности на эту квартиру. Я выписала его на тебя, но пока не зарегистрировала. Есть разные варианты, как это сделать, для налоговых целей, поэтому я решила посоветоваться с тобой. Я говорила, что всегда оплачиваю свои долги. Надеялась сделать это для Чарли, но это оказалось… словом, это было скорее то, что я делала для себя, так что это не в счет.

Бах была рада, что она это сказала. Потому что гадала, не будет ли вынуждена ударить ее.

– Это не оплатит то, что я должна тебе, но это начало. – Она взглянула на Бах и приподняла бровь. – Это начало, и неважно, принимаешь ты это или нет. Я надеялась, что ты не будешь слишком уж несговорчивой, но имея дело с лунатиками – или мне следует говорить о гражданах Луны? – я обнаружила, что никогда нельзя быть слишком уверенной.

Бах помедлила с ответом, но лишь на долю секунды.

– Лунатики, лунарии… да какая разница? – Она взяла документ. – Я его принимаю.

Гэллоуэй кивнула и достала конверт из того же кармана, где находился документ. Она откинулась на спинку и какое-то время подыскивала слова.

– Я… подумала, что должна рассказать о том, что сделала.

Она подождала, и Бах кивнула. Обе знали, не упоминая имя Чарли, о чем пойдет речь.

– Собаки были безболезненно усыплены. Из хабитата выпустили воздух, облучали около месяца, потом заново активировали. Я запустила в него несколько животных, и они выжили. Тогда я послала внутрь робота на гусеничном ходу, и он доставил мне вот это. Не волнуйся, они были проверены множеством способов, и они абсолютно чисты.

Она достала из конверта несколько листов бумаги и разложила их на столике. Бах наклонилась и посмотрела на карандашные наброски.

– Помнишь, она сказала, что наконец-то закончила рисунок для меня? Я его уже взяла. Но были и другие, а на одном было написано твое имя, вот я и подумала, не захочешь ли ты взять любой из них?

Бах уже заметила тот, который хотела. Это был автопортрет, только голова и плечи. На нем Чарли едва заметно улыбалась… или нет? То был особый рисунок – чем дольше она на него смотрела, тем труднее было сказать, о чем Чарли думала, когда его рисовала. Внизу была надпись: «Анне-Луизе, моему другу».

Бах взяла его и поблагодарила Гэллоуэй, которой, похоже, столь же не терпелось уйти, как Бах хотелось, чтобы она ушла.

* * *

Бах налила себе выпить и села в «свое» кресло в «своем» доме. Чтобы к такому привыкнуть, уйдет какое-то время, но это будет приятное привыкание.

Она взяла рисунок и стала рассматривать его, потягивая напиток из бокала. Нахмурившись, она встала и прошла через раздвижные стеклянные двери на балкон. Там, в более ярком свете атриума, она подняла рисунок и присмотрелась внимательнее.

Позади Чарли кто-то был. Но может, и не был. Возможно, она начала что-то рисовать, потом стерла и начала заново. В любом случае, на листе оказалась еще одна паутина линий, очень близкая к окончательному рисунку, но немного другая.

Чем дольше Бах на нее смотрела, чем больше убеждалась, что видит женщину гораздо старше, ту женщину, какой Чарли никогда не имела шанса стать. На вид чуть меньше сорока – почти ровесницу Бах.

Анна-Луиза глотнула из бокала и собралась вернуться в комнату, когда порыв ветра вырвал рисунок из ее руки.

– Проклятая погода! – крикнула она и попыталась схватить листок.

Но тот уже улетел на двадцать футов, кувыркаясь и падая. Вскоре никакой надежды вернуть его не осталось.

Испытала ли она облегчение?

– Хотите, я его поймаю?

Вздрогнув, она посмотрела вверх и увидела мужчину в полетной сбруе, который сумасшедше хлопал крыльями, чтобы зависнуть на месте. Эти летательные конструкции требовали огромного количества энергии, и этот тип показывал, что она у него есть – накаченные бицепсы, огромные мышцы бедер и бочкообразная грудная клетка. Сверкали металлические крылья, поскрипывали кожаные ремни, стекали капли пота.

– Нет, спасибо, – ответила она и улыбнулась. – Но буду рада угостить вас выпивкой.

Мужчина улыбнулся в ответ, спросил номер ее квартиры и полетел к ближайшей посадочной платформе. Бах посмотрела вниз, но листок с лицом Чарли уже исчез где-то в обширных пространствах Моцартплаца.

Бах допила бокал и пошла открывать, услышав стук в дверь.

Убить Барби

Тело поступило в морг в 22.46. Особого внимания на него никто не обратил. Была субботняя ночь, и тела копились, как бревна в мельничном пруду. Задерганная санитарка, проходя вдоль ряда обитых нержавейкой столов, приподняла простыню с лица трупа и вытащила поступившую вместе с ним тощую стопочку бумаг. Потом достала из кармана карточку и переписала на нее сведения из отчета следователя и госпитальной справки:

Ингрэм, Леа Петри. Женщина. Возраст: 35. Рост: 210 см. Вес: 59 кг. Поступила мертвой на Терминал экстренной помощи в Море Кризисов. Причина смерти: убийство. Ближайшие родственники: неизвестны.

Санитарка обмотала прикрепленную к карточке проволоку вокруг большого пальца на левой ноге трупа, спихнула тело со стола на каталку, перевезла к ячейке 659а и вытянула длинный лоток.

Дверца ячейки захлопнулась, а санитарка, положив бумаги на лоток, так и не заметила, что полицейский следователь не указал в отчете пол мертвеца.

* * *

Лейтенант Анна-Луиза Бах перебралась в новый кабинет всего три дня назад, а гора бумаг на столе уже грозила лавиной рухнуть на пол.

Назвать это помещение кабинетом мог только человек с извращенным чувством юмора. Тут имелся картотечный шкаф для незавершенных дел, но Бах могла открыть его, лишь подвергая серьезному риску свою жизнь и конечности. Выдвижные подпружиненные ящики имели дурную привычку неожиданно выскакивать и зажимать ее в углу вместе со стулом. Чтобы добраться до буквы «А», ей приходилось залезать на стул, доступ же к букве «Я» требовал особой процедуры – или усесться на стол, или вытягивать ящик, широко раздвинув ноги и упираясь ими в стену.

Зато у кабинета имелась дверь. Правда, открывалась она лишь тогда, когда на стуле перед столом лейтенанта никто не сидел.

Однако жаловаться Бах не собиралась. Ей нравилась эта клетушка. Здесь было в десять раз лучше, чем в дежурке, где она просидела десять лет локоть к локтю с другими сержантами и капралами.

В приоткрывшейся двери показалась голова Джорге Вейла.

– Привет. Мы тут принимаем ставки на новое дело. Ты сколько поставишь?

– Запиши на меня полмарки, – буркнула Бах, не поднимая головы и продолжая писать отчет. – Ты что, не видишь – я занята.

– А будешь занята еще больше.

Вейл вошел без приглашения и плюхнулся на стул. Бах подняла голову, открыла было рот, но промолчала. У нее имелась власть, чтобы приказать ему убрать ножищи с лотка для «завершенных дел», но недоставало опыта эту власть употреблять. Она три года проработала вместе с Джорге. И с какой стати золотая полоска на ее рукаве должна изменить их отношения? Она предполагала, что таким неформальным поведением Джорге как раз и намекает, что его не волнует ее повышение – до тех пор, пока она не начала выпендриваться.

Вейл добавил папку на верхушку покосившейся стопки с пометкой «Для немедленного действия» и опять откинулся на спинку стула. Бах оценила взглядом высоту стопы, потом взглянула на вмонтированный в стену круглый лючок, ведущий к мусоросжигателю, и задумалась – а не устроить ли ей небольшой несчастный случай? Нужно лишь небрежно задеть стопку папок локтем, и…

– Ты что, даже не собираешься ее открыть? – разочарованно протянул Вейл. – А я ведь не каждый день лично доставляю новое дело.

– Вот и расскажи о нем, раз тебе так не терпится.

– Ладно. У нас есть труп, многократно истыканный ножом. Есть орудие убийства, тот самый нож. Есть тринадцать свидетелей, которые могут описать убийцу, но они нам не очень-то и нужны, потому что убийство произошло перед телекамерой. И у нас есть запись.

– Тогда ты описываешь дело, которое положено раскрыть через десять минут после первого рапорта, причем без помощи человека. Поручи его компьютеру, идиот. – Но она все же подняла голову. У нее появилось скверное предчувствие. – Почему его повесили именно на меня?

– Потому что есть еще одно обстоятельство. Место преступления. Убийство было совершено в колонии барби.

– Боже…

* * *

Храм Стандартистской церкви находился на Луне в центре коммуны стандартистов в Энитауне, в северной части моря Кризисов. Добираться туда, как они выяснили, оказалось лучше всего местной линией подземки, проходящей параллельно экспрессной линии, пересекающей все море Кризисов.

Бах и Вейл вызвали бело-голубую полицейскую капсулу с приоритетным сортировочным кодом и отдались во власть муниципальной транспортной системы Нового Дрездена – «сортировщика пилюль», как ее называли сами новодрезденцы. Их капсулу протащило через районный туннель до главного сортировочного узла, где компьютер выводил на маршруты тысячи капсул, дожидающихся своей очереди. На большом конвейере, который должен был доставить их к месту ожидания, капсулу подхватили захваты – копы называли их «длинная рука закона» – и перенесли к началу очереди, прямо к многочисленным входам экспрессной линии и над головами людей, сидящих в других капсулах и мечущих в них неприязненные взгляды. Капсула скользнула в горловину туннеля, и полицейских вжало в спинки кресел.

Через несколько секунд капсула вырвалась из туннеля на равнину моря Кризисов, разгоняясь в вакууме и держась на магнитной подвеске в нескольких миллиметрах над индукционным рельсом. Бах взглянула вверх на Землю, затем уставилась в окно на проносящийся мимо унылый ландшафт. Она хмурилась и размышляла.

Ей понадобился взгляд на карту, чтобы убедиться, что колония барби действительно находится под юрисдикцией Нового Дрездена – и тут явно не обошлось без подтасовок или махинаций. Энитаун располагался километрах в пятидесяти от линии, которую она считала границей Нового Дрездена, но на карте его соединяла с городом пунктирная линия, обозначающая полоску шириной в один метр.

Когда капсула снова вошла в туннель, послышался нарастающий рев – в трубу перед ними нагнетался воздух. Капсулу тряхнуло ударной волной, затем она с хлопками проскочила через несколько герметизирующих шлюзов и оказалась на станции в Энитауне. Двери с шипением раздвинулись, и они выбрались на платформу.

Станция в Энитауне по большей части представляла собой погрузочный док и склад – объемистое помещение, забитое вдоль стен штабелями пластиковых ящиков. Около полусотни человек работали, загружая ящиками грузовые капсулы.

Секунду-другую Бах и Вейл постояли на платформе, не зная, куда идти. Убийство, которое им предстояло расследовать, произошло здесь же, на станции, всего метрах в двадцати от того места, где они сейчас находились.

– У меня тут мурашки по коже бегают, – признался Вейл.

– У меня тоже.

Бах увидела, что полсотни местных на станции неотличимы друг от друга. Все выглядели женщинами, хотя у них оставались открытыми лишь лица, руки и ноги – остальное скрывали просторные белые комбинезоны-пижамы, прихваченные в талии поясом. Все блондинки, у всех волосы расчесаны на прямой пробор и подрезаны чуть выше плеч. У всех голубые глаза, высокие лбы, короткие носы и маленькие рты.

Когда барби заметили их, работа постепенно остановилась. Они с подозрением уставились на полицейских. Бах выбрала одну наугад и подошла к ней.

– Кто у вас здесь главный? – спросила лейтенант.

– Мы, – ответила барби.

Бах поняла ответ так, что женщина имела в виду себя, припомнив, что барби никогда не говорят о себе в единственном числе.

– Нам нужно встретиться кое с кем в храме. Как нам туда попасть?

– Через эту дверь, – показала женщина. – Она выводит на Главную улицу. Идите по ней, и выйдете к храму. Но вам обязательно нужно одеться.

– Что? О чем это вы?

Бах вовсе не считала, что она и Вейл одеты как-то неправильно. Да, на них действительно гораздо меньше одежды, чем на барби. На Анне-Луизе был ее обычный синий нейлоновый комбинезон, дополненный форменной шапочкой, эластичными лентами на руках и бедрах, и мягкие туфли с тканевой подошвой. Оружие, коммуникатор и наручники крепились к кожаному поясу.

– Прикройтесь, – повторила барби, поморщившись. – Вы выставляете напоказ свою непохожесть. А вы, с вашими волосами…

Другие барби захихикали.

– Мы из полиции по заданию, – рявкнул Вейл.

– Гм… да, – поддакнула Бах, раздраженная тем, что барби вынудила ее оправдываться. В конце концов, здесь тоже Новый Дрезден, и находятся они в общественном месте – даже по традициям анклава стандартистов, – поэтому имеют право одеваться так, как им хочется.

Главная улица оказалась узкой и унылой. Бах ожидала увидеть проспект вроде тех, что находятся в торговых районах Нового Дрездена, однако ее взору открылось нечто весьма смахивающее на жилой коридор. Одинаковые люди на улице бросали на них любопытные взгляды. Многие хмурились.

Улица вывела их на скромную площадь с низкой крышей из голого металла, несколькими деревьями и угловатым каменным зданием, от которого лучами расходились дорожки.

У входа их встретила барби, неотличимая от остальных. Бах спросила, с ней ли Вейл говорил по телефону, и получила подтверждение. На вопрос же о том, смогут ли они пройти внутрь и поговорить, барби ответила, что посторонние в храм не допускаются, и предложила присесть на скамейку возле входа.

Когда они уселись, Бах начала задавать вопросы.

– Во-первых, мне нужно узнать ваше имя и должность. Кажется, вы… как же там было?.. – Она сверилась с заметками в блокноте, торопливо списанными с экрана компьютерного терминала в кабинете. – Я так и не выяснила вашу должность.

– А у нас их нет, – ответила барби. – Но если вам надо это знать, считайте нас архивариусом.

– Хорошо. А ваше имя?

– У нас нет имен.

Лейтенант вздохнула.

– Да, я понимаю, что вы отказываетесь от имени, приходя сюда. Но ведь у вас было имя. Вам его дали при рождении. И мне оно нужно для следствия.

– Нет, вы не поняли. Верно то, что у этого тела когда-то имелось имя. Но оно было стерто из этого сознания. И этому телу будет очень больно его вспоминать. – Она запиналась всякий раз, произнося «этому». Очевидно, даже вежливая имитация личного местоимения выводила ее из душевного равновесия.

– Тогда я попробую зайти с другой стороны. – Ситуация уже становилась тяжелой, и Бах поняла, что дальше станет еще тяжелее. – Вы назвали себя архивариусом.

– Да. Мы ведем архивы, потому что этого требует закон. Сведения о каждом гражданине должны храниться. Так нам сказали.

– И на то есть весьма веская причина, – заметила Бах. – Нам понадобится доступ к этим архивам. Для следствия. Вы меня поняли? Полагаю, что офицер полиции уже просматривал их, иначе погибшая не была бы идентифицирована как Леа П. Ингрэм.

– Это так. Но вам незачем будет просматривать архивы снова. Мы пришли сделать признание. Мы убили Л. П. Ингрэм, серийный номер 11005. И добровольно сдаемся. Можете везти нас в свою тюрьму. – И она вытянула руки, подставляя их для наручников.

Изумленный Вейл неуверенно потянулся к наручникам на поясе, но все же взглянул на лейтенанта, ожидая указаний.

– Позвольте уточнить. Вы утверждаете, что убили ее вы? Лично вы?

– Правильно. Это сделали мы. Мы никогда не сопротивляемся светским властям и желаем понести наказание.

– Так, еще раз. – Бах схватила барби за запястье, разжала ее пальцы и повернула руку ладонью вверх. – Это и есть та самая личность… то самое тело, которое совершило убийство? И это та самая рука, которая держала нож и убила Ингрэм? Эта рука, а не тысячи других «ваших» рук?

Барби нахмурилась.

– Если задавать вопрос так, то нет. Эта рука не держала орудие убийства. Но наша рука держала. Так какая разница?

– В глаза закона – весьма существенная.

Бах вздохнула и выпустила руку женщины. Женщины? А можно ли называть ее женщиной? Она поняла, что ей нужно узнать о стандартистах больше. А пока удобнее считать их женщинами, потому что у них женские лица.

– Давайте попробуем сначала. Мне нужно, чтобы вы – и свидетели преступления – посмотрели запись убийства. Я не смогу различить убийцу, жертву или любого из стоявших рядом. Но вы наверняка сможете. Полагаю, что вы… словом, есть такая поговорка: «Все китайцы на одно лицо». Но это, разумеется, справедливо для европейских рас. Азиаты различают друг друга без проблем. Вот я и подумала, что вы… что ваши люди сможете… – Она смолкла, увидев на лице барби недоумение.

– Мы не понимаем, о чем вы говорите.

Плечи Анны-Луизы поникли.

– То есть вы не сможете… даже если увидите ее снова?..

Женщина пожала плечами:

– Для этого тела мы все выглядим одинаково.

* * *

Вечером в тот же день Анна-Луиза улеглась дома на пневматическую кровать, окружив себя клочками бумаг. Смотрелось это неприглядно, но запись на бумаге стимулировала ее мышление гораздо сильнее, чем ввод данных в персональный инфоархив. И еще ей лучше всего работалось поздно вечером, дома, в постели, после ванны или секса. Сегодня у нее было и то, и другое, и лейтенант поняла, что полученная в результате бодрящая ясность мышления потребуется ей целиком.

Стандартисты.

Они были захолустной религиозной сектой, основанной девяносто лет назад кем-то, чье имя не сохранилось. Это ее ничуть не удивило, поскольку неофиты отказывались от имен, присоединяясь к секте, и прилагали все не запрещенные законом усилия, чтобы уничтожить память и об имени, и о своей личности – словно он или она никогда не существовали. Пресса быстро прилепила к ним эпитет «барби». Это слово означало популярную в двадцатом и в начале двадцать первого столетия детскую игрушку – пластиковую, бесполую и массово производимую куклу-девочку с изысканным гардеробом.

Дела у барби шли на удивление хорошо для группы, члены которой не воспроизводятся естественным путем и чьи ряды пополняются исключительно за счет новичков из внешнего мира. В продолжении лет двадцати их количество возрастало, затем стабилизировалось, когда смертность уравновесилась притоком неофитов, которых в секте называли «компонентами». Они умеренно страдали от религиозной нетерпимости, перемещались из страны в страну, и в конечном итоге большая часть секты шестьдесят лет назад перебралась на Луну.

Они вербовали новых компонентов из неудачников – тех, кто неуютно чувствовал себя в мире, проповедующем подчинение определенным нормам, пассивность и терпимость к миллиардам соседей, однако вознаграждал лишь тех, у кого хватало индивидуализма и агрессивности, чтобы выделиться из стада. Барби самоустранились из системы, где человеку приходилось одновременно быть и лицом в толпе, и гордым индивидуумом с надеждами, мечтами и желаниями. Они стали наследниками древней традиции аскетического ухода, меняя свои имена, тела и временные желания на размеренную и очень простую жизнь.

Бах поняла, что, возможно, несправедлива к некоторым их них – среди барби вполне могли оказаться и такие, кого просто привлекли религиозные идеи секты. Хотя, по ее мнению, в этом учении мало что имело смысл.

Она пролистала их догматы, делая пометки. Стандартисты проповедовали единство человечества, клеймили свободу воли и поднимали группу и консенсус до полубожественного уровня. Ничего особенного их теория собой не представляла, зато практика… Практика вызывала у людей тошноту.

Имелись у них и теория творения, и божество, которому не поклонялись. Вселенная возникла, когда ее создала некая безымянная богиня – прототип матери-земли. Она же заселила мир людьми – совершенно одинаковыми, отштампованными в одной универсальной форме.

Далее возник грех. Кое-кто из них начал задумываться. У этой личности имелось имя, полученное уже после греха как часть наказания, но Бах его так и не отыскала. Она решила, что это грязное или ругательное слово, которое стандартисты никогда не сообщают чужакам.

Так вот, этот человек спросил богиню, ради чего все это сделано? Чем богиню не устраивала первоначальная пустота, раз она решила заполнить ее людьми, чье существование лишено смысла?

И это оказалось последней каплей. По необъясненным причинам – даже спрашивать о них считалось кощунством – богиня наказала людей, впустив в мир разнообразие. Бородавки, большие носы, курчавые волосы, белая кожа, люди высокие, люди толстые, люди уродливые, голубые глаза, волосы на коже, веснушки, половые органы. Миллиарды лиц и отпечатков пальцев, каждая душа заперта в оболочку, отличную от другой, и каждой приходится различить нужный голос среди криков и воплей толпы.

Однако теперь вера стремилась вернуть тот утерянный рай. Когда все люди снова станут единой личностью, богиня с радостью раскроет им объятия. А жизнь есть лишь проверка, испытание.

С этим утверждением Бах безусловно согласилась. Она собрала заметки, сложила их в стопку, потом взяла привезенную из Энитауна книгу. Барби дали ее в ответ на просьбу показать изображение убитой женщины.

И в книге она нашла чертеж человеческого существа.

Называлось все это «Книга стандартов». Каждая барби постоянно носила с собой экземпляр этой книги, привязанный к поясу мерной лентой. В ней чисто инженерным языком описывалось, как должна выглядеть барби. А на многочисленных чертежах изображались части тела – с допусками и размерами в миллиметрах.

Она захлопнула книгу и села, сунув под голову подушку. Потом взяла видеоблокнот и набрала код, вызывающий на экран запись убийства. И в двадцатый раз за вечер увидела, как из толпы одинаковых фигур на станции выскакивает некто, полосует ножом Лею Ингрэм и тут же растворяется в толпе, оставив на полу истекающую кровью жертву.

Она замедлила воспроизведение, сосредоточившись на убийце и пытаясь заметить в ней хоть какую-нибудь особенность. Сошло бы что угодно. Блеснул нож. Брызнула кровь. Заметались барби. Несколько бросились вслед за убийцей, но отреагировали они слишком медленно. Люди редко реагируют достаточно быстро. Но у убийцы на руках осталась кровь. Надо будет спросить об этом.

Бах просмотрела запись еще раз, не увидела ничего полезного и решила, что на сегодня с нее хватит.

* * *

Комната была длинной и высокой, ярко освещенной световыми полосками на потолке. Бах шла следом за санитаром вдоль рядов квадратных ячеек на одной из стен. Воздух здесь был прохладный и влажный, а пол мокрый – его недавно помыли из шланга.

Санитар сверился с карточкой, которую держал в руке, и повернул металлическую ручку ячейки 659а. Щелчок замка эхом разнесся по пустому помещению. Санитар вытянул лоток и снял с трупа простыню.

Лейтенанту уже доводилось видеть обезображенные трупы, но нагую барби она видела впервые. Она немедленно отметила отсутствие сосков на двух холмиках плоти, изображавших груди, и гладкую кожу в промежности. Санитар сверился с карточкой на ноге трупа и нахмурился.

– Ошибочка вышла, – пробормотал он. – Ничего себе задачка… И что с такой хреновиной делать? – Он почесал голову, потом зачеркнул на карточке большую букву «Ж» и аккуратно вписал взамен букву «Н». Потом взглянул на лейтенанта и глуповато улыбнулся. – Что делать-то? – повторил он.

Однако Анну-Луизу его проблемы не волновали. Она изучала останки Л. П. Ингрэм, надеясь, что нечто на ее теле подскажет, почему барби решили, что она должна умереть.

Как она умерла, понять было нетрудно. Нож глубоко вонзился в живот, далее рана шла вверх узким разрезом, тянущимся до грудины. Даже кость грудины оказалась частично рассечена. Нож был острым, но чтобы разрезать такое количество плоти, требовалась сильная рука.

Санитар с любопытством уставился на Бах, когда та раздвинула ноги трупа и принялась рассматривать то, что там увидела. А обнаружила она лишь крошечную щелочку уретры в передней части промежности, как раз напротив ануса.

Бах раскрыла прихваченные с собой «Спецификации», достала мерную ленту и принялась за работу.

* * *

– Мистер Атлас, в списках членов «Гильдии морфологов» вы указаны как практикующий специалист, часто имеющий дело с церковью стандартистов.

Мужчина нахмурился, затем пожал плечами:

– Ну и что? Их можно не одобрять, но ведь действуют они законно. И все мои архивы в порядке. Я никогда и никого не обслуживаю, пока ваши люди не проверят, не числится ли за клиентом какой-нибудь криминал.

Он сидел на краю стола в своей просторной приемной лицом к Анне-Луизе. Мистер Рок Атлас[20] – наверняка это его «профессиональное» имя – имел высеченные из гранита плечи, зубы, подобные сверкающим жемчужинам, и лицо юного бога. Он сам служил ходячей рекламой своей профессии. Бах нервно закинула ногу на ногу. Ее всегда тянуло к мускулистым мужчинам.

– Я вас не допрашиваю, мистер Атлас. Произошло убийство, и я буду вам признательна за сотрудничество.

– Зовите меня Рок, – предложил он, неотразимо улыбаясь.

– Вы так хотите? Прекрасно. Я пришла спросить, что вы станете делать и сколько времени уйдет на работу, если я попрошу превратить меня в барби.

Его лицо исказилось.

– О, нет, какая трагедия! Я не могу такого допустить! Дорогая, это станет преступлением. – Он слегка коснулся ее подбородка, поворачивая голову. – Нет, лейтенант, вам бы я чуточку углубил ямочки на щеках – возможно, слегка подтянул бы мышцы за ними, – затем переместил бы глазницы чуть подальше от носа и раздвинул глаза. Так они привлекают больше внимания, сами понимаете. Намек на тайну. Ну и, разумеется, нужно заняться вашим носом.

Она оттолкнула его руку и тряхнула головой:

– Я к вам пришла не на операцию. Я просто хочу знать. Какой объем работы потребуется и насколько точно вы сможете воспроизвести требования церкви? – Тут она нахмурилась и метнула в него подозрительный взгляд: – А чем вам не нравится мой нос?

– Дорогая, я вовсе не намекал, что он мне не нравится. Более того, он определенно придает властности, которая наверняка бывает вам иногда полезна – если учесть, в каких кругах вы вращаетесь. И даже то, что он слегка скошен влево, можно эстетически оправдать, если…

– Забудем о нем, – оборвала Бах хирурга, злясь на себя за то, что развесила уши. – Просто ответьте на мой вопрос.

Хирург внимательно ее осмотрел, попросил встать и повернуться. Она уже собралась заметить, что совершенно необязательно оценивать ее как кандидата на операцию, а лишь как абстрактную женщину, когда Атлас словно утратил к ней интерес.

– Работы потребуется немного, – сообщил он. – Рост у вас лишь слегка больше требуемого; я могу укоротить вам берцовые кости и голени или же поработать с позвоночником. Здесь убрать немного подкожного жира, здесь добавить. Срезать соски, удалить матку и яичники, зашить промежность. Будь вы мужчиной, удалил бы пенис. Череп пришлось бы вскрыть и переместить кое-какие кости, затем переделать лицо, начиная отсюда. Скажем… работы на двое суток. Ночь в клинике и еще одна амбулаторно.

– А когда вы закончите, что останется для моей идентификации?

– Вы не могли бы повторить?

Бах кратко объяснила ситуацию. Атлас задумался.

– Да, тут у вас проблема. Я ликвидирую отпечатки пальцев, как на руках, так и на ногах. Не оставляю наружных шрамов, даже микроскопических. Полностью избавляю от родинок, веснушек, бородавок и родимых пятен. А вот анализ крови вам бы помог, изображение сетчатки тоже. И рентгенограмма черепа. Запись голоса… вряд ли. Я по возможности стараюсь сделать одинаковыми даже голоса. Что-либо еще… нет, больше ничего в голову не приходит.

– И совершенно ничего такого, что можно выявить при чисто визуальном исследовании?

– В этом же и заключен весь смысл операции, не так ли?

– Знаю. Я лишь надеялась, что вам известно нечто такое, о чем барби даже не догадываются. Но все равно спасибо.

Хирург встал и поцеловал ей руку:

– Не за что. Но если вы когда-нибудь решите заняться своим носом…

* * *

Бах встретилась с Вейлом у входа в храм в центре Энтауна. Он провел здесь все утро, копаясь в архивах, и по его виду она сразу поняла, что ничего стоящего он не нашел. Джорге провел ее в маленький кабинет, где в старых шкафах хранились архивы. Там их уже ждала барби, которая заговорила безо всякой преамбулы:

– Вчера вечером на уравнивании мы решили помочь вам, чем сможем.

– Да? Спасибо. Я как раз гадала, станете ли вы нам помогать, учитывая то, что случилось пятьдесят лет назад.

– А что тогда случилось? – озадаченно спросил Вейл.

Бах подождала, надеясь, что барби объяснит, но та, очевидно, не собиралась.

– Ладно, сама скажу. Я узнала про это вчера. Стандартисты уже были однажды замешаны в убийстве, вскоре после своего появления на Луне. Ты заметил, что они никогда не появляются в Новом Дрездене?

– И что с того? – пожал плечами Вейл. – Они же держатся особняком.

– Им было приказано держаться особняком. Поначалу они, как и любые граждане, могли перемещаться свободно. Потом кто-то из них совершил убийство – на сей раз не стандартиста. Было точно известно, что убийца – барби. Имелись свидетели. Полиция начала поиски убийцы. Угадай, чем все кончилось.

– Они наткнулись на те же проблемы, что и мы. – Вейл поморщился. – Похоже, мы тоже зашли в тупик.

– Да, трудно сохранять оптимизм, – согласилась Бах. – Убийцу так никогда и не нашли. Барби предложили выдать властям кого-то из своих, выбрав его случайным образом и полагая, что закон это удовлетворит. Но, разумеется, такой выход никого не устроил. Разразился серьезный скандал, прилагались немалые усилия к тому, чтобы заставить их ввести признаки отличия, вроде вытатуированного на лбу номера. Впрочем, сомневаюсь, что такой прием сработал бы. Номер всегда можно скрыть.

Но факт остается фактом – в барби увидели опасность для общества. Они могут убить кого угодно и тут же раствориться в своей общине, затеряться в нем песчинкой на морском берегу. И мы окажемся бессильны наказать виновного. Потому что закон не предусматривает, как поступать в таких случаях.

– И чем все закончилось?

– Дело помечено как закрытое, но не было ни ареста, ни приговора, ни обвиняемого. Заключили сделку, согласно которой стандартисты могут практиковать свою религию до тех пор, пока они не смешиваются с остальными гражданами. И они обязаны оставаться в Энитауне. Я права?

Она взглянула на барби.

– Да. Мы соблюдаем это соглашение.

– Не сомневаюсь. Большинство людей даже не подозревают, что вы здесь обитаете. Но теперь у нас другой случай. Одна из барби убивает другую, да еще перед телекамерой… – Бах смолкла и задумалась. – Мне пришло в голову… минуточку. Погодите… – Собственные выводы ей не понравились. – Я вот о чем подумала. Убийство произошло на станции подземки. Это единственное место в Энитауне, которое сканируется муниципальной системой безопасности. А пятьдесят лет – долгий срок между убийствами, даже в таком маленьком… сколько, ты говорил, здесь живет людей, Джорге?

– Около семи тысяч. И я, кажется, знаю их всех.

Вейл провел весь день, сортируя барби. Судя по измерениям, сделанным на основе видеозаписи, рост убийцы находился у верхней границы допустимого предела.

– Так что? – обратилась Бах к барби. – Если что-либо такое, что мне следует знать?

Женщина прикусила губу. Она явно колебалась, не могла на что-то решиться.

– Ну же. Вы ведь сказали, что собираетесь мне помочь.

– Хорошо. За последний месяц было еще три убийства. Вы бы и о последнем ничего не узнали, не произойди оно в том месте, куда допускаются посторонние. А на платформе в тот момент находились торговые агенты поставщиков. Они-то и сообщили в полицию. Мы ничего не могли сделать, чтобы скрыть убийство.

– Но почему вы хотели его скрыть?

– Разве это не очевидно? Мы живем, постоянно помня о грозящей нам возможности преследования. И мы не хотим считаться угрозой для других. Мы хотим выглядеть миролюбивыми – а это действительно так, – и предпочитаем решать проблемы нашей группы внутри самой группы. С помощью божественного согласия.

Бах знала, что ничего не добьется, двигаясь в этом направлении. И решила вернуть разговор к предыдущим убийствам.

– Расскажите все, что знаете. Кто был убит и есть ли у вас предположения о мотиве? Или же мне следует поговорить с кем-то еще? – Тут ей пришла в голову неприятная мысль, и Бах удивилась, почему не задала этот вопрос раньше: – Вы та самая, с кем я разговаривала вчера? Погодите, я перефразирую. Вы то самое тело… то есть это тело передо мной…

– Мы поняли вопрос, – ответила барби. – Да, вы правы. Мы… Я та самая, с кем вы говорили. – Она буквально выдавила из себя личное местоимение, яростно при этом покраснев. – Мы были… Я была выбрана как компонент для общения с вами, поскольку на уравнивании было решено, что это дело необходимо уладить. Это тело было… я была избрана для общения с вами в качестве наказания.

– Вы можете не произносить «я», если не хотите.

– О, спасибо!

– В наказание за что?

– За… склонность к индивидуализму. На уравнивании мы говорили слишком лично – в пользу сотрудничества с вами. В качестве политической необходимости. Консерваторы желали придерживаться наших священных принципов, невзирая на любые последствия. Мы разделились, и это породило в нашем организме плохие ощущения, болезнь. Это тело высказалось, и было наказано – назначением… индивидуальным… для общения с вами.

Говоря, женщина отводила глаза. Ее лицо пылало от стыда.

– Этому телу было поручено назвать вам свой серийный номер. И когда вы придете сюда снова, вам нужно будет вызвать номер 23900.

Бах записала номер.

– Хорошо. Что вы можете сказать о возможном мотиве? Считаете ли вы, что все убийства были совершены одним и тем же… компонентом?

– Мы не знаем. Мы не более способны выделить… индивидуума из группы, чем вы. Но мы очень напуганы. Нам страшно.

– Еще бы. Есть ли у вас основания полагать, что жертвы были… можно ли так выразиться?.. известны убийце? Или же они были выбраны случайно?

Бах надеялась, что это не так. Преступников, убивающих бессистемно, поймать труднее всего. Не имея мотива, тяжело связать убийцу с жертвой и выделить кого-то одного, просеивая тысячи подозреваемых. В случае с барби проблема становилась сложнее в квадрате. Даже в кубе.

– Мы не знаем и этого.

Бах вздохнула:

– Я хочу встретиться со свидетелями преступления. И допросить их.

Вскоре к ней привели тринадцать барби. Бах намеревалась тщательно допросить их и проверить, совпадают ли их рассказы и не изменились ли они за прошедшее время.

Она усадила их, стала вызывать по очереди и почти немедленно наткнулась на каменную стену. У нее ушло несколько минут на то, чтобы увидеть проблему – несколько наполненных отчаянием минут, потраченных на попытку установить, кто из барби разговаривал с офицером полиции первой, кто второй, и так далее.

– Погодите. Слушайте внимательно. Присутствовало ли это тело физически в момент преступления? И видели ли эти глаза, что произошло?

Барби нахмурилась:

– Нет. Но разве это имеет значение?

– Для меня имеет, детка. Эй, двадцать три тысячи!

Вызванная барби просунула голову в приоткрытую дверь.

– Мне нужны те, кто там был. А не тринадцать барби, выбранных наугад.

– Но эта история известна всем.

Бах потратила еще пять минут, объясняя, в чем для нее состоит разница, потом прождала еще час, пока 23900-я отыскивала настоящих свидетелей.

И она вновь уперлась в каменную стену. Все тринадцать дали абсолютно идентичные показания. Бах знала, что такое невозможно. Свидетели всегда описывают увиденное по-разному. Они выставляют себя героями, выдумывают события, происходившие до или после случившегося, меняют последовательность событий и толкуют их на свой лад. Но только не барби. Бах билась целый час, пытаясь вытрясти из одной барби показания. Тщетно. Она наткнулась на консенсус – барби обсудили произошедшее между собой, создали некий рассказ о событиях, а затем объявили его истиной. Вполне возможно, что этот рассказ близко соответствовал действительности, но толку от него не оказалось никакого. Бах требовались противоречия – чтобы вцепиться в них, – а их не было.

И, что хуже всего, она не сомневалась, что никто ей не лжет. Если бы она допросила тринадцать выхваченных наугад барби, то услышала бы точно такие же ответы. И каждая из них считала бы, что была на месте убийства, потому что кто-то из них там был и рассказал остальным. Что произошло с одной, произошло со всеми.

Выбор вариантов действий таял на глазах. Бах отпустила свидетельниц, вызвала 23900-ю и усадила ее. Потом заговорила, загибая пальцы:

– Первое. У вас есть личные вещи погибшей?

– У нас нет частной собственности.

Бах кивнула.

– Второе. Вы можете отвести меня в ее комнату?

– Мы спим в любой комнате, которая вечером оказывается свободной. У нас нет…

– Понятно. Третье. Могли ли ее друзья или коллеги, с которыми я… – Бах потерла лоб. – Так, про это забудем. Четвертое. Какая у нее была работа? И где она работала?

– Все работы здесь взаимозаменяемые. Мы делаем то, что требуется…

– Понятно! – взорвалась Бах. Она встала и принялась расхаживать. – Ну что, черт побери, мне делать в такой ситуации? Мне попросту не с чем работать, ни единой зацепочки. Невозможно понять, почему ее убили, невозможно установить убийцу, невозможно… Проклятье! Так что же мне делать?

– Мы и не ждем от вас каких-либо действий, – негромко проговорила барби. – Мы не просили вас приезжать. И нам очень хочется, чтобы вы оставили нас в покое.

Охваченная злостью, Бах забыла об этом. Она остановилась, постояла в нерешительности, потом поймала взгляд Вейла и дернула головой в сторону двери:

– Пошли отсюда.

Вейл молча вышел следом за Анной-Луизой и торопливо зашагал, догоняя ее.

Они дошли до станции, и Бах остановилась возле поджидающей их капсулы. Лейтенант тяжело опустилась на скамью, подперла руками подбородок и принялась наблюдать за барби, по-муравьиному суетящимися на погрузочной платформе.

– Идеи есть?

Вейл покачал головой, уселся рядом, снял форменную шапочку и вытер вспотевший лоб.

– Они поддерживают здесь слишком высокую температуру, – сказал он.

Бах кивнула, не прислушиваясь к его словам. Она наблюдала за группой барби, от которой отделились двое, направляясь в их сторону. Обе смеялись, словно над какой-то шуткой, и смотрели прямо на Анну-Луизу. Внезапно одна сунула руку под блузу и выхватила длинный сверкающий стальной нож. Одним плавным движением она вонзила его в живот соседки и рванула лезвие вверх – с такой силой, что та даже слегка приподнялась. Та, которую ударили ножом, первую секунду удивленно смотрела вниз и с открытым ртом наблюдала, как нож потрошит ее, словно рыбу. Потом ее глаза распахнулись, она с ужасом уставилась на убийцу и медленно опустилась на колени, вцепившись в рукоятку ножа. Хлынувшая кровь уже пропитала ее белую униформу.

– Остановите ее! – крикнула Бах.

Стряхнув охвативший ее в первый момент паралич, она помчалась по платформе. Происходящее в точности напоминало запись предыдущего убийства.

Она находилась метрах в сорока от убийцы. Та убегала неторопливой трусцой. Бах пробежала мимо раненой барби – та сейчас лежала на боку, все еще почти с нежностью держась за рукоятку ножа и свернувшись калачиком вокруг источника боли. Анна-Луиза ткнула кнопку тревоги на коммуникаторе, оглянулась, увидела Вейла, стоящего на коленях возле истекающей кровью барби, снова посмотрела вперед… и увидела мельтешение бегущих фигур. За кем из них она гналась? За кем?

Она схватила одну из барби – ту, что вроде бы находилась в том же месте и бежала туда же, что и убийца перед тем, как Бах оглянулась. Лейтенант развернула барби и сильно ударила ее по шее ребром ладони. Барби упала, а Бах в это время пыталась уследить за всеми остальными одновременно. Они бежали в обоих направлениях – кто-то убегал, а кто-то бежал на грузовую платформу посмотреть на случившееся. И теперь глазам Анны-Луизы предстало безумное зрелище, полное криков, воплей и мельтешения.

Бах заметила на полу что-то окровавленное, затем опустилась на колени возле неподвижной фигуры и защелкнула на ней наручники.

Потом подняла взгляд и увидела море лиц. Одинаковых.

* * *

Комиссар приглушил свет и, вместе с Бах и Вейлом, повернулся к большому экрану в дальнем конце комнаты. Возле экрана стояла эксперт департамента полиции с указкой в руке. Включили запись.

– Вот они, – сказала женщина, наведя на двух барби кончик длинной указки. Сейчас это были лишь фигурки на краю толпы, едва начавшие движение в сторону камеры. – Это жертва, подозреваемая справа от нее.

Все еще раз просмотрели сцену убийства. Бах поморщилась, заметив, как поздно она среагировала. В ее пользу говорило лишь то, что Вейл отреагировал еще чуть медленнее.

– Лейтенант Бах начинает перемещаться в эту сторону. Подозреваемая убегает по направлению к толпе. Если вы заметили, то она наблюдает за лейтенантом через плечо. Вот этот момент. Смотрите. – Эксперт остановила кадр. – Бах утратила зрительный контакт. Подозреваемая срывает пластиковые перчатки, которые надела, чтобы не испачкать руки кровью. Бросает, перемещается наискосок в сторону. И когда Бах обернулась, то, как мы теперь видим, начала преследовать уже другую, ошибочную подозреваемую.

Бах с каким-то извращенным восхищением наблюдала, как ее фигурка на экране проводит захват барби – но, увы, не той, а настоящая убийца стоит всего лишь в метре от нее справа. Запись снова пустили с нормальной скоростью, и Бах не моргая вглядывалась в убийцу, пока у нее от напряжения не заслезились глаза. Уж теперь-то она ее не упустит.

– Поразительно смелая особа. Она еще целых двадцать минут не уходила с места преступления.

Бах увидела, как она на экране помогает медикам перенести раненую барби в капсулу. Убийца при этом стояла возле локтя Анны-Луизы, почти касаясь ее.

Руки Бах покрылись гусиной кожей. Она вспомнила тошнотворное чувство страха, охватившее ее, когда она опустилась на колени возле раненой женщины. «Убийцей может оказаться любая из них. Например, та, что стоит у меня за спиной…»

Тогда она достала оружие, встала спиной к стене и не сходила с места, пока через несколько минут не прибыло подкрепление.

Комиссар подал знак. Включили свет.

– Докладывайте, что у вас есть, – велел он.

Бах взглянула на Вейла, раскрыла свой блокнот и стала читать:

– «Сержант Вейл смог установить контакт с пострадавшей незадолго до прибытия медиков. Он спросил ее, известно ли ей что-либо подходящее для идентификации нападавшей. Она ответила отрицательно, добавив лишь, что это был «гнев». Пояснить она не смогла». Далее цитирую из рапорта, написанного сержантом Вейлом немедленно после этого разговора: «“Больно, мне так больно. Я умираю… умираю”. Я сказал ей, что помощь уже в пути. Она ответила: “Я умираю”. Далее пострадавшая потеряла сознание, и я попросил рубашку у кого-нибудь из наблюдавших за нами, чтобы остановить кровь. Помочь не захотел никто».

– Причиной стало слово «я», – добавил Вейл. – Едва она его произнесла, как все начали расходиться.

– «Пострадавшая еще раз пришла в сознание, – продолжила Бах, – и успела прошептать мне номер. Это был номер “двенадцать-пятнадцать”, который я записал как “один-два-один-пять”. Тут она приподнялась и повторила: “Я умираю”.». – Бах закрыла блокнот и взглянула на комиссара. – Разумеется, она оказалась права.

Лейтенант нервно кашлянула и стала докладывать дальше:

– Мы воспользовались разделом 35б «Единого кодекса Нового Дрездена» и приостановили неприкосновенность гражданских свобод – локально и на время поиска. Компонент с номером 1215 мы установили очень просто – выстроив всех барби и заставив их спустить штаны. У каждой из них на ягодице вытатуирован серийный номер. Компонент 1215, некто Сильвестр Дж. Кронхаузен, в настоящий момент находится под стражей.

Пока поиск продолжался, мы вошли в спальную ячейку номер 1215 вместе с группой криминалистов. И в потайном отделении под кроватью нашли вот это.

Бах встала, раскрыла пакет для вещественных доказательств и разложила предметы на столе.

Резная деревянная маска – с огромным крючковатым носом, усами и окантовкой из черных волос. Вслед за маской Бах выложила на стол несколько баночек с пудрами, кремами, красками для грима и флакон одеколона. Черный нейлоновый свитер, черные брюки, черные кроссовки. Пачка вырезанных из журналов фотографий самых обычных людей, многие из которых были одеты гораздо обильнее, чем считалось нормальным на Луне. И наконец, парик и нечто непонятное.

– Что это такое? Последний предмет? – спросил комиссар.

– Меркин, сэр, – пояснила Бах. – Парик для лобка.

– А-а… – протянул комиссар, обозрел разложенную на столе коллекцию и откинулся на спинку кресла. – Кому-то очень нравится одеваться.

– Очевидно, сэр. – Бах стояла по стойке вольно, сцепив за спиной руки и сохраняя на лице равнодушие. Ее терзало острое ощущение неудачи, смешанное с холодной решимостью найти и арестовать ту, у которой хватило наглости стоять совсем рядом после совершенного на глазах у Анны-Луизы убийства. Лейтенант не сомневалась, что место и время преступления были выбраны осознанно и что несчастную барби казнили в назидание полиции.

– Вы полагаете, что эти вещи принадлежат убитой?

– У нас нет оснований это утверждать, сэр. Однако обстоятельства свидетельствуют в пользу такого вывода.

– Какие?

– Я не могу быть полностью уверена… но эти вещи могли принадлежать жертве. При обыске в других, выбранных наугад комнатах, ничего похожего обнаружено не было. Мы показали эти предметы компоненту 23900, нашему посреднику. Она утверждает, что их назначение ей неизвестно. – Помолчав, Бах добавила: – Полагаю, она лжет. Потому что смотрела на эти предметы с отвращением.

– Вы ее арестовали?

– Нет, сэр. Я не сочла это разумным. Она – наша единственная связь с барби. Уж какая ни есть.

Комиссар нахмурился и сплел пальцы.

– Продолжайте расследование, лейтенант Бах. Честно говоря, нам следует покончить с этим делом как можно скорее.

– Полностью с вами согласна, сэр.

– Возможно, вы меня не поняли. Нам нужно предъявить обвиняемого. И сделать это как можно скорее.

– Сэр, я делаю все, что в моих силах. Но если говорить откровенно, то я начинаю гадать, осталось ли еще нечто такое, что я могу сделать.

– Вы и сейчас меня не поняли.

Комиссар обвел взглядом кабинет. Эксперт и стенографистка уже ушли. Он остался наедине с Бах и Вейлом. Комиссар щелкнул клавишей на столе. Бах догадалась, что он выключает записывающее устройство.

– Пресса уже набирает обороты в этой истории. Нас начинают критиковать. С одной стороны, люди боятся этих барби. Им напомнили о случившемся полсотни лет назад убийстве и заключенном после него неофициальном соглашении. И оно им не очень-то нравится. С другой стороны, есть и либертарианцы, борцы за всяческие гражданские права. Они будут упорно защищать барби и связывать властям руки – просто из принципа. У правительства же нет ни малейшего желания расхлебывать эту кашу. И тут я их вряд ли могу обвинить.

Бах промолчала, и комиссар болезненно поморщился.

– Как вижу, придется все сказать открытым текстом. Мы арестовали подозреваемого.

– Вы имеете в виду компонент 1215, Сильвестра Кронхаузена?

– Нет. Я говорю о той барби, которую арестовали вы.

– Сэр, из записи совершенно четко следует, что она невиновна. Она просто оказалась рядом.

Сказав это, Бах ощутила, как заполыхали ее щеки. Проклятье, она ведь просто делала свою работу… как могла.

– А вы взгляните на это.

Комиссар нажал кнопку, запись включилась снова. Но качество ее стало гораздо хуже. Картинку припорошил «снег» помех, иногда на секунду-другую забивая изображение полностью. Имитация отказа камеры получилась замечательно. Бах опять увидела, как бежит через толпу – тут экран опять на секунду вспыхнул белым – и как вырубает ту самую барби. Наконец в кабинете опять стало светло.

– С экспертом я уже поговорил. Она промолчит. А вам – обоим – светит премия.

Комиссар перевел взгляд с Вейла на Бах.

– Я не могу пойти на такое, сэр.

Комиссар словно надкусил лимон.

– Я ведь не сказал, что мы сделаем это сегодня. Это лишь один из вариантов. Но я прошу рассмотреть и его, просто иметь в виду. Больше я ничего не скажу. Ведь они сами этого хотят. И предложили вам точно такую же сделку, когда вы приехали туда в первый раз. Мы получаем признание, закрываем дело, все тихо и спокойно. Арестованная у нас уже есть. Она только что сказала, что убила ее. Убила обеих. А теперь спросите себя – лжет ли она? В соответствии с ее же моральными ценностями? Она верит в то, что в убийствах есть и ее доля вины, а общество требует от нас назвать преступника. Так кому станет хуже, если мы пойдем на компромисс с барби и выпустим пар?

– Сэр, на такое я не пойду. Я принимала совсем другую присягу. Я клялась защищать невиновных, а она невиновна. Она единственная барби, про которую я точно знаю, что она невиновна.

Комиссар вздохнул:

– Бах, у вас есть четыре дня. А потом вы назовете мне альтернативу.

– Да, сэр. И если не смогу, то говорю прямо сейчас, что не стану мешать вашему плану. Но вам придется принять мою отставку.

* * *

Анна-Луиза Бах лежала в ванне, сунув под голову сложенное полотенце. Над ровной поверхностью воды виднелись лишь ее шея, соски и колени – темно-красные из-за щедро добавленной в воду ароматической соли. В зубах она сжимала длинную тонкую сигару, испускающую ленточку пахнущего лавандой дыма. Завиваясь, тот возносился к потолку, сливаясь с облаком пара.

Она высунула ногу и повернула краны, выпуская остывшую воду и добавляя горячей, пока с бровей не потек пот. Лейтенант отмокала в ванне уже несколько часов. Кончики ее пальцев напоминали миниатюрные стиральные доски.

Похоже, выбор у нее скудный. Барби оставались чужими и для нее, и для любого, кто мог бы продолжить расследование вместо нее. Они не желали ее помощи в раскрытии преступлений. Все старые правила и процедуры оказались бесполезны. Свидетели не значили ничего; не представлялось возможным ни отличить одного от другого, ни разделить их показания. Возможность совершить убийство? Она имелась у нескольких тысяч индивидуумов. Мотив абсолютно непонятен. Приметы убийцы имеются подробнейшие, и даже записи самих убийств. Обе бесполезны.

Оставался последний образ действий, способный принести результат. И в ванне она отмокала несколько часов как раз в надежде оценить, насколько важна для нее работа.

Черт, а какая еще профессия ей по душе?

Она быстро вылезла из ванны, обильно залив пол водой. Торопливо прошла в спальню, сдернула с кровати одеяло и шлепнула обнаженного мужчину по заднице.

– Подъем, Свенгали! – гаркнула она. – У тебя появился шанс поработать с моим носом.

* * *

Пока у нее еще работали глаза, она использовала каждую минуту, читая о стандартистах все, что сумела отыскать. Когда Атлас занялся ее глазами, информацию ей принялся нашептывать компьютер. Она запомнила почти всю «Книгу стандартов».

Десять часов хирургии, затем восемь часов в параличе на спине, пока тело проходило ускоренную регенерацию. И все эти восемь часов ее глаза считывали строки, проползающие по висящему на потолке экрану.

Три часа на тренировку, чтобы привыкнуть пользоваться укоротившимися руками и ногами. Еще час на сбор экипировки.

Выйдя из клиники Атласа, она решила, что сойдет за барби до тех пор, пока на ней остается одежда. Она не собиралась заходить настолько далеко.

* * *

Люди склонны забывать о ведущих на поверхность Луны шлюзах. Бах неоднократно использовала этот факт, чтобы оказаться в тех местах, где ее никто не ждал.

Она остановила взятый напрокат краулер возле шлюза и оставила его там же. Неуклюже перемещаясь в скафандре, Бах вошла в шлюз, прошла цикл герметизации и шагнула через внутреннюю дверь в техническое помещение Энитауна. Сунула скафандр в шкафчик, зашла в душевую, быстро осмотрела себя в зеркале, затянула мерную ленту, стягивающую в талии ее просторный белый комбинезон, и вышла в полутемный коридор.

Во всех ее поступках не имелось совершенно ничего противозаконного, и все же она была на взводе. Вряд ли барби отнесутся к ней благожелательно, если разоблачат ее маскарад, и ей уже довелось убедиться в том, насколько просто для барби исчезнуть навсегда. Трое сгинули без следа еще до того, как Бах поручили это дело.

Помещения казались покинутыми. По условному дневному циклу Нового Дрездена сейчас был поздний вечер. Бах торопливо шагала по безмолвным коридорам к главному залу в храме.

Зал был набит барби, и Бах едва не оглохла – все они говорили одновременно. Лейтенант без труда слилась с толпой и через несколько минут убедилась, что с ее лицом Атлас поработал на совесть – как и обещал.

Обряд уравнивания служил для барби способом стандартизации опыта. Они не смогли упростить свою жизнь до такой степени, когда каждый из членов общины переживает в течение дня одно и то же; в «Книге стандартов» утверждалось, что это есть цель, к которой необходимо стремиться, но она, вероятнее всего, недостижима по эту сторону Святого Воссоединения с богиней. Тем не менее барби сумели сделать ежедневные работы настолько простыми, что любая «частица общины» могла выполнять любую. Община не стремилась к доходам и богатствам, однако воздух, воду и пищу приходилось покупать, наряду с запасными частями для механизмов и оплатой их обслуживания. Поэтому общине приходилось что-либо производить и торговать с внешним миром.

И они продавали предметы роскоши: вырезанные вручную религиозные статуэтки, рукописные священные книги, расписную посуду и вышитые гобелены. Никакие из этих предметов не были стандартистскими. У барби не имелось религиозных символов за исключением единообразия тел и мерной ленты в качестве пояса, однако ничто в их догме не запрещало им торговать предметами, священными для людей с другими верованиями.

Бах доводилось видеть их продукцию в лучших магазинах. Изготовлена она была весьма тщательно, но страдала от единственного недостатка – каждый предмет практически не отличался от другого. Люди, покупающие изготовленные в технологическую эпоху рукодельные предметы роскоши, хотят видеть в них различия, недостижимые при машинном производстве, в то время как барби желали, чтобы все выглядело абсолютно одинаково. Ироничная ситуация, однако барби сознательно приносили в жертву стоимость своих изделий ради соблюдения собственных стандартов.

Каждая из барби в течение дня делала по возможности все то же самое, что и остальные. Но кому-то приходилось готовить еду, обслуживать воздушные машины, отправлять и принимать грузы. Каждый компонент ежедневно делал другую работу. Поэтому они и собирались на уравнивание и пытались все сравнять.

Скука стояла смертная. Все говорили одновременно, обращаясь к ближайшим соседям. Каждая рассказывала о том, что делала в этот день. До конца вечера Бах сотню раз услышала одну и ту же группу историй и повторила их всем, кто пожелал ее слушать.

О чем-либо необычном рассказывали через громкоговоритель, чтобы об этом узнали все и тем самым взяли на себя частицу невыносимой тяжести аномалии. Никто из барби не пожелал бы сохранить что-либо уникальное для себя – это делало ее запятнанной и нечистой до момента, пока не делилось на всех.

Бах очень устала от всего этого – в последнее время она недосыпала, когда свет вдруг погас. Жужжание разговоров оборвалось с внезапностью выключенной записи.

– В темноте все кошки одинаковы, – пробормотал кто-то совсем рядом с Анной-Луизой.

Затем во мраке раздался чей-то громкий голос. Он звучал мрачно и почти нараспев:

– Мы есть гнев. На наших руках кровь, но это священная кровь очищения. Мы рассказали вам о раковой опухоли, подтачивающей наше тело изнутри, но вы все равно уклоняетесь от того, что должно быть сделано. Мы должны очиститься от грязи!

Бах пыталась определить, откуда именно до нее из темноты доносятся эти слова. Потом заметила движение – люди проталкивались мимо нее, причем все перемещались в одном направлении. Она начала было сдерживать этот прилив, и тут до нее дошло, что все движутся прочь от голоса.

– Вы думаете, что наша священная одинаковость поможет вам спрятаться среди нас, но мстительную руку богини остановить невозможно. Вы помечены клеймом, наши бывшие сестры. Ваши грехи выдают вас, и расплата за них близка.

Вас осталось пятеро. Богиня знает, кто вы, и не потерпит извращения ее священной истины. Смерть настигнет вас тогда, когда вы будете ожидать ее меньше всего. Богиня видит разницу внутри вас – ту разницу, которую вы тщетно пытаетесь утаить от сестер.

Теперь все засуетились еще быстрее, впереди вспыхнула драка. Бах принялась расталкивать источающих панику барби, пока не отвоевала себе пятачок свободного пространства. Невидимый оратор уже кричал, чтобы его расслышали, несмотря на всхлипывания и шлепанье босых ног. Бах двинулась вперед, размахивая вытянутыми в стороны руками. Но по ее телу уже скользнула чья-то рука.

И ее тут же ударили. Кулак целился не в живот, но все же удар вышиб воздух из легких, и Анна-Луиза рухнула на пол. Кто-то навалился сверху, и она поняла, что если сейчас не встанет, то все может кончиться весьма скверно. Бах сопротивлялась, пытаясь подняться, и тут вспыхнул свет.

Раздался массовый вздох облегчения – каждая из барби рассматривала соседку. Бах не удивилась бы, увидев новый труп, но его не оказалось. А вещавшей в темноте убийце снова удалось исчезнуть.

Она выскользнула из зала еще до завершения уравнивания и торопливо зашагала по пустым коридорам к комнате 1215.

* * *

Она просидела в комнате – по размерам чуть больше тюремной камеры, с койкой, стулом и лампой на столе – более двух часов, прежде чем дверь открылась, на что Бах и надеялась. Вошла тяжело дышащая барби, закрыла дверь и прислонилась к ней.

– Мы уже гадали, придете ли вы, – проговорила Бах, чтобы проверить реакцию барби.

Реакция оказалась совершенно неожиданной. Женщина подбежала к Анне-Луизе, и, всхлипывая, бухнулась перед ней на колени:

– Простите нас, умоляю, простите нас, дорогая. Вчера ночью мы не посмели прийти. Мы боялись, что… что… что это вас могли убить и что здесь нас будет поджидать гнев. Простите, простите нас!

– Все в порядке, – ответила Бах за неимением лучшего ответа.

Барби внезапно вскочила, обняла ее и принялась целовать с отчаянной страстностью. Бах изумилась, хотя и ожидала чего-то в этом роде, и стала отвечать, как могла.

Наконец барби снова заговорила:

– Мы должны остановиться, должны. Мы так боимся гнева, но… но эта страсть! Мы не в силах преодолеть себя. Нам так отчаянно хотелось увидеть вас, что мы едва смогли дождаться конца дня, не зная, где вы – или на другом конце города, или совсем рядом. И желание копилось у нас весь день и вечер, и мы не смогли заставить себя не согрешить хотя бы еще раз. – Она снова заплакала, но теперь уже тише, и не от счастья видеть женщину, за которую она приняла Анну-Луизу, а от отчаяния. – Что с нами будет? – беспомощно спросила она.

– Ш-ш-ш, – успокоила ее Бах. – Все будет хорошо.

Она утешала барби еще некоторое время, и вскоре та подняла голову. Ее глаза словно засияли странным светом.

– Я больше не могу ждать, – выдохнула она.

Потом встала и начала раздеваться. Бах заметила, что у барби дрожат руки.

Под одеждой она укрывала несколько уже знакомых лейтенанту предметов. Меркин был уже прикреплен на положенное место между ног. Прихватила она и деревянную маску, весьма похожую на ту, что была обнаружена в тайнике, и баночку. Барби отвинтила у нее крышку, подцепила пальцем немного коричневой краски и нарисовала себе стилизованные соски.

– Посмотри, что у меня есть, – сказала она, выделив личное местоимение.

Голос ее дрожал. Из кучи одежды на полу она извлекла полупрозрачную желтую блузку и накинула себе на плечи. Приняла вызывающую позу, потом начала дефилировать по комнатке.

– Ну же, дорогой, – проворковала она, – скажи, как я прекрасна. Что я прелестна. Что я для тебя единственная. И неповторимая. В чем дело? Ты все еще боишься? А я – нет. Я на все готова ради тебя. Моей единственной любви. – Она остановилась и подозрительно взглянула на Анну-Луизу. – Ты почему не переодеваешься?

– Мы… я не могу, – пробормотала Бах, импровизируя. – Они… кто-то обнаружил мои вещи. И они все пропали.

Раздеться она не посмела бы, потому что ее соски и волосы на лобке даже при тусклом свете смотрелись бы слишком реально.

Барби попятилась. Потом подхватила маску и вытянула ее перед собой, словно защищаясь:

– О чем это ты? Она была здесь? Она, гнев? Они нас убьют? Так это правда? И они умеют нас различать?

Барби была на краю паники, готовая вновь разрыдаться.

– Нет-нет. Думаю, тут побывала полиция…

Но ее слова запоздали. Барби уже приоткрыла дверь:

– Она – это ты! Что ты сделала с… Нет! Не прикасайся ко мне!

Барби сунула руку в охапку одежды, которую прижимала к груди. Бах на мгновение замерла, ожидая увидеть нож. Воспользовавшись этой паузой, барби быстро выскользнула в коридор и захлопнула за собой дверь.

Когда Анна-Луиза выглянула из комнаты, женщина уже исчезла.

* * *

Бах постоянно напоминала себе, что она здесь не для того, чтобы отыскать других потенциальных жертв – а ее гостья наверняка одна из них, – а чтобы поймать убийцу. Факт оставался фактом – она хотела арестовать ее и допросить.

Приходившая к ней барби была извращенкой – исходя из единственного определения этого порока, имеющего смысл среди стандартистов. И она, и наверняка другие убитые барби изобрели себе фетиш – индивидуальность. Когда Бах это поняла, то ее первой мыслью стало удивление – почему они попросту не покинули общину и не стали вести себя так, как им хочется? Но почему тогда христианин ищет проститутку? Ради вкуса греха. А в большом мире то, чем занимались эти барби, практически никого не волновало. Здесь же это считалось наихудшим, а потому и самым сладким грехом.

И кое-кому это очень не понравилось.

Дверь снова распахнулась. Вошла женщина. Растрепанная, тяжело дышащая.

– Мы вернулись, – сказала она. – И мы очень сожалеем, что поддались панике. Сможете ли вы простить нас?

Она направилась к Анне-Луизе, разведя руки. Выглядела она настолько уязвимой и жалкой, что Бах очень удивилась, получив удар кулаком в скулу.

Удар отшвырнул ее к стене. Через секунду она уже лежала на полу. Колени женщины упирались ей в грудь, а нечто острое и холодное касалось горла. Бах очень осторожно сглотнула и промолчала. Горло невыносимо чесалось.

– Она мертва, – сказала барби. – И ты следующая.

Но в выражении ее лица появилось нечто такое, что Бах не поняла. Барби протерла глаза и прищурилась, вглядываясь в нее.

– Послушайте, я не та, за кого вы меня принимаете. И если вы меня убьете, то навлечете на своих сестер гораздо больше проблем, чем сможете вообразить.

Барби помедлила, потом грубо засунула руку ей в промежность. Ее глаза распахнулись, когда она нащупала гениталии, однако нож не шелохнулся. Бах поняла, что говорить ей следует быстро и только правильными фразами.

– Теперь вы поняли, о чем я. – Ответа Бах не дождалась. – Вы ведь знаете, что политическое давление нарастает. И что вся ваша колония может быть уничтожена, если вас сочтут угрозой для остальных. А вы этого не хотите.

– Если этого не избежать, то пусть, – ответила барби. – Чистота важнее всего. Если мы и умрем, то умрем чистыми. Богохульники должны быть убиты.

– Меня это больше не волнует, – заявила Бах и наконец-то заметила в глазах барби намек на интерес. – У меня тоже есть принципы. Возможно, я не отношусь к ним столь же фанатично, как вы к своим. Но они для меня важны. И один из моих принципов гласит: виновный должен предстать перед правосудием.

– У вас есть виновный. Судите ее. Казните. Она возражать не станет.

– Виновна не она. А вы.

– Так арестуйте меня, – улыбнулась женщина.

– Ладно, ладно. Я не могу вас арестовать, и это очевидно. Даже если вы меня не убьете, то стоит вам выйти в коридор, и я уже не смогу вас найти. Поэтому я заканчиваю расследование. У меня просто кончился отведенный срок. А это был мой последний шанс. Похоже, у меня ничего не вышло.

– Вряд ли бы у вас что-либо вышло, даже если бы хватило времени. Но зачем нам оставлять вас в живых?

– Потому что мы можем помочь друг другу. – Давление на горло слегка ослабело, и Бах ухитрилась снова сглотнуть. – Вы не хотите меня убивать, потому что это может погубить вашу общину. А я… мне нужно выйти из этой ситуации, сохранив хоть немного самоуважения. И я готова принять ваше определение морали, и позволю вам вершить собственный закон. Возможно, вы даже правы. И вы действительно одно существо. Но я не могу допустить, чтобы ту женщину судили, потому что я знаю – она никого не убивала.

Нож больше не касался ее шеи, но барби держала его так, что могла вонзить его в горло при малейшем движении лейтенанта.

– А если мы сохраним вам жизнь? Как вы выберетесь из такой ситуации? И как освободите эту «невиновную» пленницу?

– Вы лишь скажите, где найти тело женщины, которую вы только что убили. А об остальном я позабочусь.

* * *

Полицейская бригада и медики уехали, и Энитаун снова начал успокаиваться. Бах сидела на кровати рядом с Вейлом, ощущая себя вымотанной до предела. Сколько времени она уже не спала?

– Честно признаюсь, я очень сомневался, что эта уловка сработает, – признался Вейл. – Выходит, ошибся.

Бах вздохнула.

– Я хотела взять ее живой, Джорге. И полагала, что смогу. Но когда она набросилась на меня с ножом…

Она помолчала, предоставляя ему возможность мысленно завершить фразу и не осмеливаясь лгать. Следователю она только что солгала. По ее рассказу выходило, что она отобрала у нападавшей нож и попыталась одолеть ее, но в конце концов оказалась вынуждена ее убить. К счастью, после удара головой о стену она заработала весьма убедительную шишку и теперь могла сослаться на то, что потеряла сознание. Иначе кто-нибудь мог задуматься, почему она так долго не вызывала полицию и скорую. Когда они прибыли, барби была уже час как мертва.

– Что ж, отдаю тебе должное. Ты вышла из этой ситуации с блеском. Честно тебе скажу, мне было очень тяжело решать: поступить так же, как ты, и тоже уйти в отставку, или все же остаться. Теперь я так и не узнаю, как бы я поступил.

– Может, оно и к лучшему. Я ведь тоже этого не знала.

Джорге взглянул на нее и ухмыльнулся:

– Все никак не могу привыкнуть, что это идиотское лицо – твое.

– Я тоже, и в зеркало смотреть я не желаю. Сейчас поеду прямиком к Атласу и верну все как было.

Она устало поднялась, и они с Вейлом оправились на станцию.

Бах так и не сказала ему всю правду. Она действительно намеревалась вернуть свое лицо – включая нос, – но оставалось еще одно незавершенное дело.

Проблема, которая не давала ей покоя с самого начала: как убийца опознавала своих будущих жертв.

Очевидно, «извращенцы» назначали место и время проведения своих странных ритуалов. В этом не было ничего сложного. Любая барби могла запросто уклониться от порученных обязанностей. Скажем, прикинуться больной. И никто бы не смог сказать, та ли это барби, которая была больна вчера, неделю или месяц назад. И она вообще могла не работать. Достаточно лишь бродить по коридорам, делая вид, будто идешь с одной работы на другую. И никто не смог бы предъявить ей никаких претензий. Опять-таки, хоть 23900-я и сказала, что никто из барби не спит в одной и той же комнате две ночи подряд, она никак не могла знать этого наверняка. Очевидно, комнату 1215 извращенки использовали постоянно.

И они же, ничуть не стесняясь, могли опознавать друг друга во время встреч по серийным номерам, хотя и не могли сделать этого на улице. У убийцы же не имелось и этой возможности.

Но все же кто-то знал, как опознавать их, как выделить из толпы. Бах решила, что убийца, наверное, как-то пробралась на эти встречи и каким-то способом пометила их участниц. Одна могла вывести ее на другую, и так далее. Пока она не узнала всех и не оказалась готова нанести удар.

Ей постоянно вспоминался тот странный взгляд убийцы, и то, как она прищуривалась. Уже тот факт, что она не убила Анну-Луизу мгновенно, поняв, что обозналась, означал, что она ожидала увидеть нечто такое, что не увидела.

И теперь Бах догадывалась, что именно.

Первым делом она собиралась пойти в морг и осмотреть тела при свете с разными длинами волн и через разные светофильтры. Лейтенант почти не сомневалась, что увидит на их лицах некую отметину – знак, который убийца могла увидеть через специальные контактные линзы.

Это должно быть нечто такое, что видно лишь с помощью нужных приспособлений или при определенных обстоятельствах. И если такая отметина сохраняется достаточно долго, то она ее найдет.

Если это нечто вроде невидимых чернил, то возникает другой интересный вопрос. Как они наносились? Кисточкой или распылителем? Маловероятно. Но на руках убийцы такие чернила могли выглядеть и ощущаться как вода.

Причем убийца, пометив жертв, должен быть уверен, что отметина останется на месте достаточно долго. Цепочка убийств растянулась более чем на месяц. Поэтому и искать Бах должна несмываемые и невидимые чернила, впитывающиеся в поры кожи.

А раз они несмываемые…

Но сейчас нет смысла развивать эту мысль. Она или права, или нет. Заключая договор с убийцей, она понимала, что его, вероятно, придется соблюдать. А уж предъявить убийцу суду она точно не могла – после только что сказанного следователю.

Нет, если она вернется в Энитаун и отыщет там барби, чьи руки запятнаны виной, то ей придется сделать всю работу самой.

Беллман

Спотыкаясь, женщина брела по коридору. Она очень устала и бежать уже не могла. Высокого роста, босая, в изорванной одежде. И на позднем сроке беременности.

Сквозь пелену боли, застилавшую глаза, она увидела голубой свет. Шлюз. Больше идти было некуда. Распахнув дверь, вошла внутрь и закрыла ее за собой.

Перед ней была наружная дверь. Та, что вела в безвоздушное пространство. Женщина быстро повернула четыре рычага, которыми эта дверь надежно задраивалась. С потолка послышался тихий, ритмичный аварийный сигнал. Теперь наружная дверь останется закрытой благодаря давлению воздуха в шлюзе, а внутреннюю открыть невозможно, пока все рычаги внешней не вернутся на место.

Из коридора до женщины донесся шум, но она знала, что ей ничего не угрожает. При любой попытке прорваться к наружной двери, сработает сигнал тревоги и на место прибудут полицейские с представителями воздушных сил.

И лишь когда в ушах у нее начали лопаться барабанные перепонки, она осознала свою ошибку. Женщина закричала, но ее крик быстро стих вместе с воздухом, покинувшим ее легкие. Какое-то время она продолжала беззвучно биться о металлические стены, пока изо рта и носа у нее не потекла пузырящаяся кровь.

Когда ее взгляд начал стекленеть, наружная дверь поднялась вверх и перед ней возник лунный пейзаж. В свете солнечных лучей он выглядел белым и прекрасным, как иней, который вскоре покрыл все ее тело.

* * *

Лейтенант Анна-Луиза Бах уселась в гинекологическое кресло, откинулась на спинку и положила ноги на подколенники. Доктор Эриксон начал вставлять в нее какие-то инструменты. Она отвернулась к стеклянной стене слева и принялась изучать людей в приемной. Бах ничего не чувствовала, и это само по себе вызывало у нее тревогу, к тому же ей не нравилось, что вся эта аппаратура находится совсем рядом с ее ребенком.

Доктор включил сканер, и Бах повернула голову в другую сторону, к экрану. Даже спустя столько времени она все еще не могла привыкнуть к виду внутренних стенок своей матки, а также плаценты и плода. Казалось, там все пульсировало, набухало кровью. Она почувствовала, как отяжелело ее тело, словно руки и ноги стали настолько массивными, что она не могла их сдвинуть с места; и это ощущение было совсем не похоже на ставшую уже привычной тяжесть в груди и животе.

И ребенок. Просто не верилось, что это ее ребенок! Он совсем не был на нее похож. Самый обычный маленький розовый съежившийся комочек со сморщенным личиком. Один крошечный кулачок раскрылся и снова сжался. Ножка дернулась, и Бах ощутила это движение.

– Вы уже придумали ей имя? – поинтересовался доктор.

– Джоанна. – Бах была уверена, что на прошлой неделе он задавал тот же самый вопрос. Она решила, что врач просто пытался поддержать беседу. Наверняка он даже не помнил, как ее саму зовут.

– Мило, – сказал он, с рассеянным видом делая пометки у себя в планшете. – Так, думаю, я могу записать вас на понедельник через три недели. Это на два дня раньше оптимального срока. Но следующее свободное окошко у меня только через шесть дней после этого. Вам удобно? Нужно будет подъехать к трем часам.

Бах вздохнула.

– Я уже говорила вам в прошлый раз, что не приеду сюда рожать. Я сама могу о себе позаботиться.

– Послушайте, эм… – он заглянул в свой планшет, – Анна, вы знаете, что мы не одобряем таких решений. В последнее время это стало популярно, но…

– Для вас – мисс Бах, и в прошлый раз я уже слышала от вас то же самое. Я изучала статистику и знаю, что рожать ребенка самостоятельно не более опасно, чем в вашем чертовом аквариуме. Так вы дадите мне акушерку, будь она неладна, и выпустите меня отсюда? У меня заканчивается обеденный перерыв.

Он попытался что-то сказать, но Бах слегка выпучила глаза и раздула ноздри. Мало кто решался возражать ей, когда на лице у нее появлялось такое выражение. Особенно когда при ней было личное оружие.

Эриксон протянул руку ей за голову и стал водить пальцами у нее по затылку. Отыскав терминал, он открепил крошечную акушерку, которую Бах носила последние шесть месяцев. Акушерка была золотистого цвета и размером с горошину. Ее функция заключалась в регулировании нервной и гормональной деятельности. Пока Бах носила ее, она была избавлена от тошноты по утрам, приливов, а также вероятности выкидыша из-за перенапряжения, связанного с ее работой. Эриксон убрал акушерку в маленькую пластмассовую коробочку и достал еще одну, точно такую же на вид.

– Эта акушерка для родов, – сказал он и подключил ее. – Она инициирует схватки в нужный момент. В вашем случае – девятого числа следующего месяца. – Доктор улыбнулся и снова попытался заговорить с ней участливым тоном: – Ваша дочка будет Водолеем.

– Я не верю в астрологию.

– Ясно. В любом случае, носите акушерку постоянно. Когда придет время, она перенаправит нервные импульсы в обход болевого центра в вашем мозгу. Схватки будут идти в полную силу, но боли вы не почувствуете. Говорят, ощущения совершенно другие. Но я, по понятным причинам, не смогу этого ощутить.

– Да, полагаю, что не сможете. Вы хотите мне еще что-то сказать, или я могу идти?

– Я надеюсь, что вы передумаете, – проворчал доктор. – Вам стоило бы приехать в бассейн. Не могу понять, почему в наши дни так много женщин предпочитают рожать в одиночестве?

Бах обвела взглядом яркие лампы над головами многочисленных пациенток в приемной, посмотрела на дюжину женщин, сидевших в смотровых нишах, на поблескивающий металл и людей в белых халатах, которые спешили куда-то с хмурыми лицами. С каждым посещением этого места мысль о том, чтобы родить в своей собственной кровати на стопке одеял и при свете одной-единственной свечи казалась ей все более привлекательной.

– Понятия не имею, – ответила она.

* * *

На радиальной ветке Лейштрассе около карусели образовалась пробка. Бах пришлось стоять пятнадцать минут, зажатой в плотной массе тел, стараясь защитить свой живот, слыша крики и вопли, доносившиеся с места, где произошла авария, чувствуя, как пот струится по ее телу. Кто-то умудрился дважды наступить ей ботинком на ногу.

В участок она явилась с двадцатиминутным опозданием. Быстро прошла мимо столов в диспетчерском центре и захлопнула за собой дверь своего крошечного кабинета. Теперь к своему столу она пробиралась боком, но ее это не расстраивало. Главное, что у нее было свое личное пространство.

Едва она села за стол, как заметила написанную от руки заметку с распоряжением явиться в зал для инструктажа 330 в 14:00. То есть через пять минут.

* * *

От одного только взгляда на зал для инструктажа Бах стало не по себе. Она растерялась, и сразу вспомнилась приемная у врача. В зале находилось от двухсот до трехсот полицейских, сидевших на складных стульях. Все они были женщинами, к тому же явно беременными.

Заметив знакомое лицо, она неуклюже, бочком пробралась по ряду и уселась около сержанта Инги Крупп. Они коснулись друг друга ладонями.

– Как у тебя дела? – спросила Бах, указывая большим пальцем на живот Крупп. – Давно в положении?

– Сражаюсь с гравитацией, пытаюсь противостоять энтропии. Осталось еще две недели. А у тебя когда?

– Скорее всего, рожу через три недели. Девочка или мальчик?

– Девочка.

– И у меня тоже. – Бах поерзала на жестком стуле. В последнее время ей было не очень удобно сидеть. Стоять, впрочем, тоже. – А в чем вообще дело? Что-то по медицинской части?

Крупп заговорила тихо, едва шевеля губами:

– Ты только никому не говори, но ходят слухи, что декретный отпуск могут сократить.

– Ага. И завтра половина отдела выходит на забастовку. – Бах понимала, когда ее пытаются разыграть. Профсоюз обладал слишком большой властью, чтобы позволить сократить годовой отпуск по уходу за ребенком. – И все-таки, что ты слышала?

Крупп пожала плечами, а затем откинулась на спинку стула.

– Никто ничего не говорит. Но не думаю, что это связано с медициной. Заметила, что мы здесь почти никого не знаем? Эти женщины приехали со всего города.

Бах не успела ответить, так как в эту минуту в зал вошел комиссар Андрус. Он поднялся на небольшую кафедру и подождал, пока станет тихо. Затем еще несколько секунд рассматривал всех собравшихся.

– Возможно, вам интересно, почему я сегодня пригласил вас всех сюда.

По залу прокатилась волна смеха. Андрус слегка улыбнулся, но затем его лицо снова стало серьезным.

– Сначала хочу предупредить. Вам всем известно, что в ваших контрактах есть положение, касающееся неординарных условий работы и беременности. Наш департамент старается оградить гражданских лиц от опасности, а каждая из вас вынашивает гражданское лицо. Участие в проекте, о котором я сейчас расскажу, совершенно добровольное; если вы откажетесь, это никак не повлияет на вашу рабочую характеристику. Если кто-то хочет уйти прямо сейчас, можете сделать это.

Он опустил глаза и стал тактично перебирать бумаги, пока около дюжины женщин покинули зал. Бах с тревогой заерзала на стуле. Без сомнения, ей было бы стыдно уходить. Согласно заведенной традиции, офицер должен выполнять те задания, которые ему поручают. И все же она чувствовала свою ответственность перед Джоанной.

Но ей так осточертела административная работа. Не случится ничего плохого, если она выслушает его.

Андрус поднял глаза и холодно улыбнулся.

– Спасибо. Честно говоря, я не ожидал, что вас останется так много. Впрочем, вы все можете покинуть зал, когда сочтете нужным. – Он постучал стопкой своих бумаг по кафедре, выравнивая ее. Андрус был высоким худым и бледным мужчиной с большим носом и впалыми щеками. Его лицо могло бы произвести угрожающее впечатление, если бы не маленькие рот и подбородок.

– Возможно, мне стоило предупредить вас раньше…

Но демонстрация уже началась. На большом голографическом экране у него за спиной возникло изображение. В зале послышался всеобщий вскрик ужаса, а затем на мгновение воцарилась гробовая тишина. Бах даже отвернулась, ее затошнило – впервые с того момента, как она начала работать в полиции. Две женщины встали и поспешили покинуть зал.

– Прошу прощения, – сказал Андрус, оглядываясь с хмурым видом. – Я должен был подготовить вас заранее. Но к такому трудно приготовиться.

Бах заставила себя снова посмотреть на изображение.

За двенадцать лет работы в убойном отделе столичной полиции волей-неволей привыкаешь к виду изуродованных трупов. Бах многое повидала и считала, что ее ничто уже не сможет шокировать, но то, что сделали с женщиной на экране, все равно показалось ей немыслимым.

Женщина была беременной. Кто-то сделал ей импровизированное кесарево сечение. Живот рассекли от лобка до грудины. Края раны оказались неровными, разрез был сделан неаккуратным полукругом, большой кусок ткани и мускулы – сдвинуты в сторону. Внутренности кольцами вывалились через поврежденную брюшину и все еще казались влажными в свете вспышки фотографа.

Женщина была заморожена и сидела на металлическом столе, приподняв голову и плечи, словно прислоняясь к стене, которой больше не было. Ее тело опиралось на одни только ягодицы. Ноги вытянуты, как будто находились в состоянии покоя, но при этом слегка приподняты над столом.

Кожа имела светло-голубой оттенок и блестела, как перламутр, на подбородке и шее запеклась коричневая корка крови. Широко раскрытые глаза были на удивление спокойными. Она смотрела в точку над левым плечом Бах.

Бах уже много раз приходилось видеть подобные ужасы. Но одна деталь привлекла ее особое внимание – маленькая отрезанная замерзшая ручка, которая торчала из зияющей раны.

– Ее звали Элфреда Тонг, двадцати семи лет, всю жизнь прожила в Новом Дрездене. Позже вы сможете ознакомиться с ее биографией. Три дня назад объявили о ее исчезновении, и с тех пор о ней не поступало никаких сведений.

Вчера мы нашли вот это. Ее тело обнаружили в шлюзе, в западном квадрате, координаты по карте – дельта-омикрон-сигма-97. Это новый район города, пока еще мало населенный. Коридор, в котором она находилась, никуда не ведет, однако в будущем он соединит новые кварталы с туннелем через море Кризисов.

Погибла она от декомпрессии, а не от ран. Запись с камеры сервисного модуля показала, что она вошла в шлюз одна, возможно, без специального костюма. Вероятно, ее преследовали, иначе зачем она стала бы прятаться в шлюзе? Как бы там ни было, но она разгерметизировала наружную дверь, так как знала, что в таком случае внутреннюю дверь невозможно будет открыть. – Он вздохнул и покачал головой. – В старых шлюзах такой метод мог бы сработать. Но, к ее несчастью, в шлюзах нового образца присутствует один конструктивный дефект. В коридоре находится панель, которая позволяет вручную управлять давлением в шлюзе. Просто никому пока не приходило в голову, что человек может войти внутрь без скафандра и открыть наружную дверь.

Бах вздрогнула. Она могла понять такую логику. Как и большинство лунариев, она испытывала глубочайший страх перед безвоздушным пространством, который не отпускал ее с самого детства. Андрус продолжил:

– Патологоанатомам не удалось установить точное время смерти, но данные компьютеров показывают временной отрезок, который может иметь для нас важное значение. Те из вас, кому приходилось работать в убойном отделе, знают, что на Луне жертвы убийств часто исчезают. Их могут похоронить на поверхности так, что трупы не будут найдены. В данном случае проще всего было бы поступить подобным образом. Однако кто-то приложил массу усилий, чтобы извлечь плод – о причине мы поговорим в самое ближайшее время, но не смог спрятать тело, спустившись на пятьдесят метров вниз. Ведь в таком случае труп вряд ли бы обнаружили.

Мы предполагаем, что убийца спешил. Кто-то попытался воспользоваться шлюзом, выяснил, что он не функционирует из-за открытой наружной двери и обратился в ремонтную службу. Убийца совершенно правильно предположил, что раздраженный горожанин из коридора отправится к следующему шлюзу, а выбравшись наружу, вернется к этому, сломанному, чтобы выяснить причину поломки. Именно так он и поступил, когда обнаружил Элфреду вот в таком виде. И, как, возможно, вы обратили внимание, – он указал на объект, наполовину скрытый в ране, – убийца так спешил, что даже не смог извлечь весь плод целиком. Это голова ребенка, и, конечно, вы видите его руку.

Андрус нервно откашлялся и отвернулся от изображения. В последнем ряду какая-то женщина вскочила и побежала к двери.

– Мы считаем, что убийца – сумасшедший. Без сомнения, этот поступок имеет какой-то смысл с точки зрения патологического мышления, присущего исключительно этому индивидууму. В отделе психологи считают, что, скорее всего, убийца – мужчина. Но и женщин не стоит сбрасывать со счетов.

Конечно, все это ужасно. А поскольку такие преступления, как правило, бывают серийными – убийца рано или поздно почувствует потребность повторить свое злодеяние – мы считаем, что мисс Тонг не первая жертва. Проанализировав список пропавших, мы выяснили, что за последние два года исчезло шокирующее число беременных женщин. Похоже, на свободе разгуливает некто выслеживающий будущих матерей. И, возможно, на его счету уже от пятнадцати до двадцати убитых.

Андрус поднял взгляд и на мгновение сосредоточил его на Бах, после чего по очереди перевел еще на нескольких женщин.

– Как вы уже, наверное, догадались, мы собираемся использовать вас в качестве приманки.

* * *

За двенадцать бурных лет службы в полиции Бах ни разу не доводилось играть роль приманки. В этом не было необходимости при расследовании убийств. В мире с размытыми моральными принципами эта работа казалась до приятного простой и четкой. Что до агентурных операций, то они никогда не привлекали ее.

Но она хотела поймать убийцу и не могла представить себе другого способа, как это можно сделать.

– Этот метод не вполне удовлетворительный, – сказала Бах, когда вернулась к себе в кабинет. Она вызвала сержантов Лизу Бэбкок и Эриха Штейнера, чтобы подключить их к расследованию. – У нас есть только полученные из компьютерной базы анкетные данные пропавших женщин и сведения об их привычках. Никаких вещественных доказательств на месте преступлений обнаружено не было.

Сержант Бэбкок закинула одну ногу на другую, после чего раздалось тихое жужжание. Бах посмотрела вниз. Они давно уже не работали вместе, и Бах забыла о ее бионических протезах.

Бэбкок лишилась ног, когда бандиты отрезали их цепным ножом и бросили ее умирать. Она выжила и временно носила бионические протезы, пока не выросли настоящие ноги. Но они ей не понравились, поэтому она заявила, что полицейские до сих пор вынуждены много времени проводить на ногах, а искусственные конечности совершенно не устают. Эта маленькая брюнетка с длинным лицом и ленивым взглядом была одним из лучших офицеров, с кем Бах доводилось работать.

Штейнер тоже был хорошим человеком, но Бах выбрала его из числа других высококвалифицированных кандидатов исключительно из-за его тела. Она давно уже желала его и однажды, тридцать шесть недель назад, смогла затащить в постель. Он являлся отцом Джоанны, хотя она и не собиралась сообщать ему об этом. У Штейнера была великолепно развитая мускулатура, светло-коричнева кожа и никаких волос на теле – эти три качества делали мужчину неотразимым в глазах Бах.

– Давайте выберем место – даже не знаю, ну, какой-нибудь бар или сенсорниум – и будем туда регулярно наведываться. Он же не станет врываться туда и хватать первую попавшуюся женщину с большим животом. Скорее всего, маньяк постарается заманить ее в безопасное для него место. Возможно, пригласит ее поужинать. Мы изучаем досье его жертв…

– Мы решили, что убийца – мужчина? – спросила Бэбкок.

– Нет. Но скорее всего. Его называют «Беллманом». Только я понятия не имею, почему.

– Из-за Льюиса Кэрролла[21], – пояснил Штейнер.

– Что?

Штейнер скорчил недовольную гримасу.

– Это из «Охоты на Снарка». Только там люди «тихо и внезапно» исчезали из-за Снарка, а не из-за Беллмана. А Беллман-то как раз охотился на Снарка.

Бах пожала плечами.

– Мы уже не впервые сталкиваемся с литературными аллюзиями. Ладно, кодовое название у этого дела: «БЕЛЛМАНХХХ». Степень секретности – повышенная.

Она бросила каждому из них папку с распечатками.

– Прочтите это и завтра расскажете, что вы думаете. Сколько вам нужно времени, чтобы завершить текущие дела?

– Я смогу управиться со всем за час, – ответила Бэбкок.

– Мне нужно чуть больше времени.

– Хорошо, тогда приступайте к работе немедленно.

Штейнер встал и вышел за дверь, а Бах вслед за Бэбкок отправилась в шумный диспетчерский центр.

– Когда я со всем разберусь, может, уйдем пораньше? – предложила Бэбкок. – Можем поискать место, где мы расставим ловушку.

– Отлично. Я угощу тебя ужином.

* * *

Пивнушка «Выбирай, что дают» была настоящими Джекилом-и-Хайдом от мира общепита: днем – довольно респектабельный бар, но по вечерам голографические проекции превращали его в самый отвязный салон плоти на Восточной 380-й штрассе. Бах и Бэбкок заинтересовались этим местом, так как оно было чем-то средним между роскошными заведениями в Бэдроке и грязными забегаловками, усеявшими район Верхних Залов. Пивная находилась на Шестом уровне, на пересечении Центральных магистральных спускных желобов, лифтов на Хайдлебург Зенкрехтштрассе и большого торгового центра, тянувшегося вдоль 387-й штрассе. В этом месте половину сектора выровняли, чтобы воздвигнуть громадную парковку в виде куба, а вдоль нее выстроили различные рестораны.

Бах и Бэбкок сидели за столом из пластикина и ждали, когда им принесут заказ. Бах раскурила манильскую сигару, вдохнула тонкую струйку лавандового дыма и посмотрела на Бэбкок.

– Ну, есть какая мыслишка?

Бэбкок подняла взгляд от распечаток и нахмурилась, ее взгляд стал задумчивым. Бах ждала. Бэбкок была медлительной, но не глупой. Она предпочитала работать методично.

– Жертвы относятся либо к низшему среднему классу, либо – к откровенной бедноте. Пять были безработными, семь – получали пособия.

– Возможные жертвы, – подчеркнула Бах.

– Принимается. Но будет лучше, если они все-таки окажутся жертвами, иначе мы зайдем в тупик. Единственная причина, по которой мы ищем этого «Беллмана» в забегаловках для представителей среднего класса, в том, что у всех этих женщин была общая черта. Если судить по их досье, они все – одиночки.

Бах нахмурилась. Она не доверяла досье из компьютерной базы. Информация, которая содержалась там, подразделялась на две категории: фактические и психологические данные. В раздел «психологических» были включены сведения о школьных оценках, посещении врачей, характеристики с мест работы, подслушанные разговоры, – все это становилось основой для проведения своего рода психоаналитического исследования, на результаты которого в какой-то степени можно было полагаться.

Фактические данные включали в себя все зафиксированные случаи прохода через гермодвери, поездки по рельсовой дороге или метро, проход или выход из шлюзов, – иными словами, учитывался всякий сигнал, когда гражданин пользовался своим идентификационным номером. В теории, компьютер мог построить модель передвижения каждого гражданина в течении дня.

На практике, разумеется, все обстояло иначе. В конце концов, у преступников тоже ведь имелись компьютеры.

– Только у двоих были постоянные любовники, – сказала Бэбкок. – Что удивительно, в обоих случаях это были любовницы. У остальных исчезнувших также отмечались некоторые предпочтения к гомосексуальным отношениям.

– Это ничего не значит, – отозвалась Бах.

– Даже не знаю. Еще у шестидесяти процентов пропавших плод был мужского пола.

Бах задумалась над услышанным.

– Ты пытаешься сказать, что эти женщины не хотели детей?

– Я ничего не пытаюсь сказать. Просто любопытный факт.

Официант принес заказ, и во время еды о Беллмане больше не вспоминали.

– Как, вкусно? – спросила Бэбкок.

– Ты про это? – Бах сделала паузу, проглотила то, что было у нее во рту, и в задумчивости посмотрела на тарелку. – Нормально. За такую цену сойдет. – Она заказала овощной салат, растительный стейк, печеный картофель и пиво. Растительный стейк был пережарен, и в нем чувствовался слабый металлический привкус. – А у тебя как?

– Съедобно, – проговорила Бэбкок с набитым ртом. – Ты когда-нибудь ела настоящее мясо?

Бах едва не поперхнулась от такого вопроса.

– Нет. При одной мысли о мясе меня тошнит.

– А я вот пробовала, – призналась Бэбкок.

Бах подозрительно посмотрела на нее и кивнула.

– Ну конечно. Ты ведь эмигрировала с Земли, верно?

– Моя семья. Мне тогда было всего девять. – Она крутила в руках свою кружку с пивом. – Папа был тайным мясоедом. Каждое Рождество он раздобывал цыпленка и сам готовил его. Копил деньги целый год.

– Он, наверное, пребывал в шоке, когда оказался здесь.

– Возможно. Немного. Но ему было известно, что здесь нет черного рынка мяса. Его и на Земле-то было непросто достать.

– Подожди… что такое цыпленок?

Бэбкок рассмеялась.

– Это такая птица. Никогда не видела их живыми. И мне они не очень нравились. Стейк намного вкуснее.

Бах все это казалось извращением, но ей все равно стало любопытно.

– Какие именно стейки?

– От животного, которое называется «коровой». Мы ели их всего один раз.

– И каковы они были на вкус?

Бэбкок протянула руку с вилкой к тарелке Бах, наколола кусочек, который та только что отрезала, и отправила себе в рот.

– Очень похоже на это. Отличия совсем небольшие. Но вкус все равно не совсем такой, понимаешь?

Бах не понимала – она даже не догадывалась, что ее растительный стейк по вкусу должен был напоминать корову. К тому же она решила, что они и так посвятили этой теме чересчур много времени.

* * *

Тем вечером они вернулись в «Выбирай, что дают». Бах пришла первой и увидела, как Бэбкок и Штейнер вошли в бар. Они заняли столик на противоположной стороне от танцпола. Оба были обнажены, лица украшали замысловатые узоры, тела – тщательно выбриты и смазаны маслом.

Бах облачилась в синее кружевное платье-балахон для беременных – последние восемь месяцев она ни разу не надевала ничего подобного. Платье доставало ей до лодыжек и застегивалась на шее. Оно скрывало все тело, кроме ее выступающего живота. В баре присутствовала еще одна женщина, одетая подобным образом, но платье у нее было розовым, а живот – не таким большим. На них двоих одежды оказалось больше, чем на всех остальных посетителях «Выбирай, что дают» вместе взятых.

Лунарии предпочитали одеваться легко, а то и вовсе ходить голыми – это был личный выбор каждого. Но в салонах плоти важно было подчеркнуть свою наготу, выставить ее на всеобщее обозрение. Бах такие места никогда не привлекали. В них ощущалась какая-то безысходность.

Она должна была выглядеть одинокой и отчаявшейся. Черт возьми, если бы она хотела играть, то выбрала бы карьеру актрисы. Бах много размышляла над своей ролью приманки, даже думала отказаться от всей этой затеи.

– Очень хорошо. Ты идеально изображаешь несчастную особу.

Она подняла взгляд и увидела, как Бэбкок подмигнула ей и вместе со Штейнером отправилась на танцпол. Бах едва сдержала улыбку. Так и быть, она постарается справиться. Главное, сосредоточиться на этой вонючей работе, подумать о том, чем ей хотелось бы сейчас заняться вместо нее, и лицо само примет нужное выражение.

– Эй, привет!

Она тут же почувствовала ненависть к нему. Он сидел на стуле неподалеку от нее, его бугристые грудные мышцы блестели в фиолетовом свете. У него были ровные белые зубы, грубые, словно вырубленные топором, черты лица, пенис был раскрашен разноцветными полосками, словно леденец, а с проколотой крайней плоти свешивался золотой колокольчик.

– Сегодня у меня совершенно немузыкальное настроение, – сказала она.

– А какого черта ты тут делаешь?

Бах сама хотела бы узнать ответ на этот вопрос.

* * *

– Это совершенно неподходящее место, – заявила Бэбкок, рассеянно глядя в потолок в квартире Бах.

– Самая лучшая новость, которую я только слышал за последние месяцы, – проговорил Штейнер. Под глазами у него залегли темные круги. Ночь выдалась напряженной.

Бах жестом велела ему замолчать и подождала, пока Бэбкок продолжит свою мысль. Сама не зная почему, но она начала подозревать, что Бэбкок было известно что-то о Беллмане, хотя сама она, возможно, еще даже не осознавала этого. Бах потерла лоб, все это начинало казаться ей бессмыслицей.

Но тем не менее, когда Бэбкок велела ей надеть голубое платье вместо розового, Бах послушалась ее. Когда она сказала изображать из себя отчаявшуюся и одинокую особу, Бах старалась изо всех сил. Теперь же Бэбкок утверждала, будто бар «Выбирай, что дают» был неподходящим местом. Бах ждала.

– В компьютерной базе данных утверждается, будто погибшие проводили время в подобных местах, но мне на это наплевать, – сказала она. – Возможно, так и было, но они явно не сидели там до упора. Им наверняка захотелось бы перебраться в более тихое заведение. Если подцепишь кого-нибудь в «Выбирай», ты не поведешь его домой, а трахнешься с ним прямо на танцполе. – Штейнер застонал, а Бэбкок ухмыльнулась ему. – Не забывай, Эрих, это было служебной необходимостью.

– Не пойми меня превратно, – сказал Штейнер. – Ты очаровательна. Но всю ночь напролет? У меня теперь ноги болят.

– А почему именно место потише? – поинтересовалась Бах.

– Я не знаю. У них была депрессия, а в таком состоянии трудно долго находиться в «Выбирай». Туда приходят ради короткой яростной случки. Но если тебе совсем грустно, ты скорее будешь искать друга. А Беллману нужно место, откуда есть шанс увести жертву к себе домой. Домой же уходят только в том случае, если отношения выстраиваются как достаточно серьезные.

Бах эти аргументы показались весомыми. Такие рассуждения соответствовали ее взглядам. На многолюдной Луне важно было иметь свое личное пространство, куда можно пригласить только близких друзей.

– Так ты думаешь, что сначала он становился для них другом?

– Опять же я просто рассуждаю. Ладно, смотри. Ни у кого из жертв близких друзей не было. Большинство ждали мальчиков, но при этом были гомосексуалками. Делать аборт было уже поздно. Они сами не знали, хотят ли детей, но решили стать матерями, так как эта идея показалась им хорошей. Однако, узнав о мальчиках, они потеряли уверенность в том, что хотят сына. От них требовалось принять решение: оставить ребенка себе или отдать его государству. Им нужно было с кем-то поговорить. – Она замолчала и выжидающе посмотрела на Бах.

Звучало все это не слишком убедительно, но других версий не было. Им не помешало бы найти еще одно место. Это немного успокоило бы нервы Бах, и уж тем более – Штейнера.

* * *

– Самое подходящее заведение для Снарка, – сказал Штейнер.

– Правда? – спросила Бах, изучая фасад здания и пытаясь распознать в голосе Штейнера нотки сарказма.

Возможно, он был прав, и Беллман окажется именно здесь, решила она, однако это место мало чем отличалось от пятнадцати других, которые они успели обойти за три недели.

Заведение называлось «Гонг», хотя почему его так назвали, было совершено неясно. Это был не особенно популярный бар на 511-й штрассе Семьдесят третьего уровня. Штейнер и Бэбкок вошли внутрь, а Бах дважды обогнула квартал, чтобы ни у кого не возникло подозрений, будто они вместе, и лишь после этого отправилась в бар.

Внутри царил полумрак, но не такой густой, чтобы возникло желание воспользоваться фонариком. Продавали только пиво. В зале были столики и длинная деревянная барная стойка с медной подставкой для ног и вращающимися стульями. В углу стояло пианино, и темноволосая женщина принимала заказы. Старомодная обстановка в духе двадцатого века. Бах уселась в конце барной стойки.

Прошло три часа. После первой недели Бах едва не сошла с ума. Но теперь, кажется, научилась глядеть в пустоту или изучать свое отражение в зеркале бара, ни о чем при этом не думая.

Однако сегодняшняя ночь должна была стать последней. Через несколько часов ей предстояло запереться у себя в квартире, зажечь свечу перед кроватью и не выходить из дома, пока не станет матерью.

– У тебя такой вид, словно ты потеряла лучшего друга. Я могу угостить тебя чем-нибудь?

«Каждую ночь я раз по десять слышу нечто подобное», – подумала Бах, но вслух ответила:

– Как хотите.

Когда он сел, послышался звон. Бах тут же посмотрела вниз, а затем – на его лицо. Это был не тот мужчина, которого она видела в первую ночь в «Выбирай, что дают». В последнюю неделю стало невероятно модно носить колокольчики на гениталиях. Это поветрие оказалось даже популярнее, чем выращивание цветников на лобке, когда все бегали с крошечными цветочками, растущими из паха. Мужчин, которые носили колокольчики, называли «звенящими писями» или еще более приторно-ласково – «звенисями».

– Если предложишь позвонить в твой колокольчик, – непринужденным тоном сказала Бах, – станешь обладателем яиц всмятку.

– Да ну? – невинным голосом спросил он. – Я ни о чем таком даже и не думал. Честное слово.

Бах знала, что он собирался сказать что-то в этом духе, но его улыбка была такой искренней, что она тоже улыбнулась в ответ. Он протянул руку, и она пожала ее.

– Луиза Брехт, – сказала она.

– Я – Эрнст Фридман.

Разумеется, имя было ненастоящим, это удивило и немного расстроило Бах. Пока что он показался ей самым приятным мужчиной из всех, с кем она разговаривала за последние три недели. Она даже позволила ему выведать у нее ту выдуманную историю жизни, которую Бэбкок написала на второй день, и он слушал ее очень внимательно. Бах поймала себя на мысли, что сама почти поверила в эту историю, пережила то чувство безысходности, которое придало еще больше правдоподобия рассказу о скучной до жути жизни Луизы Брехт. Ничего подобного раньше ей не удавалось достичь.

Поэтому она испытала шок, когда увидела, что Бэбкок прошла у нее за спиной и направилась в туалет.

Бэбкок и Штейнер не теряли времени даром те двадцать минут, пока она общалась с «Фридманом». Микрофон, спрятанный в одежде Бах, позволял им услышать весь разговор, в то же время Штейнер снимал происходящее на крошечную телекамеру. Результат передавался на компьютер, сличавший голос и фотоизображение для получения удовлетворительного результата. Если совпадений не будет найдено, Бэбкок должна оставить в туалете записку. Вероятно, она именно этим и занималась в тот момент.

Бах увидела, как она вернулась и снова села за свой столик, а затем встретилась с ней взглядом в зеркале. Бэбкок едва заметно кивнула, и Бах почувствовала, как по коже у нее побежали мурашки. Возможно, этот человек и не был Беллманом – он мог оказаться одним из многочисленных мошенников или же имел на нее еще какие-то виды – однако это был первый настоящий прорыв за все время работы команды.

Она выждала немного, допила пиво, затем извинилась и сказала, что скоро вернется. Бах ушла в глубь бара и скрылась за занавеской.

Она толкнула первую попавшуюся дверь. В последнее время Бах побывала уже в стольких барах, что, казалось ей, она смогла бы найти уборную даже с кандалами на ногах и в кромешной тьме. И, похоже, она действительно попала в нужное место. Дизайн оформлен был в стиле двадцатого века – с керамическими раковинами, писсуарами и унитазами, скрытыми за металлическими стенками кабинок. Быстро осмотревшись по сторонам, она не нашла нужной ей записки. Нахмурившись, Бах устремилась обратно, толкнула дверь и едва не налетела на входящую пианистку.

– Прошу прощения, – пробормотала она и взглянула на дверь, где было написано: «Мужчины».

– Это особенность «Гонга», – пояснила пианистка. – Помните, в двадцатом веке туалеты были раздельными?

– Ну да, конечно, так глупо с моей стороны.

Нужная ей дверь оказалась в конце коридора, с лаконичной надписью: «Женщины». Бах вошла внутрь и нашла записку, приклеенную скотчем к внутренней стороне двери одной из кабинок. Ее распечатали на крошечном факс-принтере, который Бэбкок носила у себя в сумочке; на листке размером восемь на двенадцать миллиметров умещалось на удивление много текста, напечатанного мелким шрифтом.

Бах расстегнула свое материнское платье, села и начала читать.

Его официально зарегистрированным именем был Большой Говнюк Джонс. Не удивительно, что он предпочитал представляться иначе. Впрочем, такое имя он выбрал себе сам. Он родился на Земле, тогда его звали Эллен Миллер. Миллер была негритянкой, однако сменила пол и цвет кожи, чтобы замести следы и скрыться от полиции. И Миллер, и Джонс были замешаны в самых разных преступлениях: от грабежа и контрабанды мясом до убийств. Он несколько раз попадал в тюрьму, в том числе был отправлен в колонию-поселение на Копернике. Когда его срок заключения подошел к концу, он предпочел поселиться на Луне.

Не было никаких свидетельств того, что он и есть Беллман. Бах надеялась найти сведения о его склонности к каким-либо сексуальным извращениям, чтобы он стал больше соответствовать образу Беллмана. Ведь если Джонс и Беллман – одно лицо, значит, здесь наверняка замешаны большие деньги.

В этот момент Бах увидела красные туфли пианистки под дверью туалетной кабинки и тут же вспомнила один эпизод, который не давал ей покоя. Почему она пошла вслед за ней в туалет для мужчин? Затем ей что-то бросили под ноги, и она увидела вспышку ярко-фиолетового цвета.

Бах рассмеялась. Она встала и застегнула пуговицы.

– О нет, – проговорила она, продолжая хихикать. – На меня это не подействует. Всегда было интересно – каково это, если в тебя бросают оглушкой. – Она открыла дверь кабинки, пианистка никуда не ушла и убирала в карман защитные очки.

– Ты, наверное, начиталась дешевых триллеров, – сказала ей Бах, не переставая смеяться. – Разве ты не знала, что такие штуки безнадежно устарели?

Женщина с горестным видом развела руками.

– Я сделала то, что мне велели сделать.

Лицо Бах на мгновение помрачнело, но затем она снова рассмеялась.

– Но ты же знаешь, что оглушка не подействует, если сначала не дать жертве препарат, провоцирующий реакцию?

– А как же пиво? – с надеждой в голосе предположила женщина.

– Ой, надо же! Хочешь сказать… ты и тот парень с именем как у персонажа комиксов… ой, надо же! – Бах не удержалась и снова громко рассмеялась. В какой-то степени ей было даже жалко эту дурищу. – Ну что тебе сказать, он не подействовал. Может быть, срок годности истек. – Она уже собиралась сообщить женщине, что та арестована, но ей не хотелось обижать ее.

– Ладно, начнем все сначала, – сказала женщина. – Ну да, раз вы все еще здесь, я хочу, чтобы вы отправились на станцию метро у 500-й Западной штрассе. Поднимитесь вверх на один уровень. Возьмете с собой эту бумагу, введете все координаты, указывающие направление. Как только введете цифры, забудьте их. И проглотите листок бумаги. Справитесь?

Бах с хмурым видом посмотрела на листок.

– Пятисотая Западная, забыть цифры, съесть бумажку. – Она вздохнула. – Да, думаю, это у меня точно получится. Но запомните, я просто делаю вам одолжение. Как только вернусь, я…

– Хорошо, хорошо, просто сделайте все в точности, как я сказала. Знаю, вы подыгрываете мне, но давайте притворимся, что оглушка сработала, хорошо?

Предложение показалось Бах вполне разумным. Тот самый прорыв, который был так необходим. Очевидно, эта женщина, как и Джонс, была связана с Беллманом, кем бы он или она ни был. У Бах появился хороший шанс поймать его. Разумеется, номер она не забудет. Она уже собиралась предупредить женщину, что арестует ее сразу же, как только вернется, но ее снова перебили.

– Выходите через черный ход. И не теряйте времени. Не слушайте, что вам будут говорить, пока кое-кто не скажет: «Я повторю три раза». После этого притворитесь, что игра окончена.

– Хорошо. – Бах была в восторге от предстоящего дела. Наконец-то ее ждало настоящее большое приключение. Многие считают, что именно такой и бывает основная работа полиции. Но Бах прекрасно знала, что она по большей части скучна, как фоновая музыка в кафе.

– И я заберу ваше платье.

Бах отдала ей платье и поспешила к черному ходу, совершенно обнаженная и с радостной улыбкой на губах.

* * *

Это было поразительно. Бах по очереди набирала цифры, и они так же поочередно исчезли из ее памяти. В руках у нее осталась бумажка, содержание которой было ей совершенно непонятно, как если бы его напечатали на суахили.

– Подумать только! – сказала она самой себе, когда оказалась одна в двухместной капсуле. Рассмеявшись, она смяла листок и бросила себе в рот, как заправская шпионка.

* * *

Бах не имела ни малейшего понятия, где она находится. Примерно полчаса капсула ехала в неизвестном направлении, после чего остановилась на частной станции метро, ничем не отличавшейся от тысячи ей подобных. Ее ожидал мужчина. Она улыбнулась ему.

– Я должна встретиться с вами? – спросила она.

Он пробормотал что-то неразборчивое. Когда стало ясно, что Бах его не поняла, он нахмурил брови. Затем она догадалась, в чем заключалась проблема.

– Извините, я никого не должна слушать. – Она беспомощно пожала плечами. – Даже не предполагала, что это сработает так здорово.

Мужчина начал размахивать руками, в которых что-то держал. Бах сначала нахмурила лоб, а затем широко улыбнулась.

– Шарады? Ладно. Похоже на…

Но он продолжал размахивать руками и тыкать ей в лицо какой-то предмет. Это оказались наручники.

– Ну хорошо. Если вам так хочется. – Она вытянула руки и соединила запястья, а он защелкнул наручники.

– Я повторю три раза, – сказал он.

И тогда Бах начала кричать.

* * *

Прошло несколько часов, прежде чем Бах пришла в себя и наконец собралась с мыслями. Долгое время она ничего не могла сделать, ее трясло, рвало, она тихо всхлипывала. Постепенно Бах осознала, где находится. Это была комната без мебели, а она лежала на голом полу. Пахло мочой, рвотой и страхом.

Бах осторожно подняла голову. На стенах виднелись красные полоски, некоторые были яркими, свежими, другие – уже почти коричневыми. Она попыталась сесть и поморщилась. Подушечки ее пальцев были содраны в кровь.

Сначала она попробовала открыть дверь, но оказалось, что у двери внутри не было ручки. Она ощупала все полки на стенах, прикусывая язык, когда боль в скованных руках становилась слишком сильной, но так и не смогла найти выхода. Бах снова уселась и задумалась над своим положением. Ничего хорошего оно не сулило, однако она была готова предпринять все, что в ее силах.

Кажется, прошло около двух часов, прежде чем дверь открылась. Она не могла точно сказать. Явился тот же самый мужчина в сопровождении незнакомой женщины. Оба вошли только после того, как дверь полностью распахнулась внутрь, вероятно, опасались неожиданного нападения. Бах, сжавшись, сидела в дальнем углу, и когда они подошли к ней, снова начала кричать.

В руке мужчины что-то блеснуло. Это был цепной нож. Он сжимал резиновую рукоятку со встроенной батарейкой. Из рукоятки торчало тупое пятнадцатисантиметровое лезвие с сотней маленький зубьев. Мужчина покрепче обхватил рукоятку, нож издал пронзительный визг и цепной механизм заработал. Бах закричала громче, вскочила и прижалась спиной к стене. Поза выдавала ее беззащитность. Очевидно, они купились на этот прием, потому что, когда она ударила ногой в горло мужчине, тот в ответ чиркнул в воздухе ножом с небольшим опозданием и не смог ранить ее в ногу. Других попыток он не предпринимал, так как рухнул на пол, кашляя и захлебываясь собственной кровью. Бах подобрала упавший нож.

Женщина была безоружна. Она приняла правильное, но запоздалое решение – кинулась к двери и, опрокинутая подножкой Бах, упала плашмя.

Бах хотелось забить ее насмерть, но из-за резких движений она слишком перенапрягла мышцы и, согнувшись пополам от сильной схватки, стала падать, вытянув вперед руки, чтобы защитить живот. Ее скованные руки должны были удариться о предплечье женщины. Бах не могла выпустить нож или упасть на свои ободранные пальцы, и пока она лихорадочно соображала, как поступить, всю ту секунду, что падала в замедляющей движение лунной гравитации, ее кулаки стукнулись об пол прямо за рукой женщины.

Послышался едва уловимый жужжащий звук. Тонкая струйка крови ударила в руку и плечо Бах, а также в стену, находившуюся в трех метрах от нее. Рука у женщины отвалилась.

Они обе какое-то время молча смотрели на нее. Затем женщина с удивлением посмотрела на Бах.

– Совсем не больно, – отчетливо произнесла она, после чего стала подниматься, забыв, что у нее больше нет руки, и снова упала. Какое-то время она барахталась, как перевернутая на спину черепаха, кровь хлестала из раны, она сильно побледнела и наконец затихла.

Бах неуклюже встала, судорожно хватая ртом воздух. Немного постояла на месте, пока не пришла в себя.

Мужчина был все еще жив, но дышал еще хуже, чем Бах. Она посмотрела на него. Он еще мог выжить. Бах взглянула на нож в руке, затем села перед ним на корточки и коснулась острием лезвия его шеи. Вновь поднимаясь, она уже была уверена, что он никогда больше не вырежет ни одного ребенка из материнского чрева.

Бах быстро подошла к двери и огляделась по сторонам. Там никого не было. Вероятно, крики были здесь обычным делом, или же она убила всех участников преступления.

Бах прошла по коридору около пятидесяти метров, когда начались родовые схватки.

* * *

Она не знала, где находится, но точно не в том месте, где встретила свой конец Элфреда Тонг. Это была старая часть города, здесь размещались в основном производственные предприятия, возможно, совсем рядом с поверхностью. Бах пыталась открыть двери в надежде выбраться в общественные коридоры, где она смогла бы позвонить. Но двери, которые ей удавалось открыть, вели в складские помещения, а те, что, вероятно, были дверями в офисы, оказались закрыты на ночь.

Наконец ей все же удалось попасть в один из офисов. Бах осмотрелась и поняла, что из этого помещения больше никуда нельзя попасть. Она уже собралась захлопнуть дверь и бежать дальше, когда вдруг заметила телефон.

Мышцы живота снова сжались в тугой узел, когда она упала на колени перед столом и набрала «БЕЛЛМАНХХХ». Экран тут же засветился, но она нажала на кнопку, чтобы отключить его.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Я – лейтенант Бах, код Один – офицер в беде. Вы должны отследить, откуда поступил звонок и прислать помощь. И поторопитесь.

– Анна, это ты?

– Лиза? – Она не ожидала услышать голос Бэбкок.

– Да. Я в штабе. Мы надеялись, что тебе удастся выйти с нами на связь. Куда нам ехать?

– В том-то и дело, что я не знаю. Они использовали оглушку и заставили меня забыть дорогу. И…

– Нам все это уже известно. Послушай. После того, как ты не вернулась через пару минут, мы проверили туалет, но не нашли там тебя. Тогда мы арестовали всех, кто находился в баре. Мы взяли Джонса и пианистку.

– Так заставьте ее рассказать, где я.

– Боюсь, от нее мы уже ничего не добьемся. Умерла во время допроса. Но вряд ли ей было что-то известно. Тот, на кого она работала, очень осторожен. Как только мы ввели ей сыворотку правды, у нее взорвалась голова и забрызгала мозгами всю комнату. Нам известно, что она была наркоманкой. С мужчиной мы действуем осторожнее, но он знает еще меньше, чем она.

– Блестящий результат!

– Тебе нужно убираться оттуда, лейтенант. Это ужасно. Ты попала… да ты сама знаешь, в какое вляпалась дерьмо. – Бэбкок замолчала, словно лишилась на мгновение дара речи, а когда снова заговорила, ее голос дрожал. – Анна, речь идет о контрабанде мясом. Ей-богу, теперь это происходит и на Луне.

Бах нахмурила лоб.

– Что ты имеешь в виду?

– Они добывают мясо для мясоедов, вот, черт побери, что. Мясным наркоманам. Люди, которые одержимы мясом, готовы платить за него любые деньги.

– Ты же не пытаешься сказать…

– А почему, черт возьми, нет? – выпалила Бэбкок. – Сама посуди. На Земле до сих пор есть места, где можно выращивать животных, если соблюдать особые меры предосторожности. Здесь же такая плотность населения, что никто на подобное не решится. Кто-нибудь почувствует запах, либо канализационные камеры заметят продукты животного происхождения. Этот номер не пройдет.

– Тогда зачем?..

– И какое мясо тогда остается в наличии? – продолжала Бэбкок. – Этого мяса вокруг нас ходят тонны. Его не нужно выращивать и прятать. Просто бери и забивай, как только появится клиент.

– Но это же каннибализм? – слабым голосом пробормотала Бах.

– И что с того? Мясо, оно мясо и есть. Для тех, кто его любит. На Земле тоже продают человеческое мясо и очень дорого, потому что, говорят, его вкус… ой, меня сейчас вырвет.

– Меня тоже. – Бах почувствовала еще один спазм в животе. – Вам удалось отследить, где я нахожусь?

– Не так быстро. Кажется, возникли сложности.

Бах почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она этого не ожидала, но ей ничего больше не оставалось, как ждать. Разумеется, компьютеры в конце концов справятся с задачей.

– Лиза, дети… им нужны дети?

Бэбкок вздохнула.

– Этого я тоже не могу понять. Если увидишь Беллмана, может, сама его спросишь? Если тебя это немного успокоит, то мясо взрослых они тоже продают.

– Лиза, мой ребенок на подходе.

– Боже мой!

* * *

В течение следующей четверти часа Бах несколько раз слышала топот бегущих ног в коридоре. Один раз кто-то заглянул в помещение, осмотрелся, но не заметил Бах, которая сидела под столом, одной рукой закрывая индикатор готовности на телефоне, а второй – крепко сжимая цепной нож. За это время она успела разрезать ножом металлическую полоску, соединявшую наручники. На это ушло всего несколько минут – крошечные зубья оказались очень острыми.

Через каждые несколько минут Бэбкок выходила на связь с комментариями вроде: «Мы начали проверять все анклавы на верхних уровнях Луны». Бах поняла, что телефон, которым она пользовалась, защищен устройством, не позволяющим отслеживать его местоположение. Она ничего не могла предпринять. Компьютеры Беллмана и Бэбкок вели настоящее интеллектуальное сражение, а родовые схватки повторялись через каждые пять минут.

– Беги! – закричала Бэбкок. – Скорее выбирайся оттуда!

Бах старалась не обращать внимания на спазмы в животе и сражалась с туманом в глазах. Она хотела расслабиться и поскорее родить. Неужели ей не удастся хоть немного побыть в тишине?

– Что? Что случилось?

– Кто-то рядом с тобой выяснил, что ты, возможно, используешь телефон. Они знают, какой именно телефон и могут появиться в любой момент. Уходи оттуда, скорее!

Бах вскочила и выглянула за дверь. Ничего. Никаких звуков, никакого движения. Куда бежать: налево или направо?

Судя по всему, это не имело значения. Она согнулась, схватившись за живот, и побрела по коридору.

* * *

Наконец что-то новенькое.

На двери висела табличка с надписью: «ФЕРМА. ТОЛЬКО ДЛЯ СПЕЦИАЛЬНОГО ПЕРСОНАЛА. ТРЕБУЕТСЯ СКАФАНДР». А за дверью – кукурузные початки на восьмиметровых стеблях, бесконечные ряды кукурузы, исчезавшие где-то за горизонтом вдали. От такого зрелища голова пошла кругом. Сквозь прозрачный пластиковый пузырь проникали солнечные лучи – жесткие белые лучи солнца Луны.

На несколько минут ей показалось, что она заблудилась. И тем не менее она знала, где находится. Если бы только ей удалось добраться до телефона! Но она была уверена, что теперь его строго охраняют.

Найти ее будет несложно. Бах выбрала один из початков: длинных, как ее рука, и толстых, как ее ляжка, отодрала от него листья, и да – на каждом маленьком желтом зернышке стоял значок торговой марки, зеленый рисунок в виде смеющегося человечка со сложенными на груди руками. Значит, она была на плантации Лунафуд. Как ни странно, но плантация находилась прямо над полицейским участком, пятью уровнями выше. Впрочем, с таким же успехом она могла быть и в миллиарде километров от него.

Идея спрятаться среди кукурузы показалась Бах не такой уж и плохой. Она шла вдоль стеблей, стараясь как можно дольше оставаться на ногах. Чем дальше она уйдет от стен, тем труднее ее будет отыскать. Но теперь она отчаянно хватала ртом воздух и с трудом сдерживала желание покрепче сжать пах.

Ей не было больно. Акушерка работала исправно, и, несмотря на то что Бах находилась во власти невероятно сильных ощущений, она совершенно не испытывала боли. Но игнорировать это состояние становилось невозможно, ее тело не хотело больше двигаться, оно хотело лечь и сдаться. Однако она не могла этого допустить.

Бах медленно переставляла ноги: сначала одну, потом – другую. Ее босые ступни покрылись землей. На холмиках, где росла кукуруза, почва была суше, и она старалась идти по ней, чтобы оставлять как можно меньше следов.

Жарко. Здесь было, наверное, выше пятидесяти градусов. И влажность высокая. Настоящая паровая баня. Пот градом стекал у нее по телу. Она видела, как капли пота падали с ее носа и подбородка, пока она продолжала брести вперед.

Ее вселенная уменьшилась до двух вещей: вида ее ног, которые она механически передвигала – эти ноги то появлялись, то исчезали в ее сузившемся поле зрения; и ощущения тугой ленты, стянувшей ей живот.

Затем вдруг она перестала видеть свои ноги. На мгновение ее охватило беспокойство, Бах не могла понять, куда они подевались. На самом деле в тот момент она вообще ничего не видела.

Бах перевернулась на спину и выплюнула землю. Стебель кукурузы сломался у основания, когда она налетела на него. Наверху над ней простирался купол с навесным мостиком, а над головой в неподвижном воздухе лениво покачивались с дюжину кукурузных початков. Снизу это смотрелось даже красиво. Початки кукурузы устремлялись к черной заплатке неба, а зеленые стебли и листья, словно лучи, расходились во все стороны. Отличное место, чтобы задержаться здесь подольше. Ей не хотелось больше вставать.

В этот момент, несмотря на акушерку, она почувствовала боль, застонала, схватила обеими руками упавший кукурузный стебель и сжала зубы. Открыв снова глаза, она обнаружила, что стебель разломился надвое.

Джоанна дала о себе знать.

Бах удивленно выпучила глаза и открыла рот. Что-то двигалось у нее внутри, что-то слишком большое для ребенка, и это нечто, казалось, было способно разорвать ее.

На мгновение она расслабилась, стараясь дышать не очень глубоко и ни о чем не думать, а затем опустила руки вниз живота. Что-то круглое и мокрое выбиралось из нее. Она ощущала его выпуклые части и маленькие впадины. Просто поразительно!

Бах улыбнулась впервые за миллион лет и начала тужиться. Уперлась в почву сначала пятками, а затем – и носками, оторвала бедра от черной земли. Внутри снова что-то зашевелилось. Она снова двигалась. Джоанна, Джоанна, Джоанна появлялась на свет.

Все закончилось так быстро, что она только удивленно вскрикнула. Какое-то влажное скольжение, и ее ребенок упал на землю. Бах перевернулась на бок и уткнулась лбом в землю. Весь мокрый, покрытый кровью младенец лежал у нее между ног.

Бах сделала все необходимое. Когда пришло время перерезать пуповину, ее рука машинально потянулась к цепному ножу. Но она замерла, вспомнив руку мужчины, с угрозой сжимавшую его, и почти сверхзвуковое жужжание этого оружия, которое за несколько секунд выпотрошило бы и ее, и Джоанну.

Бах отбросила нож, склонилась над ребенком и перегрызла пуповину.

* * *

Прижав между ног пригоршню кукурузных рылец, она смогла остановить кровь. Отошла плацента. Бах ослабла, ее трясло и больше всего хотелось просто лежать на мягкой и теплой земле.

Но сверху донесся крик. Какой-то мужчина перегнулся через перила мостика. В ответ вокруг нее со всех сторон послышались крики. Где-то далеко в поле почти у самого горизонта возникла крошечная фигура и стала приближаться к ней.

Бах не думала, что ей удастся встать, но она смогла сделать это. Смысла бежать почти не было, и все же она побежала, держа в одной руке цепной нож, а другой прижимая к себе Джоанну. Если они ее догонят и попытаются схватить, она умрет на груде изрезанных тел.

Зеленый луч, словно палец, с шипением воткнулся в землю прямо у ее пятки. Она тут же перебежала в соседний ряд. О рукопашной схватке можно было забыть.

Теперь бежать было намного сложнее, ей приходилось перепрыгивать через грядки, а не двигаться вдоль них. Зато мужчина за ее спиной не мог хорошенько прицелиться.

Однако она понимала, что долго так продолжаться не может. Какой бы обширной ни была кукурузная плантация, теперь она видела, где та заканчивалась. Бах выбежала на десятиметровый участок незасаженной земли между кукурузным полем и краем купола.

Перед ней высилась сплошная четырехметровая металлическая стена. Наверху стены начинался прозрачный материал, из которого состоял купол. Снаружи купол соединяла и скрепляла целая паутина тонких кабелей.

Казалось, что бежать больше некуда, но в этот момент она увидела знакомый голубой свет.

* * *

Наружная дверь была наглухо задраена, внутренняя – открыта. Бах быстро сделала то же самое, что и Тонг, однако она знала, что у нее больше шансов продержаться хотя бы некоторое время. Шлюз был старый, без внешней панели управления. Им придется отключить аварийный сигнал внутри шлюза, а затем – прожечь дверь. А на это требовалось какое-то время.

Убедив себя, что снаружи никто не сможет разгерметизировать шлюз – прежде она даже не задумывалась о такой возможности, но теперь поняла, что в крайнем случае, если повернуть один из рычагов, включится аварийная система, которая воспрепятствует разгерметизации, – и лишь после этого осмотрелась.

Модель шлюза была рассчитана на пять человек, для прохода рабочих бригад. На полу стоял ящик с инструментами, в углу лежали мотки нейлоновых веревок. В стену был встроен шкаф.

Бах открыла его и обнаружила скафандр.

* * *

Скафандр оказался большим, но и Бах была женщиной крупной. Она растянула регулировочные ремни, чтобы поместиться внутри вместе с Джоанной.

Мысли лихорадочно крутились в голове, она изо всех сил боролась с переутомлением.

Почему здесь оказался скафандр?

Сначала она не могла найти ответ на этот вопрос, но потом вспомнила, что мужчина, который стрелял в нее, был без скафандра, как и человек на мостике. Других своих преследователей Бах не видела, но была готова поклясться, что и они тоже не носили скафандров.

Значит, та табличка на двери о мерах безопасности всеми игнорировалась. Ведь известно, что правила охраны воздушной среды и техника безопасности были чрезмерно строгими. От безвоздушного пространства ферму отделял только пластиковый купол. Поэтому данное место можно было автоматически классифицировать как опасную зону. На деле же здесь вполне можно было находиться и без скафандра.

Сами скафандры требовались только в особых случаях, чтобы выходить на поверхность. Скафандр был большим, чтобы его можно было подогнать под любую фигуру.

Интересно.

Джоанна закричала в первый раз, когда Бах застегивала скафандр. В этом не было ничего удивительного. Малышка оказалась прижата к телу Бах, но ее никто не держал. Бах быстро просунула крошечные ножки в одну из штанин скафандра, однако это было не слишком удобно. Она старалась не обращать внимания на дискомфорт, в то же время борясь с желанием дотронуться до нее. Бах повернулась к панели управления шлюзом.

Отыскав рычаг управления воздушным клапаном, она медленно повернула его и открыла небольшую щелку, чтобы воздух начал выходить, но совершенно бесшумно и люди снаружи не услышали бы этого. Часть внутренней двери начала светиться. Но Бах это не волновало, ручным лазерам вряд ли удалось бы прожечь металл. Наверняка кто-то побежал за специальной техникой. Идти в соседние шлюзы, которые также, возможно, оснащены скафандрами, особого смысла не было – они не смогли бы открыть дверь снаружи из-за давления воздуха, им также не удалось бы перезагрузить шлюз, пока она находилась внутри и могла отменить команду.

Если только они не догадаются, что она надела скафандр и не будут ждать ее снаружи, пока дверь откроется…

Она прождала несколько мучительных минут, пока весь воздух не просочился наружу. И вдруг Беллман заговорил с ней, от чего ей стало совсем не по себе.

– Твое положение безнадежно. Думаю, ты и сама об этом знаешь.

Она подпрыгнула на месте, когда поняла, что тот обращается к ней по внутренней связи, к которой была подключена рация в ее скафандре.

– Ничего не хочу слушать, – сказала она. – Полиция будет здесь через несколько минут. Вам лучше бежать отсюда, пока есть такая возможность.

– Прости. Но так дело не пойдет. Я знаю, что ты с ними связалась, но мне также известно, что они не смогли вычислить, где ты находишься.

Давление опустилось до нулевой отметки. Сжав в руке цепной нож, Бах открыла дверь. Она высунула голову. Снаружи ее никто не ждал.

Пройдя пятьдесят метров по слегка холмистой местности, она внезапно остановилась.

До ближайшего шлюза, который не вел бы обратно на плантацию, было минимум километра четыре. Воздуха ей бы хватило, но она сомневалась, что у нее достаточно сил для такой прогулки. Акушерка спасала ее от боли, которую она в тот момент должна была испытывать, но руки и ноги словно налились свинцом. Смогут ли преследователи догнать ее? Вполне возможно.

Разумеется, существовал и другой вариант.

Она подумала о том, какую участь они уготовили для Джоанны, а затем направилась обратно широкими шагами. Бах двигалась, словно конькобежец, ее ноги были совсем рядом с поверхностью.

Только с третьего прыжка ей удалось схватиться рукой в перчатке за верхний край металлической стены. Но она не смогла поднять свой вес на одной руке. Бах поняла – еще немного, и она рухнет без сил. Держась обеими руками, она кое-как вскарабкалась на узкий выступ, под ногами у нее оказались болты, которыми поддерживающие кабели крепились к верхней части стены. Она наклонилась и посмотрела через прозрачный вакуумный пластик. У внутренней двери в шлюз собралось пять человек. Один из них сидел на корточках, положив руки на колени, но затем встал и нажал на кнопку около двери в шлюз. Теперь она видела только его макушку, скрытую под синей бейсболкой.

– Ты нашла скафандр, не так ли? – спросил Беллман. Его голос был тихим и бесстрастным. Бах ничего не ответила. – Ты еще слышишь меня?

– Я тебя слышу, – сказала Бах и покрепче сжала цепной нож. Легкая вибрация в перчатке служила единственным подтверждением того, что он все еще работает. Бах прижала лезвие к пластиковой пленке и начала чертить квадрат площадью в один метр.

– Я предполагал нечто подобное, – сказал он. – Значит, ты уже выбралась. Разумеется, я не стал бы говорить о скафандре, если бы ты уже не нашла его, пока один из моих людей не добрался бы до соседнего шлюза и не вернулся бы обратно по поверхности. Именно это он сейчас и делает.

– Хм… угу. – Бах хотела, чтобы он продолжал говорить с ней. Она боялась, что они услышат жужжание ножа, когда тот будет медленно разрезать плотный пластик.

– Только ты можешь не знать, что у него есть инфракрасный датчик. Он пользовался им, чтобы выследить тебя, пока ты была внутри. Этот датчик заставляет твои следы светиться. Даже сквозь сапоги скафандра ты выделяешь достаточно тепла, чтобы он вычислил тебя. Очень хорошее устройство.

Бах об этом не подумала, и ей это совсем не понравилось. Возможно, следовало попытаться добраться до следующего шлюза. Когда этот человек явится, он увидит, что она вернулась обратно.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – спросила Бах. Теперь по краям квадрата появились неглубокие надрезы, но на все это ушло слишком много времени. Она сосредоточилась на нижней стороне, двигая ножом в обе стороны.

– Размышляю вслух, – сказал он с напряженным смешком. – Согласись, эта игра так бодрит? И ты – самая способная добыча, которую мне доводилось преследовать за долгие годы. В чем секрет твоего успеха?

– Я работаю в полиции, – сказала Бах. – Твои люди угодили в ловушку.

– А, это многое объясняет, – почти что с благодарностью сказал он.

– Да кто ты вообще такой? – спросила она.

– Можешь называть меня Беллманом. Когда я услышал, что твои люди называют меня так, мне понравилось.

– Почему младенцы? Я этого не могу понять.

– А почему телятина? Почему молочная ягнятина? Откуда мне знать? Я такое не ем. Я ничего не смыслю в мясе, но у меня чутье на выгодные дела и прибыльный бизнес. Один из моих клиентов заказывает младенцев, и он их получает. Я могу достать товар любого возраста. – Он снова вздохнул. – Это было так просто, что мы расслабились. Проявили беспечность. Работа казалась такой рутинной. Теперь же мы будем убивать быстро. Если бы тебя убили, когда ты только вышла на станции метро, это избавило бы нас от многих хлопот.

– Я надеюсь доставить вам хлопот больше, чем ты думаешь. – Черт возьми! Почему нож до сих пор не прорезал пластик? Она не представляла, что это будет так долго. – Если честно, я не понимаю, почему вы до сих пор меня не убили. Почему заперли вместо того, чтобы прикончить еще несколько часов назад?

– Боюсь, что из жадности, – сказал Беллман. – Видишь ли, они не собирались убивать тебя. Ты запаниковала. Я пытаюсь одновременно вести несколько дел. От живых беременных женщин тоже есть польза. У меня много клиентов. И младенцам мы находим применение. Обычно держим их несколько месяцев.

Бах знала, что как хороший полицейский должна расспросить его об этом. В департаменте захотят узнать о его деятельности. Вместо этого она со всей силы налегла на нож и едва не прокусила себе нижнюю губу.

– Такая, как ты, могла бы мне пригодиться, – сказал он. – Ты же не думаешь, что тебе удастся сбежать? Почему бы тебе все хорошенько не обдумать? Мы могли бы…

Сквозь прозрачный купол Бах увидела, как Беллман поднял голову. Он так и не дорассказал, в чем заключалось его предложение. На мгновение она увидела его лицо – самое заурядное лицо, которое можно обнаружить в бухгалтерии или в банке – и, к своему удовлетворению, поняла, что он осознал свою ошибку. Он не стал тратить время на сожаления. Тут же сообразил, где находится единственный путь к спасению. Бросив своих людей, по-прежнему пытавшихся взломать дверь в шлюз, и даже не предупредив их, Беллман со всех ног помчался обратно к кукурузному полю.

В этот момент нижняя сторона квадрата отделилась. Бах почувствовала, как будто кто-то потянул ее за руку и отошла по узкому карнизу в сторону от образовавшегося отверстия. Постепенно квадрат беззвучно оторвался и полетел вниз. По куполу во все стороны расползлись трещины, а сам пузырь едва заметно задрожал.

Картина выглядела жутковатой; было абсолютно тихо и почти ничего не видно, кроме воздуха, вихрем вырывавшегося через зияющее отверстие. Затем неожиданно полетел град стеблей, листьев и початков, они мчались во тьму стремительно, словно артиллерийские снаряды. Вскоре этот поток стал белым, и Бах не могла понять, почему.

Затем появилось первое тело, оно отлетело на впечатляющее расстояние, прежде чем приземлиться в серую пыль.

* * *

Когда приехала Лиза Бэбкок, место напоминало шумный улей. С дюжину полицейских гусеничных машин было припарковано у стены, еще несколько дюжин находились в пути. Над всеми беззвучно крутились синие огоньки. Она ничего не слышала, кроме собственного дыхания, коротких комментариев спасателей и тихого жужжание собственных ног.

Пять тел лежали вдоль стены около большого отверстия, которое пришлось проделать, чтобы транспортные средства смогли заехать на территорию плантации. Бэбкок равнодушно посмотрела на них. Они выглядели так, как и должны были выглядеть тела, которыми сначала выстрелили из пушки, а затем подвергли быстрой заморозке.

Бах среди них не было.

Она вошла под купол и не сразу смогла понять, что это за белые смятые, похожие на губку шарики, которыми здесь все было усыпано. Но, взяв в руки пригоршню, сразу догадалась – попкорн. Слой попкорна был не меньше двадцати сантиметров и продолжал расти, так как под жесткими солнечными лучами в вакууме зерна кукурузы высыхали и взрывались. Если Бах находилась здесь, то на поиски ее тела могло уйти несколько дней. Она снова вышла наружу и начала обходить стену по периметру, удаляясь от того места, где кипела работа.

Бэбкок обнаружила тело, лежащее ничком в тени стены. Его почти не было видно, и она едва не споткнулась об него. Ее удивило, что труп был в скафандре. Но если Бах успела надеть скафандр, почему же она погибла? Поджав губы, Бэбкок схватила тело за плечо и перевернула его.

Это был мужчина, который с изумлением смотрел на торчавшую из его груди рукоятку цепного ножа, окруженную похожим на смятый цветок черным пятном замерзшей крови. Бэбкок бросилась бежать.

Оказавшись перед шлюзом, она замолотила кулаками в железную дверь, затем прижалась к ней шлемом скафандра. После долгой паузы она услышала ответный стук.

* * *

Прошло еще пятнадцать минут, прежде чем они смогли подогнать спасательную машину и состыковать ее с дверью шлюза. Бэбкок была в машине, когда дверь распахнулась. Она вбежала, просто растолкав своих коллег-копов такими сильными ударами локтями, что едва не сломала им ребра.

Сначала она подумала, что, несмотря на все надежды, Бах умерла. Та полулежала, прислонившись спиной к стене и обнимала младенца. И, кажется, даже не дышала. Мать и дитя были покрыты слоем пыли, а ноги Бах – перепачканы кровью. Она казалась невероятно бледной. Бэбкок подошла к ней и протянула руки к ребенку.

Бах прижала к себе малышку, проявив удивительную силу. Ее запавшие глаза посмотрели на Бэбкок, взгляд начал проясняться. Затем она обернулась к Джоанне и улыбнулась блаженной улыбкой.

– Правда, она самое милое создание на свете?

Пустячок

[Багатель[22]]

На Лейштрассе, на Сорок пятом уровне, прямо возле цветочно-сувенирного магазина «Багатель», примерно в сотне метров вниз по променаду от площади Процветания, стояла бомба.

– Я бомба, – сказала бомба прохожему. – Я взорвусь через четыре часа, пять минут и семнадцать секунд. Моя мощность равна пятидесяти тысячам английских тонн тринитротолуола.

Небольшая группа людей собралась посмотреть на нее.

– Я сработаю через четыре часа, четыре минуты и тридцать семь секунд.

Пока бомба говорила, несколько человек встревожились. Они вспомнили, что у них есть дела в других местах и устремились прочь. Чаще всего они торопились к поездам подземки до Кинг-сити. Вскоре поезда оказались переполнены, а на платформах началась толчея.

Бомба выглядела как металлический цилиндр высотой в метр и длиной в два метра, установленный на четыре поворачивающихся колеса. Наверху цилиндра были смонтированы четыре телекамеры, медленно сканирующие все вокруг, поворачиваясь на девяносто градусов. Никто не смог вспомнить, как она там появилась. Бомба немного походила на муниципальную машину для уборки улиц – возможно, из-за этого ее никто и не заметил.

– Моя номинальная мощность пятьдесят килотонн, – с легкой гордостью сообщила бомба.

Вызвали полицию.

* * *

– Так вы говорите, атомная бомба?

Начальник муниципальной полиции Анна-Луиза Бах ощутила жжение в желудке и потянулась к коробочке с лекарственными леденцами. Ей давно было пора заменить желудок, но частота, с какой она делала такие замены, вкупе с размером ее зарплаты, вынуждала ее все больше полагаться на временные меры. Да и цена клонированных трансплантатов постоянно росла.

– Она говорит про пятьдесят килотонн, – подтвердил мужчина на экране. – Не представляю, чем еще она может быть. Конечно, если только это не муляж. Мы запросили детекторы радиации.

– Вы сказали «она говорит». Вы имели в виду записку, или телефонный звонок, или что?

– Нет. Она реально с нами разговаривает. И вполне дружелюбно, но мы еще не дошли до просьбы самоотключиться. Может статься, что ее расположение к собеседнику не заходит настолько далеко.

– Несомненно. – Она сунула в рот еще один леденец. – Конечно, вызывайте взрывотехников. Потом скажите им, чтобы они ничего не предпринимали до моего приезда, только присматривали за ситуацией. Мне надо сделать несколько звонков, и я буду у вас. Через тридцать минут, не больше.

– Хорошо. Сделаю.

Ничего не оставалось, кроме как искать помощь. На Луне еще никогда не взрывали атомную бомбу. У Бах не имелось никакого опыта работы с ними, равно как у группы полицейских взрывотехников. Она набрала номер на компьютере.

Роджер Бирксон любил свою работу. Не столько из-за условий на рабочем месте – они были ужасными, – а из-за дополнительных льгот. Он пребывал на дежурстве тридцать дней, круглосуточно, за почти астрономическую зарплату. Потом получал одиннадцать месяцев оплачиваемого отпуска. Платили ему весь год независимо от того, приходилось ли ему применять свои особые таланты в течение тридцати дней дежурства или нет. В этом смысле он был как пожарный. В каком-то смысле он и был пожарным.

Свои долгие отпуска он проводил на Луне. Никто и никогда не спрашивал Бирксона, почему он так поступает. А если бы и спросили, он и сам не назвал бы причину. Но заключалась она в подсознательном убеждении, что однажды вся планета Земля взорвется, превратившись в величественный огненный шар. И он не хотел там находиться, когда это произойдет.

Работой Бирксона было обезвреживание бомб, а работал он на геополитическое административное образование под названием Объединенная Экономика Европы. Находясь на дежурстве, он мог спасти жизни двадцати миллионов европейцев ОЭ.

Из тридцати пяти терранских экспертов-взрывотехников, проводивших отпуск на Луне во время угрозы взрыва бомбы на Лейштрассе, Бирксон оказался ближе всего к предполагаемому эпицентру взрыва. Центральный компьютер отыскал его через двадцать пять секунд после того, как Бах положила трубку, доложив о ситуации. Он выстраивал патт на семнадцатом грине подземного поля для гольфа «Пылающее дерево» в полукилометре от площади Процветания, когда его сумка для клюшек зазвонила. Бирксон был богат. Он нанимал кадди[23], а не использовал механическое устройство. Кадди бросил флаг, который держал, и пошел отвечать на звонок. Бирксон сделал пару тренировочных замахов, но обнаружил, что утратил сосредоточенность. Он расслабился и взял трубку.

– Мне нужен ваш совет, – сообщила Бах без всяких предисловий. – Я начальник муниципальной полиции Нового Дрездена, Анна-Луиза Бах. Мне доложили об атомной бомбе на Лейштрассе, а у меня нет никого с опытом по таким проблемам. Можете встретиться со мной на станции подземки через десять минут?

– Вы с ума сошли? Я иду на семьдесят пять, осталось две лунки, легкий трехфутовый на семнадцатой и потом пар[24] на пять на последней лунке, и вы ожидаете, что я отправлюсь ковыряться с муляжом?

– И вы точно знаете, что это окажется муляж? – спросила Бах, желая услышать в ответ «да».

– Ну, нет, я ведь только что о ней услышал. Но девяносто процентов из них оказываются муляжами, знаете ли.

– Прекрасно. Рекомендую вам продолжать игру. А поскольку вы настолько уверены, я прикажу заблокировать «Пылающее дерево» до конца чрезвычайной ситуации. Я хочу, чтобы вы там и оставались.

Бирксон поразмыслил над ее словами.

– Насколько далеко эта ваша Лейштрассе?

– Примерно шестьсот метров. На пять уровней выше вас, и на один сектор в сторону. Не волнуйтесь. Между вами и муляжом десятки стальных пластин. Вы просто сидите там и не высовывайтесь, хорошо?

Бирксон промолчал.

– Я буду на станции через десять минут, – сказала Бах. – Прибуду в специальной капсуле. Последней на ближайшие пять часов.

И она положила трубку.

Бирксон задумчиво уставился на стену подземной полости. Затем опустился на колени и наметил линию удара. Нацелился для точной подачи мяча, сделал удар и услышал милый сердцу звук, когда мяч скатился в «чашку».

Он с тоской посмотрел на последнюю, восемнадцатую тишку[25] и побежал к зданию клуба.

– Я скоро вернусь, – бросил он через плечо.

Капсула Бах опоздала на две минуты, но появления Бирксона ей пришлось ждать еще минуту. Она кипела от злости, стараясь не смотреть на встроенные в запястье часы.

Бирксон вошел в капсулу все еще с клюшкой в руке, и их головы дернуло назад, когда капсула рванула с места. Они проехали лишь небольшое расстояние, потом остановились. Дверь не открылась.

– Наверное, система перегружена, – предположила Бах, слегка смутившись. Ей не хотелось в компании этого терранина быть свидетельницей проблем в работе муниципальных служб.

– А-а, – протянул Бирксон, блеснув улыбкой с невозможным количеством квадратных зубов. – Несомненно, паническая эвакуация. Полагаю, вы не остановили систему подземки?

– Нет. Я… ну, я подумала, что у большого количества людей появится шанс покинуть эту зону на случай, если та штуковина взорвется.

Бирксон покачал головой и опять улыбнулся. Он вставлял эту улыбку после каждого произнесенного предложения как точку.

– Вам лучше заблокировать город. Если это муляж, то из-за паники у вас будут сотни мертвых и раненых. Попытка эвакуации – безнадежное дело. Вы сможете спасти пару тысяч, не больше.

– Но…

– Держите людей на месте. Если бомба взорвется, то дергаться бессмысленно. Вы потеряете весь город. И никто не станет подвергать сомнению ваше решение, потому что вы будете мертвы. А если не взорвется, то вы окажетесь в выигрышном положении, потому что предотвратили панику. Сделайте так. Я знаю.

Бах в тот момент начала ощущать реальную неприязнь к этому человеку, но решила последовать его совету. Тем более что в его мышлении имелась определенная холодная логика. Она позвонила в полицейский участок и приказала накрыть город крышкой. Теперь капсулы будут удалены из перекрестной трубы подземки впереди, а двигаться будет лишь ее приоритетная капсула.

Они воспользовались несколькими минутами задержки, пока выполнялся этот приказ, чтобы оценить друг друга. Бах видела молодого блондина с квадратной челюстью в клетчатом свитере и золотистых бриджах. Лицо у него было приветливое, и это ее озадачивало. На этом лице не замечалось никаких следов тревоги. Руки не дрожали, спокойно охватывая стальной стержень клюшки. Она не назвала бы его поведение высокомерным или самоуверенным, но он ухитрялся выглядеть неунывающим бодрячком.

Тут до нее дошло, что и он ее разглядывает, и стала гадать, что он видит, но тут он положил руку ей на колено. С тем же успехом он мог дать ей пощечину. Она была ошеломлена.

– Что вы… уберите руку… сурок.

Рука Бирксона переместилась выше. Оскорбление явно оставило его равнодушным. Повернувшись на сиденье, он потянулся к ее руке. Улыбка у него была ослепительной.

– Я тут подумал, что, раз уж мы застряли, а делать нам нечего, то мы можем начать знакомиться. Никакого вреда в этом нет, верно? Просто ненавижу зря время терять, вот и все.

Бах высвободила руку и приняла защитную позу. У нее возникло ощущение, что она попала в ловушку в кошмарном сне. Но Бирксон пошел на попятный, не желая настаивать после того, как получил отпор.

– Ладно. Вернемся к этому позже. Я все же хотел бы выпить с вами или поужинать. Когда вся история закончится, разумеется.

– История… Да как вы можете о таком думать…

– …в такой момент? Знаю. Я вас услышал. Просто бомбы меня заводят, вот и все. Ну, ладно, оставлю вас в покое. – Он снова улыбнулся. – Но, может быть, ваше отношение изменится, когда это закончится.

Ей на миг показалось, что ее сейчас стошнит от сочетания отвращения и страха. Страха перед бомбой, а не этим ужасным человеком. У нее желудок завязался узлом, а он тут сидит и грезит о сексе. Да что за урод за такой?

Капсула вновь дернулась, и они отправились дальше.

* * *

Опустевшая Лейштрассе превратилась в светящуюся раму из витрин, окаймленных полосками из нержавеющей стали, и флуоресцентного потолка, по которой от станции подземки на площади торопливо шла невероятная пара: Бирксон в анахроничной одежде для гольфа, царапающий шиповками полированный каменный пол, и Бах на полметра выше его – худая, как и все жители Луны. На ней был мундир муниципальной полиции – синий нарукавник и кепи, украшенные эмблемой шефа полиции, наплечная кобура, пояс для снаряжения, с которого свисали поблескивающие и смертоносные на вид инструменты ее профессии, матерчатые шлепанцы и несколько клочков ткани в произвольно выбранных местах. В мягких условиях лунных коридоров благопристойность скончалась уже давным-давно.

Они дошли до выставленного вокруг бомбы оцепления, и Бах поговорила с командиром полицейских. Слышалась фальшиво звучащая музыка.

– Что это? – спросил Бирксон.

Офицер Вальтерс, с которым разговаривала Бах, обшарил Бирксона взглядом, прикидывая, насколько почтительно ему следует относиться к этому ухмыляющемуся придурку. Очевидно, он и был тем экспертом по бомбам, которого Бах упоминала, когда звонила, но притом он был еще и землянином и не служил в полиции. Следует ли обращаться к нему «сэр»? Он так и не смог решить.

– Это бомба. Она поет нам вот уже пять минут. Полагаю, ей больше нечего нам сказать.

– Интересно.

Лениво помахивая клюшкой, Бирксон подошел к барьеру из окрашенных стальных заграждений и начал отодвигать одно из них.

– Постойте… э-э, сэр, – окликнул его Вальтерс.

– Подождите минутку, Бирксон, – поддержала офицера Бах, подбегая к Бирксону, и едва не схватила его за рукав, удержавшись от этого в последнюю секунду.

– Бомба сказала, чтобы никто не пересекал этот барьер, – добавил Вальтерс в ответ на вопрошающий взгляд Бах. – Иначе она забросит нас взрывом на темную сторону.

– Да что это за проклятая штуковина? – жалобно вопросила Бах.

Бирксон отошел от барьера и отвел Бах в сторону, тактично коснувшись ее рукой. И заговорил с ней, понизив голос ровно настолько, чтобы его слышал и Вальтерс.

– Это человек-киборг, подключенный к бомбе, вероятно урановой, – сказал он. – Я уже видел такую конструкцию. Та же самая штукенция взорвалась в Йоханнесбурге три года назад. Я и не знал, что их до сих пор делают.

– Я слышала об этом, – сказала Бах. Ей стало холодно и одиноко. – Значит, вы думаете, что это действительно бомба? Откуда вы знаете, что это киборг? Не может ли это быть записью голоса или компьютером?

Бирксон слегка закатил глаза, и Бах покраснела. Проклятье, она задала разумные вопросы. И, к ее удивлению, он не смог защитить свое мнение логически. Да с кем она связалась? Действительно ли он тот эксперт, каким она его считает, или самозванец в клетчатом свитере?

– Можете назвать это интуицией. Я собираюсь поговорить с этим типом и хочу, чтобы вы доставили на уровень ниже промышленный рентгеновский аппарат, пока я буду этим заниматься. А на уровень выше – фотопленку. Поняли идею?

– Хотите сделать снимок того, что внутри бомбы. Не будет ли это опасно?

– Будет. Вы все свои страховые взносы выплатили?

Бах не ответила, но приказы отдала. В голове у нее вертелся миллион вопросов, но она не хотела выставить себя дурой, ненароком ляпнув что-то идиотское. Например: насколько мощное излучение создает промышленная рентгеновская установка, когда просвечивает камень и стальной пол? У нее возникло предчувствие, что ответ ей не понравится. Она вздохнула. Ладно, пусть Бирксон действует по своему усмотрению, пока она не решит, что тот больше не справляется с ситуацией. Кроме как на Бирксона, ей надеяться было не на кого.

А тот невозмутимо прохаживался вокруг периметра, помахивая за спиной чертовой клюшкой и фальшиво насвистывая доносящуюся от бомбы мелодию. И что оставалось делать офицеру полиции? Заставить его перестать фальшивить?

Сканирующие камеры наверху бомбы перестали поворачиваться. Одна из них стала отслеживать Бирксона. Тот блеснул улыбкой и помахал камере. Музыка смолкла.

– Я атомная бомба из урана-235 мощностью пятьдесят килотонн, – сказала бомба. – Вы должны оставаться за пределами периметра, который я попросила здесь установить. Вы не должны нарушать этот приказ.

Бирксон поднял руки, все еще улыбаясь, и расставил пальцы.

– Твоя взяла, приятель. Я тебя не потревожу. Я просто восхищался твоим корпусом. Отличная работа. Даже жаль будет его взрывать.

– Спасибо, – искренне отозвалась бомба. – Но таково мое предназначение. И вы не сможете меня отговорить.

– Мне такое и в голову не приходило. Честно.

– Очень хорошо. Можете продолжать восхищаться мной, если хотите, но с безопасного расстояния. И не пытайтесь застать меня врасплох. Все мои важнейшие схемы надежно защищены, а мое время реакции – три миллисекунды. Я могу сработать намного раньше, чем вы меня коснетесь, но я не хочу этого делать, пока не наступит назначенный момент.

Бирксон присвистнул.

– Это очень быстро, братан. Намного быстрее меня, как пить дать. Приятно, наверное, получить способность действовать настолько быстро после того, как всю жизнь ковылял со скоростью нервных импульсов?

– Да, и я очень благодарен такой возможности. Весьма неожиданное преимущество превращения в бомбу.

Это уже ближе к делу, решила Бах. Неприязнь к Бирксону не помешала ей отметить тот факт, что специалист проверяет первоначальную догадку. И она получила ответы на вопросы: никакой набор готовых записей не смог бы реагировать на вопросы подобным образом, и машина фактически призналась, что когда-то была человеком.

Бирксон завершил очередной круг и подошел к тому месту, где стояли Бах и Вальтерс. Помолчав, он негромко произнес:

– Проверьте это время.

– Какое время?

– Когда, ты сказал, ты должен будешь взорваться? – гаркнул он.

– Через три часа, двадцать одну минуту и восемнадцать секунд, – ответила бомба.

– Это время, – прошептал он. – Пусть ваши компьютеры с ним поработают. Проверьте, быть может, это годовщина провозглашения какой-нибудь политической группы, или время, когда произошло нечто такое, на что кто-то мог затаить злобу. – Он начал поворачиваться, но вспомнил еще кое-что. – Но главное, проверьте записи о рождениях.

– Можно спросить, почему?

Казалось, Бирксон погрузился в себя, но все же ответил:

– Я лишь прощупываю этого типа. У меня возникло ощущение, что это может быть его днем рождения. Выясните, кто родился в это время – таких не может оказаться очень много, если вести учет с точностью до секунды, – а затем попробуйте их отыскать. Тот, кого вы не сможете найти, и есть наш парень. Я ставлю на это.

– А что вы ставите? И почему вы так уверены, что это мужчина?

Опять тот самый взгляд, и опять она покраснела. Но, черт побери, она должна задавать вопросы. Почему он ведет себя так, что ей хочется из-за этого оправдываться?

– Потому что он выбрал для общения мужской голос. Знаю, что это не доказательство, но со временем начинаешь доверять интуиции. А насчет того, что я ставлю… нет, не свою жизнь. Я уверен, что могу справиться. Как насчет ужина сегодня вечером, если я прав?

Улыбка была искренней, без малейшего следа распутства, которое, как ей показалось, она видела прежде. Но желудок у нее все еще сводило. Она отвернулась, ничего не сказав.

В следующие двадцать минут мало что происходило. Бирксон продолжал медленно прогуливаться вокруг бомбы, время от времени останавливаясь и восхищенно покачивая головой. Тридцать полицейских из присланного Бах наряда стояли вокруг, нервничая из-за безделья и держась настолько далеко от бомбы, насколько позволяла гордость. Искать какое-либо укрытие не имело смысла.

Бах была занята, координируя скрытное маневрирование из пункта управления, организованного за углом в «Елисейском туристическом агентстве». Там имелись телефоны и подключенный к компьютеру принтер. Бах чувствовала, как падает моральный дух ее полицейских, которые видели, что ничего не делается и не происходит. Если бы они знали, что из-за деревьев на площади высовывают носы топографические лазеры, измеряя расстояния до тысячных долей миллиметра, возможно, им стало бы немного легче. А этажом ниже доставили рентгеновскую установку.

Десять минут спустя принтер заработал. Бах услышала это в тихом и гулком коридоре со своего места на полпути между туристическим агентством и бомбой. Повернувшись, она встретила молодую полицейскую с зеленой нарукавной повязкой новобранца. Рука женщины была холодна, как лед, когда она вручила Бах желтый листок распечатки. На нем были три имени, а ниже список из нескольких дат и событий.

– Нижняя информация получена после четвертой экстраполяции проблемы, – пояснила женщина. – Материал с очень низкой вероятностью. Эти трое родились или в эту самую секунду, или с трехсекундной погрешностью, в три разных года. Со всеми остальными был установлен контакт.

– Продолжайте искать и этих троих, – велела Бах.

Поворачиваясь, она заметила, что молодая женщина беременна, примерно на пятом месяце. У нее мелькнула мысль, не отослать ли ее отсюда, но какой был бы в этом смысл?

Бирксон увидел, как она приближается, и перестал медленно накручивать круги вокруг бомбы. Взяв у Бах распечатку, он просмотрел ее. Потом оторвал нижнюю часть, хотя ему и не сказали, что это данные с низкой вероятностью, скомкал ее и бросил на пол. Почесывая затылок, он медленно направился к бомбе.

– Ганс? – окликнул он.

– Откуда вы знаете мое имя? – вопросила бомба.

– Ах, Ганс, мальчик мой, не считай нас круглыми дураками. Ты бы в это не вляпался, не зная, что МуниПол может проводить очень быстрые расследования. Или я тебя недооцениваю. Это так?

– Нет, – признала бомба. – Я так и думал, что вы узнаете, кто я. Но это не меняет ситуацию.

– Конечно, нет. Зато облегчает разговор. Как с тобой обращалась жизнь, друг мой?

– Ужасно, – посетовал человек, ставший пятидесятикилотонной атомной бомбой.

* * *

Каждое утро Ганс Лейтер выбирался из кровати и шлепал в свой уютный туалет. Это была не стандартная модель для жилых квартирных модулей, а особая, которую он установил, когда заселился. Ганс жил один, и туалет был единственной роскошью, которую он себе позволил. В этом маленьком дворце он сидел на кресле, которое массировало его, пробуждая от сна, мыло, брило, припудривало, чистило ногти, опрыскивало ароматами, а потом занималось с ним сексом с помощью резиновой имитации – весьма неплохой копии оригинала. С женщинами Ганс был застенчив и неуклюж.

Потом он одевался, проходил триста метров по коридору и вставал на движущийся тротуар, который доставлял его к станции подземки, пересекающей все Море Кризисов. Там он позволял выстрелить собой, как снарядом, по туннелю под лунной поверхностью.

Работал Ганс в литейном цехе завода тяжелого оборудования в Море Кризисов. Его работой там был ремонт почти всего, что ломалось. В своем деле он был хорош, и ему было намного комфортнее с машинами, чем с людьми.

Однажды он допустил оплошность, и его нога угодила в массивный роллер. Происшествие не было серьезным, потому что система безопасности отключила машину быстрее, чем пострадали его тело или голова, но боль оказалась ужасной, а ногу расплющило полностью. Ее пришлось ампутировать. На время, пока Ганс ждал, когда ему вырастят клонированную конечность взамен утраченной, его снабдили протезом.

Для него это стало откровением. Протез работал просто волшебно, не хуже утраченной ноги, а может, и лучше. Он был подсоединен к нервам покалеченной ноги, но оснащен схемой отключения с низким порогом чувствительности, и когда он однажды содрал кожу на искусственной голени, то совсем не почувствовал боли. Он вспомнил, что испытывал после такой же раны на ноге из плоти и крови, и снова оказался впечатлен. И подумал также о перенесенных муках, когда его нога угодила в машину.

Когда его новая нога была готова для трансплантации, Ганс решил оставить протез. Да, необычный выбор, но у него имелись прецеденты.

С этого времени Ганс, который и прежде не был особо разговорчив с коллегами по работе, еще больше отстранился от людей. Он говорил, лишь когда с ним заговаривали. Но люди стали замечать, что он разговаривает со штамповочным прессом, кулером для воды и роботом-уборщиком.

По вечерам Ганс предпочитал сидеть на виброкровати, смотря головизор до часа ночи. К тому времени кухня готовила ему поздний ужин, подкатывала его к кровати, и после еды он ложился спать.

Последние три года Ганс перестал включать головизор перед тем, как забраться в постель. Тем не менее он продолжал тихо сидеть на матрасе, уставившись на пустой экран.

* * *

Закончив читать распечатку с персональными данными, Бах в очередной раз поразилась эффективности машин, которыми управляла. Этот человечек был ничтожеством, почти нулем, и, тем не менее, в архивах нашлось почти девять тысяч слов о его лишенной событий жизни, только и ждущие, чтобы их вызвали и распечатали в виде убийственно скучной биографии.

– …поэтому ты и стал чувствовать, что твоя жизнь на каждом шагу контролируется машинами, – говорил Бирксон.

Он сидел на одном из барьеров, покачивая ногами. Бах подошла к нему и протянула длинный лист распечатки. Бирксон отмахнулся. Она вряд ли могла его за это винить.

– Но это чистая правда! – воскликнула бомба. – Знаешь, ведь нас всех контролируют. Мы часть огромной машины, называемой Новый Дрезден. Она перемещает нас, как детали на ленте конвейера, моет нас, кормит, укладывает в кровать и поет колыбельную на ночь.

– А-а, – согласно протянул Бирксон. – Ты луддит, Ганс?

– Нет! – шокированно возразила бомба. – Роберт, ты ничего не понял. Я не хочу уничтожить машины. Я хочу служить им лучше. Я захотел стать машиной, как моя новая нога. Неужели не ясно? Мы часть машины, но мы ее самая неэффективная часть.

Они продолжили разговор, а Бах вытерла потные ладони. Она не понимала, в какую сторону развивается ситуация, если только Бирксон всерьез не надеется отговорить Ганса Лейтера от того, что тот собирается сделать уже через – она взглянула на часы – два часа и сорок пять минут. И это выводило ее из себя. С одной стороны, она признавала, насколько умело Бирксон установил контакт с киборгом. Они уже называли друг друга по именам, и проклятая машина хотя бы не осталась равнодушной и стала доказывать свою точку зрения. С другой стороны, ну и что с того? Какую пользу это приносит?

Вальтерс подошел и прошептал ей на ухо. Она кивнула и постучала Бирксона по плечу.

– Они готовы сделать снимок, как только вы дадите добро, – сказала она, но Бирксон отмахнулся.

– Не мешайте мне, – громко сказал он. – Это становится интересным. Итак, если то, что ты говоришь, – правда, – продолжил он, обращаясь к Гансу и расхаживая вперед-назад, но уже внутри линии барьеров, – может, мне тоже стоит подумать на эту тему. Тебе действительно лучше быть киборгом, чем человеком?

– Бесконечно лучше, – с энтузиазмом подтвердила бомба. – Теперь я не нуждаюсь во сне, и мне больше не нужно беспокоиться о телесных выделениях или еде. У меня есть емкость для питательных веществ, которые подаются в корпус, где расположены мой мозг и центральная нервная система. – Он помолчал. – Я пытался устранить подъемы и падения уровня гормонов и следующие за ними эмоциональные реакции, – признался он.

– Не получилось?

– Нет. Меня всегда что-то отвлекало. Поэтому когда я услышал о том месте, где из меня могут сделать киборга и избавить от всего этого, я ухватился за этот шанс.

Бездействие сделало Бах импульсивной. Она должна была что-то сказать или сделать.

– А где тебя таким сделали, Ганс? – влезла она в разговор.

Бомба начала что-то отвечать, но Бирксон вдруг громко расхохотался и сильно шлепнул Бах по спине.

– О, нет, шеф. Очень хитро, верно, Ганс? Она пытается сделать из тебя стукача. Ничего не выйдет, шеф. Это дело чести.

– Кто это? – подозрительно осведомилась бомба.

– Позволь тебе представить Анну-Луизу Бах, шефа полиции Нового Дрездена. Анна, познакомься с Гансом.

– Полиции? – переспросил Ганс, и у Бах пробежали мурашки, когда она услышала в его голосе нотку испуга. Да что этот маньяк пытается сделать? Напугать сумасшедшего придурка? Она уже была близка к тому, чтобы отстранить Бирксона. Но сдержалась, потому что решила, что видит знакомую схему, в которой она сможет принять участие, пусть даже в такой позорной роли. Это был шаблон «хороший парень – плохой парень», одна из старейших уловок из учебника для полицейских.

– Да успокойся ты, – сказал Бирксон Гансу. – Не все копы – звери. Анна, к примеру, очень даже приятная личность. Дай ей шанс. Она лишь делает свою работу.

– О, у меня нет возражений против полиции, – сказала бомба. – Они необходимы для поддержания работы социальной машины. Закон и порядок – это основная заповедь грядущего нового Механического Общества. Рад познакомиться с вами, шеф Бах. Хотелось бы, чтобы обстоятельства не сделали нас врагами.

– Рада познакомиться с тобой, Ганс.

Она осторожно сформулировала следующий вопрос. Ей не нужно будет демонстрировать жесткий подход, чтобы противопоставить себя общительному и дружелюбному Бирксону. Не надо быть антагонистом, но никому не станет хуже, если она задаст вопросы насчет мотивов.

– Скажи вот что, Ганс. Ты говоришь, что ты не луддит. Что любишь машины. А знаешь ли ты, сколько машин уничтожишь, если взорвешься? И, что еще важнее, что ты сделаешь с социальной машиной, о которой толкуешь? Ты ведь уничтожишь целый город.

Казалось, Ганс подыскивает слова. Он помедлил с ответом, и Бах ощутила первый проблеск надежды с момента, когда началось это безумие.

– Ты не понимаешь. И смотришь на все с органической точки зрения. Для тебя важна жизнь. А машину жизнь не заботит. Повреждение для машины, даже социальной машины, это просто нечто такое, что подлежит ремонту. В каком-то смысле я надеюсь подать пример. Я хотел стать машиной…

– А наилучшая, абсолютная машина, – вставил Бирксон, – это атомная бомба. Это конечная точка всего механического мышления.

– Совершенно верно, – с явным удовольствием подтвердила бомба. Приятно, когда тебя понимают. – Я стремился стать наилучшей из всех возможных машин, и ею должно стать вот это.

– Прекрасно, Ганс, – выдохнул Бирксон. – Понимаю, о чем ты говоришь. Поэтому если мы продолжим эту линию мышления, то логически придем к выводу…

И он пустился в обсуждение тонкостей нового механистического взгляда на мир.

Бах пыталась решить, кто из этой парочки безумнее другого, когда ей вручили еще одно сообщение. Она прочитала его, затем попыталась улучить момент, чтобы вклиниться в разговор. Но подходящего момента не оказалось. Бирксон все более возбуждался и чуть ли не с пеной у рта обнаруживал точки согласия между собой и Гансом. Бах заметила, что ее полицейские нервничают, стоя вокруг и напряженно прислушиваясь к разговору. По их лицам был ясно – они опасаются, что их подставили и что, когда обратный отсчет закончится, они так и будут стоять, наблюдая за интеллектуальным пинг-понгом. Но задолго до этого на нее может свалиться мятеж. Некоторые из них уже делали рефлекторные движения рукой, нашаривая оружие, и, вероятно, даже не осознавали этого.

Бах коснулась рукава Бирксона, но тот снова от нее отмахнулся. Проклятье, это уже слишком! Она схватила его и едва не свалила, разворачивая так, чтобы ее рот оказался вблизи его уха, и прорычала:

– Послушай, идиот, они уже готовы сделать снимок. Тебе надо постоять в стороне. Будет лучше, если мы все окажемся в укрытии.

– Оставьте меня в покое, – огрызнулся он и вырвался. Все так же широко улыбаясь. – А это становится интересным, – произнес он нормальным голосом.

В тот момент Бирксон был на волосок от смерти. На него были нацелены три ствола из круга полицейских, и они ждали только приказа открыть огонь. Им не нравилось, что с их шефом обращаются подобным образом.

Бах даже была готова отдать такой приказ. Ее останавливало только одно. Она знала, что после смерти Бирксона машина может сработать преждевременно. Сейчас она могла лишь убрать Бирксона с дороги и действовать вместо него, насколько это в ее возможностях, зная при этом, что обречена на неудачу. Но никто не посмеет сказать, что она не дала эксперту шанс.

– Но мне вот что интересно узнать, – говорил Бирксон. – Почему именно сегодня? Что такого произошло сегодня? В этот день Сайрус Маккормик изобрел косилку, или что?

– Сегодня мой день рождения, – застенчиво ответил Ганс.

– Твой день рождения? – Бирксон ухитрился изобразить изумление, узнав то, что уже было ему известно. – День рождения. Так это же здорово, Ганс! Желаю тебе еще много счастливых повторов, друг мой. – Он повернулся к полицейским, энергично взмахнув руками. – Давайте споем. Ну же, ведь это его день рождения, в конце концов. С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя, с днем рожденья, дорогой Ганс…

Он пел громко и фальшиво, он описывал руками круги безо всякого чувства ритма. Но его мания оказалась настолько заразительна, что несколько полицейских к нему присоединились. А Бирксон бегал по кругу, вытягивая из них слова широкими гребками рук.

Бах прикусила щеку изнутри, чтобы не выйти из себя. Она тоже пела. Эта сцена была настолько нелепой, настолько невероятной…

Осознание этого поразило не только ее. Один из ее полицейских, смелый человек, который, как ей было лично известно, проявил мужество под огнем, упал ничком, потеряв сознание. Женщина-полицейский закрыла лицо руками и выбежала в коридор, беспомощно кашляя. Она нашла альков, где ее и стошнило.

А Бирксон продолжал распевать. Бах уже наполовину вытащила пистолет из наплечной кобуры, но тут Бирксон издал восторженный вопль.

– Что за день рождения без вечеринки? – вопросил он. – Давайте устроим большую вечеринку! – Осмотревшись, он остановил взгляд на цветочном магазине и направился к нему. Проходя мимо Бах, он шепнул: – Теперь делайте снимок.

Его слова подстегнули ее. Ей отчаянно хотелось верить, что он знает, что делает, и как раз в тот момент, когда его безумие казалось полным, он продемонстрировал ей свой метод. Отвлечение. Пожалуйста, пусть это будет отвлечение. Она повернулась и подала заранее согласованный сигнал полицейскому, стоявшему на краю площади Процветания.

Обернувшись, она застала момент, когда Бирксон разбил клюшкой витрину цветочного магазина. Стекло обрушилось с оглушающим грохотом.

– Господи, – произнес искренне шокированный Ганс. – Разве нельзя было без этого обойтись? Порча частной собственности…

– Да какая разница? – проревел в ответ Бирксон. – Черт побери, ведь ты очень скоро собираешься навалять всем по полной. Я просто запускаю процесс.

Он полез в витрину и достал охапку цветов, подав сигнал, чтобы ему помогли. Полиции это не понравилось, но вскоре и они уже грабили магазин и выкладывали огромный букет вокруг линии барьеров.

– Пожалуй, ты прав, – сказал Ганс, слегка захлебываясь. Вкус насилия возбудил его, разжигая аппетит к продолжению. – Но ты меня напугал. Я ощутил реальный азарт, какого не испытывал с тех пор, как был человеком.

– Тогда давай продолжим.

И Бирксон побежал вдоль улицы, разбивая все витрины подряд. Он хватал мелкие предметы с витрин и выбрасывал их. Некоторые разбивались, когда падали.

Через какое-то время он остановился. Лейштрассе преобразилась. Уже не вычищенная и кондиционированная улица лунного города, она стала такой же вдребезги разбитой, хаотичной и неуверенной, как и ее полная напряженности, эмоциональная атмосфера. Бах содрогнулась и проглотила поднявшуюся к горлу желчь. Это было предвестием грядущих событий, она в этом не сомневалась. Зрелище разгромленной Лейштрассе, прежде солидной и респектабельной, стало для нее тяжелым ударом.

– Торт, – заявил Бирксон. – Надо раздобыть праздничный торт! Минутку, я сейчас вернусь. – Он быстро подошел к Бах, взял ее под локоть, развернул и увлек ее в сторону. – Вам надо убрать отсюда полицейских, – сказал он непринужденно. – Они напряжены. И могут взорваться в любую минуту. Фактически, – и он одарил ее своей идиотской улыбкой, – они, наверное, сейчас опаснее бомбы.

– Вы имеете в виду, что бомба не настоящая?

– Нет. Она настоящая. Мне знаком этот психологический шаблон. После стольких проблем и усилий он не захочет оказаться неудачником. Личности других типов идут на такое ради внимания, и они с тем же успехом могут смошенничать. Но не Ганс. Однако я имел в виду, что раскусил его. И могу с ним справиться. Но не могу рассчитывать на ваших подчиненных. Отведите их и оставьте лишь двоих или троих, кому больше всего доверяете.

– Хорошо.

Она решила опять поверить ему, скорее из-за ощущения беспомощной тщетности любых предпринимаемых действий, чем чего-то иного. Он устроил неплохой отвлекающий маневр в случае с цветочным магазином и рентгеновским снимком.

– Возможно, мы его уже обезвредили, – продолжил он, когда они дошли до конца улицы и свернули за угол. – Нередко рентгена бывает достаточно. Излучение выжигает какие-то схемы и делает их ненадежными. Я надеялся убить его сразу, но он экранирован. Да, вероятно, он получил смертельную дозу, но умрет лишь через несколько дней. Нам от этого никакой пользы. И если его схемы вырублены, то единственный способ узнать это – ждать. Нам нужно поступить иначе. Вот что я попрошу вас сделать.

Он резко остановился и расслабился, прислонившись к стене и глядя на деревья и искусственное солнце площади. Бах слышала пение птиц. Прежде оно всегда приводило ее в хорошее настроение. Сейчас же она могла думать лишь об испепеленных трупах. Бирксон заговорил, загибая пальцы и отсчитывая пункты.

Она слушала его внимательно. Некоторые из них были странными, но не хуже того, что она уже видела. И у него действительно имелся план. В самом деле. Чувство облегчения оказалось настолько мощным, что грозило перерасти у нее в эйфорию, еще не оправданную обстоятельствами. Она кивала, выслушав очередное из его предложений, затем снова кивала стоящему рядом полицейскому, подтверждая слова Бирксона и превращая их в приказы. Молодой полицейский побежал их выполнять, а Бирксон направился обратно к бомбе. Бах схватила его за рукав.

– Почему вы не позволили Гансу ответить на мой вопрос о том, кто его оперировал? Это было частью вашего плана? – Вопрос прозвучал почти агрессивно.

– Да, было, в каком-то смысле. Я лишь ухватился за возможность создать у него чувство близости со мной. Этот вопрос вам бы ничего хорошего не принес. Уверен, что у него есть блокировка, не дающая бедняге про это рассказать. Она даже может быть настроена на взрыв, если он попытается ответить на этот вопрос. Ганс маньяк, но не надо недооценивать тех, кто помог ему стать таким, какой он сейчас. Они будут защищены.

– Кто они?

Бирксон пожал плечами. Это был такой небрежный и беззаботный жест, что Бах опять почувствовала раздражение.

– Понятия не имею. Я с политикой не связан, Энн. Я не отличу движение против абортов от лиги борьбы за свободу Мавритании. Они бомбы делают, а я разбираю. Вот и все. А ваша работа – выяснить, как такое произошло. Думаю, вам пора начать над этим работать.

– Мы уже начали, – признала она. – Я просто подумала, что… словом, раз вы с Земли, где подобное происходит постоянно, то вы можете знать… проклятье, Бирксон. Почему? Почему такое происходит?

Он смеялся, а Бах тем временем покраснела и стала медленно закипать. Любой из ее подчиненных, увидев такое выражение на ее лице, помчался бы в ближайшее противоатомное убежище. Но Бирксон продолжал смеяться. Его хоть что-нибудь заботит?

– Извините, – выдавил он. – Я уже слышал этот вопрос от других начальников полиции. Это хороший вопрос. – Он подождал, слегка улыбаясь. Когда Бах ничего не сказала, он продолжил: – Штука в том, что вы не видите правильной перспективы, Энн.

– Для вас я шеф Бах, черт побери.

– Хорошо, – легко согласился Бирксон. – Вы не понимаете того, что это ничем не отличается от брошенной в толпу гранаты или от бомбы, посланной по почте. Это форма коммуникации. Просто в наши дни, когда людей так много, нужно кричать громче, чтобы добиться хоть какого-то внимания.

– Но… кто? Они даже не обозначили себя. Вы сказали, что Ганс – инструмент этих людей. Он был встроен в бомбу, имея собственные мотивы для ее подрыва. Очевидно, он не располагал ресурсами, чтобы сделать такое сам, и это я вижу.

– О, они с вами еще свяжутся. Не думаю, что они ожидают, что у Ганса все пройдет успешно. Он лишь предупреждение. Если бы они были настроены действительно серьезно, то отыскали бы человека такого склада, который им нужен – того, кто политически предан и готов умереть за идею. Конечно, их не волнует, что бомба не сработает, а если таковое случится, они будут приятно удивлены. Потом они могут заявить о себе и некоторое время бить себя в грудь. Они же станут знаменитыми.

– Но где они достали уран? Уровень безопасности…

Бирксон впервые продемонстрировал намек на раздражение.

– Не говорите глупости. Путь, ведущий в сегодняшний день, был необратимо начат в 1945 году. И не было никакого способа этого избежать. Наличие инструмента подразумевает, что он когда-нибудь будет использован. Можете как угодно стараться, чтобы сохранить его в руках тех, кого вы считаете ответственными людьми, но это никогда не сработает. И это ничем не отличается, вот о чем я толкую. Эта бомба есть лишь еще одно оружие. Петарда, брошенная в муравейник. Она причинит конкретному муравейнику чертову кучу проблем, но не является угрозой для расы муравьев.

Бах не могла взглянуть на ситуацию под таким углом. Она пыталась, но ситуация так и осталась для нее кошмаром с совершенно новыми пропорциями. Как он может сравнивать смерть миллионов со случайным актом насилия, в котором могут пострадать трое или четверо? Такое было для нее знакомо. Бомбы взрывались ежедневно в ее городе, как и в любом человеческом городе. Люди вечно были чем-то недовольны.

– Я могу спуститься… нет, здесь это будет «подняться», верно? – Бирксон пробормотал что-то насчет культурных различий. – Короче, дайте мне достаточно денег, и я готов поставить на то, что прямо сейчас поднимусь в ваши трущобные районы и куплю столько килограммов урана или плутония, сколько захотите. А это, кстати, то, чем следует заниматься вам. Купить можно что угодно. Что угодно. За хорошую цену на черном рынке можно было купить материал оружейного качества еще в 1960-е или около того. Это стоило бы весьма дорого, потому что количество товара ограничено. Пришлось бы подкупать очень много людей. Но сейчас… словом, подумайте об этом.

Он остановился, похоже, смущенный такой вспышкой эмоций.

– Я немного читал об этом, – извинился он.

Бах подумала о его словах, возвращаясь следом за ним к ограждению. Он сказал правду. Когда контролируемый термоядерный синтез оказался слишком дорогим для широкомасштабного применения, человечество выбрало реакторы-размножители на быстрых нейтронах. Иного выбора не было. И с того момента атомные бомбы в руках террористов стали ценой, которую человечество приняло. И ценой, которую оно продолжает платить.

– Я хотела задать еще один вопрос, – сказала она.

Бирксон остановился и повернулся к ней. Его улыбка была ослепительной.

– Спрашивайте. Но вы готовы принять мою ставку?

На секунду она не сообразила, что он имеет в виду.

– О, так вы говорите, что поможете нам обнаружить подпольных торговцев ураном? Я буду благодарна…

– Нет-нет. О, я вам помогу. Уверен, что смогу установить контакт. Я такое проделывал до того, как вступил в эту игру. Я вот что имел в виду: вы готовы поставить на то, что я не смогу их найти? А ставкой может стать… скажем, совместный ужин, как только я их найду. В течение семи дней. Как насчет такого?

Бах думала, что у нее только два варианта на выбор – уйти от него или убить его. Но она отыскала третий.

– Вы человек азартный. Пожалуй, я могу понять, почему. Но вот о чем я хотела вас спросить. Как вы можете оставаться таким спокойным? Почему это не действует на вас так, как на меня и моих людей? Только не говорите, что просто потому, что вы к такому привыкли.

Бирксон подумал.

– А почему бы и нет? Знаете, привыкнуть можно к чему угодно. Так как насчет нашего спора?

– Если вы не прекратите об этом говорить, – спокойно ответила Бах, – я сломаю вам руку.

– Хорошо.

Он больше ничего не сказал, а она ни о чем не спрашивала.

* * *

Огненный шар вырос за миллисекунды в инферно, которое едва ли может быть описано понятными для людей терминами. Все в радиусе полукилометра просто исчезло, превратившись в сверхгорячий газ и плазму: опоры, застекленные окна, полы и потолки, трубы, провода, баки, машины, миллионы безделушек, книги, записи, квартиры, мебель, домашние животные, мужчины, женщины и дети. Этим еще повезло. Мощь расширяющейся ударной волны смяла две сотни этажей под собой подобно великану, усевшемуся на многослойный сандвич, проделывая дыры в стальных плитах, превратившихся от жара в пластилин, с легкостью пресса, продавливающего фольгу. Поверхность над взрывом вспучилась в безмолвную лунную ночь и треснула, обнажив белый ад внизу. Взметнулись обломки размером с городские сектора, потом центр рухнул внутрь, оставив кратер, чьи стены были лабиринтом отсеков и муравьиных туннелей, которые капали и текли, подобно теплому желатину. В радиусе двух километров от эпицентра не осталось даже следов человеческих тел. Они умерли после кратчайших страданий, а их тела были поглощены или размазаны невидимым слоем органической пленки комбинацией жара и давления, проникавшей сквозь стены и врывающейся в комнаты, где двери были плотно закрыты. Еще дальше мощная звуковая волна заставила оцепенеть тела миллиона человек, прежде чем их поджарила ударная волна, срывавшая плоть с костей и оставляющая скорченные фигуры-палочки. Действие взрыва стало ослабевать, когда ударная волна прошлась по коридорам, достаточно прочным по структуре, чтобы уцелеть, и эта прочность обернулась гибелью для обитателей лабиринта. На двадцать километров от эпицентра герметичные двери вышибало из стальных рам, как сжатые пальцами арбузные семечки.

Взрыв оставил после себя пять миллионов сожженных и разорванных трупов и десять миллионов настолько искалеченных людей, что они умрут через несколько часов или дней. Но из-за какой-то причуды взрыва Бах чудесным образом выбросило в пространство ничуть физически не пострадавшей. Она мчалась сквозь космическую пустоту во главе пятнадцати миллионов призраков, и каждый держал торт для дня рождения. Они пели. Она присоединилась к общему хору: «С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя…»

– Шеф Бах.

– Что?

По ее телу пробежала холодная волна. Несколько секунд она могла лишь смотреть сверху вниз на лицо Роджера Бирксона.

– Вы уже в порядке? – озабоченно спросил он.

– Я… что произошло?

Он похлопал ее по рукам, потом встряхнул.

– Ничего. Вы на секунду отключились. – Он прищурился. – Думаю, вы грезили наяву. Деликатная… хм… тема… я хотел сказать… что уже видел такое. Полагаю, вы пытались отстраниться от нас.

Она потерла лицо ладонями.

– Думаю, что пыталась. Но точно направилась не в том направлении. Сейчас я в порядке.

Теперь она все вспомнила и знала, что не отключалась или не отстранялась полностью от происходящего. Она видела все своими глазами. Ее воспоминания о взрыве, настолько четкие и реальные секунду назад, уже стали образами из ее кошмарных снов.

Жаль, что она не очнулась в лучшем мире. Это было чертовски несправедливо. В конце кошмарного сна всегда есть награда, разве не так? Ты просыпаешься и видишь, что все в порядке.

Но вместо этого ее ждала длинная линия полицейских в форме, держащих торты для дня рождения атомной бомбы на пятьдесят килотонн.

* * *

Бирксон приказал выключить освещение на Лейштрассе. Когда его приказ не был выполнен, он принялся разбивать фонари клюшкой. Вскоре ему стали помогать несколько полицейских.

Теперь прекрасная Лейштрассе, гордость Нового Дрездена, превратилась в мерцающий туннель, проходящий сквозь ад. Огоньки тысячи свечек на пяти сотнях тортов сделали все красно-оранжевым и преобразили людей в тускло освещенных демонов. Полицейские все прибывали, неся торопливо упакованные подарки, цветы и шарики. Ганс, человечек, который теперь был лишь мозгом и нервами, плавающими в свинцовом контейнере; Ганс, причина всего этого и именинник, с нескрываемым восторгом наблюдал за событиями через батарею подвижных телекамер. Он громко распевал.

– Я бомба! Я бомба! – вопил он. Никогда в жизни он так не веселился.

Бах и Бирксон удалились со сцены в полутемный закуток цветочного магазина «Багатель». Там за это время установили стереовизор.

Рентгеновский снимок был сделан с использованием техники подвижной фотопластины, что позволило компьютеру создать трехмерную модель. Теперь они склонились над кубом стереовизора и стали ее изучать. К ним присоединились сержант Маккой, местный взрывотехник из команды Бах, и специалист из «Лунной радиационной лаборатории».

– Это Ганс, – сказал Бирксон, перемещая красную точку внутри куба с помощью верньера на его боку. Точка заскользила над и вокруг расплывчатого серого силуэта, от которого тянулись десятки проводов. Бах вновь задумалась над тем, как надо было достать человека, чтобы ему понравилось существовать, лишившись тела. В этом свинцовом контейнере не было ничего, кроме человеческого «ядра» – мозга и центральной нервной системы.

– Вот корпус бомбы. Два куска урана с массой менее критической. Заряд взрывчатки, таймер, предохранительный барьер, который сейчас сдвинут. Это старая конструкция, дамы и господа. Старая, но надежная. Такая же базовая, как лук и стрелы. Она очень похожа на первую бомбу, сброшенную на Хиросиму в Японской империи.

– Значит, вы уверены, что она сработает? – уточнила Бах.

– Так же уверен, как в налогах. Черт, да такую и пацан может собрать у себя в ванной, если ему дать уран и кое-какое защитное оборудование. Так, дайте-ка взглянуть.

Он склонился над фантомом в кубе, отслеживая вместе с экспертами, куда ведут провода. Они обсудили возможности, направления атаки, препятствия. И в конечном итоге вроде бы пришли к согласию.

– Насколько я вижу, у нас только один вариант, – сказал Бирксон. – Мы должны лишить его волевого контроля над бомбой. Я совершенно уверен, что мы изолировали главный кабель, идущий от него к детонатору. Перебейте его, и он ничего не сумеет сделать. Мы можем вскрыть эту жестянку обычными средствами и обезвредить заряд. Маккой?

– Согласен, – сказал Маккой. – У нас есть целый час, и я уверен, что мы проникнем в бомбу без проблем. Когда эту бомбу снабдили киборгом, они поставили все свои карты на человека-оператора. Они не стали утруждаться входным блоком, поскольку Ганс предположительно может взорвать ее раньше, чем мы подойдем достаточно близко, чтобы что-либо предпринять. Лишив его управления, нам нужно будет лишь вскрыть корпус горелкой и уронить заслонку на место.

Специалист из ЛРЛ кивнул, соглашаясь.

– Однако я не настолько, как господин Бирксон, уверен, что он нашел правильный кабель в смысле того, что он хочет сделать. Если бы у нас имелось больше времени…

– Мы уже зря потратили уйму времени, – решительно возразила Бах.

Она быстро перешла по эмоциональной шкале от состояния шока от поведения Роджера Бирксона к полному доверию. Это была ее единственная защита. Она знала, что сама совершенно ничего не может сделать с бомбой и должна кому-то довериться.

– Тогда будем действовать. Ваша команда на месте? Они знают, что делать? И, главное, они хороши? Действительно хороши? Второго шанса у них не будет.

– Да, да и да, – ответила Бах. – Они это сделают. Мы знаем, как резать камень на Луне.

– Тогда дайте им координаты, и вперед.

Кажется, Бирксон немного расслабился. Бах видела, что его что-то гнетет, пусть даже это было возбуждением от полученного вызова. Он только что отдал свой последний приказ. От него больше ничего не зависело. Его фаталистичный инстинкт игрока сыграл свою роль, и неугомонная, бурлящая энергия, которую он направил на решение проблемы, исчезла. Делать было уже нечего, оставалось только ждать. А ждать Бирксон умел хорошо. Он выжил после двадцати одного случая таких вот обратных отсчетов.

Он повернулся к Бах и начал что-то говорить, но передумал. Она увидела сомнение на его лице, впервые за все время, и у нее по коже пробежали мурашки. Проклятье, а ведь она думала, что он уверен.

– Шеф, – негромко произнес он, – хочу извиниться за то, как обращался с вами последние несколько часов. Когда я на работе, то не могу это контролировать. Я…

На этот раз настала очередь Бах смеяться, и сброс напряжения, вызванный смехом, был почти оргазмическим. Ей казалось, что она не смеялась миллион лет.

– Простите, – сказала она. – Я видела, что вы встревожены, и подумала, что из-за бомбы. Просто это стало таким облегчением.

– О, да, – отмахнулся он. – Теперь уже нет смысла беспокоиться. Ваши люди или справятся, или нет. Если нет, то мы об этом не узнаем. А то, с чем я к вам подкатывал, ну, это для меня нечто вроде оргазма. Честно. Я становлюсь похотливым, становлюсь маньяком, я совсем не думаю о других, воспринимая их как объекты для манипулирования. Так что я просто хотел сказать, что вы мне нравитесь. Я рад, что вы меня вытерпели. И я больше не буду вас донимать.

Бах подошла и опустила ладонь ему на плечо.

– Можно я буду называть вас Роджер? Спасибо. Послушай, если у нас все получится, я с тобой поужинаю. Я дам тебе ключ от города, устрою торжественный проезд по улицам и дам огромный бонус за услуги консультанта… и мою вечную дружбу. Мы ведь испытывали огромное давление, да? Давай забудем об этих нескольких часах.

– Хорошо.

Его улыбка на этот раз была совершенно иной.

А снаружи все произошло очень быстро. Расчет лазерной буровой установки расположил ее под бомбой и с помощью данных по измерению расстояний и вычислений идеально нацелил своего зверя в нужную точку.

Лучу понадобилось менее десятой доли секунды, чтобы прожечь каменный потолок и появиться в воздухе над Лейштрассе. Он прогрыз металлический корпус бомбы снизу, а также критический провод, другую сторону бомбы и часть потолка, как будто их не существовало. И даже проник на уровень выше, прежде чем его отключили.

Посыпались искры, послышался звук быстрого скольжения, затем приглушенный хлопок. Бомба содрогнулась, а из пробитых внизу и вверху отверстий в корпусе со свистом вырвались струи дыма. Бах ничего не поняла, но осознала, что жива, и предположила, что все закончилось. Она повернулась к Бирксону, и увиденное шокировало ее настолько, что у нее едва не остановилось сердце.

От его лица отхлынула кровь, и оно превратилось в серую маску. Рот был широко открыт. Он пошатнулся и едва не упал. Бах подхватила его и помогла сесть на пол.

– Роджер… что это? Она все еще… она взорвется? Отвечай. Ответь! Что мне делать?

Он вяло помахал ей, дотронулся до ее руки. Она поняла, что он пытается ее успокоить. Ободрение оказалось весьма слабым.

– Опасности нет, – прохрипел он, пытаясь восстановить дыхание. – Опасности нет. Не тот провод. Мы попали в неправильный провод. Просто повезло, и все. Чистое везение.

Она вспомнила. Они пытались лишить Ганса контроля над бомбой. Он что, все еще ее контролирует? Бирксон ответил раньше, чем она спросила.

– Он мертв. Тот взрыв… это сработал детонатор. Ганс среагировал, но совсем немного опоздал. Мы попали в переключатель предохранителя. Разделительная пластина упала на место, чтобы половинки заряда не смогли сомкнуться, даже если бомбу взорвут. А он это сделал. Включил детонатор. Тот звук, ммммммммммвууууф!

Бирксона сейчас не было рядом. Его взгляд устремился в то место и время, которые наполняли его ужасом.

– Однажды я уже слышал этот звук – сработавший детонатор – по телефону. Я давал указания той женщине, ей было не больше двадцати пяти, потому что не мог добраться туда вовремя. У нее оставалось всего три минуты. Я услышал этот звук, а потом ничего… Ничего.

Бах села на пол рядом с ним, а ее люди начали наводить порядок, грузить бомбу для обезвреживания, смеясь и шутя в истерическом облегчении. В конце концов Бирксон взял себя в руки. Никаких следов бомбы не осталось, если не считать некой отдаленной пустоты в его взгляде.

– Пойдем, – сказал он, вставая. Бах немного помогла ему. – Ты берешь увольнительную на сутки. Ты ее заслужила. Мы возвращаемся в «Пылающее дерево», и ты увидишь, как я загоню мяч в восемнадцатую лунку. А потом у нас будет свидание с ужином. Где тут кормят лучше всего?

M&M как маломощное термоядерное устройство

1. Скиннер Б. Т.

Скиннер Б. Т. входит в палату. Б. Т. не обычный скиннер, он – Большой пряничный человечек. Только посмотрите, посмотрите, как все остальные скиннеры расступаются перед ним.

Лицо у него круглое, как будто его прочертили циркулем. Желтое и вечно улыбающееся. Да вы сами видели. Глазки – две изюминки, изогнутый рот с двумя черточками-ямочками на концах, а… нос… должен же у него быть нос, правда? Вот тут, прямо посередине лица. Хотя, если честно, он скорее напоминает крестовину шурупа.

Но вы же знаете, почему его нос так выглядит. Это чтобы скиннер мог поворачивать свое лицо. Смотрите, что он делает, когда кто-нибудь плохо себя ведет. Он обхватывает ладонями свое лицо и волшебным образом начинает его вращать, и вот он уже становится… задумчивым? серьезным? взволнованным? Его маленькие беспокойные глазки теперь находятся внизу лица, а изогнутый рот превращается в морщину на лбу. Трудно разобраться, что это значит, но видно, что он встревожен. Вам сразу станет ясно, что он недоволен, хотя и сложно понять, что именно он чувствует. А все из-за плохого поведения.

Он идет, похрустывая и потрескивая. Карманы его белого врачебного халата оттопырены и набиты всякой всячиной для мальчиков и девочек, которые вели себя правильно всю неделю. Желейные конфеты и мармеладки, изюм в шоколаде, шоколадные шарики с молочной начинкой, шоколадные колокольчики с орешками внутри, лимонные леденцы, апельсиновые пастилки, карамельный попкорн, жевательный мармелад с начинкой из нуги и засахаренная вишня. Хрустящие печеньки, кексики и кокосовые шарики. Тянучки и сливочные ириски, завернутые в желтый целлофан, липкий и измятый. Драже M&M, похожие на зеленые, желтые и коричневые ручные гранаты, которые тают в ваших мыслях, а не в руках, а еще тактические ядерные бомбы – карамельные палочки с мятой и бомбы в пятьсот мегатонн каждая – леденцы в виде шариков для гольфа. Полный улет! Встречайте скиннера Б. Т.!

Под халатом у него черный пиджак и белая рубашка, прямо как у пингвина, а в карманах этого пиджака – свернутые в трубочку комиксы. Он встряхивает руками, и из рукавов у него вылетают голуби. Они быстро бегают по полу, смотрят на счастливых детей, а затем начинают выполнять команды Б. Т. Выписывают в воздухе очаровательные восьмерки за несколько зернышек.

Дети радуются.

Мы находимся в Национальном бихевиористском институте по изучению синдрома отсутствия улыбки у детей, склонных к асоциальному поведению, номер 3490, Херши, Пенсильвания. Скиннер Б. Т. проводит занятия каждую неделю.

2. Проблема № 1: плач

Дата: 4/8

Номер проблемы: 1/1/1

Объект исследования: Эмоциональные вспышки.

Задачи: Сократить время, потраченное на плач, с одного часа в день до пятнадцати минут в день к 4/9.

План: Клиента необходимо игнорировать, как только он начинает плакать. Если же плач удается предотвратить, необходимо поддержать такое поведение с помощью драже M&M, либо физического проявления внимания. Ежедневно составлять схемы действий.

Результат: К 9/4 плач прекратился. Функциональные схемы прилагаются.

Дата: 4/9

Номер проблемы: 2/1/1

Объект исследования: Неуместные разговоры.

Задачи: Штатный врач проведет работу с гиперактивными клиентами и добьется того, чтобы их склонность говорить что-то невпопад проявлялась как можно реже. Начиная с исходной даты – 4/9 врач должен будет сократить склонность к подобному поведению на 50 % к 11/9.

План: Клиента необходимо игнорировать…

3. Акцентировать внимание на позитивных моментах, игнорировать негативные

Скиннер Мюррей входит в палату 47б в восточном крыле Института. Б. Т. в другой части здания резвится, распыляя вокруг себя, словно веселящий газ, счастье и кариес. В восточное крыло он придет только через несколько часов.

– Здравствуйте, ребята, угадайте, кто к вам сегодня придет? – кричит Мюррей.

Двадцать пять чистеньких отмытых рук взмывают в воздух над двадцатью пятью такими же тщательно отмытыми и радостными лицами, которые расплываются в улыбках, показывая тысячи хорошенько отчищенных зубов. «Вызови меня, Мюррей, вызови меня!» Но никто из них не смеет заговорить, пока его не спросят.

– Билли, кто к нам придет?

– Скиннер Б. Т. придет! – кричит Билли и вскакивает с улыбкой, дрожа от предвкушения и не зная, не нарушил ли он сейчас правила хорошего поведения. Мюррей никогда еще не кричал им так громко. Но можно ли и ему крикнуть в ответ? Его слюнные железы начинают было свою работу, но сразу же прекращают, когда Билли охватывает чувство неуверенности.

О, все чудесно! Мюррей засовывают руку в карман своих мешковатых брюк, достает оттуда M&M и кладет Билли в рот.

– Молодец, Билли. Мы тебя любим. – Мюррей хлопает Билли по голове и размышляет о том, какой же он хороший клиент. Не то что Ужасная Тереза. При мысли о ней мышцы у него на лице начинают дергаться. Перед глазами встает картина: хмурая, вечно чем-то смущенная Тереза ковыряет в носу, украдкой, чтобы этого никто не заметил.

Не обращай на это внимания!

– Я хочу видеть твою улыбку, Беатрис. Я хочу видеть твою улыбку, Джереми. Я хочу видеть твою улыбку, Кристофер.

Их лица расплываются еще сильнее, и рты раскрываются, готовясь принять свои драже M&M. А в самом конце очереди, да, в самом конце под номером двадцать шесть главная дурочка класса, беспросветная двоечница. Ужасная Тереза.

Тереза, прекрати ерзать! Ты можешь сидеть спокойно? Что с тобой такое? Ты сейчас опять начнешь плакать? О нет! Не начинай, Тереза, вот так, прикуси эту надутую губу, не надо шмыгать носом, ты сейчас хрюкаешь, как свинья, и почему у такой хорошенькой девочки такое выражение лица? Прошу прощения, но у тебя почти хмурый вид, словно ты так и хочешь сказать: «Ну вот, ну вот, да что, блин, такое, почему он опять не обращает на меня внимания… что я такого сделала?..»

О боже, как же я люблю шоколад!

Игнорируй. Она просто хочет привлечь к себе внимание.

Тереза ведет себя так плохо, что слезы начинают течь у нее из глаз. Какая хитрая уловка! Простая, но весьма эффективная. Брось это, борись с этим, игнорируй, напряги посильнее мускулы на своем лице, Мюррей, и поверни ее стул к стене. Так-то лучше.

Здравствуй, стена. И снова ты передо мной. Ты уже не такая грязная, как была вчера. Они смыли коричневую отметину в виде сердечка. Жаль, теперь совсем не на что смотреть. Разве что на двигающиеся тени людей у нее за спиной, им сейчас весело.

Тереза прижимает ко рту большой палец и пытается подавить громкие рыдания, рвущиеся у нее изнутри; опомнившись, она вынимает палец изо рта и вытирает его о свое платье. У нее из-за спины появляется рука и кладет M&M ей в рот.

Я вспомнила, я вспомнила. Ой, какая вкусная конфетка!

4. Ингредиенты

Сахар, шоколад, кукурузный крахмал и сироп, какао-масло, арахис, эмульгатор, соль, декстрин, искусственный краситель, ароматизатор, идентичный натуральному, оксид дейтерия. Расщепляемое ядро содержит обогащенный уран и плутоний в леденцовой оболочке. Чистый вес – 0,03 унции.

5. Способ применения

Поджечь фитиль, положить в рот клиента, убежать.

6. Тайм-аут

Фрагмент занятия «Основы поведения. Первый семестр». Эпизод пятый: «Скиннер против синдрома отсутствия улыбок». Выпущено Пенсильванским институтом для детей, склонных к асоциальному поведению. Мягкая обложка, трехкрасочная печать, третье издание, 45 страниц. Одобрено Комитетом по комиксам.

Кадр 1: Сердитая Агнес снова решила взяться за старое. Она плохо себя ведет.

Сердитая Агнес: Хнык-хнык! Хнык-хнык! Хнык-хнык!

Скиннер: Вот блин! Опять эта Сердитая Агнес! Когда же она научится быть счастливой гражданкой? Придется изолировать ее и немедленно прервать* это плаксивое поведение!

* Из записной книжки Борца с преступностью:

Тайм-аутом называется лишение клиента возможности получать поощрение.

Кадр 2: Скиннер, Сердитая Агнес и Счастливый Гарри. Скиннер разговаривает только с Гарри, игнорируя Агнес.

Скиннер: Какой же ты замечательный мальчик, Счастливый Гарри! Какая у тебя широкая улыбка! Какой ты хороший, успешный гражданин, Гарри! Смотрите все, смотрите, какой Счастливый Гарри благополучный! Вот, Гарри, держи M&M!

(Пример № 1. Поощряйте желаемое поведение.)

Счастливый Гарри: Я люблю M&M!

Сердитая Агнес: Хнык-хнык! Хнык-хнык! (Это совсем не смешно. Раньше, когда я собиралась расплакаться, мне предлагали поощрение. Что сейчас я делаю не так?)

Кадр 3: Действующие лица – те же. Агнес перестала вести себя неподобающим образом.

Скиннер: (Она перестала плохо себя вести! Нужно немедленно наградить ее. Я должен поощрить ее за то, что она перестала плакать.) Вот теперь ты – добропорядочная гражданка, Агнес. Давай ты теперь всегда будешь себя так вести? Ты же знаешь, мы все тебя любим. Все скиннеры обожают тебя. Вот, держи M&M!

Агнес: Я люблю M&M! Я – хорошая девочка. Хорошие девочки получают M&M!

Гарри: Хнык-хнык! Хнык-хнык! Хнык-хнык!

Скиннер: (Вот блин! Но я не должен ругать его. Просто не стану поощрять.)

(Пример № 2. Игнорируйте нежелательное поведение.)

Тайм-аут:

Лишите клиента возможности получать поощрение за плохое поведение.

Клиент:

Под клиентом подразумеваются дети, склонные к асоциальному поведению.

Ребенок, склонный к асоциальному поведению:

Ребенок, который с наибольшей вероятностью способен совершить асоциальный поступок. В самом широком смысле, это ребенок, который вот-вот совершит поступок, подпадающий под классификацию асоциального. Либо ребенок, который еще не успел задумать совершение асоциального поступка, ребенок, чье дурное поведение пока еще не успело проявиться. Известно, что ребенок, находящийся в неконтролируемой обстановке, способен совершить серьезное правонарушение; таким образом, все неуправляемые дети склонны к асоциальному поведению.

Тайм-аут:

Скиннеры приходят раз в неделю и собирают вокруг себя всех склонных к асоциальному поведению детей. Врачи и медсестры любят скиннеров за их веселые желтые маски и крепкие рукопожатия, которыми они со всеми обмениваются. Улыбнешься им, и вот они уже кладут сладости прямо тебе в рот. Это ощущение, когда рот наполняется слюной от аромата лимонного леденца в руке скиннера, словно возвращает тебя в детство, правда? Конечно, для нас это пройденный этап. Мы теперь взрослые, мы знаем, как себя вести, нам не нужны эти маленькие взятки, чтобы быть хорошими. Мы уже зрелые люди.

И все равно это доставляет нам радость, ведь так? Губы сами расплываются в улыбке.

С широкими улыбками отряд скиннеров шествует по тихим белым коридорам больницы, заполненным такими же улыбающимися врачами и медсестрами. Они направляются в родильное отделение навстречу розово-голубым кисло-сладким запахам. Здесь крошечные дети находятся со своими матерями. Они прильнули к леденцовым соскам и наслаждаются последними каплями материнского молока.

У некоторых мамочек глаза на мокром месте. Скиннеры, продолжая улыбаться, вращают своими улыбающимися лицами, пока мамочки не начинают смеяться над этими выходками скиннеров, а те дают им M&M. И мамочки, улыбаясь до ушей, протягивают скиннерам маленькие свертки, которые те кладут в стеклянные ящики.

Младенцы слегка сопротивляются. Скиннеры некоторое время держат их в руках и проверяют, не заплачут ли они. Если ребенок плачет, его кладут в стеклянный ящик. Ящик звуконепроницаемый, и крики не потревожат мамочек.

В такой же день давным-давно одна мамочка все никак не могла угомониться. Она ходила когда-то в государственную школу. Ее изолировали и выявили у нее склонность к асоциальному поведению только в возрасте пятнадцати лет. Она обожает M&M, но, кроме того, очень любит своего ребенка. И это серьезная проблема. Бедная мамочка. Она плачет, и никакие фокусы скиннеров не могут утешить ее. Она хочет перестать плакать, чтобы получить M&M, но не может.

И тогда ужасную Терезу извлекают из розового облака ленивой дремоты, отнимают от соска, теплого влажного соска… он вдруг просто исчезает! Тереза тут же начинает кричать.

А бедная глупая сбитая с толку мамочка тоже кричит. Плохое поведение Терезы спровоцировало нечто ужасное. Она не знает, что происходит, но мамочка плачет!

Ее засовывают в стеклянный ящик без M&M, голодную и негодующую.

Она кричит дольше всех.

С ней будет много проблем.

7. Новые проблемы

Дата: 12/9

Номер проблемы: 13/3/2

Объект исследования: Левизна

Задачи: Вести наблюдение за клиентами в возрасте от шести месяцев до одного года. Отбирать тех, кто проявляет склонность отдавать предпочтение левой руке. К 14/9 штатный врач должен свести эти предпочтения к нулю.

План: Клиенту будет позволено брать любые предметы, расположенные с правой стороны от него. Когда клиент берет предмет правой рукой, его необходимо поощрять M&M и объятиями. Когда же клиент берет предмет левой рукой, он не получает никакого поощрения.

Дата: 27/5

Номер проблемы: 42/5/1

Объект исследования: Гомосексуальные наклонности

Задачи: Штатный врач должен отобрать клиентов, у которых проявились гомосексуальные наклонности, а именно: (у мальчиков) отсутствие желания участвовать в спортивных мероприятиях, плаксивость, интерес к девчачьим игрушкам вроде кукол, интерес к чтению и музыке, нежность; (у девочек) агрессия, неопрятный внешний вид, неусидчивость, упрямство, желание дружить только с девочками, отсутствие интереса к мальчикам.

План: Клиента необходимо игнорировать, когда он…

…гиперактивен, склонен к деструктивному поведению, ковыряет в носу, сосет палец, ленится, невнимателен, непристойно ругается, проявляет неуважение, все отрицает, безучастен ко всему, держится особняком, недружелюбен, проявляет признаки чрезмерно раннего развития, старается всем угодить, слишком хмурый, ведет себя демонстративно, проявляет излишний сарказм, препирается с врачами, позволяет себе антиамериканские высказывания, выражает неуважение к властям, хулиганит, выступает против милитаризма, чрезмерно оригинален и изобретателен, настроен против существующих институтов, любопытен, а также если у клиента наблюдается Синдром отсутствия улыбок…

8. Клиент может контролировать время тайм-аутов

Радостным предвкушением до предела заряжена атмосфера в палате 47б восточного крыла Национального бихевиористского института 3490, Херши, Пенсильвания. Скиннер Мюррей чувствует его. Дети просто купаются в нем. Даже Ужасная Тереза ощущает его.

Скиннер Б. Т. уже идет сюда, какие угощения он принесет для маленьких мальчиков и девочек?

Все дети слушаются Мюррея. Он с удовлетворением замечает, что они старательно сдерживают свое волнение. Только некоторые немного ерзают на своих местах, и он тщательно записывает имена и то, сколько раз была нарушена дисциплина. Функциональные схемы работают, урок продолжается, только слюнные железы детей не поддаются контролю. Слышится сопение и чавкающие звуки сглатываемой слюны.

У Терезы опять чешется эта противная пися, и никак ведь не перестает! Положи руки на коленки, Тереза. Ты получишь M&M, только если прекратишь ерзать. Но в этом-то и проблема, чтоб ее!

Мюррей добросовестно дал ей второй M&M, когда она перестала шмыгать носом и плакать. Но все равно она сидит, уставившись в стену и не имея возможности получить поощрение. Плачь, плакса, тебе не удастся нас разжалобить. Мы поощряем только тех, кто ведет себя как счастливый человек. Улыбнись, Тереза! Сегодня такой прекрасный день.

(Сосчитай дырочки от канцелярских кнопок на куске белой стены… двадцать пять, двадцать шесть, двадцать девять. Вот так. Думай о скиннере Б. Т. Снова считай дырочки… пятнадцать, семнадцать. Поерзай.)

Вот блин!

Мне нужно почесаться! Очень нужно почесаться!

Оооооо, так намного лучше. Интересно, а Мюррей видел?

Дверь распахивается. Это Б. Т. – вечно тараторящий высоченный клоун с крутящимся лицом. Дети взбудоражены, но все сидят неподвижно. У некоторых изо рта капает слюна.

– Привет, Б. Т… – начинает Билли, и с ужасом понимает, что он единственный вскочил со своего места и размахивает рукой. Он забылся. Он просто вспомнил, что когда Мюррей кричал, он тоже крикнул в ответ и получил за это M&M…

– Билли, ты не должен говорить, если тебя не спрашивают, – замечает Мюррей. В глубине души он доволен, что этот конфуз произошел с данным клиентом, который прежде уже повышал голос, но Мюррей забыл на это отреагировать, так как его лицо свело судорогой при виде Терезы. Теперь у него болит голова. Он трет морщинистый белый шрам на лбу.

– Ну хорошо, ребята. Можете пообщаться с Б. Т.

– И как обстоят сегодня дела у моих маленьких учеников? – спрашивает Б. Т., веселя шестилеток, которые собрались вокруг него и хихикают над его манерой передвигаться забавными маленькими шажочками.

– Б. Т., расскажи нам сказку!

– Б.Т., дай нам конфет!

– Расскажи про хиппи на холме.

Тереза сидит на своем персональном троне неподвижно и выпрямив спину, словно истукан. Радуясь тому, что он может сразу наградить ее за хорошее поведение, Мюррей молниеносно кладет ей в рот M&M и предлагает пойти поприветствовать Б. Т.

Тереза, как молния, вскакивает со стула и бежит к остальным малюткам, собравшимся у ног Б. Т. Ее лицо расцветает невероятно вдохновенной улыбкой. Она крепко сжимает руки, чтобы случайно не сделать ничего дурного.

Мюррей массирует свою головную боль, которая теперь распространилась на виски.

Приятно видеть, что Тереза учится контролировать себя. Возможно, теперь ему не придется увеличивать ее дозу «дексафетамина». Возможно, она теперь сама будет распоряжаться своей судьбой, сведет к минимуму необходимость в тайм-аутах и станет добропорядочной гражданкой. Время не ждет. Только сегодня утром Лоби-Иголка приходил и спрашивал про Терезу. Была ли она хорошей девочкой?

Шрам на голове Мюррея пульсирует от боли.

9. Письма в редакцию

«Сакраменто-Би», 4 февраля 1977:

…знаю, мы должны придумать, как убрать с улиц этих маленьких хулиганов. Лично я выступаю за тюремное заключение. Но вам известно, что сегодня творится в школах? Вы только послушайте! Детям дают сладости, когда они хорошо ведут себя.

И это должно снизить уровень преступности? Это научит детей нравственности, поможет отличить хорошее от плохого? В мое время за плохое поведение нас пороли и не было никаких глупостей вроде «поощрений за хорошее поведение».

Одумайтесь!

Неравнодушный налогоплательщик

«Тайм», 5 сентября 1979:

… ваша великолепная статья о популярности бихевиоризма в государственных школах заставляет глубоко задуматься.

Я думаю, что мой личный опыт смог бы пролить немного света на наиболее тревожные элементы этих и других методик, которые на первый взгляд имеют такое замечательное практическое применение. Мне доводилось работать в секретариате государственной школы на Среднем Западе. Каждый день через мой стол проходили десятки личных дел учеников, и это начало пугать меня. Я видела детей, на которых за совершенно невинные поступки вешали ярлык гомосексуалистов. Я видела учеников, которых характеризовали как хулиганов лишь за то, что они взяли на себя смелость поинтересоваться у учителей их мнением о политике, истории или задать еще какие-нибудь вопросы. Почти пятнадцать процентов детей ежедневно принимают «риталин» или «дексафетамин», поскольку им был поставлен диагноз гиперактивность.

Мы, родители и другие неравнодушные взрослые, должны бдительно следить за подобными вещами. Мы должны набраться мужества и противостоять подобной низости.

Пожалуйста, не печатайте мое имя.

(Имя вымарано)

«Атланта Конститьюшен», 17 мая 1982:

…пришла сегодня домой из школы, и я выяснила, что ее классифицировали как ребенка с асоциальными наклонностями. Я не хочу отправлять ее в одно из тех заведений, которые, как грибы после дождя, стали появляться по всей стране.

Мне сказали, что она расплакалась на уроке. Днем ранее умерла ее бабушка, поэтому она и была так расстроена. Я пыталась это объяснить, но мне ответили, что в таком случае ее тем более должны забрать и оказать помощь, прежде чем эти неприятные переживания навсегда оставят шрам на ее личности.

Я не знаю, что мне делать.

Х. Б. Свини

«Ласт Дитч», информационный бюллетень сопротивленцев Скалистых гор, без даты:

…сказали, что все должно произойти в пятницу. Может, так и есть, но это не помешает мне сохранять бдительность и в четверг.

Желтолицые всю неделю собирались в каньоне, я это точно знаю. Им нужны ваши дети, дорогие сограждане, и они их получат, так или иначе. Но в одном они правы. Если и существовал ребенок, который в самом деле обладал склонностью к асоциальному поведению, то таким ребенком был мой Томми два года назад. С того времени он помог мне убить трех желтолицых.

Я пришел к выводу, что если целиться в тот маленький винтик посередине, который позволяет маске вращаться, то можно добиться самого лучшего результата. Я не знаю, что там под маской – живые люди или нет. Мне лишь известно, что если выстрелить в этот винтик, то они падают, и я не видел, чтобы они потом поднимались.

Сушите порох, соседи. И не стреляйте до тех пор, пока не услышите, как они крикнут: «Улыбайтесь!»

Негодный Нейтан

10. Лоби-Иголка

Лоби-Иголка шепчет в коридоре. Волнение, вызванное появлением Б. Т., немного улеглось, хотя временами по углам еще ощущается легкая тревога и возбуждение, словно шуршание пустых фантиков на ветру. Шаги Лоби бесшумны. Он – друг детей, и он приносит им конфеты. Он не приходит каждую неделю, а всегда находится поблизости, стоит в глубине классной комнаты, проходит вдалеке по коридору, а потом, когда ты сворачиваешь за угол, вдруг оказывается рядом с тобой и похлопывает тебя по голове. Руки у него мягкие.

Он бросает твою душу на лабораторные весы, измеряя твой прогресс. Снимает мерки с лобных долей твоего мозга. Чувствуешь, как его мягкие руки нежно ласкают твой лоб? Правда ведь Лоби – классный парень?

Мюррей оставляет своих клиентов корпеть над уроками и встречается в коридоре с Лоби.

– Рад видеть тебя, Мюррей. – Его рука дотрагивается до шрама Мюррея и осторожно ощупывает его. Этот шрам не такой уж и старый.

– Я тоже рад видеть тебя, Лоби. – Мюррей счастлив встретить Лоби – своего старинного приятеля. Его лицо сводит болезненная судорога. Это Лоби сделал из Мюррея добропорядочного гражданина. Раньше Мюррей был Ужасным. Его воспитала в коммуне хиппи сумасшедшая мамочка. Другого выхода не было, только операция, чтобы получился чистый лист, на котором можно было что-нибудь написать. Дурное поведение Мюррея поощрялось всю его жизнь, и он постоянно грубо ругался.

– Мюррей, я тебя не потревожу. Я просто хочу взглянуть на Терезу. Как у нее дела?

Он заглядывает в открытую дверь и, к своему удивлению, видит, что Тереза сидит на своем стуле, как маленький ангелочек, и покусывает кончик языка, пытаясь добиться от своего карандаша проделать то, что велел Мюррей. Тереза ведет себя как хорошая девочка. Она старается изо всех сил.

– Сегодня Тереза вела себя хорошо, – отвечает Мюррей и тут же чувствует боль в лице. Эти непокорные мускулы пытаются опустить вниз уголки рта, чтобы он стал выглядеть хму-м. Да прекрати, Мюррей, ты же теперь взрослый, тебе не нужно больше бояться слов. Хмурым. А ты стараешься не хмуриться. Из-за этой глупой неудачной отговорки на лбу у него выступает пот. На что ты надеялся, дурачок? С этими сторожевыми птичками на стенах? Думал обмануть их? Нет, так нельзя поступать. Мюррей, ты ведь давно уже все это преодолел.

– Сегодня утром у нее были кое-какие проблемы, но когда пришел Б. Т., она стала вести себя намного лучше. С той поры она просто идеальный ангелочек.

– Я рад это слышать. Мюррей, на следующей неделе мне нужен твой финальный отчет. Сегодня ей исполняется семь, и мы должны все решить.

– Слушай, я уверен, что с ней все будет хорошо. В такое время и в таком возрасте… о нет. Ты ей не понадобишься. Вот увидишь, она сама со всем справится. – Мюррей набирается смелости и улыбается. – Лоби, ты начинаешь устаревать.

Лоби хихикает, понимая, что Мюррей прав. В конце концов, Лоби – всего лишь специально подготовленный скиннер.

– Мюррей, может, так оно и есть. Но я уже разобрался со всеми непокорными взрослыми. Остались только их дети. Мамочка Терезы была одной из них, не так ли?

Виски пульсируют, живот сводит от боли.

– Да, была.

– Кажется, я слышал, что ты был с ней знаком. – Лоби внимательно наблюдает за ним. Его иголка всегда наготове. Иногда двух, трех, даже четырех раз бывает недостаточно. Плохо, когда лобные доли превращаются в овощной гуляш, нужно быть очень осторожным, в этом и заключается опасность.

– Я? Не думаю. Но тебе ведь лучше знать, не так ли? – Мюррей смеется, и мускулы вокруг его рта нервно дергаются.

– Думаю, так и есть, – смеется в ответ Лоби. – Хорошего дня, Мюррей.

– И тебе хорошего дня, Лоби.

Тереза роняет карандаш. Она смотрит в окно на бесформенные облака, похожие на замки из сахарной ваты.

11. Поймай тот момент, когда они ведут себя хорошо

Тереза сидит в своей палате и старается больше не быть ужасной. Это сложно, когда тебе всего шесть лет, ты хочешь резвиться, чесаться там, где чешется, возможно, даже петь глупые песенки, если они придут в голову.

Сторожевой птенчик на стене рассеянно следит за ней своими похожими на яичницу глазами. Он разочарован. Сама видишь, он не хмурится, но в последнее время ты почти не старалась развеселить своего маленького приятеля, Ужасная Тереза! Разве это не чудесно, когда он улыбается тебе? Она вспоминает те редкие дни, когда была просто золотцем и, возвращаясь к себе в палату, видела, что сторожевой птенчик улыбается.

Сторожевой птенчик – просто обычный бумажный постер, тонкий картон с трехкрасочным изображением и потрепанными краями из-за того, что его слишком часто снимали и снова вешали на стену. Настоящий сторожевой птенчик находится на потолке, но он может быть где угодно: под кроватью, в твоей кукле, а может, он смотрит на тебя через крошечные камеры, вмонтированные в твои таблетки «дексафетамина», или спрятан в цветах в саду, или в ночном горшке.

Тереза хмурит лоб, размышляя о том, как ей стать хорошей. Она еще не научилась действовать машинально, не задумываясь, не переживая по этому поводу. Она еще толком не умеет контролировать себя. То, что у остальных детей получается легко, словно раз плюнуть, для Терезы – мучительный процесс, все равно как жевать сухой язык.

Вот блин! Ей хочется быть хорошей и получать много M&M.

Она лежит на своей койке и смотрит в потолок, вытирая порозовевшие глаза, которые стали маленькими и опухшими, как у хрюшки, из-за того, что она целый день плакала.

– Тереза, расслабься, – сказал ей Мюррей в начале вечера. Бедный Мюррей. Он питает к Терезе родственные чувства, которые почему-то кажутся неправильными. Противоестественными. А веселые ямочки на его щеках все только усугубляют. – Расслабься, – повторяет он и гладит бедную Терезу по голове, показывая, как он ее любит. Обычно так говорят в комиксах.

(Объятия: Обхватите рукой клиента, пока вы сидите или стоите напротив него или нее. Прижмите к себе клиента, потреплите по волосам или слегка ущипните клиента за нос, зажав его между большим и указательным пальцем. Улыбнитесь. Скажите клиенту, что вы любите его или ее.)

– Если у тебя достаточно терпения, то в конце концов для тебя это станет чем-то естественным – вести себя хорошо, – говорит он. – Тебе уже не придется заставлять себя. Не придется сражаться с собой. Мне не стоит тебе этого говорить, но я поступаю так, потому что люблю тебя. На этой неделе к тебе придет Лоби, он любит тебя, но мне бы так хотелось, чтобы ты начала вести себя хорошо без его помощи. Сегодня вечером тебе исполняется семь лет, Тереза. Я люблю тебя.

На мгновение он так крепко прижимает ее к себе, что Терезе даже становится страшно, но не сильно, потому что ей очень хорошо. Не плачь, не плачь, он перестанет обнимать тебя, если ты заплачешь.

И вот она лежит на своей кровати, выключив свет, и глядит на тусклую красную лампочку на потолке. Она старается ни о чем не думать. Почему ты вечно суетишься, Тереза? Почему не можешь расслабиться и стать добропорядочной гражданкой, как все остальные? Не думай об этом, милая. Вообще не пользуйся своей головой, если хочешь со всем этим покончить, им не нужны твои лобные доли, моя милая, они просто хотят, чтобы ты прислушалась к тому, что находится у тебя в затылке, где они разместили все бомбы, которые взорвутся, как только ты перестанешь сопротивляться. Лоби не нравятся лобные доли твоего мозга, он думает о том, чтобы проникнуть туда и попытаться все исправить с помощью своих острых нержавеющих иголок и скальпелей. Видишь Лоби? Он почти что хмурится. Бедный, бедный Лоби, ведь ты его так расстроила.

Так что не думай об этом, вообще не думай. Не думай о розовых облаках в небе на закате, о мечтах петь, из-за которых ты долго не можешь уснуть, даже когда все остальные уже тихо посапывают. Пусть твой разум превратится в чистый лист, на котором будут писать другие. Тереза, подумай о коровах. Коровы – самые счастливые животные на свете. Только посмотри на них. Подумай о конфетах. Подумай о скиннере Б. Т., о его голубях, комиксах и сладостях. Подумай об M&M.

Фитиль догорает до плотного комка газетной бумаги и серебристого пороха, запрятанного в раскаленном ядре каждого M&M, и маленькая термоядерная бомбочка, пульсирующая в Терезе, взрывается, дейтерий под леденцовой оболочкой вступает в реакцию, и… полный улет!

Ничего не происходит. Ничего не изменяется. Тереза чувствует себя точно так же, только улыбается. Она смахивает последнюю слезу и садится, улыбаясь, улыбаясь шире, чем труп, окоченевший еще три дня назад.

Дверь распахивается, и кто бы, вы думали, появляется? Скиннер Б. Т. в своем самом забавном праздничном костюме, его руки полны подарков и конфет, а M&M высыпаются у него из карманов. И… что? Это мне? Да, тебе, милая, сегодня твой день рождения, мы устраиваем праздник, потому что любим тебя: я, и Мюррей, и Лоби, и все в Институте поведенческих технологий. Ты – хорошая девочка, так лучезарно улыбаешься и такая милая, поэтому мы просто должны были устроить особенный праздник по случаю твоего семилетия, чтобы ты смогла съесть все эти конфеты.

– Ой, я буду хорошей. Я буду хорошей. Я буду очень, очень хорошей, вы забудете о том, что когда-то называли меня Ужасной Терезой, и каждый день будете кормить меня M&M. Как же я люблю тебя, Б. Т. Как же сильно я люблю тебя. Как же сильно я люблю M&M.

Всего хорошего!

Закатными солнцами

В преддверье гробовой черты

Мы лжем себе, страшась внезапного.

Черпаем ложечками дни,

Считаем солнцами закатными.

(Из «Aftertones» Дженис Яан)

Впервые они побывали в наших окрестностях, когда этих окрестностей, в сущности, еще и не было. Так, рассеянные молекулы водорода, две-три на кубический метр. Следы более тяжелых элементов – остатки давным-давно взорвавшихся сверхновых. Обычный набор пылевых частиц с плотностью одна частица на примерно кубическую милю. Эта «пыль» состояла в основном из аммиака, метана и водяного льда с примесью более сложных молекул наподобие бензола. Здесь и там световое давление соседних звезд сжимало эти разреженные ингредиенты в области с более высокой их концентрацией.

Каким-то образом они придали всему этому движение. Мне представляется, как из межзвездной пустоты, где пространство действительно плоское (в эйнштейновском смысле), протягивается некий Большой Космический Палец и перемешивает эту смесь, запуская вихрь, кружащийся в невообразимом холоде. Потом они покинули эти места.

Четыре миллиарда лет спустя они вернулись. Похлебка в котелке варилась знатная. Космический мусор превратился в большую и пылающую центральную массу и набор обращающихся вокруг нее каменных или газовых шаров, пока еще стерильных.

Они кое-что подправили, разбросали семена и увидели, что это хорошо. Оставили маленькое наблюдающе-записывающее устройство, а с ним и штуковину, которая вызовет их, когда все созреет. Потом снова улетели.

Миллиард лет спустя будильник зазвенел, и они вернулись.

* * *

У меня была штатная должность в нью-йоркском Американском музее естественной истории, но в тот день я, разумеется, на работу не пошел. Я сидел дома и смотрел новости – перепуганный, как все. Часа два назад объявили военное положение. Хаос нарастал. Иногда я слышал стрельбу на улицах.

Кто-то замолотил в дверь.

– Армия Соединенных Штатов! – гаркнули с той стороны. – Немедленно откройте!

Я подошел к двери, на которой было четыре замка.

– Откуда мне знать, что вы не мародеры? – крикнул я в ответ.

– Сэр, у меня есть приказ в случае необходимости выбить дверь. Так что или откройте ее, или отойдите.

Я прильнул к старомодному ныне глазку. Одеты они были как солдаты, тут сомнений нет. Один из них поднял винтовку и ударил прикладом по дверной ручке. Я быстро крикнул, что сейчас впущу их, и за несколько секунд открыл все четыре замка. В кухню ворвались шестеро в полном боевом снаряжении. Они разделились и быстро осмотрели все три комнаты, четко и по-армейски выкрикивая: «Все чисто». Седьмой, чуть постарше остальных, встал передо мной с блокнотом в руке.

– Сэр, вы доктор Эндрю Ричард Льюис?

– Тут какая-то ошибка. Я доктор, но не медицины.

– Сэр, вы доктор…

– Да, да. Я Энди Льюис. Что могу для вас сделать?

– Сэр, я капитан Эдгар, и мне приказано призвать вас в армию Соединенных Штатов, Особый корпус противодействия вторжению, немедленно после объявления данного приказа, в звании второго лейтенанта[26]. Пожалуйста, поднимите правую руку и повторяйте за мной.

Из новостей я уже знал, что такая процедура теперь законна, и у меня имелась возможность выбора между принятием присяги и длительным тюремным заключением. Поэтому я поднял руку и через минуту уже стал солдатом.

– Лейтенант, вам приказано следовать со мной. У вас есть пятнадцать минут для сбора самого необходимого – личных вещей и прописанных лекарств. Мои люди вам помогут.

Я кивнул, не рискуя доверить эмоции словам.

– Вы можете взять любые предметы, связанные с вашей специальностью. Портативный компьютер, справочники… – Он смолк, очевидно, не в состоянии представить, что человек вроде меня захочет прихватить с собой на битву с космическими пришельцами.

– Капитан, а вы знаете, какая у меня специальность?

– Насколько я понимаю, вы специалист по насекомым.

– Я энтомолог, капитан. А не работник службы дезинсекции. Не могли бы вы… хотя бы намекнуть, почему им понадобился именно я?

Капитан впервые за все время утратил толику полной самоуверенности:

– Лейтенант, все, что я знаю… Они собирают бабочек.

* * *

Меня суетливо затолкали в вертолет. Мы полетели невысоко над Манхэттеном. Все улицы заблокировали пробки. А все мосты оказались полностью забиты машинами, по большей части брошенными.

Меня доставили на авиабазу в Нью-Джерси и впихнули в военный реактивный транспортник, который уже стоял на взлетной полосе и прогревал двигатели. На его борту оказалось еще несколько человек. Почти всех я знал – энтомологов не очень-то и много.

Самолет немедленно взлетел.

* * *

С нами летел и полковник, которому поручили ввести нас в курс дела и рассказать о том, что на данный момент известно о пришельцах. Я мало узнал сверх того, что уже видел по телевизору.

Они появились одновременно на морских побережьях по всему миру. Секунду назад ничего не было, а миг спустя вдоль побережья, насколько хватало глаз, протянулась линия из пришельцев. В западном полушарии эта линия тянулась от Пойнт-Бэрроу на Аляске до Тьерра дель Фуэго в Чили. Африку окаймила линия от Туниса до мыса Доброй Надежды. Выше, на западном побережье Европы, она тянулась от Норвегии до Гибралтара. Австралия, Япония, Шри-Ланка, Филиппины и все прочие острова, с которыми удалось связаться, сообщали одно и то же – сплошная линия пришельцев появилась на западе и движется на восток.

Пришельцы? Никто не знал, как еще их называть. Они явно не были уроженцами планеты Земля, хотя, если рассматривать любого из них поодиночке, то вряд ли его можно было бы назвать очень странным. Просто миллионы и миллионы внешне совершенно обычных людей, одетых в белые комбинезоны, синие бейсболки и коричневые ботинки. Расположившись в метре друг от друга, они медленно шагали на восток.

Через несколько часов после их появления кто-то в новостях назвал все это Линией, а составляющих ее существ – линейными. Судя по кадрам на телеэкранах, они выглядели несколько усредненными и двуполыми.

– Они не люди, – сообщил нам полковник. – А эти комбинезоны… похоже, они не снимаются. Шапочки тоже. Если подойти достаточно близко, то можно увидеть, что это часть их кожи.

– Защитная окраска, – сказал Уоткинс, мой коллега из музея. – Окраска и форма тела многих насекомых предназначена для слияния с окружающей средой.

– Но какой смысл в таком слиянии, если поведение выглядит настолько подозрительно? – спросил я.

– Возможно, цель «похожести» – попросту имитировать нашу внешность. Согласитесь, насколько маловероятно, что эволюция сделала бы их похожими на…

– Дворников, – подсказал кто-то.

Полковник, нахмурившись, уставился на нас:

– Так вы считаете их насекомыми?

– Нет, и любое известное мне определение тут тоже не подходит, – ответил Уоткинс. – Разумеется, животные тоже адаптируются к среде обитания. Скажем, арктические песцы с зимним и летним мехом, полоски на шкуре тигра. Хамелеоны.

Полковник секунду-другую обдумывал его слова, а потом снова стал расхаживать взад-вперед. Потом выдал новую порцию информации:

– Кем бы они ни были, пули не причиняют им вреда. Известно уже много случаев, когда гражданские стреляли в пришельцев.

И солдаты тоже, вспомнил я. По телевизору показывали, как отряд Национальной гвардии в Орегоне лупит по пришельцам очередями. А те совершенно не реагируют – внешне. До момента, пока солдаты со всем оружием попросту не исчезают. Без шума и пыли.

И Линия продвигается дальше.

* * *

Мы приземлились на запущенной взлетно-посадочной полосе где-то на севере Калифорнии. Нас отвезли в большой мотель, временно реквизированный армией. Не успел я перевести дух, как меня усадили в вертолет береговой охраны вместе с группой солдат – отделение? взвод? – под командованием юного лейтенанта, который выглядел еще более испуганным, чем я. В полете я выяснил, что его фамилия Эванс, а служит он в Национальной гвардии.

Перед вылетом мне разъяснили, что общее руководство операцией поручено мне, а Эванс командует солдатами. Эванс сообщил, что ему приказано охранять меня. Но как именно он сможет защитить меня от пришельцев, неуязвимых для оружия его солдат, ему так и не сказали.

Зачитанный мне приказ был столь же расплывчатым. Нам предстояло приземлиться позади Линии, поравняться с ней и выяснить все, что только можно.

– По-английски они говорят лучше меня, – сообщил полковник. – Мы должны узнать их намерения. Но прежде всего необходимо выяснить, зачем они собирают… – Тут ему почти изменило самообладание, но он глубоко вдохнул и взял себя в руки. – Собирают бабочек, – закончил он.

* * *

Вертолет пролетел над Линией на высоте примерно двухсот футов. Прямо под нами в ней еще можно было различить отдельных пришельцев – синие шапочки и белые плечи. Но севернее и южнее они быстро сливались в сплошную белую линию, исчезающую вдали, словно тут поработала свихнувшая машинка, проводящая меловые линии на футбольных полях.

Мы с Эвансом стали наблюдать. Никто из линейных не взглянул вверх, услышав шум. Они медленно шагали, постоянно сохраняя между собой дистанцию не более двух-трех футов. Под нами простирались пологие, заросшие травой холмы, кое-где испятнанные рощицами. Мы не заметили вокруг ничего, возведенного людскими руками.

Пилот высадил нас в сотне ярдов позади Линии.

– Я хочу, чтобы вы держали своих людей как минимум в полусотне ярдов позади меня, – сказал я Эвансу. – Оружие у них заряжено? А у него есть эти… предохранители? Хорошо. Пожалуйста, пусть их оружие так и стоит на предохранителе. Я опасаюсь, что меня подстрелит один из ваших парней, не меньше, чем… этих, чем бы они ни были.

И я в одиночку зашагал к Линии.

* * *

Как обращаются к линии марширующих инопланетных существ? «Отведите меня к вашему вождю»? Слишком категорично. «Хэй, братан, что тут у вас за туса»? Пожалуй, слишком фамильярно. В конце концов, прошагав за ними минут пятнадцать на расстоянии около десяти ярдов, я остановился на «Извините», после чего подошел ближе и кашлянул. Как выяснилось, этого оказалось достаточно. Один из линейных остановился и повернулся ко мне.

Вблизи стало четко видно, насколько рудиментарны черты его лица. Голова у него оказалась наподобие манекена или подставки для парика: нос, углубления для глаз, выпуклости щек. Все остальное казалось нарисованным.

От неожиданности я лишь простоял несколько секунд, как идиот. Однако заметил кое-что странное. В Линии не было разрыва.

Тут я вспомнил, почему здесь стою именно я, а не какой-нибудь дипломат.

– Зачем вы собираете бабочек?

– Почему бы и нет? – ответил он, и я решил, что день будет очень и очень долгим. – Уж вы это легко поймете. Бабочки – прекраснейшие существа на вашей планете, так ведь?

– Я тоже всегда так считал.

Неужели он знает, что я энтомолог? И специалист по чешуекрылым?

– Вот видите?

Линия к тому моменту отдалилась ярдов на двадцать, и линейный зашагал следом. На протяжении всего нашего разговора он эту дистанцию не увеличивал. Мы шли не торопясь, делая около мили в час.

Ладно, решил я. Попробую и дальше говорить о бабочках. И пусть военные сами задают каверзные вопросы: «Когда вы начнете похищать наших детей, насиловать женщин и жарить нас на завтрак?»

– Что вы с ними делаете?

– Собираем.

Он протянул руку к Линии, и к нему, словно по заказу, порхнул чудесный экземпляр Adelpha bredowii. Линейный шевельнул пальцами, и вокруг бабочки возникла бледно-голубая сфера.

– Какая красавица, верно? – спросил он, и я подошел, чтобы рассмотреть бабочку вблизи. Похоже, он очень ценил эти восхитительные создания, которых я изучал всю жизнь.

Он сделал другой жест, и голубой шар с бабочкой исчез.

– Куда они попадают? – спросил я.

– Там есть коллектор.

– Энтомолог?

– Нет, устройство для хранения. Вы не можете его видеть, потому что оно… на другой стороне.

«На другой стороне чего?» – подумал я, но спрашивать не стал.

– И что с ними происходит в коллекторе?

– Они помещаются в хранилище. В место, где… время не движется. Где время не проходит. Где они не движутся во времени, как здесь. – Он помолчал. – Это трудно объяснить.

– На другую сторону? – подсказал я.

– Точно. Превосходно. На другую сторону времени. Вы все поняли.

Ни черта я не понял. Но двинулся дальше:

– Что с ними случится потом?

– Мы строим… кое-что. Наш лидер хочет, чтобы это место стало особенным. Поэтому мы и создаем его из этих прекрасных существ.

– Из крылышек бабочек?

– Им не причинят вреда. Мы знаем способ, как сделать… такие стены, чтобы они могли в них свободно летать.

Я пожалел, что меня не снабдили вопросником.

– Как вы сюда попали? И надолго ли останетесь?

– На некоторый… промежуток времени. Не очень длительный по вашим стандартам.

– А по вашим?

– По нашим… на миг. Точнее, время совсем не будет затрачено. А насчет того, как мы сюда попали… вы читали книгу, которая называется «Плоскоземье»?

– Увы, нет.

– Жаль, – заметил он, повернулся и исчез.

* * *

Разумеется, наша команда в Северной Калифорнии была не единственной группой, отчаянно пытающейся выяснить о линейных хоть что-нибудь. Линии имелись на всех континентах, и вскоре с ними предстояло познакомиться каждой нации. Многие небольшие острова в Тихом океане они прочесывали всего за день и, добравшись до восточного берега, попросту исчезали, как это сделал мой собеседник.

Средства массовой информации делали для сбора сведений все, что могли. Полагаю, я узнал многие из этих фактов раньше большинства остальных, поскольку невольно оказался на передовой, но и наша информация нередко оказывалась столь же искаженной и неточной, как и та, которую получал весь мир. Как и все, военные бродили в потемках, стараясь что-то нащупать.

Но кое-что мы все же выяснили.

Линейные собирали не только бабочек, но и мотыльков, от самых невзрачных до роскошно окрашенных. Весь отряд чешуекрылых. Полностью.

Пришельцы могли исчезать и появляться в любой момент. Подсчитать их было невозможно. Когда один из них останавливался, чтобы пообщаться с туземцами, как это сделал мой собеседник, Линия оставалась сплошной, без разрывов. Закончив разговор, они попросту отправлялись туда, куда девался Чеширский кот, не оставляя напоследок даже улыбки.

Где бы они ни появлялись, они разговаривали на местном языке – свободно и с употреблением идиоматических выражений. Даже в изолированных деревушках в Китае, Турции или Нигерии, где некоторыми диалектами пользовались лишь несколько сотен человек.

Казалось, что они ничего не весят. Двигаясь через лес, Линия больше напоминала стену. Линейные возникали буквально на каждом дереве и на каждой ветке, шагая по веточкам настолько тонким, что никак не могли выдержать вес человека. Но под их весом они даже не сгибались. Когда с какого-то дерева были собраны все бабочки, линейные исчезали с него и появлялись на другом.

Стен они попросту не замечали. В городах они не пропускали ничего, даже запертые банковские хранилища, чердаки и встроенные шкафы. Они не проходили сквозь дверь, а просто возникали внутри помещения и обыскивали его. Если вы в тот момент находились в туалете – ваши проблемы.

И всякий раз, когда их спрашивали, откуда они появились, они упоминали ту самую книгу, «Плоскоземье». За несколько часов эта книга появилась на сотнях сайтов в интернете. Скачивали ее миллионами.

* * *

Полностью книга называлась «Плоскоземье: роман о многих измерениях». Автором на обложке значился некий мистер А. Квадрат, житель Плоскоземья, но настоящим ее создателем был Эдвин Эбботт, живший в девятнадцатом веке священник и математик-любитель. Когда мы вернулись в лагерь после того первого, наполненного отчаянием дня, меня уже ждал распечатанный экземпляр.

Книга представляла собой смесь аллегории и сатиры, но оказалась также и остроумным способом объяснить концепцию миров со многими измерениями дилетантам вроде меня. Мистер Квадрат жил в мире только двух измерений. Для него не существовало таких понятий, как вверх или вниз, а только вперед, назад, вправо или влево. С его точки зрения, увидеть что-либо было попросту невозможно: его со всех сторон окружала сплошная линия, выше и ниже которой не было ничего. Ничего. Ни пустого пространства, ни черной или белой пустоты… ничего.

Но люди трехмерны, они могут встать возле Плоскоземья, взглянуть на него сверху или снизу, увидеть его обитателей из таких точек, в которых те никогда оказаться не смогут. Фактически, мы способны заглянуть им внутрь, разглядеть их органы, протянуть руку и потрогать сердце или мозг плоскоземца.

По ходу сюжета книги к мистеру Квадрату является гость из третьего измерения, мистер Сфера. Он способен попадать из одного места в другое без явного перемещения между точками А и Б. В книге приводилась и дискуссия о возможности существования измерений еще более высокого порядка – миров, столь же непостижимых для нас, как и трехмерный мир для мистера Квадрата.

Я не математик, но не надо быть Эйнштейном, чтобы прийти к выводу о том, что и Линия, и линейные прибыли из подобного, более многомерного мира.

Наши начальники и командиры тоже не были Эйнштейнами, но когда им требовались эксперты, они знали, куда надо отправиться, чтобы их призвать, как призвали меня.

* * *

Нашего математика звали Ларри Уод. Выглядел он таким же ошарашенным, как, должно быть, выглядел накануне я, и времени приспособиться к новой ситуации ему дали не больше, чем мне. Нас торопливо усадили в другой вертолет, и мы полетели к Линии. В полете я ввел его в курс дела. Насколько смог.

Как только мы подошли к Линии, от нее снова отделился желающий поговорить. Он спросил, прочитали ли мы книгу, хотя подозреваю, что он уже знал, что мы это сделали. А у меня мурашки по телу пробежали, когда до меня дошло, что он – или такой же, как он, – мог стоять… или существовать в другом, невообразимом для меня измерении, всего в нескольких дюймах от меня, и смотреть, как я читаю эту книгу в номере мотеля. Совсем как Сфера мог смотреть на А. Квадрата.

В воздухе между нами возникла плоская белая доска, на которой сами собой стали появляться геометрические фигуры и уравнения. Она просто висела, безо всякой опоры. Ларри это не очень впечатлило, да и меня тоже. По сравнению с Линией, антигравитационная доска казалась почти обыденностью, пустяком.

Линейный заговорил с Ларри, но из их разговора до меня доходило лишь одно слово из трех. Сперва Ларри, как мне показалось, понимал его без труда, но через час он уже потел и хмурился – услышанное явно превосходило уровень его познаний.

К тому времени у меня возникло чувство, что я тут совершенно лишний, а лейтенанту Эвансу и его солдатам было еще хуже. Наша роль свелась к тому, чтобы следовать за Ларри и Линией, ползущей со скоростью ледника, но столь же неумолимо. Некоторые из солдат от безделья стали проходить между линейными, становиться перед ними и проделывать всяческие глупости, лишь бы те отреагировали, уподобившись туристам, возжелавшим разозлить караульных перед лондонским Тауэром. Линейные совершенно не обращали на них внимания. Эвансу, похоже, все было до лампочки. Я заподозрил, что он мучается от жестокого похмелья.

– Взгляните, доктор Льюис.

Я обернулся и увидел линейного, возникшего позади меня в присущей им раздражающей манере. В сложенных чашечкой ладонях он держал бледно-голубую сферу, внутри которой я увидел замечательный образец Papillo zelicaon, она же парусник-анисовка. Одно крыло у нее было голубым, а второе – оранжевым.

– Гинандоморф, – мгновенно сказал я, охваченный странным ощущением, будто снова оказался в аудитории. – Это аномалия, которая иногда возникает во время гаметогенеза. Одна сторона у нее мужская, а вторая – женская.

– Как необычно. Наш… лидер будет счастлив иметь это существо у себя… во дворце.

Я понятия не имел, насколько им можно верить. Мне сказали, что линейные сообщили различным группам исследователей не менее дюжины мотивов, объясняющих эпопею со сбором бабочек. Группе в Мексике сказали, что из бабочек будет извлечено – разумеется, не навредив им – некое вещество. Энтомолог из Франции утверждала, что, по словам линейного, бабочек раздадут детишкам из четвертого измерения в качестве домашних любимцев. Вряд ли все эти версии были правдой. А может, и были. Первая заповедь при общении с линейными: надо постоянно помнить, что в нашем сознании могут отсутствовать многие концепции, которые для этих существ столь же фундаментальны, как верх и низ для нас. И нам следует исходить из предположения, что с нами разговаривают примерно так, как мы разговариваем с детьми.

Примерно с час мы говорили о бабочках. Ларри тем временем все больше увязал в трясине уравнений, а солдатами еще быстрее овладевала скука. Линейный знал названия всех чешуекрылых, собранных ими сегодня, и тут я с ним тягаться не смог. Прежде этот факт никогда меня не волновал. В современные каталоги занесены примерно 170 тысяч видов бабочек и мотыльков, включая несколько тысяч спорных видов. Никто не смог бы знать их все… но я не сомневался, что линейный их знает. Не забудьте, что им была доступна любая книга из любой библиотеки и им не нужно было раскрывать книгу, чтобы ее прочесть. А время, которое, как мне говорили, было четвертым измерением, но теперь оказалось всего лишь четвертым, наверняка проходило для них совсем не так, как для нас. Ларри потом сказал мне, что миллиард лет для них – не такое уж и значительное… расстояние. Они оказались повелителями пространства, времени… и кто знает, чего еще?

* * *

Единственной эмоцией, которую они проявляли, был восторг перед красотой бабочек. Они не выказывали ни гнева, ни раздражения, когда в них стреляли – пули не причиняли им никакого вреда. Даже когда на них обрушивали бомбы или артиллерийские снаряды, они и тогда не показывали эмоций, а попросту делали так, что нападавшие вместе с оружием исчезали. В конце концов начальство, кем бы оно ни было, заподозрило, что на весь этот шум и гром линейные реагируют только потому, что пальба убивает бабочек.

Солдат предупреждали, чтобы они ни во что не вмешивались, но какой-нибудь придурок обязательно да отыщется…

Поэтому когда перед рядовым Паулсоном запорхала Antheraea polyphemus, он протянул руку и схватил ее. Точнее, попытался. Не дотянувшись до бабочки на какой-то дюйм, он исчез.

Вряд ли кто из нас в первую секунду поверил собственным глазам. Лично я – нет. Я смотрел на то место, где только что стоял солдат, и гадал – может, мне надо что-то сказать? Вместо Паулсона остался лишь порхающий в солнечных лучах мотылек. Но вскоре послышались гневные возгласы. Многие солдаты сорвали с плеч винтовки и наставили их на Линию.

На них отчаянно кричал Эванс, но солдат уже охватили злость и отчаяние. Громыхнуло несколько выстрелов. Когда затрещал пулемет, мы с Ларри проворно ткнулись носом в траву. Осторожно приподняв голову, я увидел, как Эванс врезал пулеметчику в челюсть и отобрал у него оружие. Стрельба прекратилась.

На несколько секунд растянулась ошеломленная тишина. Я поднялся на колени и посмотрел на Линию. Ларри был цел и невредим, но «доска» с формулами исчезла. И Линия невозмутимо двинулась дальше.

Я решил было, что на этом все и кончится, но тут прямо у меня за спиной кто-то завопил. Едва не обмочившись, я быстро обернулся.

Передо мной на коленях стоял Паулсон, уткнувшись лицом в ладони, и вопил во всю мочь. Но он изменился. Волосы у него стали совершенно седыми, выросла и длинная седая борода. Выглядел он старше лет на тридцать, а то и на все сорок. Я подошел к нему, не зная, что делать в такой ситуации. Глаза его были полны безумия… а на полоске с именем, нашитой на груди, теперь значилось:

– Да они его отзеркалили, – ошеломленно пробормотал Ларри.

Он принялся расхаживать взад-вперед, не в силах остановиться. Я же отнесся к ситуации философски. Похоже, нет смысла тратить нервы перед лицом того, на что способны линейные. Вот если я проделаю нечто такое, что их разозлит, тогда и начну волноваться.

Наш штаб в Северной Калифорнии к тому времени полностью заполнил большое здание отеля «Холидей инн». Армия реквизировала его целиком, потому что эта эксцентричная операция успела обрести украшение из ракушек, которым обрастает любой правительственный проект – буквально сотни людей носились по отелю, словно занятые чем-то очень важным. Но, хоть убейте, я никак не мог понять, какую пользу для дела приносит любой из нас – если не считать Ларри и пилота вертолета, доставлявшего его к Линии и обратно. Казалось очевидным, что, если мы и получим какие-либо ответы, то именно через Ларри или кого-то вроде него. Но уж точно не с помощью солдат, танков и ядерных ракет (а я не сомневался, что и они нацелены на Линию). И тем более не через меня. Но меня не отпускали – наверное, потому, что еще не разработали процедуру отправки кого-либо домой. Впрочем, я не возражал. Здесь я мог пугаться не хуже, чем в Нью-Йорке. А тем временем я делил комнату с Ларри… который полез в карман и достал одноцентовую монетку. Он взглянул на нее и перебросил мне.

– Я ее прихватил, когда они обшаривали его карманы, – пояснил он.

Я изучил монету. Как я и ожидал, Линкольн на ней смотрел налево, а надписи стали зеркальными.

– Как они могут такое проделывать? – спросил я.

Ларри на секунду смутился, потом схватил листок с эмблемой отеля и атаковал его извлеченной из кармана ручкой. Я смотрел ему через плечо, пока он рисовал человечка, а потом написал возле его рук буквы «Л» и «П». Затем сложил листок, не перегибая его – таким образом, что нарисованный человечек коснулся противоположной стороны листа.

– Плоскоземье не обязано быть плоским, – сказал он, обводя контуры человечка на новой поверхности, и я увидел, что теперь он стал зеркальным. – А плоскоземцы могут перемещаться сквозь третье измерение, даже не сознавая этого. Они просто скользят вдоль этой кривой в своей вселенной. Или же трехмерное существо может поднять их тут и опустить здесь. И они перемещаются, не преодолевая расстояние между двумя точками.

Какое-то время мы угрюмо разглядывали картинку.

– Как там Паулсон? – спросил я.

– Впал в ступор. Он теперь левша, шрам после удаления аппендикса находится слева, а татуировка с левого плеча перекочевала на правое.

– Он выглядит старше.

– Как знать… Кое-кто говорит, что он поседел от испуга. Я совершенно уверен, что он видел нечто, не предназначенное для человеческих глаз… Но думаю, он действительно постарел. Врачи его все еще исследуют. Для существа из четвертого измерения состарить его на много лет за несколько секунд – пара пустяков.

– Но зачем?

– Меня сюда привезли не для того, чтобы я узнавал «зачем». У меня хватает проблем, чтобы разбираться с «как». Полагаю, что все «зачем» – по твоей части.

Он взглянул на меня, но мне нечем было ему помочь. Однако у меня имелся вопрос:

– Как так вышло, что они похожи на людей?

– Совпадение? – Он покачал головой. – Я даже не уверен, что в данном случае «они» – это подходящее местоимение. К нам могло заявиться только одно существо, и вряд ли оно хоть немного похоже на нас.

Увидев, что я ничего не понял, он опять стал подыскивать объяснение. Взяв еще один лист бумаги, он положил его на стол, нарисовал на нем квадрат и коснулся листа кончиками пальцев.

– Мистер Квадрат, житель Плоскоземья, воспримет мои пальцы как пять отдельных существ. Видишь, я могу окружить его так, что он увидит пять кругов. А теперь представь, что моя рука движется вниз, сквозь плоскость бумаги. Четыре круга вскоре сольются в эллипс, потом к нему присоединится пятый палец, а потом он увидит поперечное сечение моего запястья – еще один круг. Теперь увеличим масштаб… – Он ненадолго задумался, потом вытащил из кармана расческу и приставил ее зубцы к листу бумаги. – Если расческу погрузить в плоскость листа, каждый зубец станет маленьким кружком. А если я стану перемещать расческу по Плоскоземью, мистер Квадрат увидит, как на него движется линия кружков.

К этому моменту я соображал уже с трудом, но вроде бы все понял:

– Значит, они… или оно, или неважно что, прочесывает планету…

– Собирая всех бабочек. Совсем как частый гребень проходит сквозь волосы, вычесывая… как же они называются?.. личинки вшей…

– Гниды. – Я поймал себя на том, что машинально почесываю голову, и отдернул руку. – Но линейные ведь не кружочки, они твердые, они похожи на людей…

– Если они твердые, то почему под ними не ломаются веточки? – Он схватил лампу с гибкой ножкой, стоящую на столе, и направил ее свет на стену. Потом сплел пальцы. – Видишь птицу на стене? Свет сейчас не очень удачный, но все же…

И я увидел на стене теневое изображение летящей птицы. Ларри охватило вдохновение, он выхватил из кармана восковый карандаш и нарисовал квадрат на стене повыше стола, затем снова изобразил птицу-тень.

– Мистер Квадрат видит очень сложный контур. Но не понимает и половины того, что видит. Посмотри на мои руки. Только на руки. Видишь птицу?

– Нет, – признал я.

– Это потому, что лишь одна из многих возможных проекций напоминает птицу. – Он быстро изобразил собачью голову, потом обезьяну. Мне стало ясно, что он проделывал такое и раньше – вероятно, на лекции в аудитории. – Я что хочу этим сказать? Чем бы оно ни пользовалось, руками или пальцами, какую бы форму его реальное тело ни принимало в четырехмерном пространстве, мы видели лишь его трехмерную проекцию.

– И эта проекция похожа на человека?

– Может, и похожа. – Он уже сунул руки в карманы и разглядывал нарисованный на стене квадрат. – Но как я могу быть в этом уверен? Нашему начальству нужны ответы, а мы можем предложить ему только версии.

* * *

К концу следующего дня мы не смогли предложить им даже этого.

Я уже видел, что для Ларри день явно не задался с самого начала. Парящая в воздухе доска снова покрылась уравнениями, а… инструктор?.. наставник?.. переводчик?.. терпеливо стоял рядом, дожидаясь, пока Ларри поймет их смысл. Но чем дальше, тем меньше ему это удавалось.

Солдаты держались на приличном расстоянии, примерно в четверти мили позади Линии. Вели они себя образцово, потому что в тот день нагрянуло высшее начальство. Я видел, как несколько генералов, адмиралов и прочих больших шишек разглядывали нас в бинокли.

Поскольку никто не давал мне иных указаний, я находился возле Линии, рядом с Ларри. Сам не знаю, зачем. Теперь я уже не очень боялся линейных, хотя в то утро по лагерю ползли ужасные слухи. Поговаривали, что Паулсон не единственный, кто вернулся в «отзеркаленном» состоянии, но все эти случаи засекретили, чтобы избежать паники. В такое я мог поверить. Как нам сообщили, первоначальная паника и стихийные волнения за прошедшее время заметно стихли, но и сейчас миллионы людей по всему миру спасались бегством от надвигающейся Линии. Кое-где на планете снабжение продовольствием этих масс беженцев становилось проблемой. А в других местах кочующая толпа решала эту проблему самостоятельно, грабя все города, через которые проходила.

Кто-то сказал, что Паулсон еще легко отделался. Шепотом рассказывали о том, как Линия заставляла людей исчезать, а потом возвращала вывернутыми наизнанку. И все еще живыми, хотя и ненадолго…

Ларри не отрицал, что такое возможно.

Но сегодня Ларри почти все время молчал. Я постоял, наблюдая, как он, потея на солнце, пишет на доске восковым карандашом, стирает написанное, пишет снова. Или смотрит, как линейный терпеливо пишет новые уравнения из символов, которые, на мой взгляд, могли оказаться и текстами на суахили.

И тут я вспомнил, что вчера вечером, когда я лежал в отеле и слушал храп Ларри, отключившегося на огромной кровати, мне пришел в голову вопрос, который я решил задать.

– Извините, – начал я, и рядом мгновенно оказался линейный. Тот же самый? Но я уже знал, что это практически бессмысленный вопрос. – Я вас уже спрашивал, почему вы собираете именно бабочек. И вы ответили – потому, что они очень красивые.

– Красивейшие существа на вашей планете, – уточнил линейный.

– Согласен. Но есть ли для вас что-то… на втором месте? Нечто другое – неважно, что именно, – что вас интересует? – Я замялся, пытаясь вообразить нечто такое, что оказалось бы достойным коллекционирования с точки зрения эстетических критериев, которые я не мог даже представить. – Например, жуки-скарабеи, – предложил я, решив придерживаться энтомологии и дальше. – Некоторые из них сказочно красивы. Во всяком случае, для людей.

– Да, они весьма красивы, – согласился линейный. – Однако мы их не собираем. А причины было бы трудно объяснить. – Дипломатичный способ заявить, что люди слепы, глухи и невежественны, предположил я. – Но на ваш вопрос я могу ответить положительно – в определенном смысле. На других планетах этой системы растет кое-что другое. Другие существа. И мы тоже собираем их сейчас – в темпоральном смысле.

Ага, это кое-что новенькое. Возможно, я все-таки смогу оправдать свое присутствие на «передовой». Не исключено, что я наконец-то задал разумный вопрос.

– А вы можете о них рассказать?

– Конечно. Глубоко в атмосферах ваших огромных газовых планет – Юпитера, Сатурна, Урана и Нептуна – обитают прекрасные существа, весьма ценные для нашего… лидера. На Меркурии в глубоких пещерах возле полюсов живут существа из ртути. Этих мы тоже собираем. Есть и другие формы жизни, которые нас восхищают, они процветают на очень холодных планетах.

Сбор криогенных бабочек на Плутоне? Поскольку он мне никаких картинок не показывал, сойдет и такой вариант, пока не подвернется что-либо получше.

Эту тему линейный не стал развивать, а я не смог придумать осмысленный вопрос. В конце дня я доложил обо всем, что узнал. Никто из команды экспертов-аналитиков не смог привести довод о том, почему эти новости должны нас волновать, но меня заверили, что их передадут наверх по командной цепочке.

* * *

На следующий день мне сказали, что я могу вернуться домой, и меня выдворили из Калифорнии почти с такой же скоростью, с какой туда доставили. Перед отлетом я зашел к Ларри, и мы пожали на прощание руки.

– Забавная получается штуковина, – сказал он. – Мы узнали все ответы на вопросы, накопившиеся за тысячи лет. Мифы, боги, философы… В чем смысл всего сущего? Для чего мы приходим в этот мир? Откуда в нем появляемся, куда уходим и чего от нас ждут, пока мы здесь? В чем смысл жизни? Так вот, теперь мы все это узнали, и ответ совершенно не связан с нами. Смысл жизни… это бабочки. – Он кривовато усмехнулся. – Впрочем, ты и так это знал, верно?

* * *

Из всех людей на планете я и горстка других могли утверждать, что пострадали больше всех. Разумеется, немало жизней перевернулось вверх дном, многие погибли прежде, чем был восстановлен порядок. Но линейные старались как можно меньше вмешиваться в нашу жизнь, занимаясь своим идиотским делом, и все постепенно вернулось к состоянию, более или менее приближенному к нормальности. Кое-кто утратил религиозные убеждения, но гораздо больше оказалось тех, кто с порога отверг предположение, что нет бога, кроме Линии, так что паства святош во всем мире только увеличилась.

Но вот специалисты по чешуекрылым… Давайте уж признаем откровенно – мы оказались без работы.

Я проводил дни, слоняясь по пыльным хранилищам и узким коридорам музеев, открывая шкафы и ящики, некоторые из которых, возможно, не тревожили десятилетиями. Я мог часами смотреть на многие тысячи хранящихся в запасниках бабочек и мотыльков, пытаясь воскресить то, еще детское восхищение, которое привело меня к выбору карьеры. Я вспоминал экспедиции в дальние и нехоженые уголки планеты и вспоминал себя – измученного, покусанного москитами, но в то же время переполненного восторгом. Вспоминал разговоры и споры о той или иной проблеме таксономии. Пытался вспомнить окрыленность после своего первого нового вида, Hypolimnes lewisii.

И все это обратилось теперь в прах. Бабочки даже перестали казаться мне такими красивыми.

* * *

На двадцать восьмой день вторжения на западном побережье всех континентов появилась вторая Линия. К тому времени североамериканская Линия тянулась от точки на дальнем севере Канады через Саскачеван, Монтану, Вайоминг, Колорадо и Нью-Мексико, оканчиваясь у Мексиканского залива где-то южнее Корпус-Кристи в штате Техас. Вторая Линия двинулась на восток, находя очень мало бабочек, но не очень-то переживая по этому поводу.

Когда правительство сидит и ничего не делает, столкнувшись с непредвиденной ситуацией, это не стыкуется с самой логикой власти. Но большинство людей согласилось с тем, что сделать тут можно или очень немногое, или совсем ничего. Стремясь сохранить лицо, военные принялись следовать и за второй Линией, но у них теперь хватало ума не вмешиваться.

* * *

На пятьдесят шестой день появилась третья Линия.

Лунный цикл? Похоже на то. Знаменитый математик выступил с утверждением, будто вывел уравнение, описывающее поведение орбитальной пары Земля-Луна то ли в шести, то ли в семи измерениях. Да кого это теперь волновало?

* * *

Когда первая Линия достигла Нью-Йорка, я находился в запаснике музея, разглядывая бабочек под стеклом. Из ниоткуда появились несколько линейных, быстро осмотрелись. Один из них взглянул на витрины с бабочками. Потом все они исчезли в своей многомерной манере.

* * *

Вот и все.

Не помню, кто первый предложил, чтобы мы все это записали, и какие привел для этого аргументы. Но я, как и большинство грамотных людей на Земле, добросовестно сел за стол и записал свой рассказ. Как понимаю, многие написали целые биографии – наверное, пытаясь крикнуть равнодушной вселенной: «Я был здесь!» Я же ограничился событиями от Первого Дня до настоящего времени.

Возможно, в далеком будущем кто-нибудь заглянет к нам на планету и прочитает все эти отчеты. Ага, а Луна, возможно, сделана из зеленых бабочек.

* * *

Как выяснилось, вопрос, который я задал в последний день своей армейской карьеры, оказался ключевым. Но тогда я не смог понять ответа.

Линейный никогда не говорил, что они выращивают каких-то существ на Плутоне.

Он сказал, что есть существа, которые растут на холодных планетах.

Прочесав Землю частым гребнем в течение года, линейные убрались столь же внезапно, как и появились.

А уходя, выключили свет.

В Нью-Йорке была ночь. Сообщения с дневной стороны планеты добрались до нас очень быстро, и я поднялся на крышу своего дома. Луна, которой полагалось находиться почти в полной фазе, оказалась бледным призраком, и вскоре от нее осталась только черная дыра в небе.

Кто-то из соседей принес на крышу маленький телевизор. Явно перепуганный астроном и смущенный ведущий новостей отсчитывали секунды. Когда обратный отсчет достиг нуля – минут на двадцать позднее событий у антиподов, – Марс начал тускнеть. И еще через тридцать секунд стал невидимым.

Он никогда не называл Плутон их холодной планетой-инкубатором…

Через полтора часа погас Юпитер, за ним Сатурн.

Когда в тот день в Америке взошло солнце, оно походило на брикет древесного угля. Кое-где на нем еще виднелись красные мерцающие вспышки, но вскоре прекратились и они. А когда часы и церковные колокола пробили полдень, Солнца не стало.

И пришло резкое похолодание.

Толкач

Многое меняется. Это Яна Хейсе не удивляло. Но все же существуют некие константы, определяемые функцией и применением. Ян искал именно их и редко ошибался.

Детская площадка мало напоминала те, на которых он играл в детстве, но их строят, чтобы развлекать детей. Там всегда можно на чем-то покачаться, с чего-то скатиться, на что-то вскарабкаться. На этой вдобавок имелось многое другое. Часть площадки занимали густые заросли. Рядом – маленький бассейн-лягушатник. Стационарный аппарат с непринужденностью фокусника выбрасывал яркие до пестроты световые скульптуры, исчезавшие неизвестно куда с той же стремительностью, с какой они появлялись. И, конечно, животные: карликовые носороги и элегантные газели росточком не выше колена. Яну они казались неестественно ласковыми и непугаными.

Но больше всего на площадке было детей.

Ян любил детей.

Он сидел на деревянной парковой скамейке в тенечке рядом с рощицей и наблюдал за ними – за ребятишками любого цвета, роста и пола. Чернокожие напоминали ожившие лакричные леденцы, белые смахивали на кроликов, а коричневые были или курчавые, или с раскосыми глазами и прямыми черными волосами. Правда, некоторые когда-то были белыми, но успели настолько подрумяниться, что перещеголяли даже коричневых от рождения.

Ян сосредоточился на девочках. Когда-то, очень давно, он попытался иметь дело с мальчиками, но ничего не вышло.

Некоторое время он приглядывался к чернокожей девочке, пытаясь угадать ее возраст. Кажется, лет восемь или девять? Слишком маленькая. Другой, судя по юбочке, лет тринадцать. Возможно, получится, но он предпочитал немного младше – такие менее искушены и подозрительны.

Наконец он отыскал девочку, которая ему понравилась – смуглянка, но притом ослепительная блондинка. Лет десять? Возможно, одиннадцать. В любом случае, достаточно юная.

Он сосредоточился и проделал свой обычный фокус. Он сам не знал, в чем тут суть, но трюк обычно срабатывал. Как правило, достаточно непрерывно следовать за ней взглядом, не позволяя себе отвлекаться. И точно, через несколько минут она подняла голову, обернулась и встретилась с ним глазами. Контакт оказался коротким, около секунды, потом она стала играть дальше.

Он расслабился. Возможно, ничего особенного в этом нет. Он заметил, что когда взрослая женщина привлекала его настолько сильно, что он начинал на нее пялиться, она обычно отрывалась от своего занятия и ловила его взгляд. Удавалось такое практически всегда. Поговорив с другими мужчинами, он выяснил, что и для них это умение привычно. Женщины словно ощущали его взгляд. Правда, сами женщины называли это чушью или же привычкой воспринимать сигналы периферийным зрением у личностей с постоянной сексуальной настроенностью, всего лишь подсознательным наблюдением, проникающим в сознание. И никакой мистики или парапсихологии тут нет.

Возможно. Но как бы то ни было, такие зрительные контакты Яну очень удавались. Приглядываясь к девочкам, он несколько раз замечал, как некоторые из них почесывали сзади шею или поводили плечами. Быть может, в них развилась определенная парачувствительность, о которой они даже не подозревают.

Сейчас он просто наблюдал, сохраняя на лице улыбку, и всякий раз, поднимая голову и глядя на него – а так она поступала все чаще и чаще, – девочка видела приветливого, слегка седеющего мужчину со сломанным носом и мощными плечами. Руки у него тоже были сильные. Он держал их сцепленными на колене.

* * *

Девочка начала перемещаться к скамейке.

Стороннему наблюдателю и в голову бы не пришло, что она движется именно туда. Вероятно, она и сама этого не сознавала. По дороге она находила поводы постоять, покувыркаться, попрыгать на мягком резиновом мате или шугануть стайку крикливых гусей. Но конец ее пути находился рядом с ним на скамейке.

Он быстро огляделся. Как и прежде, на площадке почти не было взрослых – вернувшись, он этому удивился. Очевидно, новые методы социального кондиционирования уменьшили число насильников и разных чокнутых до такого уровня, что родители считали безопасным оставлять детей играть без присмотра. Немногие взрослые были увлечены разговорами, никто из них даже не пригляделся к нему, когда он появился на площадке.

Для Яна все складывалось к лучшему – отпадали лишние тревоги. Разумеется, у него имелись наготове правдоподобные объяснения, но к чему лишний раз раздражаться, отвечая на вопросы, которые зададут представители закона холостому мужчине средних лет, слоняющемуся по детским площадкам.

Он ненадолго даже с искренней озабоченностью задумался над тем, как могут родители этих детей испытывать подобную уверенность? В конце концов, никого не отправляют на кондиционирование до того, как человек совершит проступок. Каждый день в обществе наверняка созревают новые маньяки. И они, как правило, ничем не отличаются от прочих людей – до рокового момента.

Кому-нибудь следует преподать этим родителям суровый урок, подумал он.

* * *

– Ты кто такой?

Ян нахмурился. Нет, даже не одиннадцать – вблизи это хорошо видно. Вполне возможно, даже не десять. Ей могло быть едва ли не восемь.

А не рановато ли – восемь? Он задумался над этим с присущей ему осторожностью и снова осмотрелся в поисках любопытствующих глаз, но ничего не заметил.

– Меня зовут Ян. А тебя?

– Нет. Не имя. Кто ты такой?

– Ты спрашиваешь, чем я занимаюсь?

– Ага.

– Я толкач.

Она поразмыслила над ответом, потом улыбнулась. Зубки у нее забавно теснились на маленькой челюсти.

– Ты сбываешь таблетки?[27]

Ян рассмеялся.

– Неплохо, совсем неплохо, – заметил он. – Наверное, ты много читаешь.

Она не ответила, но слова Яна ей, несомненно, понравились.

– Нет, – пояснил он. – Такие толкачи были раньше. Я другой толкач. Но ведь ты сама это знала, верно?

Когда он улыбнулся, она не выдержала и захихикала. Как и многие маленькие девочки, она неосознанно проделывала ручками разные движения. Наверняка она отлично сознает, какая она симпатичная, подумал он, только не проявляет открыто запретный пока эротизм. Зрелое семя, из которого вот-вот пробьется росток сексуальности. А ее тело – лишь костлявый набросок, каркас для будущей женщины.

– Сколько тебе лет?

– Это секрет. Что случилось с твоим носом?

– Я сломал его давным-давно. Спорим, что тебе двенадцать.

Она хихикнула, потом кивнула. Значит, одиннадцать. И только-только исполнилось.

– Хочешь сладкую плитку? – Он полез в карман и вытащил бумажный пакетик в розовую и белую полоску.

Она решительно затрясла головой.

– Мама не велит мне брать сладости у незнакомцев.

– Но мы же не незнакомцы. Я – Ян, толкач.

Она задумалась. Пока она колебалась, он сунул пальцы в пакетик, выудил кусочек шоколада, до непристойности толстый и липкий, и немного откусил, заставляя себя жевать. Он терпеть не мог сладостей.

– Ладно, – решилась она и протянула руку к пакетику. Он тут же отдернул его, и она посмотрела на него с невинным удивлением.

– Знаешь, мне только что пришло в голову, что я не знаю твоего имени, – пояснил он. – Получается, что мы все-таки незнакомцы.

Заметив, как он подмигнул, она тут же подхватила игру. Он долго тренировался так подмигивать, на сей раз получилось неплохо.

– Меня зовут Рейджент. Рейджент Шайнингстар Смит[28].

– Уж больно причудливое имя, – заметил он, подумав о том, как изменились имена. – Для очень симпатичной девочки. – Он помолчал и склонил голову набок. – Нет. Неправильно. Ты Рейджент… Старр. С двумя «р». Капитан Рейджент Старр из «Звездного патруля».

Секунду она колебалась, и он встревожился. Правильно ли он ее оценил? А вдруг она на самом деле мисс Рейджент Трусохвостик Красотка или миссис Рейджент Материнство. Но для этого у нее под ногтями слишком много грязи.

Она нацелила на него вытянутый палец и шевельнула вперед-назад оттопыренным вверх большим пальцем.

– Пах!

Он приложил руку к сердцу и повалился на бок, а она залилась смехом, впрочем, не сводя с него оружия.

– Выкладывай лучше шоколадку, а то застрелю тебя снова.

* * *

Темнело. На площадке стало не так многолюдно. Она сидела рядом с ним на скамейке, болтая не достающими до земли ногами.

Она вырастет настоящей красавицей – он ясно видел это по ее лицу. А тело… заранее не скажешь.

Впрочем, это его совершенно не заботило.

Она была одета непонятно во что – тряпочка там, полоска здесь, кое-где потертое и без малейшего уважения к его понятиям о приличиях. На многих детях вообще ничего не было, что его здорово шокировало после возвращения. Сейчас-то он уже почти привык, но все же считал, что ее родители поступили опрометчиво. Неужели они действительно считают мир настолько безопасным местом, что отпускают одиннадцатилетнюю девочку расхаживать в общественном месте практически голой?

Он сидел, краем уха слушая ее болтовню о приятелях и приятельницах – кого она терпеть не может, а кого, одного или двоих, просто обожает.

В нужных местах он вставлял «угу» или похмыкивал.

Она симпатичная, спору нет. Дети такого возраста могут быть очень милыми и в то же время ядовитыми не хуже гремучей змеи. Она умела казаться милой, но лишь на поверхности. А вот под поверхностью… ее заботила лишь она сама. И дружелюбие ее – вещь преходящая, легко проявляется и с той же легкостью забывается.

А почему бы и нет? Она молода. И для нее такое поведение совершенно нормально.

Но осмелится ли он ее коснуться?

Безумная мысль. Как и вся его затея. Такое срабатывает очень редко. И с какой стати получится именно с ней? Он уже ощутил тяжесть поражения.

– Ты в порядке?

– Что? Я? Да, конечно, в порядке. Слушай, а мама о тебе не будет беспокоиться?

– Ерунда, я могу не идти домой еще хоть несколько часов.

На мгновение она показалась ему такой взрослой, что он едва не поверил в это вранье.

– Знаешь, я устал здесь сидеть. Да и сладости кончились. – Он посмотрел на ее лицо. Да, шоколаду не повезло – она попросту размазала почти весь вокруг рта, лишь кое-где небрежно стерев размазню рукой. – А что там такое?

Она обернулась.

– Там? Бассейн.

– Не пойти ли нам туда? Я расскажу тебе одну сказку.

* * *

Чтобы вытащить ее из воды, не хватило даже обещания рассказать сказку. Он так и не понял, хорошо это или плохо. Да, она умна, любит читать, не лишена воображения. Но вдобавок и непоседа, а это ему слишком мешало. Он сидел вдалеке от воды под какими-то кустами и смотрел, как она плавает с тремя другими детьми. И эти тоже играют в парке так поздно вечером.

Может, она вернется к нему, а может, и нет. Его-то жизнь это никак не изменит, зато ее может изменить.

Роняя капли и заметно избавившись от грязи, она вылезла из воды, напялила лоскутки, неизвестно почему называемые одеждой, и подошла к нему, вся дрожа.

– Ух, замерзла!

– Держи, – сказал он, снимая куртку. Она смотрела на его руки, пока он ее закутывал, и разок коснулась твердости его плеча.

– Ты, должно быть, сильный, – заметила она.

– Очень сильный. Я толкач, и работа у меня тяжелая.

– Но что такое толкач? – спросила она, подавив зевок.

– Садись ко мне на колени, и расскажу.

* * *

Он рассказал, и это оказалась очень интересная сказка, неотразимая для любого ребенка со склонностью к приключениям. Он долго репетировал ее, удалял лишнее, не раз надиктовывал в диктофон, пока не добился нужного ритма и интонаций, не отыскал правильные слова – не очень сложные, но в то же время не скучные, образные и захватывающие.

Он снова ощутил прилив надежды. Она начала слушать уже усталой, но постепенно он овладел ее вниманием. Возможно, никто еще не рассказывал ей сказку именно так. Она привыкла сидеть перед экраном, впитывая истории ушами и глазами, а возможность прервать повествование вопросом и тут же получить ответ оказалась удивительной новинкой. Даже чтение не могло с этим сравниться. То была традиция устных рассказов, все еще способная пленить и очаровать даже энное поколение электронной эпохи.

– Как здорово, – сказала она в полной уверенности, что он закончил.

– Тебе понравилась сказка?

– Да, очень – честное слово. Наверное, когда вырасту, тоже захочу стать толкачом. Очень приятная сказка.

– Знаешь, вообще-то я собирался рассказать тебе совсем другую. О том, что значит быть толкачом.

– Так у тебя есть еще одна сказка?

– Конечно. – Он посмотрел на часы. – Только боюсь, уже слишком поздно. Уже темно, и все ушли домой. Да и тебе, пожалуй, тоже лучше пойти домой.

Она страдала, разрываясь между тем, что ей хотелось и что полагалось сделать. Если он верно ее разгадал, все окажется проще простого.

– Да, но… я приду сюда завтра утром, и ты…

– Утром мой корабль улетает, – покачал он головой. – Мне не успеть.

– Тогда расскажи сейчас! Мне еще не надо возвращаться. Расскажи сейчас. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста?

Он притворно сопротивлялся, хмыкал, возражал, но все же позволил себя уговорить. В душе у него все пело. Он вел ее, словно пятифунтовую форель на леске, выдерживающей двадцать пять фунтов. Даже как-то неспортивно. Но он пришел сюда не в игрушки играть.

* * *

Настал момент рассказать главное.

Иногда ему очень хотелось назвать эту историю своей собственной, но против фактов не попрешь – сочинять он не умел совершенно. И больше не пытался. Вместо этого он ободрал как липку десятки подвернувшихся ему сказок и фантазий. И талант его проявился именно в адаптировании некоторых элементов старых, изрядно подзабытых историй к миру, который она знала, – сохраняя достаточно странности, чтобы держать ее на крючке, – и в персонализации конца.

Он рассказал ей чудесную сказку. В ней имелся заколдованный замок на вершине стеклянной горы, сырые пещеры под морем, флотилии космических кораблей и сверкающие всадники, скачущие по всей галактике. Были инопланетяне, злые и добрые. Волшебные зелья. Чешуйчатые чудовища, с ревом вырывающиеся из гиперпространства и пожирающие целые планеты.

И сквозь весь этот кавардак пробирались Принц и Принцесса, попадая в ужасные, почти безнадежные ситуации, но каждый раз спасая друг друга.

История никогда не повторялась дословно. Он наблюдал за ее глазами. Когда они начинали блуждать, он выбрасывал целые куски, а когда расширялись, он угадывал, что следует добавить позднее, перекраивая рассказ в зависимости от ее реакции.

Девочку одолевала сонливость. Рано или поздно она сдастся. Ему нужно было ввести ее в транс, в промежуток между явью и сном. И тогда рассказ подойдет к концу.

* * *

– …и хотя лекари долго и упорно старались, они не смогли спасти Принцессу. Она умерла той же ночью, вдали от Принца.

Ее ротик удивленно округлился. Сказкам не полагалось иметь такой конец.

– Это все? Она умерла и больше никогда не видела Принца?

– Ну, не совсем все. Но оставшаяся часть, скорее всего, неправда, и рассказывать ее вряд ли стоит.

Ян ощущал приятную усталость. В горле слегка пересохло, голос стал хрипловатым. Рейджент теплым комочком сидела у него на коленях.

– Знаешь, тебе все-таки придется рассказать до конца, – произнесла она рассудительно. Наверное, она права, подумал он и набрал в грудь побольше воздуха.

– Хорошо. На похороны пригласили всех величайших людей из той части галактики. Среди них оказался и величайший волшебник из всех, что когда-либо жили на свете. Его звали… но мне, если честно, нельзя называть его имя. Иначе он сильно разгневается. Волшебник подошел к гробу Принцессы… это такой…

– Знаю, Ян, знаю. Говори дальше!

– Неожиданно он нахмурился и склонился над ее бледными останками. «Что это? – загремел его голос. – Почему мне не сообщили об этом раньше?» Все очень встревожились. Этот волшебник слыл очень опасным человеком. Однажды, когда его кто-то оскорбил, он произнес заклинание, и головы у всех развернулись назад, так что людям приходилось ходить задом наперед, держа перед лицом зеркальце. Никто не знал, на что он способен в гневе.

«У Принцессы на груди Звездный камень, – сказал он, выпрямился и, нахмурившись, оглядел собравшихся так, словно все они были идиотами. Не сомневаюсь, что именно так он и подумал, и вполне возможно, оказался прав. Он тут же рассказал им, что такое Звездный камень и каковы его свойства – то, о чем никто из них до сих пор даже не подозревал. Тут начинается как раз то, в чем я не уверен, потому что, хотя никто не сомневался в мудрости и могуществе волшебника, он, ко всему прочему, заслужил и репутацию великого лжеца.

Волшебник сказал, что в момент смерти человека Звездный камень поглощает его сущность, его душу. И поэтому вся мудрость, власть, знания, красота и сила Принцессы перетекли в камень и будут храниться там до скончания веков.

– В анабиозе, – выдохнула Рейджент.

– Именно так. Услышав слова волшебника, люди невероятно удивились. Они засыпали его вопросами, но он лишь буркнул в ответ две-три фразы, разгневался и ушел. А люди до утра обсуждали его слова. Кто-то полагал, что волшебник зародил надежду на воскрешение Принцессы. Если ее тело заморозить, то Принц вернется и каким-то образом сумеет вдохнуть в него душу обратно. Другие же посчитали слова волшебника невозможными, и потому Принцесса, заключенная в камне, обречена на полужизнь.

Но большинство склонилось к такому выводу: скорее всего, Принцесса никогда больше не оживет. Но ее сущность может перетечь из Звездного камня в другую подходящую личность, если такую смогут отыскать. Согласились с тем, что это должна быть юная дева – прекрасная, очень умная, любящая, добрая… сама понимаешь, перечень очень длинный. Все сомневались, что такую девушку можно отыскать. Многие даже не хотели и пытаться.

Но в конце концов Звездный камень решили передать верному другу Принца и поручить ему искать такую девушку по всей галактике. Если она существует, он должен ее найти.

И этот человек, получив благословения множества миров, улетел на поиски, поклявшись найти девушку и передать ей Звездный камень.

Он опять смолк, кашлянул и выдержал долгую паузу.

– Это все? – прошептала она наконец.

– Не совсем, – признался он. – Мне пришлось тебя немного обмануть.

– Обмануть?

Он распахнул куртку, все еще обернутую вокруг ее плеч, провел рукой мимо ее цыплячьей груди и запустил пальцы во внутренний карман. Рука вернулась, держа кристалл – овальный, с плоским основанием. Кристалл пульсировал, заливая ладонь рубиновым светом.

– Светится, – изумилась она, не отрывая от кристалла широко распахнутых глаз.

– Да, светится. И это означает, что ты – та самая девочка.

– Я?

– Да. Возьми его.

Он отдал ей кристалл, она робко коснулась его кончиком ногтя. Рубиновый свет залил ее руки, растекся между пальцев, пропитал кожу. Вскоре свет потускнел, но кристалл продолжал пульсировать. Ее руки дрожали.

– Он горячий, очень горячий.

– То была душа Принцессы.

– А Принц? Он все ищет ее?

– Никто не знает точно. Думаю, что ищет, и когда-нибудь он вернется за Принцессой.

– И что тогда?

Он отвел глаза.

– Трудно сказать. Понимаешь, пусть ты красива, пусть у тебя Звездный камень, но Принц все равно станет тосковать. Он очень ее любил.

– Я позабочусь о нем, – пообещала она.

– Ему, наверное, станет легче. Но теперь мне нужно принять трудное решение. У меня не хватило духу сказать Принцу о том, что она мертва. Но я чувствую, что когда-нибудь Звездный камень завлечет его сюда, к ней. И если он отыщет тебя, я за него опасаюсь. Быть может, мне лучше увезти этот камень в дальний конец галактики, где он не сможет его найти? Тогда он, по крайней мере, ни о чем не догадается. Вдруг так будет лучше?

– Но я ему помогу, – искренне отозвалась она. – Обещаю. Я стану его ждать, а когда он прилетит, я займу ее место. Вот увидишь.

Он долго разглядывал девочку. Наверное, она сможет. Он долго смотрел ей в глаза, и наконец позволил ей увидеть в своем взгляде удовлетворение.

– Тогда договорились. Оставь его себе.

– Я стану его ждать, – сказал она. – Увидишь.

* * *

Она очень устала и почти заснула.

– Тебе пора домой, – посоветовал он.

– А можно мне чуточку полежать? – попросила она.

– Хорошо.

Он нежно поднял ее с колен и положил на землю. Постоял, глядя на нее, опустился на колени и нежно погладил лоб. Она спокойно приоткрыла глаза, потом снова опустила веки. Он продолжил гладить.

Через двадцать минут он ушел. Один.

* * *

Потом его всегда охватывала депрессия. На этот раз она накатила хуже, чем обычно. Девочка оказалась гораздо лучше, чем показалась на первый взгляд. Но кто мог догадаться, что под ее чумазой кожицей бьется такое романтическое сердце?

Кабинку фона он отыскал через несколько кварталов от площадки. Набрав ее имя в информационном окошке, он получил в ответ пятнадцатизначный номер. Позвонив по нему, он прикрыл ладонью глазок телекамеры.

На экранчике в кабинке появилось женское лицо.

– Ваша дочь находится на южном краю детской площадки, возле бассейна под кустами, – произнес он и добавил адрес площадки.

– Мы так волновались! Что… а она… кто это?

Он выключил фон и торопливо ушел.

* * *

Большинство других толкачей считали его чокнутым. Но неважно. Толкачи образовывали толерантную группу, когда дело касалось других толкачей, и особенно если речь шла о том, что толкачу вздумалось проделать с ползуном. Он жалел, что проговорился остальным о том, чем занимается во время отпуска, но слово не воробей, и теперь оставалось лишь смириться.

Остальным было начхать, даже если бы он развлекался на досуге, отрывая лапки щенкам, но все только что вернулись из отпусков и не могли упустить шанс наступить друг другу на любимую мозоль. Его же они дразнили нещадно.

– Хорошо развлекся на сей раз, Ян?

– Помнишь, я просил принести мне ее трусики?

– Тебе понравилось, дорогуша? Она громко вздыхала?

– «О, моя маленькая девочка, я стремлюсь к ней домой…»

Ян переносил насмешки стоически. Шуточки были на редкость плоскими, его от них просто воротило, но не стоило принимать их близко к сердцу. Едва корабль взлетит, они прекратятся. Они никогда не поймут того, чего ищет он, зато сам он полагал, что понимает их всех. Они ненавидели возвращаться на Землю. Здесь у них не было ничего, их никто не ждал. Быть может, именно этого им и хотелось.

К тому же он сам был толкачом, и ползуны его совершенно не заботили. Он согласился с фразой, сказанной Мэриэн вскоре после взлета. Мэриэн только что вернулась из первого отпуска после своего первого полета и потому, естественно, оказалась пьянее всех.

– Гравитация – это дерьмо, – буркнула она, и ее тут же стошнило.

* * *

До Эмити три месяца полета, и еще три месяца обратно. Он не имел ли малейшего понятия о том, сколько это будет в милях; после десятого или одиннадцатого нуля мозги попросту заклинивало.

Эмити. Дерьмовый Город. Он даже не стал сходить с корабля – зачем? На планете жили существа, отчасти смахивающие на десятитонных гусениц, а отчасти на мыслящие куски зеленого дерьма. Туалеты оказались на Эмити революционной идеей наряду с мороженым, шербетом, пончиками с сахарной пудрой и мятой. Канализация тут не прижилась, зато сладости встретили с восторгом, и корабль под завязку набили всеми простыми или изысканными десертами, известными на Земле. В довесок к грузу они доставили мешок ободряющих писем для всеми заброшенного земного посольства. В обратный рейс корабль нагрузили непонятной сероватой грязью, представляющей, как догадался Ян, огромную ценность для кого-то на Земле, прибавив к ней ящик с письмами для оставшихся дома друзей. Яну не было нужды их читать, он и так догадывался об их содержимом. Все письма сводились к одной фразе: «Вытащите меня отсюда!»

Он сидел возле иллюминатора и наблюдал за семейством туземцев, неуклюже ползущим по дороге от космопорта. Время от времени они останавливались и проделывали нечто напоминающее местный вариант группового совокупления. Дорога была бурого оттенка. Земля тоже была бурой, а вдалеке виднелись унылые бурые холмы. В воздухе висела бурая дымка, и даже солнце тут было желтовато-бурым.

Он стал думать о замках на вершинах стеклянных гор, о Принце и Принцессе, об ослепительно-белых лошадях, мчащихся галопом среди звезд.

* * *

На обратном пути он занимался тем же, чем и по дороге сюда: обливался потом среди гигантских труб двигателя. Здесь, за металлическими стенами, пульсировала непостижимая энергия. А на самих стенах крошечные плазмоиды медленно вырастали в большие. На глаз их рост совсем не замечался, но если этими наростами не заниматься, они вскоре выведут двигатель из строя. Работа у него была простой: соскребать их со стен.

Не каждый способен стать астрогатором.

Ну и что, собственно? Честная работа, не хуже прочих. Он сам выбрал ее давным-давно. Люди проводят жизнь, либо ползая под g, либо толкая с[29]. А когда устаешь, пропусти стаканчик-другой. И будь у толкачей устав, его написали бы именно таким.

Плазмоиды – красные каплевидные кристаллы. Когда их снимаешь со стенки, одна из поверхностей остается плоской. Они полны жидкого огня и на ощупь горячи, словно сердце звезды.

* * *

Выходить из корабля всегда тяжело. Многие толкачи так никогда и не выходят. Когда-нибудь ему тоже не захочется выходить.

Он постоял немного, приглядываясь. Поначалу всегда нужно просто постоять, пассивно пропитываясь изменениями, привыкая к ним. Большие изменения его мало заботили. Здания он воспринимал как громоздкую мебель, и не все ли равно, как они расположены? Зато мелкие изменения нередко приводили его в изумление. К примеру, уши. Почти у всех людей на улицах не было мочек. Каждый раз после возвращения он чем-то напоминал себе обезьяну, только что свалившуюся с дерева. И когда-нибудь он увидит, что все щеголяют с тремя глазами или шестью пальцами, а девочки не хотят слушать истории с приключениями.

Он стоял, понемногу приходя в себя, приглядываясь к тому, как люди наносят на лица косметику, прислушиваясь к языку. Похоже, все вокруг говорят на испанском, приправленном английскими или арабскими словами. Схватив за рукав одного из своих, он спросил, в какой стране они сели. Тот не знал, пришлось обратиться к капитану.

– Аргентина, – сказал он. – По крайней мере, так она называлась, когда мы улетали.

* * *

Кабинки фонов оказались меньше, чем он помнил. Интересно, почему?

В записной книжке он отыскал четыре имени. Он сидел перед фоном и гадал, кому позвонить первой. Взгляд остановился на строчке «Рейджент Шайнингстар Смит», он ввел имя в фон и получил ее номер и адрес в Новосибирске.

Справившись о расписании полетов – сразу звонить он не стал, – Ян узнал, что челнок в другое полушарие вылетает через час. И настал момент, когда он, вытерев вспотевшие ладони о брюки и глубоко вдохнув, увидел ее возле кабинки фона.

Несколько секунд они молча вглядывались друг в друга. Она увидела мужчину намного меньшего роста, чем ей помнилось, но мощного сложения, с крепкими плечами и сильными руками. Рябое лицо отталкивало бы взгляд, не будь на нем ласковых глаз. Перед ним же стояла высокая женщина примерно сорока лет, красивая именно той красотой, какую он ожидал увидеть. Беспощадная длань возраста лишь слегка коснулась ее. Наверное, она борется с непокорной талией и хмурится, замечая морщинки, но какое ему до них дело? А главное, самое для него главное, он сейчас узнает.

– Это вы Ян Хейсе, да? – спросила она наконец.

* * *

– Просто чистое везение, что я вас вспомнила, – говорила она. Ян отметил подбор слов – она могла сказать и «совпадение».

– Это было два года назад. Мы снова переезжали, я разбирала кое-какие вещи и наткнулась на тот плазмоид. Я не вспоминала вас уже… лет пятнадцать.

Ян что-то буркнул в ответ. Они сидели в ресторане, уединившись от большинства остальных посетителей в кабинке неподалеку от стеклянной стены, за которой корабли опускали в стартовые шахты или вывозили из них.

– Надеюсь, я не накликал тогда на вас неприятности, – сказал он.

Она пожала плечами.

– Конечно, мне досталось от родителей, но это случилось так давно. В любом случае, я не стала бы дуться на вас так долго. Более того, со временем я пришла к мысли, что ради нашей встречи стоило пережить и взбучку.

Она все рассказывала, какой переполох поднялся в семье, о приезде полиции, о расследовании, удивлении, а под конец – беспомощности. Никто толком не мог понять, как отнестись к ее рассказу о незнакомце. Его вычислили достаточно быстро – но в результате лишь установили, что на Земле его нет, а вернется он очень и очень не скоро.

– Я не нарушил ни единого закона, – подчеркнул он.

– Как раз этого никто не мог понять. Я рассказала, что вы со мной разговаривали, рассказали длинную сказку, а потом я заснула. Самой сказкой никто не заинтересовался, поэтому я не стала ее пересказывать. И ничего никому не сказала о… Звездном камне. – Она улыбнулась. – Я даже почувствовала облегчение из-за того, что они не стали спрашивать. Я твердо решила никому о нем не говорить, но немного побаивалась, потому что утаила правду. Даже решила, что они агенты… кто там был злодеем в вашей сказке? Уже забыла.

– Неважно.

– Пожалуй, да. Но кое-что все-таки важно.

– Да.

– Может, вы мне расскажете? Ответите на вопрос, не выходивший у меня из головы двадцать пять лет – с того самого дня как я узнала, что вы дали мне просто поскребыш со стенки корабельного двигателя.

– А так ли это? – спросил он, глядя ей в глаза. – Поймите меня правильно. Я вовсе не утверждаю, что это нечто иное. Я спрашиваю вас: стал ли он для вас чем-то большим?

Она снова взглянула на него, и он ощутил, что его опять оценивают, в третий или четвертый раз с момента встречи. Но приговора он до сих пор не знал.

– Да, пожалуй, он стал для меня чем-то большим, чем простой камень, – признала она наконец.

– Счастлив это услышать.

– Я страстно верила в вашу сказку целых… словом, многие годы. А потом перестала верить.

– Сразу?

– Нет. Постепенно. Мне не было особенно больно. Наверное, просто взрослела.

– И вы помнили обо мне.

– Ну, для этого требовались определенные усилия. Когда мне исполнилось двадцать пять, я пошла к гипнологу и восстановила ваше имя и название корабля. Знали ли вы…

– Да. Я упомянул их сознательно.

Она кивнула, и они снова замолчали. Когда она взглянула на него, он прочитал в ее глазах больше симпатии. Барьер стал тоньше. Но остался последний вопрос.

– Зачем? – спросила она.

Он кивнул, отвел взгляд, посмотрел на корабли. Ему захотелось, чтобы она стала одной из них, толкающих «с». Нет, не вышло. Он знал, что ничего не выйдет. Он для нее – лишь дурацкая проблема, требующая окончательной ясности, отвязавшаяся от клубка жизни нить, которая будет раздражать до тех пор, пока ее не привяжут на место, а потом благополучно забытая.

Ну и черт с ней.

– Надеялся потом примазаться, – буркнул он.

Подняв взгляд, он увидел, что она медленно покачивает головой.

– Не дурите мне голову, Хейсе. Вы не так глупы, каким прикидываетесь. Вы знали, что я выйду замуж, стану жить собственной жизнью. И прекрасно понимали, что не откажусь от нее из-за полузабытой сказки, услышанной тридцать лет назад. Зачем?

Ну как он мог объяснить ей всю странность, всю необычность?

– Чем вы занимаетесь? – спросил он и тут же поправился: – Кто вы?

– Я мистелиолог, – ответила она, удивившись.

– Я даже не знаю, что это такое, – развел он руками.

– Не удивительно. Когда вы улетели, этой профессии еще не существовало.

– Вот вам отчасти и ответ. – Он снова ощутил беспомощность. – Ведь очевидно, я не мог угадать вашу будущую профессию, кем вы станете, что с вами случится независимо от ваших желаний. И мне пришлось поставить на то, что вы меня не забудете. Потому что только так…

Он снова увидел Землю, растущую в иллюминаторе. Так много лет, и всего лишь шесть месяцев спустя. Планету незнакомцев. Кому какое дело, что на Эмити тоже полно незнакомцев. Но Земля была домом, если это слово все еще хоть что-то для него значит.

– Я хотел поговорить с человеком моего возраста, – признался он. – Вот и все. Мне просто нужен друг.

Он видел, как она пытается понять его чувства. У нее все равно не получится, но, может быть, ей это удастся настолько, что она сама в это поверит.

– Кажется, одного друга вы нашли, – сказала она, улыбнувшись. – Мне, по крайней мере, хочется вас понять, тем более что вы приложили для этого столько усилий.

– Не так уж и много. Это для вас все происходило очень давно, но не для меня. Я держал вас на коленях шесть месяцев назад.

Она хихикнула – точь в точь как и полгода назад.

– У вас долгий отпуск?

– Два месяца.

– Не хотите пожить некоторое время у нас? В доме есть свободная комната.

– А муж не станет возражать?

– Ни мой муж, ни моя жена. Вон они сидят, делают вид, будто нас не замечают.

Ян обернулся и поймал взгляд женщины чуть моложе тридцати лет. Она сидела напротив мужчины возраста Яна, который тоже обернулся и взглянул на него с некоторой подозрительностью, но и без явной неприязни. Женщина улыбнулась; мужчина решил не проявлять свое мнение.

Так, у Рейджент есть жена. Что ж, времена меняются.

– Те двое в красных юбочках – полицейские, – пояснила Рейджент. – Мужчина возле стены и тот, в дальнем конце бара, – тоже из полиции.

– Этих я и сам заметил, – отозвался Ян и пояснил, увидев ее удивление: – У копов всегда какая-то особая манера держаться. Это из тех вещей, что не меняются.

– А вы немало повидали в жизни, верно? Спорим, у вас есть о чем рассказать.

Подумав, Ян кивнул.

– Кое-что найдется.

– Мне надо сказать полицейским, что они могут уходить. Надеюсь, вы не обиделись на то, что мы их привели с собой?

– Конечно, нет.

– Сейчас я их отпущу, и мы тоже пойдем. Ой, надо же и детям позвонить, сказать, что скоро будем дома. – Она рассмеялась и коснулась его руки. – Видите, сколько дел можно натворить за шесть месяцев? У меня трое детей, а у Джиллиан двое.

Заинтересовавшись, он поднял голову:

– А девочки среди них есть?

Примечания

1

На английском «бронзовый транзистор» (brass transistor) и «транс-сестры» (trans-sisters) звучат очень похоже. – Здесь и далее примеч. пер.

2

У автора нелады с арифметикой. Одна тонна воды – это 1000 литров. Миллион литров – это 1000 тонн. Двести миллионов литров – 200 000 тонн, но никак не миллион тонн, как у автора.

3

Q. M. – это аббревиатура «quarter meter», то есть «четверть метра».

4

Слово «sidekick» имеет много значений, в том числе «помощник» или «компаньон». Здесь оно переведено как «протез», что отображает реальное назначение этого устройства, как будет ясно из текста.

5

Нил Саймон (Neil Simon, 1927–2018) – американский драматург и сценарист.

6

Мауриц Корнелис Эшер (1898–1972) – нидерландский художник-график, основоположник импоссибилизма и мастер оптических иллюзий.

7

«Закон Берка» – американский детективный сериал, который транслировался на канале ABC с 1963 по 1966 год.

8

«Фарэуэй-Хилл» (англ. Faraway Hill) – первая в истории телевидения мыльная опера, которая транслировалась на DuMont Television Network со 2 октября 1946 года по 18 декабря 1946 года. Снималась в прямом эфире. Каких-либо кадров сериала не сохранилось, так как запись на пленку появилась лишь в 1947 году.

9

Популярные телесериалы и шоу-программы 1950–1980-х годов.

10

«Киноправда» (фр. Cinema verite) – метод съемки документальных и художественно-документальных фильмов, не скованных сценарными рамками.

11

Примерный перевод с испанского – «огороженный квартал, двадцать один».

12

Клавий и Тихо – названия лунных кратеров.

13

Eleventy (одиннадцатьдесять) – неологизм Толкина.

14

В западном военно-морском коде для радиообмена каждой букве присвоено слово, начинающееся на эту букву. При передаче аббревиатур используются эти слова, а не буквы, которые можно расслышать неправильно. В нашем случае ТС-38 (ТЧ-38 в русской версии) означает бывший объект «Telecommunion» (аббревиатура ТС), номер 38 по списку, а согласно коду аббревиатура произносится как Tango (Т) и Charlie (С).

15

Любое вещество, используемое в реактивном двигателе для создания тяги.

16

Имя построено по принципу составления имен для породистых собак с длинной родословной. Потому и бессмысленное.

17

Аркология (словослияние из двух слов: архитектура и экология) – архитектурно-градостроительная концепция, сформировавшаяся в конце 1960-х годов, один из способов возведения компактных городов, размещение множества людей на ограниченной территории. Аркология предполагает строительство больших архитектурных комплексов, с одной стороны, перераспределяющих плотность населения, с другой – создающих самостоятельные экосистемы в границах многофункциональных сооружений, соответствующих принципам экологичной архитектуры и экологическим факторам окружающей среды.

18

Пассажирские пароходы «Великий северный» («Great Northern») и его корабль-близнец «Northern Pacific» были построены для судоходной компании «Great Northern Pacific Steam Ship Company» из города Астория в штате Орегон по заказу железнодорожной компании «Spokane, Portland and Seattle Railway Company» для рейсов между Асторией и Сан-Франциско. Компания-заказчик сама была совместным предприятием двух железнодорожных компаний «Great Northern Railway» и «Northern Pacific Railway». «Great Northern» был заложен 22 сентября 1913 года и сдан в эксплуатацию в марте 1915 года.

Корабли, рекламировавшиеся как «дворцы на Тихом океане», предназначались для перевозки 856 пассажиров и 2185 тонн грузов со скоростью 23 узла, что делало возможным совершать рейс между портами за 25–26 часов при благоприятных условиях и осуществлять прямые рейсы до Сан-Франциско с Восточного побережья с использованием двух северных железнодорожных линий. Во время Первой и Второй мировых войн корабли использовались как транспорты. «Great Northern» был продан на металлолом в феврале 1948 года.

19

Неологизм, составленный из частей двух слов: amputation (ампутация) и parole (условно-досрочное освобождение).

20

Rock Atlas – каменный Атлас (англ.).

21

В различных современных переводах этого персонажа как только не называли: Благозвон, Балабон, боцман, кормчий, капитан, наконец, просто Беллман.

22

Итальянское слово «bagatelle», пробравшееся в английский язык, означает «безделушка, пустячок, мелочь».

23

Кадди – обычно мальчик, который подносит или подвозит на тележке клюшки для игроков.

24

Пар – «нормативное» количество ударов, которым гольфист должен пройти лунку при безошибочной игре.

25

Тишка – подставка в форме буквы Т, используемая при вводе мяча в игру.

26

Второй лейтенант – самое младшее офицерское звание, примерно эквивалентно младшему лейтенанту.

27

«Толкач» на сленге – уличный торговец наркотиками.

28

Radiant – лучистая, сияющая; Shiningstar – сияющая звезда.

29

g – ускорение свободного падения, единица измерения силы тяжести; c – скорость света.

Content

Джон Варли
Голубое шампанское

Голубое шампанское

Танго Чарли и фокстрот Ромео

Убить Барби

Беллман

Пустячок

M&M как маломощное термоядерное устройство

1. Скиннер Б. Т.

2. Проблема № 1: плач

3. Акцентировать внимание на позитивных моментах, игнорировать негативные

4. Ингредиенты

5. Способ применения

6. Тайм-аут

7. Новые проблемы

8. Клиент может контролировать время тайм-аутов

9. Письма в редакцию

10. Лоби-Иголка

11. Поймай тот момент, когда они ведут себя хорошо

Закатными солнцами

Толкач

Примечания