Ань Юй

Тушеная свинина

An Yu

BRAISED PORK

Copyright © 2020 by An Yu

This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC

Copyright © Cover design and artwork Suzanne Dean

Перевод с английского Михаила Тарасова

Художественное оформление Юлии Девятовой

© Тарасов М., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Глава 1

Оранжевый шарф соскользнул с плеча Цзяцзя и упал в ванну. Он пропитался водой и погрузился в нее, потемнел и заколыхался над головой Чэнь Хана, как золотая рыбка. Несколько минут назад Цзяцзя вошла в ванную комнату, повесив на каждое плечо по шарфу, чтобы спросить мужа, какой ему больше нравится. Но спросить не получилось: муж сидел в недонаполненной ванне на корточках лицом вниз, выставив из воды зад.

– О! Ты пытаешься вымыть голову, милый? – спросила она, не найдя других слов.

Она прекрасно понимала, что он не станет с ней так шутить. Но разве взрослый человек может утонуть в ванне? Она проверила пульс на его запястье и, наклонившись, посмотрела, не идут ли из носа пузырьки. Окликнула по имени, залезла в ванну и потащила тело: она хотела его поднять, чтобы, по крайней мере, распрямить. Но это оказалось невозможным: муж словно окоченел, застыл, как сломанный робот.

Скорая была уже в пути – во всяком случае, так сказали по телефону. Цзяцзя встала коленями на пол, выложенный бежевой плиткой, и выдернула пробку, чтобы спустить воду. Это было единственное, о чем она могла в тот момент думать. Возможно, без воды Чэнь Хан снова сможет дышать. Положив скрещенные руки на борт ванны, Цзяцзя рассматривала тело мужа, словно скульптуру в музее. Она никогда не слышала такой тишины. Она была уверена, что эта тишина наступила впервые за время их брака: всегда, даже когда они спали, были какие-то звуки – его храп, работа кондиционера, шум машин на улице. Но сейчас она ничего не слышала. Его скорчившееся тело, казалось, становилось все более серым и недолговечным, как статуя, вылепленная из высохшей необожженной глины, готовая вот-вот развалиться. Цзяцзя внезапно почувствовала рвотный позыв, вдруг осознав, что некоторое время назад перестала дышать. Она прикрыла рот ладонью, мысленно пытаясь отвлечься на другое, и спросила себя, сколько времени нужно телу, чтобы остыть после смерти. Несколько минут? Час? Несколько часов? Она не знала. Влажный воздух сдавливал горло, словно чьи-то руки. Отделанная мрамором ванная комната, которая всегда казалась слишком большой для двоих, теперь представлялась чересчур маленькой, и в ней было трудно дышать. Цзяцзя стало ясно: Чэнь Хан не подумал, что для смерти это место совсем не подходит. Не подумал он и о жене, которой предстояло найти его первой, ведь когда это произойдет, она окажется совсем одна и, конечно, будет вынуждена ждать, когда в ванную войдет кто-то еще. Он не представил себе ее состояние, когда она увидит его в ванне, голого и мертвого, потому что иначе наверняка выбрал бы другой способ уйти из жизни.

Тем утром во время завтрака Чэнь Хан вздохнул и, не до конца прожевав маринованный огурец, пробормотал, что, пожалуй, неплохо бы снова побывать в Санье, куда они прежде ездили каждый год. Впервые за несколько недель муж сказал что-то обнадеживающее. В прошлом году он отменил их отпуск по неустановленным причинам – из-за дурных предчувствий, как опасалась Цзяцзя, из-за отсутствия интереса к ней и их браку. Он никогда ее не любил, и она это знала. Она была не дура. Но они обещали друг другу пожизненный союз, скрепленный если не любовью, то решимостью создать семью. И пока он уверял, что намерен оставаться ее мужем, все остальное можно было простить.

– Когда поедем? – немедленно спросила Цзяцзя у Чэнь Хана, все еще дожевывавшего огурец. – Я начну собирать вещи сразу после завтрака.

– Когда захочешь. Я намерен принять ванну.

– Ванну?

Цзяцзя знала, что Чэнь Хан никогда не принимает ванну: он не видел удовольствия в том, чтобы лежать в горячей воде, и предпочитал душ, полагая, что он обеспечивает наибольшую чистоту тела. Цзяцзя хотелось расспросить мужа поподробнее – она быстро проглотила еду, запила водой и уже открыла рот, чтобы заговорить, но решила промолчать, опасаясь раздражать Чэнь Хана вопросами, способными испортить ему настроение в столь ранний час.

– Не бери слишком много вещей, – предупредил он, поднеся ко рту миску с жидкой рисовой кашей, и одним глотком допил остаток.

Цзяцзя слышала, как он вставил в сливное отверстие затычку и включил воду. Был ноябрь, она только недавно разложила в шкафу зимние вещи. Цзяцзя открыла чемодан, встала на стул и принялась доставать из верхнего отсека шкафа летнюю одежду мужа, не давая себе отвлекаться – из страха что-нибудь забыть. Она не позволит невнимательности испортить поездку. Пусть он примет ванну, решила она, пусть побудет один.

К тому времени их брак достиг стадии, когда для нее не было ничего проще, чем паковать вещи Чэнь Хана. Перед первой совместной поездкой, когда Цзяцзя собирала чемодан для медового месяца, это была настоящая катастрофа. Она взяла слишком много носков и забыла шахматы. После того случая она быстро научилась паковать чемодан по вкусу мужа: скатывать трусы валиками, складывать рубашки, класть между ними шахматы – так, чтобы те были защищены после того, как чемодан сдадут в багаж, – и оставлять небольшое пространство для сигар в правом верхнем углу, чтобы мужу было удобно их доставать.

Собрать свои вещи на этот раз оказалось сложнее. У нее не было времени купить новую одежду – Чэнь Хан всегда велел делать это перед очередной поездкой.

«Пройдись по магазинам, – говорил он. – Поизучай витрины. Присмотри себе что-нибудь новенькое. Ты будешь хорошо выглядеть на пляже и станешь счастливее».

Может, ей стоит пройтись по магазинам завтра? Но Чэнь Хан попросил, чтобы она не брала слишком много вещей. Может, дело в нехватке денег? Что-то не ладится с бизнесом? Ей снова захотелось прервать купание мужа и спросить его самого. Почему ты принимаешь ванну? Ты никогда этого не делаешь. Что-то не так на работе? Она была его женой, а не любовницей, и имела право знать. Но, как это часто бывало, она боялась нарыть неприятные факты, которые он предпочел бы скрыть.

В конце концов она решила все-таки проверить, успокоила ли его ванна. Возможно, он даже сумеет открыться ей. Поэтому она выбрала два шарфа, оранжевый и пестрый, подождала еще несколько минут, отрепетировала улыбку и осторожно толкнула дверь ванной.

Надо было спросить, какой ему больше нравится, в самом начале, за завтраком. Теперь вопросы остались внутри нее. На самом деле ничего не изменилось, и эта мысль заставила Цзяцзя почувствовать невыносимое негодование и отвращение к человеку, за которого она позволила себе выйти замуж. Не в силах больше сдерживаться, она, зажмурившись, побежала в туалет, и ее вырвало. Он предал ее. Бросил. Не выполнил единственное свое обещание. Все в нем стало жалким, отталкивающим. Его брови остались нахмуренными даже после смерти, живот свисал, как мешок, на макушке виднелась проплешина.

Она подняла голову и заметила на стопке полотенец возле раковины листок бумаги. Бумажка была сложена посередине и то слегка приоткрывалась, то опять закрывалась. Как будто неслышно дышала в тишине ванной. Цзяцзя потянулась к ней, развернула и увидела рисунок – рыбу с человеческой головой. Это оказался набросок Чэнь Хана – она достаточно хорошо знала его грубоватый стиль.

На теле изображенного существа виднелись изогнутый спинной плавник и чешуя. Даже из несовершенного наброска было видно, какой мощью обладал большой хвост. Рисунок был сделан в спешке, но человеческая голова, в отличие от тела, была проработана очень тщательно. Она казалась точным портретом, все было на месте: морщины, волоски, торчащие из ноздрей, припухшие мешки под глазами. Это была мужская голова, глядящая как-то сквозь, на далекий горизонт. Она напоминала фотографию на удостоверение личности. Человек не смеялся и не хмурился. В голове не было ничего особенного, за исключением, пожалуй, чересчур большого и открытого лба. Лицо не говорило ни о любопытном прошлом, ни о захватывающем будущем.

Цзяцзя вспомнила сон, о котором рассказывал Чэнь Хан. Он в одиночку поехал в Тибет в поисках того, что называл «духовным очищением от всего этого вот». Хотя Чэнь Хан не был религиозен, он не только бросал деньги в ящики для пожертвований, когда бывал в храмах, но и периодически отправлялся в подобные поездки. Цзяцзя знала: они ему нужны, но для чего, предпочитала не думать. Она часто убеждала себя, что она – жена, хранительница домашнего очага, а он – человек, который очень тщательно подыскивал спутницу жизни, человек, который никогда не покинет ту, что выбрал, даже если иногда его сердце покоится в чужой постели. Поэтому Цзяцзя собирала ему вещи, провожала до дверей и ждала, когда муж вернется.

Недавняя поездка Чэнь Хана, примерно месяц назад, была первым посещением Тибета. Однажды ночью он позвонил оттуда Цзяцзя и описал человека, явившегося ему во сне.

– Едва ли можно его назвать человеком, – рассказал он. – Собственно, он был маленькой рыбкой, которую подали на тарелке, и все ее ели. Мы съели все, до последнего куска. Даже кости. Но как только мы принялись за голову, та заговорила. Боже, как мне было страшно! Странно, что я не проснулся. Лишь когда голова заговорила, стало ясно, что она не рыбья. Голова была мужская. Человечек болтал без умолку, смеялся и шутил, что припозднился и мы не должны ждать, когда он начнет есть. Я все еще слышу его раскатистый хохот.

Чэнь Хан не помнил остальную часть сна и не знал, кто этот человек. В то время Цзяцзя не придала рассказу особого значения. Единственное, о чем она думала, – это о том, что Чэнь Хан, наверное, был один, раз позвонил ей посреди ночи, и не делил постель с другой женщиной, по крайней мере в той поездке. На самом деле она совершенно забыла об этом сне, потому что после возвращения Чэнь Хана из Тибета он не заговаривал ни о рыбке, ни о человеке. Цзяцзя вспомнила о них только сейчас.

Глава 2

Лео стоял в одиночестве за темной деревянной стойкой своего бара, обслуживая последнего посетителя. На хозяине заведения были белая рубашка, черный жилет, бордовый галстук-бабочка, рукава рубашки он закатал до локтей, а руки были мокрые от мытья бокалов. На проигрывателе закончилась пластинка Билли Холидей, он медленно вытер руки и заменил ее на Чета Бейкера. Он всегда старался выглядеть спокойным и хорошо воспитанным, ограничиваясь лишь теми движениями, что необходимы для работы, – навык, отточенный годами труда. Он редко хохотал, но никогда не казался недружелюбным, иногда вступал в разговор, когда посетителей было немного. Никто не знал его полного имени, ему было достаточно оставаться «Лео». Такая скрытность нравилась – образ отстраненного профессионала, лихо заправляющего собственным баром. Имелось и дополнительное преимущество: английское имя придавало этому месту атмосферу изысканности.

Ночь тянулась медленно, за стойкой сидела только одна посетительница. Эта женщина лет тридцати с небольшим в последнюю неделю приходила в бар почти каждый вечер. Лео знал ее покойного мужа Чэнь Хана. Супруги жили в многоквартирном доме напротив. Офис мужа тоже находился неподалеку, так что Чэнь Хан был завсегдатаем бара. Иногда заходил один, но в основном – с компанией. Очень редко приводил с собой жену, но она никогда не задерживалась дольше, чем требовалось для того, чтобы допить бокал вина. Она пила только вино.

Лео всегда внимательно наблюдал за клиентами и получал удовольствие, когда мог сказать, в каком они настроении, пришли в бар с деловыми партнерами или с друзьями, хотят ли, чтобы бармен с ними поговорил. Он прекрасно помнил Чэнь Хана: чисто выбритый мужчина, смуглый даже зимой, с очень редкими намеками на южные тона в мандаринском языке. Большинство приняло бы его за местного, но Лео, родившийся и выросший в Пекине, уже много лет держал бар и наблюдал за людьми. Чэнь Хан был слишком высок для южанина, широкоплеч и крепко сложен, но каждый раз, выходя из бара, он опускал голову, приподнимал плечи и слегка ускорял шаг. Независимо от того, сколько вилл и квартир у него имелось, он никогда не прогуливался по улицам города так, словно те ему принадлежали. Последнее представляло собой черту отчетливо пекинскую, присущую даже самым бедным горожанам. Чэнь Хан никогда не демонстрировал такого чувства собственного достоинства.

Его жена была другой. В ней чувствовалось что-то, чего Лео не мог разгадать, какая-то отчужденность, которая казалась ему занятной. Она вела себя так, словно все происходящее в мире не имело к ней никакого отношения. Невысокая и не особенно яркая, но ее четкие черты, маленькое лицо и покатые плечи напоминали Лео женщин со старинных рисунков тушью. Не красавица, но невероятно женственная. Чэнь Хан, казалось, понял, что молодость и красота преходящи, и потому выбрал ее в жены. Ей не обязательно быть молодой. Изысканная жена, какую муж берет с собой на званый обед и неизменно обнаруживает, что стал центром внимания как обладатель самого лучшего, самого ценного аксессуара. Приведя жену в бар, он явно хотел показать свой успех не только в бизнесе, но и в семейной жизни. Самообладание этой женщине никогда не изменяло, и ее улыбка всегда казалась Лео элегантной, несмотря на то что передние зубы слегка выдавались. Казалось, ее эмоции были накрыты крышкой, и даже если внутри их обладательницы все кипело, крышка держалась крепко.

После смерти Чэнь Хана она стала появляться в баре за пятнадцать минут до закрытия, вынуждая Лео работать еще некоторое время. Она приоткрывала дверь ровно настолько, чтобы ее худое тело проскользнуло в щель, затем подходила к концу стойки, клала сумочку на соседний табурет, заказывала бокал вина и распускала по плечам собранные в пучок волосы. Чаще всего она уже была пьяна. Поначалу Лео было трудно это определить, так как она никогда ни с кем не разговаривала и ее движения всегда были довольно грациозными. Только когда однажды вечером она пришла трезвой, он заметил явную разницу в поведении. Она повторила прежний ритуал – конец стойки, сумка на табурете, один бокал, распущенные волосы – но потом достала стопку бумаг и надела очки для чтения. О трезвости можно было судить не по чтению, а по лицу, выражавшему сосредоточенное спокойствие. Оно казалось одновременно любопытным и решительным, как у девочки, приступающей к чтению своего первого романа.

Но сегодня посетительница была пьяна сильнее обычного. Села на первый попавшийся табурет, бросила сумку на пол и попросила стакан бренди. Лео подал его вместе со стаканом воды. Не сводя глаз с бокала, она наклонилась, прижалась губами к его краю и отпила.

– Ага… да, это будет лучше. Сегодня я предпочитаю что-нибудь покрепче. А вы? – спросила она.

– Перед сном я всегда выпиваю бокал бренди, – ответил Лео.

– Нет, не перед сном. Я имею в виду, что все равно сплю мало. – Она сделала еще глоток, изучила свое расплывчатое отражение в стекле и несколько раз мазнула пальцем по мешкам под глазами. – Наверное, у меня просто вошло в привычку пить вино. Видите ли, это довольно изысканно для такой женщины, как я. Но иногда мне просто нужно что-то, бьющее по мозгам. – Она подняла с пола сумку и положила ее на табурет. – А теперь, пожалуйста, покараульте мое место, мне нужно подышать свежим воздухом.

– Воздух сегодня не такой уж и свежий, – заметил Лео.

Она выудила из кармана респиратор и, прежде чем выйти за дверь, помахала им под носом бармена.

Шел снег, и было довольно холодно, даже для декабрьской ночи в Пекине. Город окутал смог, и падающие с неба хлопья размером с подсолнечное семечко тут же становились грязными. К часу ночи улица, укрытая светло-серой завесой тумана, погрузилась в дремоту. Цзяцзя поколебалась и вдохнула, позволив зимнему воздуху наполнить легкие, а затем медленно выдохнула. Она подумала, не надеть ли маску, но, отказавшись от этой мысли, сунула ее обратно в карман, закурила сигарету и прислушалась к звукам спящих улиц. Сегодня было до странного тихо, и беззвучная ночь подходила к темному глубокому небу. Ее многоквартирный дом стоял прямо напротив, огромный и грозный.

Прошел уже целый месяц. Санитарам не пришлось перевозить Чэнь Хана в больницу, чтобы объявить умершим. Но даже после тщательного патолого-анатомического исследования причину смерти установить не удалось. Престарелые родители Чэнь Хана, приехавшие в Пекин из Фуцзяня, через неделю решили, что больше откладывать похороны недопустимо. Чэнь Хана, по их мнению, следовало как можно скорее похоронить на семейном кладбище (иначе его душа заблудится навсегда). Кроме того, они провели слишком много времени в пекинской гостинице, и его мать никак не могла уснуть в чужой постели. Поэтому отец Чэнь Хана, властно хлопнув ладонью по столу, заявил, что причину смерти в свидетельстве проставлять необязательно. Сын умер, и неважно как. Довольно патологоанатомам копаться в теле. Старики обернули урну куском серой ткани и осторожно положили в сумку. Они отказались взять Цзяцзя с собой на похороны и заявили, что с семьей Чэнь она больше не имеет ничего общего.

Ну и ладно. Она все равно не хотела с ними ехать.

С тех пор все дела неуклонно катились под откос. От адвоката Чэнь Хана она узнала, что муж, хоть и был человеком небедным, не оставил ей ничего, кроме квартиры, где они жили, и денежного содержания на зиму в размере шестидесяти тысяч юаней, переведенных на ее банковский счет. Сразу после свадьбы он составил завещание, по которому остальную часть имущества передавал родственникам.

Пока они жили вместе, Чэнь Хан оплачивал ее расходы, но перед смертью о ней не позаботился. Цзяцзя быстро поняла, что последние годы, лучшие годы ее жизни, были потрачены впустую. Муж-эгоист забрал их с собой в могилу. Они завернуты в серую ткань вместе с его урной и перенесены на кладбище, куда она, по воле его семьи, не имеет права входить. Ей следовало поторопиться с ребенком. Тогда муж больше бы о ней заботился. Но когда они поженились, Цзяцзя была слишком молода, а когда ей исполнилось тридцать и она почувствовала, что готова, между ними начало расти отчуждение. Тогда она не понимала, но теперь видела, что основа их брака разрушилась еще до смерти Чэнь Хана. Ночи, проведенные им не дома, несостоявшаяся совместная поездка, отпуск, в который он отправился без нее. Все в порядке, говорила она себе, со временем все наладится. Но к чему это ее привело? Из-за того, что она когда-то вообразила, будто Чэнь Хан собирается дать ей дом, Цзяцзя осталась ни с чем. И пустая квартира не была домом.

Сперва она хотела продать квартиру, но Чэнь Хан твердо верил, что недвижимость – это самая безопасная инвестиция, а потому решила ее сдать и связалась с агентом. Агент сообщил, что квартира слишком велика и не подходит для состоятельных людей, в основном одиноких или с небольшими семьями. Большие же семьи предпочитают держаться подальше от делового центра. «Хорошо, – согласилась она. – Выставьте ее на продажу». Довольно быстро агент нашел покупателя, предложившего за квартиру хорошую цену, после чего она, сидя вечером в баре, изучила крайне подробный контракт, но что-то не вышло с запросом на ипотеку, и покупатель слился.

Цзяцзя понимала, что, помимо наличных, рисунка человека-рыбы и квартиры, которую не удавалось ни сдать в аренду, ни продать, у нее ничего не было. Впрочем, даже ими она владела как бы не вполне, так как раньше они принадлежали мужу. Она лихорадочно обыскивала комнаты в поисках того, что могла назвать своим. Цзяцзя успокоило, что на стенах висело несколько ее старых картин. Другие хранились в запасной ванной.

Чэнь Хан поддерживал ее занятия живописью – до тех пор, пока она не попыталась продать одну работу в галерее своего друга.

– Цзяцзя, насколько помню, я говорил с тобой об этом, – заявил он. – Я против, чтобы ты выставлялась и сама зарабатывала деньги. Позволь мне позаботиться о жене. Да, ты можешь рисовать! Но не понимаю, с чего ты взяла, будто тебе следует продавать свои картины. Как художники, которые едва сводят концы с концами.

Она сидела на диване в гостиной, а он расхаживал по комнате и смотрел на нее сверху вниз.

– Это плохо, – добавил он.

С тех пор то, что некогда было ее карьерой, превратилось в хобби.

Цзяцзя сделала последнюю затяжку и вернулась в бар. Ей показалось, что холодный воздух немного прояснил голову. Бармен протирал бокалы и расставлял на полках. У него были крупные кисти с длинными тонкими пальцами, суставы которых чуть выпирали, как утолщения на стволах бамбука.

– Могу я предложить вам что-нибудь еще? – спросил бармен.

– Вы уже закрываетесь. Я и так слишком много выпила.

– Мытье посуды – это мой способ медитации, – подмигнул Лео, дважды постучав указательным пальцем по виску. – Не возражаете, если я к вам присоединюсь? – спросил он, поднимая две рюмки одной рукой и почти пустую бутылку бренди другой.

Он налил, они чокнулись.

– Я слышал о вашем муже, – извиняющимся тоном произнес он.

– Вы женаты, – спросила Цзяцзя, перегнувшись через стойку, чтобы взглянуть на его бейджик, – Лео?

– Конечно, нет, – ответил Лео.

– Почему нет? – спросила она.

Он, казалось, задумался и не ответил.

– О, забудьте о моем любопытстве, – извинилась она. – Глупо спрашивать вас об этом, мистер Лео с английским именем. Вы ведь произносите его так, да? Ле-о? Вам, мужчинам, спешить некуда. – Сидя на табурете, она ссутулилась. – Но рано или поздно вы должны завести жену. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы стали одиноким стариком, мистер Лео. У вас должен быть дом, куда можно вернуться, закрыв бар, и где вы будете чувствовать себя комфортно.

– Вы чувствовали себя комфортно, когда муж был жив? – спросил Лео, не сводя с нее глаз.

Цзяцзя не смогла с ходу ответить. Она была поражена тем, как бармен ее провоцировал, и не совсем понимала, что он имеет в виду. Неужели Чэнь Хан сказал ему в одну из ночей, проведенных здесь, что потерял интерес к жене? Или Лео что-то понял, наблюдая за ними, пока они были в баре? Ее рука на мгновение замерла, но прежде, чем Лео успел это заметить, Цзяцзя поднесла бокал к губам. Светильники, висевшие над стойкой, внезапно погасли.

– Простите, – извинился Лео и пошел в угол зала, где находился блок предохранителей.

– Здесь можно курить? – спросила Цзяцзя, нащупывая в сумке новую пачку сигарет.

– Когда никого нет, можно, – ответил он.

Цзяцзя зажала сигарету между пальцами.

– Он оставил мне квартиру, понимаете? – произнесла она через несколько мгновений, поднося сигарету к губам и закуривая. – Довольно внушительная, большая, все такое. Это было любезно с его стороны, вам не кажется?

Зажегся слабый свет, и Лео вернулся к стойке.

– Это лучшее, что я могу сделать, – извинился он, указывая на потолочные светильники. – Придется немного подождать, прежде чем автомат защиты включится снова.

– Не волнуйтесь, я все равно собираюсь уходить.

Цзяцзя хотелось выпить еще. Но что она делает, тратя деньги в дорогих барах, как будто Чэнь Хан через несколько месяцев пополнит ее банковский счет? Где она оставила свою гордость? Или все еще надеется, что муж ее обеспечит? Внезапно она затушила сигарету, попросила счет и, расплачиваясь, сунула Лео в руку лишнюю сотню юаней. Забрала сумочку и ушла, обеспокоенная тем, что лишний бокал бренди, который он налил, стоит больше той сотни. Ничего, она заплатит в следующий раз.

Тротуары были пусты, снег прекратился. Возвращаясь домой, Цзяцзя перешла через улицу, замедлила шаг и поднялась в свою квартиру, где долго принимала душ, а потом легла спать. В постели она забралась под одеяло с головой и заплакала. Вентилятор в кондиционере вертелся все яростнее. Очертания зданий за окном расплывались: смог снова усиливался. Она все плакала, молча, иногда задыхаясь и пытаясь отдышаться, будто даже в отчаянии боялась нарушить зимнюю тишину.

Глава 3

Когда Цзяцзя проснулась, было еще темно. Она села и попыталась нащупать ногами тапочки. Их не было. Сунула руку под кровать и поискала там, но ничего не нашла. Она посмотрела вниз, на пол, и обнаружила, что пола больше не существует, а на смену ему пришла поверхность глубокого моря, словно она сидела, свесив ноги с борта корабля, и смотрела на отражение беззвездного неба в воде. Темнота колыхалась, как шелк. Она поднялась с кровати, ступила на то, что раньше было полом, и провалилась во внезапный влажный холод, который, несомненно, был студеной водой. Она тут же повернулась, чтобы схватиться за кровать, но той уже не было. Погрузившись в воду, она поискала хоть что-нибудь, за что можно ухватиться, задержала дыхание и поплыла, все глубже и глубже.

Время стало расплывчатым и неуместным. Цзяцзя не знала, куда плывет. Она не видела собственного тела. Если она спустится, то найдет ли вновь землю, добравшись до основания здания? Стоит попробовать, подумала она. Казалось, прошло много времени, но наконец в воду проник белый луч света. Солнце! Должно быть, это вдалеке встает солнце. Преломленный свет казался чужим, словно из другого измерения, но Цзяцзя все равно поплыла к нему, рывками сбрасывая с себя пижаму и вполголоса взывая о помощи.

Приближаясь к свету, она заметила под собой маленькое серебряное существо, плавающее кругами. Ей показалось, что она разглядела крошечную рыбку с острым хвостом, сверкающим блестками. Рыбка совершала яростные движения – малек, только что научившийся пользоваться плавниками.

Цзяцзя снова сосредоточилась на свете и устремилась к нему, оставив серебристую рыбку позади. Свет становился все ярче. Она вышла из воды и обнаружила, что сидит на полу в собственной квартире, голая, окоченевшая от холода. Рядом лежала скомканная пижама. Утреннее солнце пробивалось сквозь шторы, небо теперь было бледно-голубым, и группа женщин средних лет уже собралась под окнами в парке, танцуя под диско.

Глаза Цзяцзя постепенно привыкли к свету. Ее трясло. Машинально она потянулась к рисунку на прикроватном столике. С облегчением обнаружив, что он сухой, она прислонилась головой к кровати и внимательно посмотрела на человека-рыбу. В его глазах она увидела безжизненность, как у преследуемой жертвы, которая уже сдалась.

Цзяцзя сложила рисунок, хотя и не могла выбросить его из памяти. Вода – что это было? Она уже не помнила, как выглядела эта вода, и лишь ощущала жгучий холод, оставшийся на коже. Должно быть, ночью сломался обогреватель, вот и ледяная стужа. Квартира слишком большая. Цзяцзя решила, что должна уехать из нее как можно скорей. Трудно выносить царящее в ней одиночество.

Она не помнила, когда в последний раз признавалась себе, что действительно чего-то боится. Не потому что никогда не испытывала страха, конечно же, испытывала, но очень рано поняла, что ее слабость приведет лишь к дополнительным сложностям для семьи: новому беспокойству за бабушку, новым тревогам за тетю, новым ночным перешептываниям между ними обоими.

Ее мать умерла в день, когда Цзяцзя пошла в среднюю школу.

В тот вечер, заглянув через дверь в спальню, где бабушка молча рыдала в подушку, свесив ноги с края кровати, Цзяцзя научилась делать то же самое.

Теперь она попыталась встать, но обнаружила, что не может собраться с силами. Она завернулась в пуховое одеяло и несколько часов просидела на деревянном полу, желая, чтобы день остановился и подождал ее. Она закрыла глаза и попыталась вспомнить мать. Уже давно она этого не делала. Воспоминания были отрывочными и слабыми, как всегда. Цзяцзя была уверена, что когда-то они казались реальными и в одно время – отчетливыми и ясными. Но когда? Теперь она не могла этого сказать. Она не могла вспомнить подробности, только знала, что они были.

Во второй половине дня Цзяцзя решила пойти к бабушке. Хотелось отвлечься, подняться с пола и чем-то занять голову. Она оделась и села в сто тридцать девятый автобус, идущий к проспекту Цзяньгомэнь. Ехать было дольше, чем на метро, но она чувствовала себя лучше на земле: здесь было легче дышать. Цзяцзя сумела найти место в конце салона, рядом с матерью и девочкой. Мать держала на коленях школьную сумку, и у ее ног стояло несколько пластиковых пакетов с продуктами. Во время путешествия они почти не разговаривали, только однажды мать открутила крышку термоса, налила в нее немного чаю и поднесла к губам дочери.

– Тебе надо больше пить, – сказала она.

Девочка, не отрывая глаз от лежавшей на коленях книжки с картинками, открыла рот, чтобы мать ее напоила. Цзяцзя вышла из автобуса, а они поехали дальше.

Цзяцзя росла у бабушки и тети. Их маленькая трехкомнатная квартира с окнами во двор находилась на втором этаже старого кирпичного здания. Сначала в ней жили бабушка и дедушка. Прежний работодатель передал им квартиру в пожизненное пользование, и, когда дедушка умер, тетя переехала туда, чтобы заботиться о бабушке. Потом тетя вышла замуж за Ли Чана, и он тоже поселился там. С годами во дворе стало тесно от припаркованных машин, а велосипедов было уже меньше, чем в детстве Цзяцзя. Как раз в момент, когда Цзяцзя приблизилась к воротам, из них вышли несколько женщин. Она их не знала. В детстве ей казалось, что семьи, живущие в этом доме, никогда его не покинут. Они представлялись такой же неотъемлемой его частью, как растущие под окном деревья.

Цзяцзя толкнула металлическую дверь, прошла по вестибюлю, включила свет и поднялась по лестнице. На стенах пролетов висело несколько рекламных объявлений, причем новые были приклеены поверх старых. Кто-то написал от руки: «Прокат автомобилей» – и указал рядом номер телефона.

Она постучала, тетя открыла дверь и поздоровалась с племянницей.

– Посмотри на мой новый аквариум! – похвасталась тетя и посторонилась, чтобы Цзяцзя могла протиснуться в комнату мимо обувного шкафчика.

В гостиной стоял большой аквариум, сантиметров на тридцать выше Цзяцзя. В нем с потерянным и оторопелым видом плавали рыбки разных пород с большими круглыми глазами. Однако даже их присутствие не мешало аквариуму выглядеть до странности пустым.

– Не добавить ли туда каких-нибудь кораллов? – спросила Цзяцзя, кладя сумочку на диван.

– Завтра их привезут, – сообщила тетя, глядя на аквариум с гордостью, словно на своего ребенка.

Бабушка Цзяцзя, покачивая головой, мелкими шажками вышла из своей комнаты.

– Мы всего-навсего обычная семья, живущая в нормальной квартире, – хрипло произнесла бабушка, и лицо ее недовольно сморщилось. – Цзяцзя, у твоей тети что ни день, то новая идея. Бедняжка, видишь ли, старается идти в ногу со временем. Посмотри, сколько места занимает эта штуковина.

– Ли Чан сейчас на совещании, – пояснила тетя, не обращая внимания на старуху. – Мы с ним работаем над одним проектом, связанным с кино. Когда получу свою долю, постараюсь купить тебе миленькую квартирку и аквариум, как этот. Сумма должна быть большая.

Тетя села и принялась ополаскивать чайные чашки и укладывать их в кипяток.

– Квартира, в которой ты сейчас живешь, для тебя слишком велика. Ты должна ее продать и вложить вырученные деньги в наш проект, – продолжила она, после чего деревянными щипцами вытащила из кипятка три чашки. – Фильм принесет кучу денег. Вчера вечером мы с твоим дядей сняли номер во «Временах года», чтобы отпраздновать сделку. Больше тысячи юаней за ночь! Мы с Ли Чаном даже не думали, что вестибюль окажется таким красивым. Жаль, что сейчас зима, иначе мы выпили бы на террасе.

– Я думала, вы открываете ресторан, – сказала Цзяцзя.

– Мы решили, что лучше заняться тем, в чем Ли Чан хорошо разбирается, – объяснила тетя. – Идея с рестораном была несколько легкомысленной.

Своими авантюрами тетя никогда не могла заработать на ту жизнь, которой желала. Чэнь Хан всегда ее критиковал. Он воздевал палец, качал головой и заявлял, что тетя Цзяцзя метит чересчур высоко, слишком нетерпелива и идеализирует деньги. «Если на деньгах зацикливаться, ничего не заработаешь», – обычно говаривал он, коля орехи. Но разве он не был таким же?

– А что насчет тебя, моя дорогая, какие у тебя планы? – спросила тетя, поднимая глаза от чашек на племянницу.

– Я ищу кого-нибудь, кто согласится снять или купить мою квартиру. А еще я подумываю снова заняться живописью, – сообщила Цзяцзя, – и продавать картины.

– Ой, лучше найди стабильную работу, – посоветовала бабушка, медленно обходя стол шаркающей походкой, чтобы сесть рядом с дочерью. Желтые тапочки в горошек она носила уже больше десяти лет, а когда у нее возникли проблемы с коленями, пришила к подошвам ткань, чтобы передвигаться, скользя ногами по полу. – Я всегда это говорила, помнишь? – со вздохом добавила бабушка.

Цзяцзя, конечно, помнила, как же иначе. Бабушка всегда рекомендовала учиться чему-то, что даст гарантию занятости. Что даст «миску риса», так она это называла. Цзяцзя глубоко вздохнула, хорошо понимая: никаких споров из-за ее работы больше быть не должно. Старуха и так пережила слишком многое. Все, что могла сказать Цзяцзя, позволь она себе открыть рот, было бы чересчур злым. Поэтому она ничего не ответила. Ей пришлось взять себя в руки. Она не могла допустить, чтобы тетя и бабушка заметили ее неуверенность.

– Позволь мне спросить Ли Чана, нет ли у него чего-нибудь для тебя, – предложила тетя.

– Не забудь убедиться, что работа надежная и ее не обманут, – добавила бабушка.

– Мама… – снова начала тетя. – Я понимаю, тебе не нравится Ли Чан, но он знает много богатых людей, которые могли бы заказать у Цзяцзя картину.

– Я больше не буду вмешиваться, – проговорила бабушка с несчастным выражением лица. – Да, я не знаю, как устроен сегодняшний мир. Но надежнее всего заниматься ремеслом. Посмотри на себя и на Ли Чана, который до сих пор живет в моей квартире. А ему пора бы иметь собственный дом.

Затем, качая головой, бабушка встала и удалилась в кухню, чтобы приготовить еду.

– Останься на ужин, Цзяцзя, – предложила тетя.

В начале десятого вечера Цзяцзя забрела в бар Лео. Сначала она молчала: в ее голове бродило слишком много мыслей, чтобы их можно было выразить словами. Выйдя из бабушкиного дома, она вдруг поняла, что не обязана подчиняться чужим правилам. Она больше не ребенок, и мнение бабушки, каким бы обоснованным оно ни казалось, осталось за дверью ее квартиры. Теперь Цзяцзя могла идти куда угодно, ни перед кем не отчитываясь. Могла заниматься искусством, и рядом больше не было Чэнь Хана, чтобы указывать, как плохо это выглядит в глазах окружающих. Ей захотелось хорошего шампанского.

Она подозвала Лео.

– Бокал самого лучшего шампанского, пожалуйста, – попросила она.

– Вот этого? – Он открыл меню и указал название. – Обычно его продают бутылками. Но я могу налить бокал. Похоже, у вас сегодня праздник.

– О, тогда не возражаю против целой бутылки вот этого!

Она засмеялась и постучала пальцем по строчке меню.

Если она решила зарабатывать на жизнь живописью, то позволит себе разгуливать по дому в огромной футболке не по размеру, неумытой и коротко стриженной. Правда, и в этом случае она представляла себе рядом кого-то, кто, несмотря ни на что, обеспечивал бы ей комфорт и приносил еду из любого понравившегося ресторана, даже с другого конца города. Да! У нее появятся новые воспоминания, и в них будет присутствовать еще кто-то, с кем она поселится в новом доме. Эти воспоминания и станут питать ее творчество.

Лео вернулся с бутылкой и осторожно открыл ее. Послышалось тихое шипение. Он наполнил бокал шампанским – холодным, золотистым.

– Вы любите живопись? – спросила Цзяцзя.

– Я всегда больше интересовался музыкой.

– Тогда вы напишете для меня песню? – рассмеялась она.

Обычно Цзяцзя не смеялась на людях, но ей хотелось быть кокетливой, игривой. Она не могла припомнить, когда в последний раз вела себя так: смеясь не в ответ на что-либо, а приглашая кого-то в ближний круг не чужих ей людей. Лео улыбнулся в ответ, чтобы соответствовать ожиданиям, сопроводив улыбку легким смешком.

– Вы когда-нибудь писали песни для своих подруг? – спросила она.

– Один раз, для последней. Но ей не понравилось.

– Расскажите о ней.

– Ну… – Он поискал лаконичный ответ на неопределенный вопрос. – Она была как тяжелое похмелье.

– Значит, у вас от нее болела голова.

– Часто. И очень сильно.

– Вы ее понимали? Я имею в виду, вы действительно понимали, кто она и почему делает то, что делает?

– Оттого, что вы понимаете кого-то из близких людей, иметь с ними дело не легче.

Лео поставил бутылку в ведерко со льдом и накрыл салфеткой.

Цзяцзя на мгновение задумалась.

– Я никогда не понимала мужа, – призналась она.

– Он был сложным человеком?

– Вовсе нет. Он вырос в бедной, но заурядной семье, много работал, преуспел в бизнесе, женился на мне, а потом умер. Все просто, правда? Но я не понимала его простоты.

– Вам этого хочется? Простоты?

– Я больше не уверена.

Она сделала глоток шампанского. Пузырьки сначала придали ему очень сильный вкус, похожий на громкий аккорд в начале симфонии, но вскоре, почти сразу, кончиком языка она ощутила всю гармонию напитка.

Лео вопросительно посмотрел, ожидая продолжения.

– Всю жизнь я словно поднималась на стену башни, – объяснила Цзяцзя, ставя бокал на стойку. – Мое тело всегда было параллельно земле. А потом раз! Мир повернулся, я стою прямо, а башня лежит на земле плашмя. Все стало по-другому, но моя голова снова поднята, и я иду вперед. На самом же деле я даже не знаю, в какую сторону идти. Понимаете, к чему я клоню? А шампанское хорошее, очень хорошее, должна вам сказать.

Прежде чем Лео успел ответить, вошли еще несколько посетителей, и Цзяцзя жестом дала понять, что разговор можно прервать. Это оказалась компания из четырех человек: двое мужчин и две женщины. Под распахнутыми пальто у обоих кавалеров виднелись костюмы – один серый, другой темно-синий, – но галстуки после работы они сняли. Женщина пониже сняла шубу и осталась в яркой блузе с декольте. Она вела себя шумно. Не успев усесться, заявила, что она адвокат.

– У тех парней не было ни единого шанса, – похвасталась она. – Мне все равно, если ты дерешься перед клубом, но если ты бьешь моего друга у меня на глазах, ты ведешь себя глупо. Я позаботилась, чтобы малый получил заслуженный срок.

– Однако он был довольно молод, верно? – спросила другая женщина.

– Парню было восемнадцать. Приехал на «Мазерати». – Она достала тонкую сигару. – Его родители приходили с извинениями и просили все уладить. «Нам очень жаль, однако наш мальчик и так получил урок». Но я ответила: «Нет уж, он получит полный курс коррекционного образования, в котором нуждается». – Она громко захохотала и добавила: – Видели бы вы их лица!

Посетители рассмеялись и заказали выпивку. Лео подошел к Цзяцзя и тихо спросил, не беспокоит ли ее шумная компания.

– Совсем наоборот, – шепнула она в ответ. – Пусть разговаривают, они забавные.

Когда бар закрылся, Цзяцзя все еще сидела на своем табурете. Четверка запоздалых посетителей ушла. Женщина так и не смогла прикурить сигару. Оставшуюся часть вечера Лео был занят приготовлением коктейлей. Цзяцзя время от времени наблюдала за его двигающимися пальцами: хозяин бара обладал довольно заурядной внешностью, но ей нравилось, как он работал руками. Лео, наверное, надежный человек, подумала она, и так предан любимому делу. Его движения казались отточенными – в них чувствовалась та легкость, которая достигается только после многих лет практики.

Лео протер последний столик и вернулся к стойке. Затем он переложил сумку Цзяцзя и сел на соседний табурет – удивительное проявление близости со стороны мужчины, который держался на вежливом расстоянии от других. Цзяцзя повернулась лицом к нему.

– Я допила бутылку, – сообщила она. – Мне пора уходить.

– Останьтесь и выпейте со мной еще.

Перегнувшись через стойку, он достал бутылку бренди и два бокала.

Они молча выпили.

– Как вы думаете, я красивая? – спросила Цзяцзя.

– Ты как вода. Твоя красота мягка и спокойна.

– Тогда ты проведешь со мной ночь? Думаю, это станет хорошим воспоминанием для нас обоих.

Тротуар был мокрым от растаявшего снега, но местами покрылся ледяной коркой: температура падала. Лео закрыл бар, и они оба направились в сторону квартиры Цзяцзя. Относительно чистый дневной воздух улетучился, и город скрылся за пеленой смога.

Глава 4

Проходя мимо консьержа, Цзяцзя ускорила шаг и оставила Лео позади. Консьерж поздоровался, но она спрятала подбородок в складки шарфа и, не останавливаясь, прошла к лифту.

Поднимался лифт долго, и все это время они молчали. Вдали от бара уверенность Лео в себе куда-то подевалась, и на его лице отразилась тревога. Он будто стал меньше ростом. Войдя в квартиру, он медленно снял пальто и застыл с ним в руках, хотя Цзяцзя бросила свое на диван.

Заметив смущение гостя, она одной рукой взяла пальто Лео, а другой ободряюще коснулась его локтя. В ответ он притянул ее к себе, как будто теперь мог перестать притворяться робким. Она почувствовала, как ее грудь прижалась к его груди, а его губы потянулись к ее. Его дыхание отдавало свежей мятой, и она смутилась, подумав, что ее собственное пахнет алкоголем. Она не видела, чтобы он ел что-то мятное.

Тепло от его рук, прикасавшихся к коже, просачивалось в поры, словно вода. Как будто объятия этого мужчины разбудили какое-то тайное место внутри нее, до которого прежде никто не добирался. Она никогда не испытывала такой тоски по чужому телу. Это не имело отношения к плоти и выходило за пределы сознания, не было ни похотью, ни любовью. Пожалуй, подумала она, такое состояние лучше всего описать как впечатление одинокого путника в пустыне, измученного и опустошенного, от вдруг расцветшего перед ним прекрасного персикового дерева, усыпанного плодами.

Но едва Лео уложил ее в постель, Цзяцзя захлестнула волна вины. Кто-то вторгся в пространство Чэнь Хана, единственной защитницей которого оставалась теперь она. Цзяцзя хотела не думать, прогнать эту мысль, но, прижавшись спиной к холодному шелку простыней, которые делила с мужем, почувствовала, будто изменяет Чэнь Хану. Лео в отличие от нее не колебался ни секунды. Он снял галстук-бабочку, жилет и рубашку, но брюки оставил, ожидая, что их снимет она. Цзяцзя провела руками по его бедрам и коснулась возбужденного члена, все время избегая встречаться с Лео взглядом.

Все в Лео напоминало о муже, делая его присутствие почти осязаемым, и Цзяцзя поневоле принялась их сравнивать. Кожа Лео была плотнее, кости острее, руки крупнее. Очертания тела в темноте казались странными и чужими. Он снял с нее брюки, прежде чем расстегнуть блузку – Чэнь Хан сделал бы наоборот. И ощущение, возникшее, когда он входил в нее, отличалось от того, которое она знала. То, как он двигался на ней, то, как напрягались его мускулы, было тоже совершенно другим.

И тем не менее она с силой притянула к себе его – незнакомца, коснувшегося части ее тела, полностью отделенной от окружающего мира.

Когда Цзяцзя проснулась, Лео уже не было в комнате. Сначала она подумала, что он ушел, но потом услышала его шаги на кухне. Ей хотелось побыть одной. Она быстро умылась и оделась, а когда вошла в кухню, то увидела, что Лео купил яйца и уже варит их.

– У меня есть яйца, – сказала Цзяцзя. – Они в холодильнике.

– Я купил и другую еду.

Она посмотрела на часы. Больше одиннадцати.

– В какое время ты должен быть в баре, чтобы подготовиться к открытию? – спросила она.

– Не раньше четырех-пяти. У тебя хорошая картина.

Он указал на стену за диваном.

– О, – смущенно произнесла она. – Спасибо.

Она не знала, почему решила не говорить, что она художница и сама написала эту картину. Во всяком случае, это не была та вещь, которой она особенно гордилась. Никто раньше не хвалил эту картину – она повесила ее всего два дня назад, чтобы заменить ту, которую Чэнь Хан купил в художественной галерее на Рю-дю-Бак в Париже.

На ее полотне была изображена гнедая лошадь на берегу моря, смотрящая на что-то, находящееся за рамой. Берег был илистым, каменистым, и на него набегали чересчур большие волны. Она никогда не умела писать волны правдоподобно, хотя морские пейзажи любила больше других. Студенткой она накопила на подработках деньги и поехала в Лондон, где провела немало часов в Национальной галерее, изучая картины, на которых изображались волны, и пытаясь их копировать, и все-таки так и не освоила необходимые приемы. По крайней мере, так, как ей хотелось. В движении океана и полупрозрачности воды присутствовало нечто, чего она не могла уловить. Какое-то равновесие между таинственностью и простотой. После окончания художественной школы она даже провела неделю в даосском храме, чтобы побольше узнать о нраве воды.

Поэтому она была удивлена, что кто-то счел ее картину хорошей.

– Кто выбрал картину? – спросил Лео.

– Я, – ответила она.

– Вообще-то, я не очень люблю океан, – проговорил он и передал ей пластиковую миску с теплым соевым молоком, пакетик жареных палочек из теста и тарелку с жареными корнями лотоса. – На самом деле особой причины для этого нет, просто в детстве он мне не нравился.

– Мой муж тоже не любил воду. Он говорил, это опасная и дикая субстанция. Между прочим, ее очень сложно рисовать.

Цзяцзя откусила кусочек жареной палочки и принялась жевать, рассматривая на ней след, оставленный зубами.

– Могу себе представить. – Лео немного поколебался и продолжил: – Это, наверное, требует большой практики. Один мой давний знакомый вырос неподалеку от побережья, его старик – рыбак. Парень учился в художественной школе и пишет невероятные морские пейзажи, это действительно непростое искусство. Он провел у воды всю свою жизнь. Правда, остальное получается у него не хуже.

– Его отец рыбак? И он позволил сыну выучиться на художника?

– Ну конечно нет! – Лео рассмеялся и покачал головой, о чем-то вспомнив. – Отец велел ему никогда больше не появляться в доме.

Отец Цзяцзя не возражал против ее обучения рисованию, но и не поддерживал ее. Хуже того – он был равнодушен. Отец ушел от матери Цзяцзя, когда дочери исполнилось пять лет, и потом, когда она жила с матерью, а затем с бабушкой, только один-два раза в год приглашал на обед. Когда она сказала ему, что поступила в Центральную академию изящных искусств, отец лишь улыбнулся и продолжил заказ блюд. Возможно, отец ее даже поздравил, но это не имело значения, потому что через год-другой он совершенно об этом забыл.

– Я тоже ходила в художественную школу, – призналась она Лео.

Он подошел сзади и коснулся ее плеч руками.

– Однажды я случайно подслушал, как ты говорила об этом в баре, – повинился он.

Внезапно Цзяцзя встревожила нежность Лео. Бурность прошлой ночи теперь исчезла, и его привязанность казалась неуместной. Она быстро доела завтрак и начала просматривать почту. Пришли ежемесячные счета за обслуживание дома и отопление – первые, которые она получила после смерти мужа. Среди квитанций лежал и счет за электричество. Правление дома, должно быть, не захотело нарушать ее траур и потому прислало счета на две недели позже обычного. Срок оплаты, однако, оставался прежним.

Она вскрыла конверты и, к своему ужасу, обнаружила, что итого нужно заплатить целых четыре тысячи юаней. Основную часть составляло отопление. Чэнь Хан всегда жаловался, что зимой приходится тратить чересчур много денег на отопление, но Цзяцзя постоянно поддерживала в комнатах комфортную температуру, так как не любила носить свитер в помещении. Муж также считал, что пал жертвой смога, – не столько из-за вреда, причиненного здоровью, сколько потому, что очистители воздуха потребляли много электроэнергии, и это увеличивало ежемесячные расходы. На том, чтобы очистители работали на полную мощность, настаивала Цзяцзя, и Чэнь Хан снисходил к ее слабостям.

Теперь, когда его не стало, плата в четыре тысячи юаней в месяц до конца зимы означала, что Цзяцзя действительно должна начать зарабатывать. Неужели Чэнь Хан предвидел, что она окажется в такой ситуации? Думал ли он вообще об этом? Не выглядела ли безумием ее эфемерная надежда, что она сможет прокормиться картинами? Цзяцзя уже много лет не работала и, став женой Чэнь Хана, растеряла связи. Возможно, она не сможет ничего заработать.

Лео, должно быть, заметил на ее лице озабоченность.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

– Да, – ответила она, не взглянув на него и не желая продолжать разговор, достала ручку и начала производить более тщательные подсчеты на отдельном листке бумаги.

– Ты живешь в этом районе? – спросила она Лео, складывая цифры и записывая результат.

– Нет, центр не для меня. Слишком дорого. Я живу немного дальше, недалеко от района посольств. Тоже дороговато, но…

– Ты прав. Мне одной не нужны четыре спальни, – перебила Цзяцзя. – Такую большую квартиру к тому же ужасно трудно убирать, – быстро добавила она, оправдываясь.

Лео начал рассказывать о районе, где жил, но Цзяцзя слушала рассеянно и либо отвечала отрывистыми репликами, либо вообще пропускала сказанное мимо ушей. Она выключила обогреватель и очиститель воздуха, а потом накинула на плечи свитер. Куря одну за одной, она принялась искать в интернете дешевую квартиру, которую могла бы снять. В конце концов Лео попрощался и направился в бар.

После того как дверь за ним закрылась, Цзяцзя выключила ноутбук и почувствовала облегчение, к которому примешивалось чувство покинутости. Она думала о том, что происходит вне стен ее квартиры, о том, как другие люди проводят свой день. К этому времени офисные работники уже должны были пойти на обеденный перерыв. Раньше Цзяцзя в это время навещала Чэнь Хана в офисе и обедала вместе с ним и его сотрудниками. Она никогда по-настоящему не наслаждалась едой – наспех перекусывала, а разговоры с мужем были полны лести, – но теперь ей почти захотелось сделать это снова. Ей не хватало чувства повседневности.

Она взяла тарелки, оставленные Лео на столе, и принялась их мыть. Корни лотоса напоминали призрачные лица с уставившимися на нее глазами. Лео не съел все жареные палочки из теста – ее муж был не таким, он доел бы все, что стояло на столе, даже если не был голодным. Независимо от того, сколько зарабатывал Чэнь Хан, он никогда не заказывал слишком много еды, если дело не касалось бизнеса, и когда делал чрезмерно большой заказ, обязательно просил скидку. При всем своем достатке он никогда не чувствовал себя богатым.

Цзяцзя заметила, что от нее пахнет сигаретами, и пошла в душ. Снимая одежду, она посмотрела на родимое пятно на внутренней стороне левого бедра. Размером со сливу, сероватое, похожее на воздушного змея. Она не думала о нем, когда была с Лео, что показалось странным: обычно она не забывала о пятне. Хотя Чэнь Хан никогда о нем не говорил, Цзяцзя живо помнила выражение лица мужа, когда тот впервые его заметил. Губы скривились, словно он увидел выбоину посреди дороги, после чего Чэнь Хан огляделся по сторонам и отвернулся. С тех пор всякий раз, когда они занимались любовью, до самой свадьбы, она пыталась прикрывать пятно рукой или одеждой, и скоро это стало для нее невыносимо. Поэтому Цзяцзя принялась искать для секса позы, в которых, как она думала, пятно не заметно. Она умоляла мужа попробовать их вместе с ней, притворяясь, что нуждается в них для собственного удовольствия.

Закрыв глаза, она впилась ногтями в родимое пятно и мысленно вернулась к телу Чэнь Хана, вспомнив его целиком – от лысеющей головы до плоского носа, до волос ниже пупка и до всего того, чему так отчаянно пыталась угодить. К собственному удивлению, она уже почти забыла вид обнаженного тела мужа. Перед глазами стояла только уродливая поза в ванне в последний день его жизни. Она снова подумала о Лео, с облегчением вспомнив, что тот не включил свет прошлой ночью. Она почти убедила себя, что уродливое темное пятно на ноге не будет иметь для него значения, что если он тот, кем ей представляется, оно, возможно, сможет для него потускнеть и даже исчезнуть. Она не могла сказать почему, но Лео казался человеком, который скорее исцеляет, чем ранит.

Глава 5

В декабре Цзяцзя стала реже посещать бар Лео, ей нужно было экономить. После тех нескольких раз, когда она все-таки туда приходила, она проводила ночь с Лео. Иногда он оставался и на день, но в основном уходил после завтрака. Каждый раз ее поглощала сильная тяга к его телу. Казалось, эту жажду не удастся утолить никогда.

С той самой ночи, когда она упала в темное море, ей не хотелось выходить из квартиры. В дни, когда Цзяцзя не встречалась с Лео, она обычно выпивала одна дома и бодрствовала до рассвета, ожидая, когда море появится вновь. Она не могла забыть глубокие воды и маленькую серебряную рыбку – может быть, та была как-то связана с человеком-рыбой? Цзяцзя думала, ей нужно остаться одной, чтобы снова увидеть его странный мир. Но даже когда Лео не было рядом, квартира не преображалась, и единственное, что Цзяцзя чувствовала под ногами, – это твердый паркет, который она некогда сама выбрала у итальянского поставщика. Она перепробовала все: надевала пижаму, в которой спала в ту ночь, клала на пол набросок человека-рыбы. Ничего не происходило. Она не могла думать ни о чем другом, оставалось только сидеть дома и ждать.

Она снова взялась за живопись. В рождественское утро, когда Лео готовил завтрак, она достала из кладовки несколько старых кистей и неиспользованные холсты.

– Счастливого Рождества, – сказал он, взял из ее рук холст и вручил взамен сверкающий серебристый пакет.

– О, спасибо. Не знала, что ты празднуешь Рождество…

Она не купила ему подарок. По правде говоря, она даже забыла, какое сегодня число, и планировала провести утро в Зоне искусств семьсот девяносто восемь[1], в галерее, где проработала несколько лет после окончания университета – и где впервые встретила Чэнь Хана, – чтобы попытаться найти какую-нибудь работу, которая помогла бы оплачивать счета.

– А я и не праздную, – ответил Лео. – Не люблю иностранные праздники. Но это хороший повод, чтобы сделать тебе подарок.

Она открыла пакет и увидала в нем фотоальбом под названием «Море». Вполне в соответствии с названием книга представляла собой собрание снимков парусников, плывущих среди высоких волн, одиноких маяков и бескрайних морских пейзажей, которые выглядели почти как картины маслом.

– Очень красиво, – сказала Цзяцзя, закрывая книгу и ставя на полку рядом с коллекцией фотоальбомов Чэнь Хана, потом подошла к Лео и взяла его за руку. – Как думаешь, не съездить ли нам в арт-зону семьсот девяносто восемь? – спросила она. – На выставку? Может, выпьем там кофе?

Выставки в Пекине редко бывали хорошими, но теперь, приняв от Лео подарок, она чувствовала себя обязанной отпраздновать Рождество вместе с ним. После завтрака Цзяцзя попыталась решить, что наденет. Нельзя было выглядеть неряшливо, однако и чересчур вызывающий наряд привлек бы слишком много внимания, чего не хотелось. В конце концов она остановилась на темно-синей водолазке и черных брюках, сшитых на заказ.

По дороге она стала беспокоиться из-за возможной встречи со знакомыми художниками – в частности потому, что отправилась на выставку с Лео. После смерти мужа она не была в галерее, и ей не хотелось тратить день на выслушивание соболезнований.

Цзяцзя познакомилась с Чэнь Ханом в первую же неделю работы там секретаршей. Однажды он зашел навестить хозяина и перед уходом оставил ей визитную карточку. В то время у нее было не так уж много друзей. Начальница была старше и к тому же замужем за братом соседки Цзяцзя по общежитию, а другие молодые сотрудницы встречались с парнями их возраста, в основном из богемной среды. Как только она стала встречаться с Чэнь Ханом, окружение отвернулось от нее, словно она относилась к другой категории женщин: практичных, чуждых романтики. Цзяцзя никогда всерьез не возражала против такого взгляда и не считала свое поведение постыдным, но возвращение в галерею под руку с мужчиной своего возраста лишь подтвердило бы, что коллеги все правильно о ней думали.

Они бы решили, что Цзяцзя поняла то, что они знали все время, лишь после смерти мужа. Для нее это было бы еще унизительнее. Поэтому она повела Лео в другое место.

Они отправились в Центр современного искусства в Чаояне[2], в крупную галерею, которая в последнее время, похоже, стала очень популярна. У входа толпились молодые пары и родители с детьми, жаждущие воспитать у отпрысков художественный вкус. Снаружи висел большой плакат: фото мужчины средних лет, пишущего тушью на бумаге. Если бы не кисть в руке, никто бы не догадался, что это художник: в белой рубашке, коричневом пиджаке, коротко стриженный, он скорее походил на бизнесмена или политика.

В галерее было оживленно и многолюдно. Люди вереницей двигались вдоль стен от картины к картине, как студенты в очереди в столовой. Картины были в основном одинаковые, их композиции различались совсем мало. На каждой были изображены женщина и несколько животных. Иногда женщина смотрела направо, а иногда, так же бесстрастно, налево. Коровы же, овцы, птицы и кролики на картинах всегда смотрели прямо на зрителя.

Остаток дня после выставки Цзяцзя и Лео наводили в баре порядок. Они почти не разговаривали, и когда Лео что-то говорил о выставке и восхищался тем, как та была прекрасна, Цзяцзя в основном не соглашалась. Когда открылся бар, она сказала, что устала, и пошла домой одна. Они совсем забыли про кофе.

Вернувшись домой, Цзяцзя положила рисунок человека-рыбы рядом с чистым холстом и принялась изучать. Она хотела его нарисовать. Ей пришло в голову, что использование наброска Чэнь Хана для ее произведения может помочь в разгадке роли человека-рыбы в тибетском сне мужа. Она часто проделывала нечто подобное, когда ей было трудно понять какую-нибудь картину, – воспроизводила ее на собственном холсте и через это осознавала, что та для нее значит.

Набросок казался достаточно простым для копирования. В конце концов, замысловатым было только лицо, тело мог нарисовать и ребенок. Карандашом Цзяцзя набросала на холсте контуры человека-рыбы. Свет шел из верхнего левого угла, так что она, недолго думая, затенила часть холста справа, а потом отступила и задумалась над пропорциями. Ей казалось, треть изображения должна была приходиться на голову, а две трети на тело. К тому же предстояло решить, какого цвета будет ее человек-рыба, и в этом рисунок Чэнь Хана не помогал. Вспомнилась серебряная рыбка из морской глубины. Хорошее начало, подумалось ей. Следом нужно было смешать краску для фона. Она начала с ярко-синего, напомнившего о мелководье океана в солнечный день. Как всегда, цвет ей не понравился, показался искусственным, как пищевой краситель. Она отложила кисть и представила себе прозрачное голубое море, постоянно меняющее оттенок, волны, колышущиеся мягкими тихими полосами. Цзяцзя выдавила на палитру немного желтого и аккуратно нанесла мазки вокруг рыбочеловека. Потом, окунув маленькую кисточку в серебряную краску и смешав ее с серой, а также добавив приглушенного темно-зеленого, написала тело. Ей хотелось, чтобы ее рыбочеловек был похож на грубый и незавершенный рисунок Чэнь Хана, поэтому она не довела работу до конца и не стала добавлять слишком много деталей.

Цзяцзя никак не удавалось написать лицо. Эта часть полотна словно отвергала ее, и в сознании исчезли все относящиеся к ней краски. Всякий раз, когда Цзяцзя смотрела на пустое лицо человека-рыбы, ей казалось, что она разучилась рисовать. Она не знала, куда девать глаза, какого цвета должны быть губы, сколько места должен занимать нос. Конечно, можно было отмерить пропорции по эскизу Чэнь Хана и перенести их на холст, но ей никогда не нравилось так работать. Несмотря на то что она копировала уже существующий рисунок, у нее все равно должна была получиться собственная картина.

Несколько следующих дней Цзяцзя работала над избранной темой. Она достала шесть холстов и написала разные версии человека-рыбы. Иногда начинала с тела, иногда с головы. Но всякий раз, когда она направляла кисть к пустому овалу, где должно было появиться лицо, разум затуманивался, и она не могла вспомнить его черты.

Только по ночам, когда она лежала в постели, лицо наконец появлялось перед ней, четкое и ясное. Она вскакивала, подходила к холсту, брала кисть, и образ снова улетучивался. Как-то раз ее взгляд упал на альбом, подаренный Лео. Она тут же вспомнила, что он полон пейзажными фотографиями. Ах если бы ей его подарили, когда она только начинала писать маслом! Но сейчас это было не то, что нужно. Ей требовалось лицо.

Только через две недели после выставки, холодным январским вечером Цзяцзя наконец оторвалась от картин и снова зашла в бар Лео.

– Я пытался до тебя дозвониться, – сказал Лео, наблюдавший, как Цзяцзя садится на обычное место. – Как поживаешь?

– А, у меня все хорошо. Я уезжала на несколько дней, – солгала она.

Интересно, почему люди спрашивают друг друга, как у них идут дела, спросила себя Цзяцзя. «Как поживаешь?» – вот вопрос, на который в большинстве случаев не дают правдивый ответ. Цзяцзя не могла сказать Лео, что ей плохо, совсем плохо, и она почувствовала себя ужасно одинокой, когда он задал этот тривиальный вопрос, словно вручил маленький камешек, наступив на который она могла перешагнуть через глубокую бурную реку.

Она знала, что теперь Лео мог понять, хочет ли она с ним говорить. Бывали случаи, когда она предпочитала, чтобы с ней обращались как с обычной посетительницей. Встречала Лео улыбкой, садилась, делала заказ, заканчивала нехитрый разговор простым «спасибо» и принималась читать книгу. В такие моменты она никогда не бывала невежливой, но, если в баре оказывались только они вдвоем, в ее поведении чувствовалась легкая неуверенность. Сегодня, однако, дело обстояло иначе. Сегодня она не хотела сидеть одна.

– Чего ты хочешь выпить? – спросил Лео.

– Может, чего-нибудь нового и крепкого? – предположила она. – Книга, которую ты мне подарил, просто замечательная, рассматривая ее, я многому научилась. А еще я откопала кое-какие свои старые материалы и попыталась нарисовать рыбу.

– Рыбу?

– Ну, не совсем. Это человек-рыба.

Она сделала небольшое ударение на слове «человек».

Он поднял глаза от лаймов и посмотрел на нее.

– Муж оставил мне рисунок, – объяснила Цзяцзя. – Рисунок человека-рыбы. Голова человека с телом, напоминающим рыбье. Ну, знаешь, с чешуей и плавниками. С тех пор как рисунок перешел мне, у меня появилось чувство, будто мне нужно узнать о нем больше. Лицо довольно странное. В следующий раз могу тебе показать. Во всяком случае, сейчас я его пишу. Я не думала, что его будет так трудно воссоздать.

Она ссутулилась и положила локти на стойку.

– Что значит «странное лицо»? – спросил Лео.

– Я имею в виду, что изучала рисунок, но всякий раз, когда я поворачиваюсь к холсту и пытаюсь нарисовать лицо, в голове становится пусто, и я не могу вспомнить, как оно выглядит. Как будто рыбочеловек не хочет, чтобы я его писала. Странно, правда? С тобой такое случается, когда ты делаешь коктейли?

– Я не совсем в этом уверен. Но у меня действительно иногда заканчиваются идеи, – нерешительно произнес Лео. – Писать маслом совсем не то же, что смешивать напитки.

Цзяцзя покачала головой.

– Ты совершенно прав. Это не то же самое, – согласилась она. – Я точно знаю, как человек-рыба должен выглядеть, но не могу его нарисовать. Как будто лицо существует только в моем воображении и постоянно меняется.

– Как ты думаешь, почему он нарисовал человека-рыбу?

Цзяцзя ожидала этого вопроса от Лео и начала отвечать, не дожидаясь конца вопроса:

– Чэнь Хан сказал, что этот рыбочеловек однажды ему приснился. Сам сон был очень странным. Он не помнил почти ничего, но как он мог нарисовать человека-рыбу, не вспомнив большую часть сна?

– Итак, ты знаешь, что хочешь написать, но не можешь этого сделать. Твой муж не помнил сна, но сумел нарисовать человека-рыбу в деталях.

Цзяцзя медленно кивнула.

– Мне бы очень хотелось когда-нибудь увидеть этот набросок, – сказал Лео. – И, конечно, твою картину, когда ты добьешься успеха.

В ту ночь Лео остался с Цзяцзя. Но она держала дверь в кабинет закрытой и не показывала картины. Она еще не была готова. К тому же она спрятала от Лео рисунок Чэнь Хана. Набросок казался ей чем-то слишком интимным – возможно, единственным, в чем Чэнь Хан остался с ней честен. Она не могла объяснить почему, но знала, что Чэнь Хан хотел бы скрыть его от других.

Следующим ранним утром неожиданно нагрянула тетя. Цзяцзя чистила зубы, и дверь ей открыл Лео. Тетя была стройной, высокой и выглядела так молодо, что Лео позже признался, будто принял ее за одну из подруг Цзяцзя.

– О! Очень приятно с вами познакомиться. Я тетя этой малышки. Она росла у меня на руках, – услышала Цзяцзя голос тети и увидела из ванной, как в спальню из-за двери просунулась ее голова. – Мне не следовало приходить так рано. Я хотела поговорить с Цзяцзя. Ага! Цзяцзя переделала эту картину. Красиво, верно?

– Она прекрасно разбирается в искусстве, – отметил Лео.

– Моя племянница написала картину два, может, три года назад, – сообщила тетя. – Она никогда не бывает довольна своей работой.

– Тетя, почему ты не позвонила? – Цзяцзя поспешно вышла из спальни, смущенная тем, что ее застали в квартире Чэнь Хана с другим мужчиной. Она старалась не смотреть на Лео. – Вы с мужем опять провели ночь в отеле?

– На этот раз нет. – На лице тети отразились легкая тревога и нерешительность. – Проект, о котором я тебе говорила, не прошел.

Цзяцзя уже была готова задать следующий вопрос, но тут Лео извинился и сказал, что ему пора уходить. Он взял пальто и бумажник (женщины молча ждали, когда он уйдет) и удалился, закрыв за собой дверь.

– Но, кажется, ты сказала… – продолжила разговор Цзяцзя.

– Кто был этот мальчик? – с усмешкой перебила ее тетя и села.

– Тетушка, не думай, что мне легко жить без мужа.

– Но тебе придется. Чэнь Хан не был к тебе добр, – вздохнула тетя. – Знаешь, я виню себя. Когда ты росла, я должна была тебе объяснить, как важно любить смело. Мне не следовало говорить тебе, что ты слишком молода, чтобы встречаться с тем парнем… как там его звали?

– Того парня из средней школы? Пожалуйста, не жди, что я вспомню!

Обе рассмеялись.

– Иногда, – продолжила тетя, – мы ничего не просим от жизни, потому что не хотим оказаться сломленными. Но именно так мы отгоняем от себя то, что нам дорого. Пожалуй, тебе бы не помешало быть больше похожей на мать. Нет, нет, не возражай. Она была сломлена, да, но всегда знала, чего хочет.

В воспоминаниях Цзяцзя мать в последние годы своей жизни всегда была окружена ореолом печали. Цзяцзя понимала: когда отец влюбился в другую женщину, жизнь матери разбилась вдребезги, будто старинный фарфор. Не зная, как изгнать из себя эту боль, Цзяцзя пришла к выводу: любовь – слишком хрупкое основание для отношений. Должно существовать еще что-то, какая-то более рациональная причина для союза двоих, пятачок твердой почвы, на которую можно встать, когда остальное разрушится. Но кому теперь есть дело до ее мнения? Сейчас, когда Чэнь Хана не стало, разве не рухнула ее земля, не сломалась ее жизнь?

– Привыкаешь обходиться без мужа? – спросила тетя и начала рыться в сумочке.

– Все не так уж плохо.

– А, вот она! Ли Чан нашел тебе работу, – сообщила тетя, вынимая визитную карточку и кладя ее на стол. – У него есть знакомая. Она хочет, чтобы кто-нибудь нарисовал у нее на стене Будду.

Цзяцзя подумала, что существуют профессионалы, специализирующиеся на буддийской живописи. И приемлемо ли вообще для нерелигиозного человека изображать божество?

– Тетушка, я в жизни не занималась настенной живописью. Если ей нужна фреска, чтобы украсить дом, я могу найти…

– Я уверена, ты сможешь произвести на нее впечатление. – Тетя указала на картину с лошадью. – Посмотри, как хорошо получилось!

Цзяцзя взяла карточку и принялась внимательно ее изучать. Эта женщина, похоже, была редактором комедийных фильмов и работала в кинокомпании, название которой ни о чем не говорило. Что за странная профессия, подумала Цзяцзя, и зачем нужно редактировать комедии? На карточке были указаны номер мобильного телефона и адрес электронной почты. Цзяцзя пообещала, что попытается связаться с предполагаемой клиенткой. Видимо, удовлетворенная обещанием, тетя встала и, пританцовывая, вышла за дверь, помахав на прощание рукой.

Редактор комедий по имени Вань Лянь или госпожа Вань, как про себя называла ее Цзяцзя, жила со своей семьей в двухуровневой квартире в районе Яюньцунь, в стороне от центра. В следующую среду Цзяцзя ее навестила: дома оказались только госпожа Вань и ее горничная, занятая переноской бутылок импортного пива из коробки в холодильник.

– Мой муж на работе, – сообщила госпожа Вань.

Госпожа Вань была на несколько лет старше Цзяцзя. По фотографиям на книжной полке Цзяцзя поняла, что у нее двое детей: мальчик и девочка. Хозяйка квартиры была невероятно маленькой и костлявой, что делало ее голову с короткой стрижкой огромной и круглой, вроде пупса из тех, что водители держат в машинах. Тело казалось таким хрупким, что Цзяцзя удивилась, как ей удалось родить двоих детей, на первый взгляд, нормальных размеров. Когда хозяйка дома несла большой железный чайник с кипятком из кухни в гостиную, Цзяцзя внимательно за ней наблюдала, опасаясь, что Вань Лянь может надломиться под его весом.

– Вот, посмотрите… – Госпожа Вань поставила чайник на стол, плюхнулась на диван и указала на пустую белую стену в прихожей. – Я подумываю нарисовать на этой стене танку[3].

– У меня нет никакого опыта живописи по шелку.

– О нет, только не шелк! Я хочу, чтобы картина была написана прямо на стене. Думаю, так будет лучше, не так ли?

Цзяцзя хотела объяснить, что танки обычно рисуют или вышивают на шелке. Когда она была маленькой, ее мать получила танку в подарок от одного тибетского монаха. Цзяцзя тщательно изучала ее каждый день после школы, поэтому хорошо понимала, что создание подобных произведений – невероятно сложное ремесло и, чтобы им овладеть, требуется много лет учиться. Но госпожу Вань не волновало, что скажет Цзяцзя, она продолжала настаивать, что, по ее мнению, картина на стене получится красивее.

– Госпожа Вань, могу я спросить: вы буддистка?

– Я верю в карму, – ответила та. – Ну, что вы думаете? Согласны мне помочь?

Цзяцзя согласилась и пообещала стараться изо всех сил. Если получится не слишком хорошо, она не возьмет с госпожи Вань денег. Госпожа Вань, казалось, была довольна сделкой, и, в конце концов, они договорились о цене в двадцать тысяч юаней.

Цзяцзя работала в доме госпожи Вань пять дней в неделю. Госпожа Вань настояла, чтобы она каждый раз оставалась на ужин. Дети возвращались из школы и присоединялись к ним, но с мужем госпожи Вань Цзяцзя познакомилась только через две недели после появления в доме – к этому времени она уже начала думать, что этот человек либо каждый вечер возвращается домой очень поздно, либо не возвращается вообще. Однажды днем он открыл входную дверь и, казалось, поразился, увидев Цзяцзя, стоявшую у незавершенной картины. У него росла длинная борода, а длинные седые волосы были собраны в хвост на затылке. Они обменялись несколькими словами, и Цзяцзя узнала, что он владеет небольшим заведением, где исполняется джаз.

– Я знаю это место, – сказала Цзяцзя. – Ходила туда сразу после открытия. Я тогда как раз начала учиться живописи.

– Рад слышать, – произнес он тихим скрипучим голосом. – А что вы тут рисуете?

– Ваша жена попросила меня нарисовать здесь Шакьямуни.

Казалось, муж госпожи Вань понятия не имел, что происходит в его доме. Цзяцзя указала на место над карандашным контуром лотоса посреди стены.

– Это гораздо сложнее, чем мне сначала показалось. Хочу сделать работу хорошо.

– Замечательно. Не стану вас больше беспокоить.

Так закончился их единственный разговор. В тот день она ушла пораньше, чтобы хозяева могли провести время вместе. Никто не намекал, что пора уходить, пара, казалось, не возражала против ее присутствия, но Цзяцзя больше не хотелось рисовать. Вместо этого она поймала себя на том, что ноги несут ее в бар Лео.

– Сомневаюсь я насчет этой работы, – сказала Цзяцзя Лео, наблюдавшему, как она садится на табурет. – У меня почти нет времени заниматься собственной картиной.

Лео взял стакан и налил ей воды. Похоже, Цзяцзя решила всегда ходить с распущенными волосами. Она казалась уставшей, хотя и помолодевшей. Возможно, из-за того, как она была одета – синие джинсы, черный свитер, белые кроссовки. Еще и холщовая сумка с карандашами, красками и кистями. Ее макияж немного смазался, но Лео находил, что так ей даже идет. Она стала еще красивее. Может быть, даже еще откровеннее.

– У меня ничего не получится, – уверяла Цзяцзя. – Откуда нам знать, как выглядит Будда? И вдруг у его лотоса должно быть, скажем, шесть лепестков вместо пяти? Тогда я все испорчу.

– Я думал, буддийские настенные росписи бывают только в пещерах и храмах, – заметил Лео. – Эта женщина, наверное, искренне верующая.

– А знаешь, что вчера было? – Цзяцзя отодвинула маленькую тарелку с оливками и наклонилась к Лео, перегнувшись через стойку. – Когда госпожа Вань рассматривала набросок, она сказала: «Я молюсь перед этой стеной каждый вечер. Я делаю так с самого первого дня, как вы начали работать над картиной. Я не могу остановиться». Потом она сказала, что для нее это единственный способ почувствовать себя в безопасности. Каждый вечер эта женщина молится перед моей картиной, чтобы чувствовать себя в безопасности… а я даже не знаю, что делаю.

– Посмотри на этого парня. – Лео указал в окно на охранника в форме, сидевшего у входа на автостоянку. – Как ты думаешь, он знает, что делает?

Пареньку было не больше восемнадцати. Казалось, его и вправду как следует не научили охранять парковку. Каждому водителю он отдавал левой рукой салют и всякий раз, когда мимо проезжала дорогая модель, слегка приоткрывал рот.

– Не смеши меня, это не одно и то же, – рассмеялась Цзяцзя.

Слегка выступающие зубы делали ее очаровательной.

– Ну, а еще я иногда не знаю, какой коктейль смешиваю.

– Правда?

Лео приложил указательный палец к губам, показывая, что это секрет, которым нельзя делиться с другими посетителями.

– Какие у тебя планы на китайский Новый год? – спросил он, начиная вырезать ножом ледяной шар. – Хочешь поехать со мной к моим родителям?

Лицо Цзяцзя застыло.

– Мне надо посоветоваться с моими родными, – проговорила она, отводя глаза. – Подожди минутку.

Сделав вид, что звонит по телефону, Цзяцзя вышла из бара и посмотрела на стоянку. Охранник играл во что-то в телефоне, и тут у барьера остановился красный «Порше Панамера». Машина засигналила, напугав паренька; охранник подошел с нервным вопросительным выражением на лице и что-то произнес. То, что сказал паренек, похоже, рассердило водителя, он тронулся с места и медленно поехал к барьеру. Охранник запаниковал и хлопнул ладонью по дверце машины.

– Ты, чертов идиот! – услышала Цзяцзя вопль, донесшийся из «Порше».

Цзяцзя зашла за угол и, оказавшись в безмолвной тени, позволила себе безумную мысль о новой жизни с Лео: она могла бы научиться любви к нему, подумала она, – пусть не любви, похожей на бурное море, о которой пишут в романах, но спокойному чувству, напоминающему безмятежное озеро. Она похоронит Чэня, оставит его в прошлом, продаст квартиру, забудет о человеке-рыбе, порвет рисунок. Неужели она действительно сможет так жить? Нет. Скорее всего, нет. В ее отношениях с Лео всегда оставалось что-то незавершенное. Чем теснее они сжимали друг друга в объятиях, тем крепче тело Цзяцзя держало в плену ее сердце, не способное коснуться сердца Лео. И все же она хотела освободиться от Чэнь Хана и зажить другой жизнью.

Когда Цзяцзя вернулась в бар, красный «Порше» уже исчез, а паренек сидел на стуле, убрав телефон и поворачивая голову вслед каждой проезжавшей мимо машине.

В конце концов, еще до закрытия бара Цзяцзя приняла приглашение Лео.

Глава 6

Цзяцзя договорилась с Лео встретиться во второй половине дня, чтобы вместе поехать к его родителям. Она чувствовала неуверенность и тревогу. Через три месяца после смерти мужа она уже отправлялась на праздник в чужую семью. Может, родители Чэнь Хана были правы, думала она, когда ее отвергли. Она знаменовала собой самое разрушительное бедствие. Над ней висело проклятие. Сначала мать, потом муж. А теперь связь с другим мужчиной. Все так быстро переплелось. Она как мох, цепляющийся за другие растения всю свою жизнь.

Было еще рано, до обеда еще далеко. Цзяцзя проверила свой банковский счет, хотя и так знала, сколько там лежит: сорок тысяч, оставшиеся от Чэнь Хана, плюс десять тысяч от госпожи Вань – задаток за картину. Перед встречей с Лео ей нужно было пройтись по магазинам: она не могла явиться к его родителям с пустыми руками. Это было все равно что дать ему пощечину.

Она надушила запястья, надела длинное шерстяное платье оранжевого цвета и завязала волосы в высокий хвост. Так она выглядела моложе. Довольная своим внешним видом, Цзяцзя поехала на метро в торговую галерею «Шин-Кун-плейс» и пошла по магазинам. Этажи чуть не ломились от бутиков международных брендов, а витрины были вымыты так чисто, что казались совсем незаметными. С тех пор как она была тут в последний раз, примерно за неделю до смерти Чэнь Хана, несколько магазинов переместились с одного этажа на другой. Их словно перетасовали, как колоду карт.

Однажды, еще до свадьбы, Чэнь Хан взял Цзяцзя с собой в Фуцзянь, чтобы познакомить с родителями. Тогда она пришла в этот торговый центр и выбрала одежду для его матери и часы для отца. За все заплатил Чэнь Хан. Часовой магазин находился на прежнем месте, но витрину оформили по-новому – циферблатом с бриллиантами, пущенными по кругу. Цзяцзя ненадолго остановилась, чтобы взглянуть на него, сочла этот стиль слишком вычурным, а затем пошла вдоль черного мраморного фасада торгового центра туда, где, как она знала, продавали кашемир. Она поперебирала вешалки и остановила выбор на двух одинаковых красных свитерах[4]. Продавщица назвала цену: чуть больше семи тысяч юаней за оба.

– Сегодня действует праздничная скидка в сорок процентов, – сообщила она.

– Сколько они стоят со скидкой? – спросила Цзяцзя.

– Я назвала цену уже со скидкой.

Продавщица улыбнулась и подмигнула Цзяцзя, взмахнув ресницами, слишком черными и густыми, чтобы быть натуральными.

– Понятно, – проговорила Цзяцзя, заставив себя улыбнуться в ответ. – Пойду посмотрю, что есть в других местах.

Цзяцзя быстро вышла из торгового центра, чувствуя себя воровкой, пойманной на краже. Она намеренно выбрала магазин в том месте, где бренды дешевле, но одни эти два свитера обошлись бы ей почти в два месяца коммунальных расходов. Впрочем, это были чудесные вещи, мягкие и изящные. Ей очень захотелось купить себе такой же свитер. Но она все еще жила в квартире, которая была ей не по карману, и была занята работой, которую вряд ли стоило считать работой. Она, не оглядываясь, вошла в метро и почувствовала, как фальшивые ресницы девушки, продающей кашемир, затрепетали у нее за спиной.

Цзяцзя вышла на станции «Дундацяо» и целеустремленно направилась в торговый центр «Синий остров». Покупатели в одежде разнообразных ярких цветов толпились в залах, роясь в грудах одежды и пробуя средства по уходу за кожей. В зале царила жара, хотя снаружи похолодало. Почти все продавщицы были среднего возраста. Некоторые из них стояли рядом с кассиршей и болтали о детях, застегивая рубашки и складывая их в не слишком аккуратные стопки. Цзяцзя бродила по этажам в поисках магазинов трикотажа. Ни с того ни с сего она решила купить родителям Лео одинаковые свитера. Наконец она наткнулась на бренд, показавшийся ей многообещающим.

Шерсть под пальцами казалась удивительно мягкой. Все, что сейчас нужно было сделать, – найти два свитера одного стиля, которые можно было бы подарить как пару. Она осмотрела стеллажи, стараясь не пропустить ни одной вещи. В конце концов Цзяцзя нашла серый свитер с круглым вырезом, на плечах которого были вышиты цветы. Она подозвала продавщицу.

К ней подошла полная женщина со стрижкой пикси. Продавщица повернулась лицом, и Цзяцзя вздрогнула: возле носа чернела большая родинка.

– Вы покупаете этот свитер? – спросила тетка с родинкой.

– Я хотела спросить, есть ли у вас мужские свитера такого же цвета, – тихо произнесла Цзяцзя, боясь рассердить продавщицу.

Тетка с родинкой, кряхтя, наклонилась и достала из нижних ящиков стопку сложенных свитеров. Когда она выпрямилась и бросила стопку на прилавок, на Цзяцзя повеяло сильным запахом табака и пота.

– Поищите здесь, – сказала тетка с родинкой.

Цзяцзя принялась сравнивать свитера с тем, который держала в руке. Почти внизу нашелся свитер такого же серого оттенка с черной горизонтальной полосой поперек груди. Этот явно годится, подумала она.

– Сколько стоит такая пара? – спросила Цзяцзя.

– Вот этот… – Тетка с родинкой подняла голову и, прищурившись, посмотрела на бирку, чтобы узнать цену женского свитера. – Этот идет за тысячу восемьсот десять юаней. А другой немного дешевле, если я правильно помню. Дайте-ка подумать… Он стоит тысячу шестьсот десять.

– Есть ли какие-нибудь скидки? Это подарок. Я думаю, в это время года у вас должны быть распродажи. Не могли бы вы дать мне скидку участника акции или что-то в этом роде?

– А вы участвуете в акции? – недовольно посмотрела на Цзяцзя тетка с родинкой.

– Нет, но я могу подать заявление…

Вошли другие покупатели, и тетка с родинкой немедленно покинула Цзяцзя, чтобы с ними поздороваться.

– Так что вы говорили? – спросила она, вернувшись.

– Я сказала, что могу подать заявку на участие в акции.

– Мы не делаем скидок для участников акций, – буркнула тетка с родинкой и начала складывать свитера.

– Тогда почему вы меня спросили, участвую ли я в акции? Но ничего, я могу купить оба за три тысячи, пойдет?

– Милочка, это торговый центр, и у нас бренд, мы здесь не торгуемся. Если вы не можете их себе позволить, идите в другой магазин.

Тетка взяла серые свитера и принялась запихивать их обратно в выдвижные ящики.

Цзяцзя сделала несколько глубоких вдохов, призывая на помощь все свое терпение.

– …одета красиво, как богатая девушка, – пробормотала продавщица себе под нос. – Сумка, скорее всего, поддельная. Нет денег – не ходи в магазин.

Цзяцзя хотела накатать жалобу управляющему, но вдруг обнаружила, что не может сложить нужные слова воедино. У нее не было навыка в написании жалоб, она привыкла ходить по магазинам с Чэнь Ханом, который, едва почувствовав неприязнь продавщицы, сразу потребовал бы начальника. А Цзяцзя, конечно, приняла бы роль молчаливой жены.

Она повернулась и торопливо покинула торговый центр, чувствуя себя еще несчастнее, чем раньше. Крыса, которую не только поймали, но и избили, растоптали, загнали в темный угол. Цзяцзя почувствовала, как съеживается, как слабеют мышцы, как гнется спина. Она остановила такси.

– «Шин-Кун-плейс», – скомандовала она водителю.

Она должна была спастись, выскочить из угла и самым величественным образом появиться на большой открытой сцене.

Они приехали. Цзяцзя расплатилась с водителем и велела оставить сдачу себе. Затем пронеслась мимо бутиков европейских дизайнеров, ювелирных, часовых и направилась прямиком к девушке с накладными ресницами.

– Я бы хотела купить два красных свитера, которые выбрала раньше, – произнесла Цзяцзя так спокойно и твердо, как только могла.

Продавщица моргнула, а затем вежливо улыбнулась.

– Конечно, – ответила она. – Может, хотите что-нибудь еще?

– Пожалуй, нет, – проговорила Цзяцзя. – Хотя подождите минутку, дайте мне еще этот шарф.

Она взяла с вешалки красный шарф и им помахала.

После того как продавщица скрылась за дверью, чтобы упаковать вещи, Цзяцзя почувствовала: отчасти реанимировав чувство собственного достоинства, она опять может дышать. Вернувшаяся с аккуратно завернутыми свитерами и шарфом продавщица сообщила полную сумму. Цзяцзя расплатилась, еще немного походила по магазинам, больше ничего не купила и вышла.

Она села на скамейку, положив пакет с покупками на колени. Хотелось плакать, но у нее не было времени пойти домой и заново накраситься перед встречей с Лео. Поэтому Цзяцзя закрыла лицо руками и представила себе, как плачет, кричит на весь город, кричит так сильно, что у нее разрывается сердце и все ее слышат. Она представила себе, что плачет, как новорожденный младенец, не ведающий всех перипетий жизни, ее перекрестков и тупиков. Она представляла себе, будто плачет, совсем недолго, а потом встала и спустилась в метро, чтобы успеть на ближайший поезд.

Цзяцзя предстояло стать второй женщиной, которую Лео представил родителям. Первую он приводил к ним пять лет назад. Он хотел, чтобы отец с матерью приняли Цзяцзя, но – и это было еще важнее – надеялся также, что они ей понравятся. Однако Лео предложил встретить Новый год с ним и немедленно пожалел о своих словах. Лучше бы она отказалась. Ему следовало быть более осторожным и не просить прямо. Цзяцзя дала согласие взволнованным и встревоженным тоном, словно он не оставил ей выбора и отклонить приглашение было проявлением грубости.

Из наблюдений за Цзяцзя Лео сделал вывод: она всегда выбирает то, что, по ее мнению, доставляет удовольствие другим, а не то, что нравится ей самой. В общем, Цзяцзя согласилась, и с тех пор Лео замечал ее видимое, хотя и хорошо скрываемое беспокойство. Она часто посылала ему сообщения, в которых спрашивала, что его родители любят есть, какой вид алкоголя предпочитают, курит отец китайские сигареты или импортные, одежду каких размеров носят.

В канун Нового года она появилась на парковке его дома чуть раньше четырех. Лео не был фанатом престижных автомобилей и прекрасно понимал: в его машине, обычной черной «Хонде Аккорд», нет ничего особенного. Он подумывал отвезти Цзяцзя к родителям на такси, но в конце концов решил, что поедет на «Хонде». Это был он. Не Чэнь Хан. И он хотел, чтобы она это понимала.

Она купила его родителям одинаковые красные кашемировые свитера, сообщила Цзяцзя в машине. Оба на размер больше обычного. Так в холодные зимы можно будет их надевать поверх других теплых вещей. К тому же она купила красный шарф для матери и несколько пачек сигарет «Юйси» для отца.

В Пекине это было лучшее время года. Люди расходились по домам и рассаживались вокруг стола в гостиной. Женщины подавали безупречно разложенные ряды пельменей, мужчины, прячась в клубах табачного дыма, болтали за чашкой чая обо всем, произошедшем за последний год. Хотя Лео никогда не покидал город во время китайского Нового года, он уже больше двух лет не проводил праздники дома. Родители не настаивали – они считали, что он занят работой. Он был близок с семьей, но скорее предпочитал мирное одиночество, совершая пешие прогулки по парку Сяншань, катаясь на велосипеде по проспекту Чанъань или путешествуя по пустым подземным переходам, где без обычных рабочих-мигрантов, мчащихся по своим делам, становилось гораздо приятнее.

Отец Лео, научный сотрудник медицинского факультета Пекинского университета, был прогрессивно мыслящим ученым, который обычно либо работал в лаборатории, либо преподавал, либо читал дома с сигаретой в руке. Одну из двух комнат в небольшой квартире отец превратил в кабинет, где мог работать. Он писал книгу. Он трудился над ней с тех пор, как Лео себя помнил. Отец держался правила каждый вечер перед сном проводить некоторое время в кабинете: просматривал научные журналы или писал. Часто мать Лео заставала мужа спящим в кресле, а журнал был раскрыт на первой странице.

Лео быстро ехал по пустым дорогам, и они без всяких задержек добрались до места. Родители жили в Северо-западном районе Пекина, сразу за второй кольцевой дорогой. Когда мать открыла дверь, Лео начал понимать, что именно навязал своей спутнице. На матери был испачканный фартук десятилетней давности, и она вытирала об него руки.

– Извините, – сказала мать Лео, пригласив их войти, потом смущенно улыбнулась и похлопала Цзяцзя по плечу. – Я немного занята. Идите, поговорите с отцом! Он уже несколько недель только о вас и толкует.

– Могу я помочь на кухне? – спросила Цзяцзя.

– Да не беспокойтесь, пожалуйста, идите, идите с сыном, – ответила мать и указала на гостиную. – Получится быстрее, если я все сделаю сама, – добавила она и начала одной рукой раскатывать тесто, а другой размахивать в воздухе.

– Цзяцзя, не беспокойся, – сказал Лео. – Пойдем.

– Да, да, идите сюда! – громким эхом отозвался из гостиной отец.

Цзяцзя вручила подарки отцу Лео и объяснила, почему выбрала именно их. Лео смотрел, как отец кивает и благодарит. Он оставил свитера в пакете нетронутыми и вытащил сигареты, чтобы осмотреть коробку, в которую были упакованы пачки.

– Мне давно пора бросить курить, – проворчал он. – Во время диспансеризации у одного моего коллеги нашли полипы в кишечнике, и их пришлось удалять. Мы стареем, сынок. – Он посмотрел на Лео и вздохнул. – Но думаю, отказ от табака сейчас не будет иметь большого значения.

Цзяцзя улыбнулась и слегка покачала головой.

Солнце просачивалось сквозь сохнущее у окна белье и бросало лучи на Цзяцзя, усевшуюся на диван. Она похожа на старую фотографию, подумал Лео, изящную и изысканную. В этот момент он почувствовал гордость за чистоту ее красоты – бледную кожу и минимум косметики. Отец всегда заявлял, что ему безразлично, сколько работы по дому делает женщина, если у нее чистое сердце.

В том, как Цзяцзя общается с отцом, есть что-то трогательное, подумал Лео. В ней чувствовалась какая-то отстраненная фамильярность, как будто с давних времен она была его близкой подругой. Она почти ничего не говорила, но, казалось, ей было легко слушать его болтовню о болезнях, которые мучили его коллег и друзей. А иногда, когда наступала тишина, она делала глоток чая или задавала вопрос, побуждая отца говорить дальше.

– Как-то раз в прошлом месяце, – сказал отец, – было солнечно, и мы с соседом гуляли в парке. Ну, знаешь, профессор, который живет двумя этажами выше? – обратился он к Лео, а потом снова повернулся к Цзяцзя. – Тот привел с собой друга, – продолжил он. – Старика в темных очках и с тросточкой.

– Бедняга, – откликнулась Цзяцзя с искренним сожалением.

– А еще у него в руках была газета, – докончил описание отец Лео.

– Но я думал, он слепой, – вмешался Лео.

– Я до сих пор не знаю, слеп он или нет. Мне так и не удалось его спросить, – ответил отец.

– Мы думаем, он так привык читать газеты каждый день, что, даже когда ослеп, не смог остановиться, – вставила мать Лео, входя в гостиную.

– Мама! – Лео встал и подвел мать к дивану. – Ну же, сними фартук и посиди немного с нами. Тебе нужно отдохнуть.

– О! Цзяцзя, ты принесла подарки? – спросила мама. – Нам, право, ничего не нужно.

Цзяцзя протянула ей свитер и шарф. Мать тут же вынула их из пакета и приподняла на вытянутых руках, подставляя лучам солнца.

– Они, должно быть, дорогие! Такая мягкая шерсть! Нам действительно ничего не нужно. В следующий раз не утруждайте себя покупкой подарков, просто почаще привозите нашего сына!

Мать рассмеялась и снова осмотрела шарф.

– Я еще несколько раз видел в парке того слепого, – продолжил отец, протягивая руку и осторожно отодвигая мать в сторону, чтобы видеть Лео. – Он всегда гулял с каким-нибудь человеком, каждый раз с кем-то другим. Потом он перестал появляться. Мы думали, он заболел или даже умер. Но позже мы узнали, что дети продали его квартиру и поселили беднягу в доме престарелых.

– Какое бессердечие! – добавила мать. – Потерять свой дом, когда состаришься…

Словно не в силах выносить более этот печальный разговор, она вышла и вернулась на кухню. Все это время фартук оставался на ней.

Ужин был простым. В их семье обычно не готовили для праздника ничего особенного. Тем не менее это была большая трапеза, с двумя мясными и двумя овощными блюдами, а также супом. Обычно родители Лео ели на ужин лишь одно блюдо и никогда больше двух из-за боязни, что оставшаяся еда испортится. Отец отказывался питаться остатками, а потому все недоеденное матери приходилось употреблять в пищу одной в следующие три дня: она снова и снова разогревала еду на пару, пока не съедала все или еда не превращалась в невкусное месиво.

– Вы живете со своей семьей? – обратилась мать Лео к Цзяцзя за обеденным столом.

– Я живу в квартире одна. Рядом с его баром.

Она быстро повернула голову и улыбнулась Лео.

– Арендная плата в этом районе, должно быть, очень высока, – заметил отец.

– К счастью, квартира принадлежит мне, – ответила Цзяцзя.

Родители Лео были удивлены. Они оба, словно сговорившись, поставили тарелки и посмотрели на Цзяцзя, ожидая, что она скажет дальше.

– Это квартира моего мужа. Теперь его нет, – проговорила Цзяцзя, повторяя действия родителей и ставя тарелку на стол.

– О, – резко выдохнула мать Лео.

– Понятно, – торопливо произнес, отец, и на его лице появилось задорное выражение, которое Лео видел так много раз. – Мы совсем не возражаем. Не только вы, молодые люди, но и мы с женой – часть современного поколения.

Мать Лео уставилась на свои палочки и молча продолжила есть. Зазвонил телефон Цзяцзя. Она бросилась в гостиную и выключила звук. Когда она вернулась, Лео продолжил разговор.

– Мы познакомились в моем баре, – сказал Лео.

– Значит, ты также встречался с ее бывшим мужем? – спросил отец.

– Да, это так, – подтвердила Цзяцзя.

И снова родители почти синхронно откинулись на спинки стульев. За столом на мгновение воцарилась тишина. Брови отца сдвинулись, словно он пытался решить сложную задачу.

– Должно быть, он был порядочным человеком, раз нашел такую хорошую девушку, как вы, – наконец произнес он с вымученной улыбкой.

Мать Лео кивнула.

Лео глубоко вздохнул. Он был рад: родители восприняли весть о предыдущем браке Цзяцзя на удивление хорошо. Это прежние поколения, сказал он себе, жившие до них, придерживались феодального образа мыслей. Мои мать и отец совсем другие. Он был поражен, как быстро его родители, казалось, адаптировались, как их принципы отличались от консервативных, устаревших. И понял, что гордится своими учеными родителями за их терпимость.

После ужина Лео сообщил Цзяцзя, что хочет посидеть еще и дождаться Нового года, когда все начнут вести отсчет оставшихся секунд.

– Вы бывали в Европе? Или в Америке? – спросил отец Лео у Цзяцзя, пряча полученную от нее коробку с сигаретами в ящик под телевизором.

– Мы с мужем довольно часто ездили в Европу, – ответила Цзяцзя. – В основном во Францию и в Италию. В Америке я была всего один раз. Я предпочитаю Европу. Ее музеи и художественные галереи всегда вдохновляют.

– Люди там боятся? – спросил отец. – Я имею в виду терроризм и все эти нападения, о которых я слышал. У меня такое чувство, что европейцы просто продолжают жить своей жизнью.

– Я не уверена, не думаю, что…

Внезапно отец Лео крикнул своей жене:

– Хватит заниматься ерундой, иди сюда и посиди с детьми хоть недолго! И принеси закуски, которые нам дал старина Ли! – Он резко повернулся к Лео и Цзяцзя. – Мой друг привез из Англии кое-какие закуски. Помню, давным-давно, когда мы впервые приехали в Лондон, мы выглядели такими идиотами. Мы были бедны, в те дни всем жилось гораздо хуже, так что нам повезло там побывать. Когда мы увидели консервы для животных, то подумали, что это банки с собачьим и кошачьим мясом. Это была самая дешевая еда, и мы ее ели. Такая гадость! Кто бы мог подумать, что британцы продают корм для домашних животных в супермаркетах!

Отец рассмеялся и на мгновение поперхнулся собственной слюной.

Мать Лео закончила готовку, оставила еду остывать, наконец появилась в гостиной и присоединилась к разговору.

– Послушай-ка, я рассказывал о нашей поездке в Лондон много лет назад, – все еще откашливаясь, объяснил отец Лео жене.

– Да-да, у нас не было таких привилегий, как у вас сейчас.

– Моя мама тоже рассказывала мне подобные истории, – улыбнулась Цзяцзя.

Цзяцзя никогда не разговаривала с Лео о своих родителях, и теперь он внимательно смотрел на нее, пока она рассказывала, как в восьмидесятые ее мать ездила в Сиань, Гуйчжоу и Чэнду. Выражение лица у Цзяцзя было мрачное, а глаза бесцветные, как белый нефрит. Судя по тому, как она излагала эти истории, воспоминания о матери были отрывочными и неполными, но она рассказывала о своих переживаниях без единого упоминания об отце. Иногда останавливалась, оглядывая комнату, словно сомневалась в точности своих слов.

Пока Цзяцзя говорила, на Лео с неумолимостью июньских дождей накатило странное чувство. Теперь он был чужим на этом празднике и не мог прервать разговор. Почему ей так приспичило делиться с его родителями воспоминаниями? Почему она все говорит и говорит, рассказывает сюжет за сюжетом, как восторженный бродячий актер, развлекающий детей байками? Цзяцзя же продолжала свои истории, выйдя из своего обычного образа, словно купаясь в драматических волнах горя и радости.

А потом рассказала, что три месяца назад ее муж умер. Лео видел, как его родители оборвали улыбки и бесцеремонно обменялись шокированными взглядами. Эта тема возникла, когда его мать спросила Цзяцзя, с кем она путешествовала в свою последнюю поездку во Францию, с матерью или с мужем.

– С мужем, – ответила Цзяцзя. – Это была наша последняя совместная поездка. В этом году мы должны были отправиться в Санью, но он умер.

– Что с ним случилось? – спросила мать, ловя ртом воздух.

Цзяцзя покачала головой.

– Трудно сказать…

Лео осторожно наблюдал за родителями, пытаясь понять их реакцию на очередную неожиданную новость. Но они сидели молча, хмуро глядя на гору британских закусок.

Телефон Цзяцзя зазвонил снова.

– Это моя тетя, – сказала она Лео. – Наверное, звонит, чтобы поздравить с праздником.

Когда Цзяцзя встала, родители Лео подняли глаза и неловко заулыбались. Мать продолжала теребить рукава. Цзяцзя извинилась и вышла из квартиры.

– Сынок, – сказал отец, когда дверь со щелчком захлопнулась, потер колени, выпрямился и глубоко вздохнул. – Вдова приносит несчастье.

– Отец прав, – вставила мать.

– Это устаревшее мышление, – возразил Лео.

– Я знаю несколько женщин из моего родного города, которые выходили замуж два или три раза. Так вот, в следующие несколько лет их мужья один за другим умирали. Некоторые женщины приносят мужчинам несчастье, – проговорила мать.

– Мама, ты же образованная женщина.

– Она замечательная, но это… – пробормотала мать, постукивая ладонями по коленям. – Ну и Новый год…

– Ты наш единственный сын, – подытожил отец. – Разве ты не замечал, что вокруг некоторых людей происходят несчастья? Со всеми их друзьями и близкими всегда что-то случается. Ну-ка, припомни.

Лео заспорил. Родители сопротивлялись. Лео разозлился еще больше и впервые за много лет повысил на них голос. Вот еще одна вероятная причина, по которой он избегал возвращения домой. Увы, он ошибся. Что за нереалистичные ожидания привели его сегодня сюда? Родители были в том возрасте, когда люди становятся упрямыми независимо от того, насколько прогрессивно мыслящими они были десять или двадцать лет назад. Теперь они стали слишком старомодными даже для того, чтобы привязать банковские счета к телефону – из страха, что деньги украдут. Они были слишком заняты своими делами, чтобы включать очиститель, который купил им Лео, и каждый день распахивали окна, желая наполнить комнаты тем, что по привычке считали «свежим воздухом».

Цзяцзя вернулась, и когда она, сопровождаемая порывом сквозняка, вошла в комнату, семья перестала ссориться. Лео понял, что Цзяцзя чем-то озабочена, так же как она, скорее всего, почувствовала напряженную атмосферу вокруг чайного стола.

– Пошли, – сказал Лео, хватая верхнюю одежду.

– Но сейчас только десять… – начала мать.

– Возьми с собой закусок, – предложил отец.

Но Лео уже не слушал; он выскочил из комнаты, держа Цзяцзя за запястья и сжимая их слишком сильно.

В машине Лео спросил Цзяцзя, по какому поводу ей звонили.

– Все немного запутанно, – ответила Цзяцзя.

– Что именно?

– Я немного волнуюсь, – сказала она, отказываясь смотреть на него.

– Да, это заметно, но что случилось?

– Мне просто надо поскорее повидаться с тетей. Не беспокойся.

– Ради всего святого! – Он крепко вцепился в руль обеими руками. – Я спрашивал тебя уже трижды, ответь ты на вопрос.

– Почему ты злишься? – громким голосом отозвалась Цзяцзя, расправила спину и повернулась к нему лицом. – Потому что я рассказала твоим родителям о Чэнь Хане? Ты считаешь, я должна стыдиться смерти мужа? И сожалеть, что испортила ваш семейный праздник? Увы, я такая, какая есть, и чтобы быть со мной, тебе придется смириться с тем, что я вдова.

– Мы могли сказать им об этом в другое время.

Он глубоко вздохнул.

– Значит, ты стыдишься…

– Нет.

– Не ври мне.

Цзяцзя сердито взглянула на него. Лео смотрел прямо перед собой. Краем глаза он заметил, что новогодний фейерверк раскрасил ее лицо в разные цвета, отчего она выглядела так, словно у нее на щеках появились чешуйки. Волосы были распущены. Она не сводила с него глаз, и Лео почувствовал в ней решимость, которой раньше не замечал. Цзяцзя никогда не смотрела на него так, ее взгляды всегда были мимолетными. Временами она казалась игривой или чувственной, а иногда отстраненной и неуловимой. Но здесь, в машине, наблюдая за ним, она что-то задумала.

Она впервые сказала ему, чего бы ей хотелось. Не ври мне.

Но он не мог дать ей правды, которую она требовала. Он спрашивал себя, действительно ли ему стыдно приводить домой женщину, которую, как он знал в глубине души, не примут его родители. Проезжая мимо светлых квартир и темных офисов, он думал о том, как сильно ему хочется взломать защиту женщины, сидящей рядом с ним, чтобы узнать о ее тревогах и опасениях. Женщины, о прошлом которой он почти ничего не знал.

– Ты никогда не рассказывала о своей матери, – сказал он.

– Какой смысл говорить о тех, кого уже нет рядом?

– Я просто хочу лучше понять тебя, Цзяцзя, узнать, что у тебя в голове. Я не знаю, кто ты такая. – Голос Лео заполнил всю машину и зазвенел у него в ушах. – Ты не позволяешь мне узнать, кто ты такая.

Она повернулась, посмотрела в окно на фейерверк, и на мгновение единственным звуком стала трескотня приглушенных взрывов.

– Как ты можешь по-настоящему знать кого-то? – наконец отозвалась она. – Даже если я выну свое сердце, разрежу его на множество частей и объясню тебе в мельчайших подробностях значение каждого кусочка, мне все равно придется, в конце концов, запихнуть эту чертову штуку обратно в грудную клетку.

Всю оставшуюся дорогу они молчали, хотя возле станции метро «Дунчжимэнь» Лео пришлось резко затормозить: перед самым автомобилем на дорогу выбежал ребенок.

Он высадил Цзяцзя перед ее квартирой. Перед тем как выйти, она ему улыбнулась. Улыбка была печальной, нежной и грустной.

Она поплотнее запахнула пальто, направилась к дому и даже не оглянулась.

Глава 7

Когда Цзяцзя возле квартиры родителей Лео разговаривала по телефону с тетей, та сообщила, что Ли Чан задержан по обвинению в даче взятки. Он передал правительственному чиновнику некую сумму и ценный каллиграфический рисунок, а взамен получил возможность заняться бизнесом. Чиновник попал под следствие, а Ли Чана, как и многих других бизнесменов, арестовали.

На следующей неделе тетя потеряла жизнерадостность, стала бояться почти всего и несколько ночей провела в квартире Цзяцзя. Она встречалась со всеми знакомыми, имевшими выход на дисциплинарную комиссию КПК[5], но одни не располагали никакой ценной информацией, а другие только врали, что помогут.

В конце концов тетя, чтобы отвлечься, стала ходить на занятия по икебане. Она была очень худая, золотая цепочка потерялась в дряблой складке на загривке. Тетя все время чувствовала себя усталой. Цзяцзя уговаривала ее сходить к врачу. Тетя соглашалась, но всегда находила предлог, чтобы отменить поход в поликлинику. Она либо весь день спала, либо вообще не могла уснуть. К тому же она начала курить, а ее ссоры с бабушкой участились.

Март сменился апрелем, а Цзяцзя по-прежнему не встречалась с Лео. Сам он не приходил, она тоже не посещала бар. Вместо этого Цзяцзя сосредоточилась на работе над заказом. («Будь осторожна, общаясь с госпожой Вань, и не болтай слишком много о Ли Чане», – наставляла ее тетя.) Первоначально предполагалось покрыть росписью только среднюю часть стены, оставив по две широкие белые полосы с каждой стороны, но госпожа Вань так увлеклась творчеством Цзяцзя, что расширила первоначальный замысел, решив заполнить и боковые секции. За это она согласилась заплатить Цзяцзя дополнительно десять тысяч юаней.

– Не торопись, – говорила ей госпожа Вань. – Настоящие шедевры рождаются медленно.

– Похоже, в последнее время вы довольно часто бываете дома. В делах наступило затишье? – спросила Цзяцзя, делая наброски на белых участках стены, чтобы на них выплеснулась голубизна средней части.

– С меня хватит. Я решила передохнуть. – Госпожа Вань сняла очки для чтения и положила на стол томик «Посланий к самому себе» Марка Аврелия. – Киноиндустрия безнадежна, – вздохнула она.

– Я уже давно не видела хорошего фильма, – откликнулась Цзяцзя.

Госпожа Вань ткнула пультом в телевизор.

– Посмотри на этих двух парней в новом сериале. Они одинаковые! Та же стрижка, та же форма лица, то же телосложение. Как зрителям их различить?

Цзяцзя глянула на экран. Шел очередной фильм о борьбе между Красной армией и Гоминьданом. Главный герой, разведчик Красной армии, был высоким мужчиной с темными бровями, и действительно почти не отличался от своего противника, капитана армии Чан Кайши. Возникало впечатление, будто герой сражается с собственной тенью.

– В нашем бизнесе крутится чересчур много денег, – с сожалением заметила госпожа Вань. – Правительство поддерживает культуру, и считается, будто это хорошо. Но я так устала снимать плохие фильмы. Не хотите со мной выпить?

Госпожа Вань открыла дверцу буфета, достала недопитую бутылку портвейна и наполнила два бокала. Цзяцзя внимательно наблюдала за тем, как хозяйка держит бутылку. Когда госпожа Вань наливала вино, ее запястья подрагивали, а большая голова клонилась набок.

– Необразованные люди в Китае становятся все более и более состоятельными, – произнесла она, медленно поворачиваясь к Цзяцзя с бокалом в руке. – Хорошие фильмы уже не приносят больших денег.

Госпожа Вань протянула бокал, нетвердой походкой вернулась на диван, надела очки и продолжила чтение.

В тот день Цзяцзя задержалась допоздна. Госпожа Вань уложила детей, вызвала водителя и около полуночи уехала в музыкальный клуб мужа. Цзяцзя продолжала работать в тишине при свете единственной лампы.

В третьем часу ночи Цзяцзя почувствовала, что устала, и сделала перерыв. В присутствии госпожи Вань она не притронулась к портвейну, но теперь отошла от стены и взяла бокал. И без того масштабный проект становился все грандиознее. Древний Будда Шакьямуни сидел на цветке лотоса посередине, держа в левой руке чашу для подаяний, а правой призывая землю в свидетели своей правоты. Центральный образ окружали сцены наиболее важных событий в жизни Будды. Цзяцзя подробно изобразила их, в основном в изысканных золотых и оранжевых тонах, с редкими вкраплениями изумрудного и кобальтового для одежды и водоемов.

Пока Цзяцзя разглядывала результат своих трудов при тусклом желтом свете лампы, синяя вода в пруду покрылась рябью и начала просачиваться наружу, покрывая всю стену. Демоны, боги и сам древний Будда погрузились в нее, и, наконец, все, что предстало перед взором Цзяцзя, превратилось в одну-единственную рыбину, серебристую, как монета.

Она не сомневалась, что это была рыбка, которую она видела раньше, но в этот раз рыбка стала крупней и толще. Она плавала кругами, словно чем-то потрясенная. Вода, глубокая, как и прежде, бурлила и грозила поглотить все на своем пути. Цзяцзя инстинктивно сделала шаг назад, но остановилась, когда рыба повернулась к ней лицом, приглашая войти в воду.

Воздух похолодел.

Цзяцзя осторожно протянула руку и погладила хвост. Вздрогнув, рыбина стряхнула руку и продолжила плавать. Чешуя на ее теле напоминала крупные сверкающие бриллианты. Цзяцзя попыталась отыскать сходство между плававшей перед ней рыбиной и человеком-рыбой, нарисованным Чэнь Ханом, но не нашла. Они были совершенно разные.

Все еще колеблясь, Цзяцзя выронила бокал с вином, подошла к тому, что раньше было настенной живописью, а теперь стало всего лишь водой, и попыталась снова прикоснуться к рыбе. На этот раз рыбина повернула голову к вытянутому пальцу Цзяцзя и помедлила. Тогда Цзяцзя нырнула и поплыла в темноту. Рыба последовала за ней. Когда Цзяцзя оказалась на глубине, то заметила, что рыба слегка фосфоресцирует – единственный источник света в окружающей бездне.

И снова Цзяцзя забыла, откуда появилась. Не было никаких признаков того, что она перемещается в пространстве. Тем не менее могло быть и так, что она продвигалась вперед, отталкиваясь от воды ногами, а рыба плыла рядом. Цзяцзя повернула и попыталась поплыть в другую сторону, но не была уверена, что ей это удастся. Серебристый свет, исходивший от рыбы, потускнел и исчез. Цзяцзя оказалась в темноте. Неужели она утонет? Неужели останется в пучине вод и будет ждать, когда умрет с голоду? А портвейн? Должно быть, он вылился из бокала и испачкал ковер. Лежало ли на полу ковровое покрытие? Цзяцзя не могла вспомнить.

Она закрыла глаза и прекратила движение.

Через некоторое время она услышала какой-то звук. Теперь Цзяцзя стояла, прислонившись к стене. Твердая поверхность холодила спину, точно ледяная. Слезы текли по лицу, согревая кожу. На мраморном полу растекалась винная лужица.

В дверном замке повернулся ключ, и вошли госпожа Вань с мужем.

Увидев Цзяцзя плачущей, госпожа Вань встревожилась, но Цзяцзя заверила, что ее просто очень тронула судьба Будды.

– В этом воистину и заключена сила религии, – с глубоким сочувствием заметила госпожа Вань.

На следующий день Цзяцзя сообщила своему агенту по недвижимости, что хочет съехать с квартиры как можно скорее. Оказывается, было необязательно оставаться в ней, чтобы увидеть рыбу и воду. Узнав это, Цзяцзя почувствовала облегчение. Поскольку с декабря ни один потенциальный покупатель не появился, она поставила агента в известность, что не возражает сдать жилье в аренду по цене ниже рыночной, если так проще. По словам агента, прежде чем показывать квартиру арендаторам и покупателям, будет лучше, если Цзяцзя освободит ее и съедет.

– Многие клиенты предпочитают дома, которые выглядят новыми и незанятыми, – сказал он.

Тетя взялась помочь паковать вещи. Теперь, когда Ли Чана арестовали, Цзяцзя подумала, что может временно пожить у тети и бабушки. В этом решении Цзяцзя проявила такую непреклонность, что тетя не возражала. Возможно, ее беспокоило, что она слишком часто оставляет старушку одну. К этому времени тетя избегала разговоров с племянницей о Ли Чане, ждала, пока Цзяцзя уснет, а потом часами шепталась по телефону с подругами. Цзяцзя никогда ничего не выпытывала. Без связей Чэнь Хана она не могла помочь. По правде сказать, когда несколько лет назад правительство начало борьбу с коррупцией, Цзяцзя боялась за безопасность мужа. Однажды, когда они вместе смотрели утренние новости, Цзяцзя между делом сказала что-то сочувственное о коррумпированных бизнесменах и их семьях, вынужденных бежать из страны.

– Тебе нет нужды беспокоиться о подобных людях, – ответил ей Чэнь Хан. – Я не такой идиот, как они.

Однако она вспомнила, что Чэнь Хан часто приезжал и уезжал, и в багажнике у него стояли коробки с дорогими винами или диким женьшенем. На прошлый Новый год он вытащил из конверта толстую хрустящую пачку банкнот в сто юаней и протянул ей, сказав, что это карманные деньги, праздничный подарок от друга. Она купила на аукционе скульптуру. Скульптура была из темно-зеленого мрамора, в стиле кубизма, и изображала высокую и худую девушку с бедрами, чуть повернутыми влево. В ночь после того, как ее доставили домой, Чэнь Хан вернулся только к утру. Цзяцзя выпила три эспрессо и уснула далеко за полночь. Она нанесла тонкий слой тонального крема на лицо и на родинку в виде воздушного змея, села на диван в своем черном шелковом платье рядом с новым произведением искусства и стала ждать мужа. Когда он вернулся, она спала.

Когда Цзяцзя паковала вещи, ее взгляд упал на стоявшую в углу скульптуру. Интересно, принадлежит ли она ей? Цзяцзя не хотела брать с собой ничего из вещей Чэнь Хана, но все равно сложила их в коробки. Достала из бара недопитые бутылки коньяка, немного выпила и вылила остатки, глядя, как коричневатая жидкость стекает в раковину. Сбросила с кровати простыни и подумала, что никогда не видела ничего более унылого, чем голый матрас. Она с трудом помнила, каково спать в этой кровати рядом с Чэнь Ханом. Со второго года брака она часто ложилась спать одна, а муж возвращался поздно, пьяный, и засыпал на кушетке, не снимая пальто. Иногда он появлялся лишь утром, быстро принимал душ и переодевался, а потом снова отправлялся в офис. После случая со скульптурой Цзяцзя вообще перестала дожидаться его возвращения. Она в последний раз взглянула на статую девушки, некогда выставленную на аукционе по высокой цене, но в итоге оказавшуюся в заброшенной квартире вдали от своего создателя. Теперь скульптура не вызывала никаких чувств. Возможно, бедняжка заслуживает лучшего владельца, подумала Цзяцзя, вытащила последнюю коробку в коридор и закрыла за собой дверь.

Она взяла все свои картины и одежду и вызвала фургон, чтобы отвезти вещи к бабушке. Чэнь Хан был мертв уже полгода, и брак с ним казался тоже упакованным в ящики. Из окна фургона улицы выглядели одновременно знакомыми и чужими. Глядя на проплывавшие мимо здания, Цзяцзя подумала, что город, который она так хорошо знала, так изменился. Она ощущала вонь бензина и запах немытого тела водителя. Какое-то время Цзяцзя наблюдала, как амулет с кусочком янтаря, висевший на зеркале заднего вида, качается туда-сюда в нерегулярном ритме и в разных направлениях. После того как они пробрались через городские пробки и наконец выехали на третье кольцо, Цзяцзя достала телефон и набрала номер отца.

Глава 8

Фургон подъехал к дому бабушки; Цин, приятельница Цзяцзя, сидела, скрестив ноги, на крыльце, и поджидала подругу с незажженной сигаретой в зубах. Она всегда курила самокрутки – европейская привычка, отточенная еще в художественной школе.

У Цзяцзя оставалось мало подруг, с которыми она поддерживала связь после замужества, Цин была одной из них. Из трех соседок по комнате в студенческом общежитии Цзяцзя еще на первом курсе больше всего сблизилась с Цин. У них не было ничего общего, кроме страсти к искусству, но тогда этого было достаточно, чтобы проводить вместе все дни, молча рисуя, пока солнце не садилось и не вставало вновь.

У Цин были короткие темно-каштановые волосы, от которых всегда пахло тростником (впрочем, в молодости они выглядели скорее черными); она утверждала, что всю жизнь носила одну и ту же прическу, а причиной необычного запаха, по ее словам, была японская кровать с матрасом-татами, на которой спала с детства по воле матери. Цзяцзя восхищалась способностью Цин оставаться верной самой себе и быть личностью. Шкафчик Цин в их комнате был забит оливково-зелеными футболками и черными джинсами, единственным, что девушка носила, только зимой она надевала черную джинсовую куртку с подкладкой.

Увидев Цзяцзя, Цин заткнула сигарету за ухо.

– Служба переноски вещей Цин и компания к вашим услугам! – отрапортовала она Цзяцзя, подняв в салюте к виску правую руку с зажатой в кулаке неоново-зеленой зажигалкой.

Обе рассмеялись и принялись таскать коробки наверх, на третий этаж. Иногда бабушка Цзяцзя высовывала голову из кухонного окна и спрашивала, не хотят ли они груш.

Когда фургон опустел, наступила ночь и бабушка погрузилась в глубокий сон, который должен был продлиться до четырех утра – времени, когда бабушка приступит к приготовлению рисовой каши на завтрак. На ночном столике в ожидании Цзяцзя и Цин стояла тарелка с грушами.

Детская спальня Цзяцзя теперь служила гостевой. Окна комнаты выходили на север, на шумный проспект, что делало ее гораздо менее удобной, чем все остальные, окна которых смотрели во двор. Некогда белые стены и занавески тронула желтизна. Коробки громоздились одна на другой и заполняли всю комнату, так что даже стоять было негде.

– Цзяцзя, тебе придется все это распаковать, – сказала Цин, откусив половину груши и плюхнувшись на односпальную кровать.

Та уже была застелена. Бледно-зеленые простыни не подходили к наволочке с пурпурными полосами.

– Кстати, о том, о чем ты спрашивала в прошлый раз, – добавила Цин. – Мне позвонили из галереи и сказали, что хотели с тобой поговорить. Может, мы смогли бы организовать небольшую выставку или что-то в этом роде.

Цзяцзя села рядом с Цин.

– Сегодня я позвонила отцу, – сообщила Цзяцзя.

Цин приподнялась на локте.

– Я позвонила из фургона, – продолжила Цзяцзя. – Он предложил встретиться за ужином. Как называется галерея?

– Но ты никогда не звонишь отцу. – Цин достала из заднего кармана визитную карточку и протянула Цзяцзя. – Вот ее контакты. Мне сказали, ты можешь позвонить на следующей неделе в любое время.

– Спасибо, Цин, – пробормотала Цзяцзя, изучая карточку. Об этой галерее она никогда раньше не слышала. – Ты все еще встречаешься с тем гитаристом? – спросила она, поднимая голову.

– Что за картины? – спросила Цин, приступая к разбору коробки с холстами.

– Очередные неудачи. Так ты все еще с ним встречаешься? С высоким парнем с фиолетовой гитарой?

– Мне тридцать один год. Я решила, что нужно немного подумать о будущем и найти кого-то более надежного. – Цин взяла в руки одно из полотен Цзяцзя. – Вода… Ты никогда не писала ничего так упорно со времен университета. И рыба… Без головы?

– Тут должна быть мужская голова. – Цзяцзя указала на пустой овал на холсте. – Знаешь, на Чэнь Хана можно было положиться.

Лунный свет проникал в комнату, подсвечивая тонкий слой пыли, лежавшей на всем: на телевизоре, книжных полках, висевшей в углу картине тушью с изображением журавля, фонаре, повешенном на оконной раме. Цзяцзя узнала фонарь – это была одна из многих вещей, принадлежавших матери, и одна из нескольких сохранившихся. Мать купила его у ремесленника в Чунцине. Она любила, чтобы с каждым предметом, привезенным домой из путешествий, была связана какая-нибудь история, и просила юную Цзяцзя угадать, откуда взялись вещи и какая судьба ждет их после.

– Куда бы они потом ни попали, там им будет лучше, – сказала однажды мать.

Цзяцзя провела указательным пальцем по краю фонаря. Куда они все подевались? Где керамическая ваза из Цзиндэчжэня? Флейта из Юйпина? Бронзовый дракон из Сианя? Ципао[6] из Шанхая? Рулон вышитой ткани из Сучжоу?

«Вещи исчезали одна за другой или скопом?» – спросила она себя. Прошлое, казалось, было лишь тем, что от них осталось.

– За все эти годы отец так и не женился на другой, – продолжила Цзяцзя. – Почему, как ты думаешь?

Цин пожала плечами.

– Может, он больше не хочет иметь семью. Мне нужно покурить.

– Только не здесь, не в бабушкиной квартире.

Цзяцзя легонько похлопала Цин по руке.

Возможно, Цин права, подумала Цзяцзя. Возможно, он так никогда и не захотел создавать новую семью. Теперь, потеряв собственную, она, казалось, немного понимала отца, его нежелание заводить жену, двигаться дальше. С того дня, как он объявил, что снова влюблен, и до момента, когда уехал на машине со всеми своими вещами, именно мать отчаянно пыталась изгнать отца из их дома. Цзяцзя была ребенком, нравственность казалась ей более определенной вещью, она решила встать на сторону матери, предлагая ей одной – как ей казалось, ни в чем не повинной жертве – всю любовь, которую только могло дать ее молодое нежное сердце. Цзяцзя забыла, как по вечерам следила из окна за отцом, расхаживавшим взад-вперед, а порой даже стучавшим в дверь. Она забыла, что никогда не открывала ему, что тоже его бросила.

Цин встала и взяла сумку.

– Ты не хочешь поесть перед уходом? – спросила Цзяцзя.

– На диете!

Цин вынула сигарету из-за уха, закинула сумку за плечо и помахала рукой, в которой держала зажигалку. Цзяцзя наблюдала из окна, как подруга вышла из дома и села на свой скутер.

– Спасибо! – крикнула Цзяцзя, когда Цин с сигаретой во рту скрылась за углом.

Через неделю после переезда Цзяцзя сидела за маленьким круглым столиком с четырьмя стульями в тихом углу ресторана шанхайской кухни. Официантка в черном костюме с юбкой протянула меню, толстое, как роман.

Цзяцзя прибыла на полчаса раньше; выйдя из бабушкиного дома, она впервые с момента переезда почувствовала облегчение. Цзяцзя сказала госпоже Вань, что у нее высокая температура и она закончит последнюю часть панно, когда почувствует себя лучше. Вместо того чтобы рисовать композицию с Буддой, она сидела в своей комнате и тщетно работала над человеком-рыбой. Комната была слишком маленькой, слишком тесной. Эта ее особенность совершенно не отложилась в памяти Цзяцзя. Каждый день ей казалось, что она задыхается, сидя в бочке с водой. Тетя редко бывала дома, но глубокой ночью Цзяцзя слышала, как она шепчется и спорит с бабушкой о Ли Чане.

Она принялась изучать художественные фотографии блюд в меню. Она решила, что начнет разговор с отцом с похвалы качеству бумаги в меню, напоминавшей на ощупь вощеный картон. Подходящий способ похвалить его за выбор ресторана, подумала она. Цзяцзя позвонила отцу из фургона, желая сообщить, что съезжает с прежней квартиры. Но она понимала, что долго оставаться с тетей и бабушкой не сможет. За многие годы они привыкли жить без нее, и в последние несколько дней Цзяцзя чувствовала себя лишней везде, кроме своей крошечной комнаты.

Минувшей ночью она почти не спала, не зная, что сказать отцу, и с тревогой размышляла о своем решении переехать к бабушке. Она представила себе, как будет тесно после возвращения Ли Чана. Может, попроситься к отцу? У него просторная трехкомнатная квартира. Он стареет, и ему, конечно, будет приятно иметь рядом дочь, которая станет заботиться о нем, составлять компанию, заваривать чай. У него будет вечерний собеседник. На этот раз она не будет расстраиваться из-за его обычного безразличия. По крайней мере, если она поселится у отца, рассуждала Цзяцзя, у нее будет больше места для работы над картинами.

Она закрыла меню, пригубила принесенный чай лунцзин и стала ждать. За соседним столиком сидела пожилая седовласая пара.

– Прошлой ночью я наткнулась рукой на что-то острое, – сказала старуха.

Она напоминала постаревшую госпожу Вань – тяжелая голова, костлявое тело. Даже стрижка каре была такой же.

– Где? – спросил ее спутник.

– В ванной.

– А теперь с тобой все в порядке?

– Я нашла пластырь.

Официантка принесла тарелку с нарезанной тушеной свиной грудинкой и осторожно поставила ее между ними. Старуха взяла палочками кусочек и осторожно положила его на тарелку с рисом, стоявшую перед стариком. Затем взяла еще один кусок и сунула себе в рот. Они принялись жевать.

– Вкусно, – заметила женщина, с трудом жуя открытым ртом с немногими оставшимися зубами.

Старик кивнул.

– Вчера обед был хорош, – добавила она.

– Приятно было повидаться с детьми, – отозвался он.

– Приятно, приятно, – поддакнула она.

Они перестали разговаривать и продолжили есть. Их взгляды были спокойными, безмятежными, без единого намека на беспокойство. Иногда старики поднимали глаза друг на друга, но большую часть времени смотрели вниз, на еду. Они редко улыбались, но сквозь их морщины Цзяцзя видела то, чего у нее не было. Она смотрела на стариков так, словно они разыгрывали последнюю сцену фильма, хеппи-энд, совершенно не совпадающий с ее печальной реальностью. В ней поднялось всепоглощающее уныние. Опустив голову и закрыв глаза, Цзяцзя слушала молчание за соседним столиком и страстно желала разделить чувства этих людей.

В сумке громко зазвонил телефон.

– Госпожа У[7], у меня есть для вас покупатель!

Это был агент по недвижимости; он вопил, как телевизионный футбольный комментатор, полный профессионального энтузиазма. Агент потратил несколько минут, объясняя, кого он имеет в виду: семья из четырех человек, приятная пара с двумя детьми, с хорошим доходом, работают на американскую корпорацию. Казалось, он пытался продать ей семью. Наконец, удовлетворившись пояснительным прологом, он назвал Цзяцзя цену.

– Она очень низкая. Слишком низкая, – возразила Цзяцзя.

– Спрос на рынке совсем упал.

– Мне все равно!

– Но, госпожа У…

– Цена должна быть выше. За такие деньги в начале года шла квартира с одной спальней! Понимаете, с одной спальней! А у меня их четыре.

– Я понимаю…

– Сомневаюсь. Похоже, нет. Мне нужна настоящая цена.

– Госпожа У, продать вашу квартиру очень сложно. Я и так стараюсь изо всех сил!

– Вы вообще не стараетесь, – отрезала она.

Цзяцзя заметила отца, стоявшего у входа в ресторан: он разговаривал с распорядительницей. Отец заглядывал внутрь, кивал и ищуще осматривал ресторан. Распорядительница указала на Цзяцзя, и взгляд отца проследил за рукой.

– Вы должны понять, что это непросто, – продолжил агент по недвижимости. – Из-за вашего мужа.

Цзяцзя переключила внимание.

– Что вы имеете в виду?

– Его смерть. Покупателям это не нравится, – пояснил он.

Отец уже шел к столику. Казалось, он постарел. Она не видела его с похорон Чэнь Хана, но тогда у нее не было возможности рассмотреть его внимательно.

– Ваш муж покончил с собой в этой квартире. Поэтому трудно просить за нее нормальную цену, – продолжил агент по недвижимости.

– Он не покончил с собой, – возразила Цзяцзя. – Скажите, почему вы решили, что он покончил с собой?

– Госпожа У, я не знаю.

– Он не накладывал на себя руки, – повторила она и выключила телефон.

Отец сел напротив нее с сияющим видом. Его седые брови были длинными и загибались кверху, как крылышки стрекозы.

– Я думал, ты в Европе! – сказал он.

Все еще взбешенная разговором с агентом, Цзяцзя огрызнулась:

– Я ездила туда до того, как умер твой зять.

Старик рядом с ними неодобрительно на нее посмотрел. Жена взглядом велела ему не лезть не в свое дело.

– Понятно. Неужели прошло столько времени? – рассмеялся отец. – Увидел твой звонок и подумал, что-то случилось. Все в порядке? Ты сказала, что переезжаешь к бабушке.

– А, конечно, все хорошо. – Она протянула ему меню. – Дела идут замечательно.

– Ну и ладно! Ты здесь бывала? Здесь подают вкусные ребрышки. А овощи…

– Обрати внимание на меню. На его страницы.

– Что с ними не так?

– Качество бумаги очень хорошее.

Цзяцзя указала на меню и принялась ждать реакции. Отец дважды перевернул взад-вперед страницу, бегло провел пальцем по уголку и потерял интерес.

– Давай я закажу тебе какие-нибудь закуски, – предложил он. – Сяо Фан застряла в пробке.

– Эта женщина тоже придет?

– Не называй ее «эта женщина», у нее есть имя. Раньше ты обращалась к ней «тетя Фан-фан». Она просто хочет с тобой повидаться.

Отец подозвал официантку и заказал свиные уши, маринованные лепешки с отрубями и огуречный салат.

Цзяцзя подождала, пока официантка отойдет, и спокойно заговорила, пытаясь загладить свое ужасное поведение минуту назад:

– Ты выглядишь старше. Она хорошо о тебе заботится?

– Она нашла мне специалиста по акупунктуре. Теперь плечо почти не болит. – Он похлопал себя по левому плечу. – Если ты плохо себя почувствуешь, скажи тетушке Фанфан, она перебрала немало врачей. Она хорошая женщина. Помнишь, как она когда-то водила тебя на рыбалку?

Он продолжил говорить о Сяо Фан. Цзяцзя изо всех сил старалась не слушать. Она искала подходящий момент, маленькую паузу в его страстном монологе, чтобы спросить отца о его собственной семье – о ее семье. А что с нами? Ей хотелось это узнать.

– …после того как в прошлом году мы поженились, – услышала она.

Его голос казался далеким и гулким, словно доносился из центра пустого концертного зала. Цзяцзя сжала левое запястье правой рукой и только тут поняла, что забыла отдернуть повыше рукав, чтобы показать надетый нефритовый браслет, свадебный подарок отца. Утром она трижды проверила, не забыла ли его надеть, чтобы, когда нальет отцу чай, тот увидел, как браслет охватывает ее бледное запястье, полупрозрачный, цвета сосновой хвои. Но она совершенно о нем забыла.

Цзяцзя постаралась оставаться спокойной и вежливой, но, должно быть, все же каким-то образом отреагировала: отец беспокойно оглянулся на официанток и посетителей, которые повернулись посмотреть, что происходит за их столиком.

– Что ты сказал? – переспросила она.

– Мы поженились в декабре. Прости, что не рассказал в нашу последнюю встречу. Момент был неподходящий.

Цзяцзя отчаянно пыталась подобрать слова, чтобы не испортить обед и не оттолкнуть отца, но против воли продолжала вспоминать мать, как та лежала на больничной койке, бледная и безжизненная, как лепесток белого цветка, сорванного со стебля.

– У тебя хранится мамин бронзовый дракон? – вот и все, что ей, наконец, удалось из себя выдавить.

– Дракон? – переспросил отец, все еще рассеянно глядя в меню и доставая очки для чтения.

– Не бери в голову.

Цзяцзя налила себе чашку чая и потянулась за палочками для еды, чтобы взять орешек арахиса, пока официантка расставляла закуски между ней и отцом. Палочки подводили ее, хотя она хорошо умела ими пользоваться. «Красиво, элегантно и с безупречной техникой», – как заметил однажды друг Чэнь Хана. Что с ней сегодня такое? Чем чаще она роняла орешек, тем сильнее хотелось его поднять. Наконец ей удалось поднести арахис к губам и положить в рот.

Повисла тишина. Словно очутившись во внезапно пересохшем колодце, Цзяцзя не могла придумать, что еще сказать сидевшему перед ней человеку.

– Мне пора, – пробормотала она и вышла из-за стола.

Она промчалась мимо квадратных столов, мимо стрелок, указывавших направление к туалету, мимо круглых столов и стойки администратора. Она ни разу не оглянулась на отца, но видела его, оставшегося в одиночестве, и пожилую пару, сидевшую рядом с ним и наблюдавшую за, возможно, самым увлекательным событием их дня.

Кто-то задел ее плечо и рассыпался в извинениях. Цзяцзя подняла голову, увидела Сяо Фан и, пытаясь понять, что она думает, сосредоточилась на лице особы, которую ее отец назвал «хорошей женщиной».

– Цзяцзя! Ты ищешь туалет? – спросила Сяо Фан.

С тех пор, как они ходили на рыбалку много лет назад, она тоже постарела.

– Вы случайно не видели у отца бронзового дракона? Примерно такого.

И Цзяцзя, расставив руки, показала размер дракона: с большую кофейную чашку. Прежде чем Сяо Фан успела ответить, Цзяцзя поняла, что больше не может смотреть ей в лицо. Женщина, стоявшая перед ней, напоминала о матери, которой давно не стало. Цзяцзя снова опустила голову и стала спускаться по эскалатору.

Вернувшись в квартиру бабушки, Цзяцзя забралась под одеяло и представила себе, как отец и Сяо Фан сидят за круглым столом в углу ресторана шанхайской кухни и едят тарелку тушеной свиной грудинки, похожие и как бы взаимозаменяемые, подобно родителям Лео. Они находились на противоположном берегу глубокой реки, которую Цзяцзя не могла пересечь, на острове, где ей не оставалось места. Слезы накатывали волнами, горло сжимала удушающая боль, и Цзяцзя прижимала левую руку с все еще надетым нефритовым браслетом ко рту, чтобы заглушить любые звуки, которые могла издать.

Глава 9

Цзяцзя внезапно проснулась: от страха перед старением у нее перехватило дыхание. Она наклонилась над раковиной и пальцами растянула кожу на щеках. Отражение показало несколько темных пятен. Она улыбнулась, изучая тонкие морщинки в уголках глаз, и на мгновение ей показалось, что они тянутся, как виноградные лозы. Цзяцзя бросилась в ближайший торговый центр и потратила больше тысячи юаней на антивозрастную косметику – крем, сыворотку и маску для лица. Она хотела купить еще и маску для глаз, но, в конце концов, передумала.

Цзяцзя вернулась в квартиру и пронеслась мимо гостиной, где бабушка кормила рыбок-хирургов и рыбок-клоунов. Аквариум был намного выше старухи, которая, чтобы дотянуться рукой до края, стояла на низкой пластиковой табуретке. Цзяцзя подумала было помочь, но вместо этого прошла в ванную, умылась, толстым слоем, как масло, нанесла маску на кожу, израсходовав полфлакона, опустилась на сиденье унитаза и стала ждать.

После ужасной встречи Цзяцзя всю ночь держала телефон рядом с подушкой, включив громкость, и ждала, когда отец позвонит и возьмет свои слова обратно, как будто был шанс, что он солгал о новом браке. Но он так и не позвонил. Как это для него типично, не подумать о ней, решила Цзяцзя. Карточка из галереи, которую дала ей Цин, все еще лежала нетронутая на прикроватном столике рядом с рисунком человека-рыбы. Ничто – ни галерея, ни продажа картин, ни живопись – не казалось важным. Короче, она подвела подругу, которая так старалась найти галерею, готовую сотрудничать. Но Цзяцзя так устала. Все, к чему она прикасалась, похоже, от нее отскакивало.

Ровно через пятнадцать минут она смыла маску и вернулась в свою комнату.

– Не смывать слишком долго – самая главная ошибка, которую делают многие, – предупредила продавщица. – Она практически извлекает влагу из кожи.

Цзяцзя нанесла на лицо остальные средства и почувствовала себя немного лучше. Затем она принялась изучать картины с человеком-рыбой, вынимая одну за другой из картонной коробки и рассматривая. Это вряд ли можно считать произведениями искусства, решила она, вынесла картины на улицу и запихнула в мусорный бак. Цзяцзя оставила только одну, которую решила сохранить. Объективно самую плохую из всех, но в ней были честность и простота. Пожалуй, картина больше всего напоминала набросок Чэнь Хана. Ничего похожего на работу маслом – ни фона, ни слоев краски, только тело рыбы в середине холста, намеченное сероватыми мазками, похожими на разбавленные чернила. Даже контуры не были очерчены точно, будто рыба каким-то образом одновременно появлялась и исчезала.

Цзяцзя поставила картину на мольберт и села на кровать, пытаясь представить себе лицо рыбы. Она больше не могла продвигаться, по крайней мере сейчас. Этак она никуда не придет. Казалось, история с рыбочеловеком началась давным-давно, раньше всего, что она могла вспомнить. Что-то столкнуло ее с обычного пути, и это что-то теперь требовало завершения. Чтобы заполнить пустой овал на холсте, требовалось самой увидеть рыбочеловека. На мгновение Цзяцзя показалось, что овал расширяется, словно дыра, которая, если ее не трогать, в конце концов поглотит все полотно. Чем дольше она смотрела на него, тем больше убеждалась, что должна закончить картину. Но новость о женитьбе отца вертелась в голове и не давала сосредоточиться. Она должна была покинуть эту душную пожелтевшую комнату. Цзяцзя вспомнила, как Чэнь Хан уезжал, когда ему это требовалось, и подумала, не поехать ли в Тибет и ей.

В тот же день она взяла телефон и просмотрела список контактов, желая найти турагента Чэнь Хана, и обрадовалась, что не удалила номер. Мысль уехать на несколько дней придала ей сил.

– Мне нужен тот же маршрут, – сказала она женщине, ответившей на звонок. – Я бы хотела останавливаться в гостиницах, находящихся как можно ближе к тем, где побывал господин Чэнь, но подешевле.

– Я сейчас наведу справки и посмотрю, сможем ли мы это устроить, – пообещала женщина.

Ее тон напомнил Цзяцзя голос диктора в метро. Зажав телефон ухом и плечом, Цзяцзя принялась записывать карандашом на полях старого журнала мод:

День 1: Прибытие в Лхасу.

День 2: Дворец Потала. Монастырь Джохан Джоканг (обойти вокруг три раза).

Дни 3–5: Ньингчи.

Дни 6–7: В доме у гида. МОЖНО УВИДЕТЬ СОН.

День 7 и позже: НУЖНО БУДЕТ ОПРЕДЕЛИТЬСЯ. Зависит от человека-рыбы.

– Мне нужен тот же гид, – добавила Цзяцзя. – Но я не знаю его имени.

– Я проверю, свободен ли он. Не хотите ли посмотреть озеро Намцо? – спросила женщина. – В это время года оно должно быть…

– Нет, спасибо. Сейчас достаточно этого.

В соответствии с расписанием гида поездка Цзяцзя могла состояться только через две недели.

Теперь, когда у нее появился план, она почувствовала себя в силах просмотреть сообщения, не прочитанные с прошлой ночи. Возможно, ее квартиру продали по приличной, справедливой цене. Возможно, нашелся кто-то, до кого еще не дошла весть о смерти Чэнь Хана в ванне, или кто-то, кого это не слишком волновало.

В основном – сообщения оказались рекламные, но одно действительно было от агента, настоятельно просившего немедленно ему позвонить. Госпожа Вань также прислала сообщение, в котором выражала беспокойство за здоровье Цзяцзя.

«Какой бы ни была болезнь, – писала госпожа Вань, – в конце концов все закончится хорошо. У вас хорошая карма».

Пролистав список дальше, Цзяцзя с удивлением заметила среди прочей ерунды имя Лео. Сообщение оказалось коротким.

«Приходи, когда сможешь, – говорилось в нем. – У меня есть для тебя новое вино».

Сначала Цзяцзя позвонила агенту.

– Госпожа У, – начал он, не дав Цзяцзя заговорить. – Вы должны понять, я пытаюсь делать свою работу, но вы отказываетесь сотрудничать. Я просто честно описал ситуацию с квартирой, понимаете? Госпожа У, я стремлюсь сделать для клиентов все возможное.

– Все? – холодно спросила Цзяцзя. – У меня прекрасная квартира в прекрасном районе. И вы говорите, будто никто не хочет там жить? Не верю. Позвоните, когда вам действительно будет что мне сказать.

И она завершила звонок.

Цзяцзя снова просмотрела сообщение Лео и взглянула на часы. Был почти полдень. За окном в воздухе носился тополиный пух. Каждое семечко летало в поисках клочка почвы, который могло бы назвать своим.

Они с Лео не разговаривали с февральской ночи фейерверков, когда было еще холодно. Она вспомнила фейерверки. Как они были прекрасны! Цзяцзя подумала, как выглядела в тот день в оранжевом платье, и тут же забеспокоилась. Как она могла так постареть за такое короткое время? Если бы она предстала перед Лео обнаженной, захотел бы он прикасаться к ней по-прежнему? Цзяцзя сняла одежду и посмотрелась в зеркало. Она похудела, кожа на боках казалась дряблой. Она провела рукой по шее и попыталась полностью сосредоточиться на том, что чувствуют пальцы. Ей захотелось, чтобы ее рука ощутила то же, что чувствуют чьи-то прикасающиеся к ней руки. Кожа на плечах сухая, груди маленькие. Талия стала тоньше, а бедра казались менее стройными, чем раньше. Она придвинула стул к зеркалу и села, широко расставив ноги. Цзяцзя медленно провела указательным пальцем от родимого пятна к лобковым волосам, потом к клитору, нашла утешение в приятном тепле испытанных ощущений и решила, что ее тело все еще желанно.

Она выбрала вечерний наряд и стала ждать, когда солнце начнет клониться к западу.

Цзяцзя пришла, когда Лео провожал только что вошедшую парочку к столику. На ней были серое платье и кожаная куртка того же цвета. Она похудела, подумал Лео. Он не знал, что она придет, и не понимал, как сильно хотел ее увидеть, пока не послал ей приглашение и не стал ждать ответа. Теперь, когда она сидела перед ним на своем обычном табурете, он еще острее осознал, как соскучился. Ее распущенные волосы лежали на спине и, когда она двигалась, касались плеч, словно кисть каллиграфа.

– Прости, что не ответила на сообщение, – извинилась она.

Лео смешал коктейли для посетителей, подал, а затем спустился в подвал и принес предназначенную для Цзяцзя бутылку белого вина, подарок старого друга, приехавшего из Токио.

– Я приберег его для тебя, – произнес он. – Японское вино. В Пекине такого не сыщешь.

– Очень любезно с твоей стороны, что ты обо мне вспомнил, – отозвалась она. – Я наговорила ужасных вещей.

– О чем ты?

– О нас с тобой. Я сказала тебе ужасные вещи.

– Это мне следует извиняться. Но сейчас это неважно, я рад, что ты пришла.

Это была правда. Он действительно испытывал восторг от встречи и искренне сожалел о случившемся тем вечером.

– Я переехала к бабушке, – сообщила Цзяцзя, сделав глоток вина, и поняла, что Лео ждет ее реакции.

Она ожидала другого вкуса, но все равно не казалась недовольной.

– Что ты сделала с картиной, на которой изображена лошадь? Которая висела над диваном? – спросил Лео.

– Забрала с собой. Она занимает уйму места. Так ты простишь меня за те ужасные слова, что я сказала?

– Возможно, мне следовало все хорошо обдумать, прежде чем устраивать встречу с родителями. Это был опрометчивый шаг.

– Я рада, что с ними познакомилась.

В памяти Лео всплыл образ Цзяцзя, рассказывающей о своей матери. Темные глаза любимой светились, как мокрые камешки в хрустальных водах ручья.

– Кстати, о твоей матери, – произнес он. – Где она?

Цзяцзя на мгновение задумалась над вопросом, а затем, отвернувшись, прошептала:

– В месте, возможно, лучшем, чем наше.

Потом что-то вспомнила и полезла в бумажный пакет, который принесла с собой.

– Ты был в Чунцине? Моя мама купила его в Чунцине много лет назад. – Она достала маленький бумажный фонарик. – Я подумала, в твоем баре он будет выглядеть очень мило.

Некогда овальный фонарь, похоже, был ярко-оранжевым, но со временем бумага стала коричневатой, что придавало вещице скромное очарование.

– Я не могу его принять, – запротестовал Лео.

– А… значит, ты от него отказываешься? – пробормотала Цзяцзя. – Понимаешь, я просто не могу видеть, как он висит в моей старой комнате, такой безжизненный и печальный.

Лео обернулся к залу: его внимание привлек один из посетителей. Человек допил коктейль и поставил бокал на стойку.

– Госпожа У, как хорошо, что я вас здесь встретил, – произнес он.

Его появление удивило Цзяцзя.

– Прошу прощения за тон во время последнего разговора, госпожа У. Возможно, я был немного пессимистичен, – продолжил мужчина. – Сегодня днем мне удалось найти для вас жильцов. Арендная плата, на которую они согласились, не так высока, как за другие квартиры в вашем доме, но и не так уж мала. Думаю, вы останетесь довольны.

– Это мой агент по недвижимости, – сказала Цзяцзя Лео.

– Приятно познакомиться, – проговорил мужчина.

Лео крепко пожал протянутую руку, пообещал Цзяцзя оставить пока фонарь у себя, извинился и вышел из бара. На улице он посмотрел на дом Цзяцзя, стоявший через дорогу, пересчитал этажи и нашел окно ее спальни. Он вспомнил, когда там в последний раз горел свет. Больше недели назад. Мучимый любопытством, Лео тогда страстно желал узнать, куда она запропастилась.

Когда он зашел в бар, агент уже вернулся к своей спутнице, оставив Цзяцзя разглядывать отпечатки своих губ на бокале с вином.

– Скажи мне, с каких пор мы стали такими чужими? – спросила она у Лео, по-прежнему не поднимая глаз от бокала.

– Мы никогда и не становились чужими. Мы всегда ими были.

Он тихо вздохнул – решительно и твердо.

– Я вижу, ты все еще на меня сердишься, – отметила она.

Лео представил себе Цзяцзя обитательницей заоблачной деревни, откуда виден весь мир, в котором живет он. Ее глаза видели все, но их взгляд не останавливался ни на чем конкретном.

– Ты иногда чувствуешь, будто с тобой… – проговорила она, постукивая указательным пальцем по бокалу с вином, – когда с тобой что-то случается, глубоко внутри тебя происходят какие-то перемены? Ты ничего не можешь с этим поделать и задаешься вопросом, тот ли ты человек, которым хочешь быть. Поэтому ты ничего не делаешь и просто размышляешь, нравится ли тебе твое новое «я», пока с тобой не случится что-то еще, и тогда все начинается заново. Ты когда-нибудь это чувствовал? Если бы я встретила тебя до того, как вышла замуж за Чэнь Хана…

Лео уронил громко звякнувшие грязные стаканы, которые держал в руках, в раковину, и перебил Цзяцзя.

– А тебе не кажется, что иногда нам просто необходимо любить, причем самым простым способом? – спросил он.

Цзяцзя впервые за вечер полностью сосредоточила внимание только на нем. Он пристально посмотрел ей в лицо и заметил внезапный прилив эмоций. Ее глаза были черные, очень черные, и Лео подумал, что никогда прежде не видел таких прекрасных печальных глаз.

– Знаешь, что я сегодня решила? – проговорила Цзяцзя решительным тоном. – Я еду в Тибет.

– И ты пришла попрощаться, – рассудил Лео, удержавшись от вопроса, зачем она едет в Тибет.

Верно, у нее были свои причины. Причины, не имевшие к нему никакого отношения.

Она отвела взгляд и посмотрела в угол зала.

– Должен ли я тебя ждать? – спросил Лео.

– Думаю, тебе следует оставить попытки связать свою жизнь с моей. Я этого не хочу. – Она залпом допила остатки вина и начала снова наполнять бокалы. Она наливала, а он лишь смотрел на ее руки. – Выпей со мной сегодня вечером. – Она коснулась его бокала краем своего. – Давай запомним эту ночь как счастливую.

Было воскресенье, в баре никого не осталось. Агент по недвижимости заплатил по счету и ушел, сообщив Цзяцзя, что пришлет договор аренды чуть позже. Лео запер двери. Он снял галстук-бабочку и сунул его в сумку, не сложив, как обычно.

Всю ночь они больше пили, чем беседовали. Когда они все-таки разговаривали, Цзяцзя смеялась самым искренним смехом, который Лео от нее слышал. Она зашла за барную стойку, где стала перебирать бутылки с виски, а затем порылась сумке Лео, вытащила галстук-бабочку, повязала себе и сделала селфи на его телефон. Она казалась ему более знакомой, чем прежде. Он стал жалеть о жизни, которую не прожил с ней, и о вечерах за освещенными окнами их квартиры, которые они не провели вместе.

Они слушали на телефонах диско и танцевали под него. В какой-то момент Цзяцзя стала подшучивать над Лео из-за того, что у него в баре только диски с джазом.

– Как можно танцевать под эти песни? – проговорила она, перебирая его коллекцию.

Когда же в окно заглянули первые лучи солнца, он проводил ее до дверей и сказал, что любит.

– А как сильно ты меня любишь? – спросила она в ответ.

– Не знаю.

– Прекрасно.

Она завязала волосы в пучок и направилась к станции метро.

Вернувшись в бар, Лео вымыл и протер все бокалы, кроме того, которым пользовалась Цзяцзя. Он долго сидел в самом конце стойки и держал в руках ее бокал. Когда, наконец, почувствовал, что его одолевает сон, Лео тщательно вымыл бокал и повесил его над стойкой бара вместе с остальными. Затем поставил фонарь Цзяцзя на маленький столик в углу бара и пошел домой, чтобы заснуть крепко и надолго.

Когда Цзяцзя вернулась к бабушке, там полыхал аквариум. С одной его стороны к потолку поднимались языки пламени высотой с ребенка. Кораллы раскачивались из стороны в сторону, а рыбки продолжали вяло и бесцельно блуждать между ними, ничего не замечая.

Цзяцзя бросилась на кухню в поисках емкости для воды. Бабушка промывала рис и, как ее рыбки, не имела о происходившем ни малейшего представления. Цзяцзя вытащила из-под раковины ведро, опрокинув при этом бутыль с жидкостью для мытья, наполнила ведро водой и потащила его в гостиную. Там она окатила аквариум, пролив половину на себя. Вода, казалось, немного успокоила пламя, и Цзяцзя снова побежала на кухню. К этому времени бабушка вышла оттуда и принялась кричать.

– Скорее, скорее, скорее! – повторяла она, стараясь как можно быстрей ковылять по коридору.

Тетя вышла из своей комнаты, увидела пылающий аквариум и сразу же побежала в ванную еще за одним ведром, одновременно крича бабушке, чтобы та не мешала. Цзяцзя не знала, сколько ведер они выплеснули на аквариум. Она задыхалась, руки больше не хотели подниматься. Собрав остаток сил, тетя опорожнила последнее ведро, и пламя погасло.

Цзяцзя обесточила аквариум, и синий флуоресцентный свет погас, отчего рыбки и кораллы стазу стали темными и тусклыми. Три женщины устало стояли вокруг аквариума, не говоря ни слова.

Глава 10

Тетя и бабушка по ночам стали спать по очереди. Как они говорили, чтобы быть уверенными, что кто-то не спит, на случай, если в аквариуме снова вспыхнет огонь. Днем пришел электрик и установил, что причиной пожара стала старая розетка. С тех пор, хотя проводку заменили, тетя по несколько часов расхаживала по гостиной взад-вперед, пока около двух часов ночи не заступала на вахту ее мать-старушка.

Цзяцзя должна была закончить работу для госпожи Вань. Беспокойство тети и бабушки ее угнетало, и она нуждалась в деньгах на путешествия. Но когда Цзяцзя позвонила, чтобы договориться, госпожа Вань сообщила, что находится с детьми в Америке и ей очень жаль, что она не может присутствовать при завершении картины.

– Но горничная будет дома, – добавила она.

Когда Цзяцзя приехала, кроме горничной, она застала мужа госпожи Вань, который сидел на диване, пуская кольца табачного дыма. Увидев его наедине с бронзовой пепельницей, полной окурков сигарет «Юнь Янь», скорлупы грецких орехов и использованных салфеток, она удивилась. Насколько Цзяцзя знала, муж не был домоседом и никогда не бывал дома днем. Его конский хвост был завязан ниже обычного, но все равно открывал несколько седых прядей за ушами. Борода, казалось, стала еще длиннее.

– Простите за беспорядок, я не знал, что вы придете, – извинился он, смущенно улыбнувшись, вытряс пепельницу, вымыл для Цзяцзя несколько гроздей винограда, положил на тарелку и поставил на обувной шкафчик в прихожей.

– Я не хотела делать такой большой перерыв, – извинилась Цзяцзя. – Простите, но я, кажется, никогда не спрашивала вашего имени.

– Меня зовут Ду Фань, но можете звать меня Старина Ду. И с вашей картиной нет никакой спешки. Можно не торопиться.

Вернувшись к дивану, господин Ду произвел невнятный жест рукой в сторону картины, словно отмахиваясь от кого-то.

– Господин Ду, если мое присутствие вас беспокоит, то я могу вернуться, когда вас не будет дома, – предложила Цзяцзя. – Скажем, завтра.

– Ерунда, – пробормотал хозяин себе под нос и с некоторой нервозностью стал пытаться чем-нибудь занять руки. – Пожалуй, мне нужно немного выпить.

Откупоренная бутылка коньяка уже стояла на столе. Господин Ду стал наполнять бокал, и спертый воздух гостиной наполнился парами алкоголя.

– Госпожа Вань и дети отдыхают в Америке? – спросила Цзяцзя, выдавливая на палитру голубую краску.

– Она в Бостоне, покупает пододеяльники и наволочки, – пояснил господин Ду. – Дети будут учиться там в пансионе.

– Но они такие маленькие! – ужаснулась Цзяцзя. – У вас в Бостоне дом?

– Они там под хорошей опекой: за ними присмотрит мой давний товарищ. Мы знаем друг друга со школы. Вань Лянь вернется через несколько дней, когда у них начнутся уроки. Собственно, первоначально жена собиралась вернуться вчера.

Господин Ду прижал кулак к уху, сделав вид, что говорит по телефону, и продолжил:

– Но она позвонила мне и сказала: «Ой, матрасы слишком мягкие, позвоночники искривятся, нужно купить детям новые матрасы. А еще им потребуются шкафчики для обуви, там они будут хранить новые кроссовки, которые мы купили в Нью-Йорке, иначе их крошечные комнаты провоняют. Кроме того, мне нужно купить теннисную ракетку для Хойхоя и балетки для Инъин». Короче, мне нужно купить то, мне нужно купить это…

Господин Ду залпом выпил бокал коньяка и проворчал:

– Когда я был маленький, мне очень хотелось иметь мягкий матрас. Детям нужно преодолевать трудности, чтобы вырасти закаленными, мы не должны их баловать, вы согласны? У вас есть дети?

Цзяцзя виновато покачала головой, словно сожалея о невозможности сопереживать господину Ду из-за отсутствия собственных детей.

– Но вы хотя бы замужем? – спросил он.

Цзяцзя ненадолго задумалась и снова покачала головой.

– Подождите минутку. – Господин Ду исчез в спальне и вернулся с акустической гитарой наперевес. Он выдвинул стул из-за стола, уселся и принялся настраивать гитару. – Не могли бы вы передать мой бокал? И мои сигареты?

Цзяцзя принесла бокал, пачку сигарет и бронзовую пепельницу, местами почерневшую от многолетнего использования.

– Позвольте спеть вам песню! – Он провел рукой по струнам. – Что бы вам хотелось услышать?

– Все что угодно, – ответила Цзяцзя.

– Не смотрите на меня свысока, моя дорогая. Когда-то я каждую среду пел джаз в своем заведении! У меня неплохо получается. Я редко пою даже для жены. Ну же, скажите, что вы хотите!

– Ну, тогда выберите что-нибудь на свой вкус.

Цзяцзя вернулась к картине, взяла кисть и стала ждать, когда он начнет.

Господин Ду прикурил последнюю сигарету в пачке, затянулся и, положив ее на край пепельницы, оставил дымиться как ладан. Он перебрал несколько аккордов на гитаре, проверяя звучание, а затем запел.

Его чистый берущий за душу голос удивил Цзяцзя: она ожидала чего-то более грубого. Пение походило на ясный день на вершине залитой солнцем горы. Это была английская баллада, которая показалась Цзяцзя знакомой, хотя она не могла вспомнить название.

Он очень хорошо выговаривал слова, хотя большую часть текста и заменил на «ла-ла-ла» и «ди-да-ла». Сигарета догорела до конца, и он раздавил ее в пепельнице.

– Мы разводимся, – сообщил господин Ду, допев последний куплет.

Затем резко ударил по струнам, издавшим диссонирующий аккорд, зажмурился, открыл рот и громко закричал, как младенец. Кожа на его лице сморщилась, как выжатое полотенце.

– Мы поссорились, и… – он щелкнул пальцами, – она сказала, что хочет от меня уйти.

– А как же дети? – спросила Цзяцзя.

Он закрыл лицо руками и не ответил.

– Я никогда не думал, что она меня бросит, – пробормотал он наконец.

Цзяцзя положила кисть в отрезанное дно пластиковой бутылки. Зеленая краска расплывалась и окрашивала воду в молочно-зеленый цвет. Интересно, Чэнь Хан рано или поздно попросил бы ее о разводе, чтобы потом жениться на другой? Если бы он бросил Цзяцзя, писала бы она Будду, слушая рыдания господина Ду?

Теперь это уже не имело значения. Глядя, как господин Ду держит гитару на коленях и плачет так, словно вот-вот позволит своему сердцу разбиться у нее на глазах, Цзяцзя, как ни странно, ощутила безмятежность. Словно их сердца мимолетно соприкоснулись.

– Цзяцзя, – вдруг выпалил господин Ду, подняв голову, – я забыл спросить: вы совсем выздоровели? Кто-нибудь о вас заботился, пока вы болели?

– Я переехала к бабушке, – пояснила Цзяцзя. – Там живет и моя тетя.

– Ваша тетя… жена Ли Чана, верно? Он хороший человек. Ладно, дайте мне знать, если я могу чем-нибудь помочь.

Он вытер слезы и улыбнулся.

Остаток дня господин Ду пел, а Цзяцзя работала. Он чередовал английские и китайские песни, исполняя все – от рок-баллад и джаза до народной музыки. Когда Цзяцзя узнавала песню, она подпевала.

Ближе к вечеру она потратила лишний час, выписывая чашу для подаяний в центре композиции. В руках Будды чаша сверкала, подобно сапфиру.

Господин Ду становился все менее разговорчив и, когда Цзяцзя сообщила, что закончила, только махнул рукой. К тому времени как она вышла на улицу и приблизилась к станции метро, там уже выстроилась длинная очередь. Она бросила сумку на ленту рентгена у входа, и группа женщин средних лет пропустила ее через рамку металлоискателя.

У поезда Цзяцзя пропустила вперед других людей. Казалось, они больше спешили домой. Она решила, что, когда вернется из Тибета, научится водить машину. Теперь, когда Цзяцзя закончила картину для госпожи Вань, она чувствовала себя спокойнее. Она не любила оставлять недоделанное, и окончание работы стало в некотором роде добрым предзнаменованием для предстоящей поездки. Она представила себе, что сказал бы Лео, если бы увидел на стене плод ее трудов.

Похвалил бы, решила она.

Через несколько дней госпожа Вань попросила Цзяцзя зайти. Горничная загружала в холодильник бутылки. На этот раз, похоже, прибыло японское саке.

Господина Ду не было дома.

– Это именно то, чего я хотела! – восхищенно проговорила госпожа Вань, поклонившись и проведя по картине указательным пальцем. – Эти пруды выглядят как настоящие! О, посмотрите на глаза Будды! Они такие добрые… такие заботливые.

Она опустилась на мраморный пол, встав на колени, сложила перед собой ладони, закрыла глаза и молилась, как будто теперь, на дописанной картине, перед ней действительно сидел настоящий Будда.

– Я привезу вам из Тибета подарок, – пообещала Цзяцзя.

– Только такой добрый и чистый человек, как вы, мог написать такую потрясающую картину.

Госпожа Вань встала и пожала руку Цзяцзя. Это было крепкое рукопожатие, плохо сочетавшееся с худобой и хрупкостью хозяйки.

– Я слышала, когда вы пришли в прошлый раз, муж был дома, – продолжила госпожа Вань. – Он сказал, что я переезжаю? В центре города слишком плохой воздух.

– Ужасный.

– Не знаю, стоит ли вам говорить, но мы разводимся. Дети в Америке, и я подумала, что сейчас самое подходящее время. Я действительно не могу больше с ним оставаться. Его никогда не бывает дома. С таким же успехом я могла бы жить одна. Мы уже больше двух месяцев не ужинали всей семьей. Два месяца! Это больше шестидесяти дней. И на этот раз, когда я вернулась, квартира выглядела так, будто пережила попытку ограбления! Настоящий бардак!

Госпожа Вань ходила по кругу и рассматривала случайные предметы.

Наконец она взяла свою сумку и вытащила две пачки новых банкнот по сто юаней, перехваченные бумажными полосками.

– Как я смогу провести еще хоть один день с этим человеком? – сказала она, протягивая деньги Цзяцзя. – Пересчитайте еще раз, ладно? В последнее время я немного рассеянна. Он такой грязный, понимаете? Даже сразу после того, как муж примет душ, мне все равно кажется, что он грязный.

– Он, должно быть, действительно любит вас, – проговорила Цзяцзя, не зная, что еще сказать госпоже Вань, и в знак доверия сунула деньги, не пересчитывая, в боковой карман своей сумки.

– У нас двое детей, – продолжила госпожа Вань. – Любовь и страсть не помогают прожить вместе всю жизнь. Брак, в конечном счете, основывается на двух людях, изо дня в день живущих под одной крышей, поддерживающих друг друга, когда наступает старость. Он этого не понимает.

– Что будет с картиной, когда вы съедете? – спросила Цзяцзя.

– Я уверена, Старина Ду будет доволен. По моему мнению, картина пойдет ему на пользу. Вы должны позвонить, когда вернетесь, хорошо? В моей новой гостиной будет большая стена. – Она широко раскинула руки, показывая необъятность стены. – Я хочу новую картину. Еще больше этой!

Цзяцзя согласилась и зашнуровала кроссовки, готовясь уйти.

– У господина Ду чудесный голос, – заметила она, направляясь к дверям.

– Он пел для вас? Ду пел дома с утра до вечера, пока у нас не родился второй ребенок. Для меня его песни чересчур громкие. Я предпочитаю спокойную обстановку. – Госпожа Вань потерла шею и поморщилась. – Должно быть, старею. Даже в такие теплые дни, как сегодня, мне все равно кажется, будто в шею дует холодный ветер.

Она завернулась в синий шарф и проводила Цзяцзя до двери.

Глава 11

В день вылета Цзяцзя в Лхасу она обнаружила, что Сяо Фан ждет ее у подъезда. На жене отца были розовая шелковая блузка и синие джинсовые шорты. Ее прямые волосы, крашенные в черный, были стянуты заколкой «Берберри». Темно-красная помада делала ее старческие губы похожими на сушеную клюкву, а шорты были велики и не шли ей. Но Сяо Фан всегда напоминала упрямую девчонку, идущую своим путем, не обращая внимания на окружающих. Для себя и для своей семьи она всегда была центром вселенной. Теперь к семье присоединился и отец.

Цзяцзя опустила чемодан на крыльцо. Небо на востоке отливало голубизной, но над головой было серым.

– Цзяцзя! – Сяо Фан сняла солнечные очки и помахала ими в воздухе. – Ты уже уезжаешь? Я звонила твоей тете, и она сказала, что ты сегодня летишь в Тибет. Я отвезу тебя в аэропорт.

Цзяцзя огляделась в поисках отца.

– Здесь только я, – улыбнулась Сяо Фан. – Отец не знает, куда я поехала. Он уже старый, понимаешь? У него запоры и постоянно болит плечо. Цзяцзя, не хочешь переехать обратно к нам?

– Переехать обратно к вам?

– У нас пустуют две комнаты, в одной из них есть ванная, и ты можешь…

– Нет, – отказалась Цзяцзя. – Спасибо, но в этом нет необходимости. Мне и здесь хорошо живется.

Мрачная Сяо Фан напоминала побитую собаку.

Она вздохнула и сказала:

– Твоя тетя тоже переживает нелегкие времена.

В голосе прозвучали материнские нотки: как будто она пыталась объяснить маленькой дочке что-то трудное, но так, чтобы та не слишком расстроилась. Мать Цзяцзя никогда не сюсюкала: всю свою жизнь она лишь смеялась, плакала, любила и ненавидела и никогда не защищала Цзяцзя от любой правды – прекрасной или сокрушительной. Но Цзяцзя вспомнила, как в детстве ей хотелось, чтобы мать, гладя ее по волосам перед сном, прошептала, что они с отцом будут жить как одна семья, а женщина, стоящая сейчас перед ней, всего лишь тетя Фанфан, не больше. Увы, вместо этого мать держала Цзяцзя на руках и, уткнувшись в волосы дочери, иногда всхлипывала, а иногда с нежной отстраненной улыбкой раскачивала ее взад и вперед. Она никогда не пыталась ничего объяснить.

– Моя старая квартира пустует, – продолжила Сяо Фан. – Если хочешь, можешь пожить там. Тебе, бабушке и тете так будет гораздо удобнее.

– Скажите отцу, пусть бережет себя. Я повидаюсь с ним, когда вернусь.

– Подумай об этом ради своей тети. Давай я тебя отвезу.

– Я заказала такси, – отозвалась Цзяцзя.

Сяо Фан взялась за ручку чемодана и помогла дотащить его до черной «Тойоты», ожидавшей у ворот. На прощание она снова помахала темными очками, прежде чем их надеть, одарила Цзяцзя сияющей улыбкой, и та вспомнила, как улыбнулся отец за столиком в ресторане шанхайской кухни – приподняв уголки губ и обнажив зубы.

Аэропорт был набит родителями и детьми, улетавшими из города на летние каникулы. Все куда-то торопились, натыкались друг на друга или бросались врассыпную, как стадо, на которое напали волки. Чтобы добраться до стойки регистрации, Цзяцзя пришлось пройти две линии контроля, организованные службой безопасности.

– Когда же, черт возьми, они прекратят эти бессмысленные проверки? – воскликнул мужской голос где-то позади нее. – Посмотрите на эту женщину, она не положила сумку на ленту! Все совершенно бесполезно. И незачем платить пятерым бездельникам, обслуживающим один рентгеновский аппарат!

У Цзяцзя зазвонил телефон. Это снова была Сяо Фан.

– Ты уже зарегистрировалась? – спросила она. – Во сколько твой рейс?

– Около семи. Стою в очереди. А в чем дело?

Цзяцзя сунула руку в сумку и выудила удостоверение личности. Европейка, стоявшая перед ней, поставила рюкзак на ленту и отошла от стойки. Цзяцзя протянула документ представителю авиакомпании.

– Я только что перевела на твой счет немного денег. На дорожные расходы, – сообщила Сяо Фан.

– Я отошлю их обратно, как только зарегистрируюсь.

– Оставь. На всякий случай.

– Я не могу, – возразила Цзяцзя.

– Твой отец хочет, чтобы ты их взяла. Это его деньги. В этом нет ничего дурного, просто мы оба хотим быть уверены, что ты хорошо проведешь время, – продолжила Сяо Фан.

Клерк, занимавшийся Цзяцзя, вручил ей посадочный талон и документ. Он обвел красным карандашом время посадки, номер выхода и, привстав, жестом указал направление. Потом улыбнулся, сел и протянул руку следующему пассажиру.

– Цзяцзя, позволь нам что-нибудь для тебя сделать, – продолжила Сяо Фан. – У нас не было возможности помочь, когда скончался твой муж.

– Мне не нужны деньги, – ответила Цзяцзя.

Очередь к будкам досмотра вилась через весь зал.

– Я пока оставлю их себе и отошлю обратно, когда вернусь, – уступила Цзяцзя, чтобы только закончить нескончаемый разговор.

Сработало. Сяо Фан, похоже, осталась довольна.

Цзяцзя стала последним пассажиром, поднявшимся на борт. Эту привычку она унаследовала от Чэнь Хана, который терпеть не мог ждать других и поэтому всегда предпочитал проходить регистрацию позже всех. Через несколько минут после того, как она втиснулась в свое кресло, стюардесса объявила номер рейса и другие подробности, касающиеся полета. Затем повторила произнесенную речь по-английски и, наконец, предоставила пассажирам возможность вполголоса разговаривать друг с другом.

По темнеющему небу плыли серые облака. Десять-пятнадцать минут, в которые самолет готовился к взлету, всегда были для Цзяцзя самым сентиментальным моментом. Как-никак, она покидала родной город. Каждый раз, поднявшись на борт, она с неподдельной грустью смотрела в иллюминатор на здания аэровокзала, взлетно-посадочную полосу и рулежные дорожки.

Самолет отъехал от выдвижного трапа, вырулил на взлетно-посадочную полосу и, наконец, взлетел, взмывая над Пекином все выше и выше, поднялся над облаками, и вскоре город полностью исчез из виду. После этого ощущение, что самолет движется вперед, пропало. «Удивительно, – подумала Цзяцзя, – как много человеческих эмоций зависит от того, что видят глаза. Когда бесконечный сгустившийся водяной пар, или горизонт, или темнота становятся единственным, что предстает перед нами, мы чувствуем себя такими оторванными от мира, что кажется, будто все связи с родиной потеряны и остальные пассажиры, занимающие отведенные им места, – просто незнакомцы, направляющиеся к одному и тому же пункту назначения лишь для того, чтобы там снова разойтись в разные стороны».

Отель, где она остановилась, притаился в небольшом переулке в центре Лхасы, недалеко от улицы Бархор. Это был бизнес-отель, над его дизайном, похоже, никто особо не задумывался: большая бетонная коробка для обуви с темно-красной крышкой вместо кровли. Виски сжало тупой болью от разреженного воздуха высокогорья; Цзяцзя переоделась в номере, надела длинное белое льняное платье. На улице в разномастных лавочках продавали местные сувениры, электронику, сигареты. Цзяцзя бесцельно прошла несколько кварталов вслед за двумя черными собаками и очутилась у реки, которую видела из машины, привезшей ее из аэропорта. Одна собака хромала на заднюю лапу и часто останавливалась попить из лужи. Другая, поменьше, то и дело убегала вперед. Накануне прошел дождь, и кусты по обеим сторонам улицы были влажными. Река текла между голыми берегами, на которых не было ничего, кроме песка и камня. Цзяцзя вырвала из альбома два листа, разложила их на камнях и села, скрестив ноги.

Она стала рисовать рыб в воде, хотя с этого места их не было видно. Цзяцзя представила себе рыб матово-серыми, как большинство речных обитателей. Они различались по размеру, но все – с сильными, как у лосося, хвостами.

Цзяцзя как раз начала рисовать плавники, когда сзади раздались громкий стук и ругательство, произнесенное мужским голосом. Она обернулась и увидела тощего, ничем не примечательного человека, упавшего на бок. Рукой человек крепко прижимал к груди зеленую тетрадь. Рядом лежал костыль. Он был одет в просторную рыжую рубашку с нагрудным карманом и короткими рукавами, заправленную в линялые синие брюки. Цзяцзя поколебалась, но затем все-таки помогла мужчине подняться на ноги и вручила костыль.

– Спасибо, – поблагодарил незнакомец, отряхивая одежду. – Слишком скользко для калеки.

– У вас пекинский акцент, – заметила Цзяцзя.

Тот удивленно откинул голову и слегка приподнял костыль в знак восхищения ее догадливостью.

– Так вы тоже из Пекина? Что вы здесь делаете?

– Рисую.

– Всегда приятно встретить кого-нибудь из Пекина. – Он протянул ладонь для рукопожатия. – Как вас зовут?

– У Цзяцзя.

– Вы художница? А я писатель. Меня зовут Жэнь Ци. Покажите мне свои рисунки!

Он наклонил голову к Цзяцзя и заглянул в ее альбом. Она инстинктивно сделала небольшой шаг назад, и он посмотрел на нее виноватым взглядом, стыдясь непреднамеренного неуважения.

Цзяцзя показала ему наброски, и Жэнь Ци внимательно изучил каждый, не делая замечаний. Она поняла, что он гораздо моложе, чем ей вначале показалось. Ему, верно, было лет двадцать с небольшим.

– Продолжайте рисовать! А я буду сидеть здесь и вдохновляться, – наконец сказал он и медленно опустился на землю. – Черт! Здесь мокро.

Большую часть дня, пока солнце дугой двигалось над ними, Цзяцзя рисовала рыб, а Жэнь Ци сосредоточенно смотрел на речную гладь. Его глаза сузились в щелочки, словно он размышлял, а указательный палец выводил на коленях какие-то знаки. Иногда он рассказывал Цзяцзя что-нибудь о Тибете. Тибет называли третьим полюсом мира. В Тибете находится самое высокогорное пресноводное озеро в мире, но как оно называется? Он не мог вспомнить. Почти половина населения Земли зависела от притока пресной воды с Тибетского нагорья. Если вы не знаете названия местного цветка, его можно назвать просто «гесанг». Кстати, по-немецки это слово означает «песня». Каждый человек в Тибете умеет танцевать и петь.

– Моя жена тибетка, – сказал он. – Так что могу засвидетельствовать: она действительно потрясающая танцовщица и певица.

Цзяцзя рассмеялась.

– Вы экскурсовод?

– У Цзяцзя, я провожу много исследований для моих книг. К тому же моя жена была гидом. Так мы с ней и познакомились. Но потом она бросила работу и поехала со мной в Пекин.

Он огляделся по сторонам.

– Как поживают рыбы?

На этот раз, как мальчишка на первом свидании, он, казалось, боялся подойти слишком близко.

– Вы любите изобразительное искусство? – спросила она, протягивая альбом.

– Теоретически да. Мне оно очень нравится, но лишь в теории. Художники в наши дни стали роботами. На самом деле этим грешат не только художники, но и писатели, музыканты, даже спортсмены! Они рисуют, пишут или играют одно и то же снова и снова. Те же птицы и горы, те же герои и истории. Но, по сути, У Цзяцзя, мы все еще люди, а потому случайные отклонения от механического творчества означают либо абсолютный блеск, либо совершенную катастрофу. Все мы живем ради этих ярких мгновений.

Он пролистал альбом, достал из-за уха сигарету, понюхал.

– Похоже, я рисую рыб механически, – грустно улыбнулась Цзяцзя.

– Знаете что? Мне кажется, в ваших рисунках что-то есть. Что-то значимое.

Он подержал в руке одну из страниц, переворачивая взад-вперед, а затем вырвал.

Цзяцзя выхватила у него альбом.

– Эта самая лучшая, сохраните ее, – посоветовал он. – Остальное можете выбросить. А у нее есть эмоции. Это как будто… – Он подержал лист так, чтобы на него падали лучи солнца, и на мгновение задумался. – Как будто в ее маленьком брюшке заключены вся гордость и одиночество этого мира. Она напоминает мне о жене.

– Гордая и одинокая. Она такая, ваша жена?

Жэнь Ци протянул рисунок.

– Мы все такие большую часть времени. По крайней мере одинокие, это уж точно, – сказал он.

Цзяцзя изучающе посмотрела на рисунок. Все эти годы она рисовала и писала маслом так, словно играла в сквош, отбивая мячи от стены в изолированном пространстве. Никто никогда не говорил ей, что ее искусство имеет эмоции – в большинстве случаев учителя говорили обратное, – и она не совсем поняла, что имеет в виду Жэнь Ци.

– Месяц назад моя жена исчезла, – признался Жэнь Ци. – Однажды утром она просто ушла в парикмахерскую и больше не вернулась. Полиция тоже не смогла ее найти. Я не мог каждый день ждать ее дома, поэтому приехал сюда, чтобы ее отыскать. Я подумал, что, может быть, она вернулась на родину.

– Она отсюда, из Лхасы?

– Нет-нет. Она родилась вот в этой деревне. – Он достал из записной книжки сложенную в несколько раз карту и указал на точку в юго-восточной части Тибета, у дороги, соединяющей его с Сычуанью. – Через несколько дней я собираюсь поехать туда, после того как повидаюсь с ее друзьями здесь, в Лхасе.

Деревня была маленькой точкой на карте, одной из созвездия одинаковых точек, представляющих бесчисленные деревни, расположенные вдоль дороги. Цзяцзя позавидовала Жэнь Ци, его четкой цели. Он еще немного подержал карту открытой, а потом сунул обратно в записную книжку. И не стал спрашивать Цзяцзя, куда та направляется.

Расстались они в сумерках.

– Рад был познакомиться с вами, художница У Цзяцзя.

Жэнь Ци протянул руку, и Цзяцзя крепко ее пожала. Ладонь у него была шершавая, как наждак.

Цзяцзя следила за тем, как он ковыляет к каменному мосту и переходит реку. Темная фигура едва виднелась в наступающих сумерках. Потом решилась его окликнуть:

– Не могли бы вы мне помочь? – крикнула она. – Я ищу человека-рыбу!

Он подпрыгнул на здоровой ноге и обернулся.

– Конечно! Где мы его найдем? – крикнул он в ответ, перекрывая шум воды.

– Я не знаю.

Он поднес записную книжку к уху, показывая, что не слышит.

– Я говорю, что не знаю! Мой муж знал, но он мертв!

– О черт!

Цзяцзя подобрала подол своего белого льняного платья и побежала к мосту. Жэнь Ци остановился посередине, и она понеслась к нему.

– Дайте мне ваш телефон, – попросила она, переводя дыхание. Он достал трубку из кармана. Цзяцзя набрала свой номер и сохранила. – Вот. Позвоните, когда найдете жену, а потом возвращайтесь и помогите мне. Я буду искать человека-рыбу.

Ночью снова пошел дождь, и в воздухе запахло сырой глиной. Цзяцзя проглотила несколько таблеток от головной боли и стала ждать, пока они подействуют. Каждый раз, когда она чувствовала, что засыпает, ее будили удары сердца, будто в ней сидел маленький человечек, оказавшийся в ловушке и колотящийся о стены. Наконец, не в силах оставаться в комнате, она вышла на свежий воздух, одетая в изумрудный шелковый халат. Цзяцзя нашла закуток во дворе отеля, где росло несколько тонких, прямых деревьев, и присела под ними на камень. Дождь просачивался сквозь черный зонтик листьев и падал на нее холодными тяжелыми каплями. Немного дождя не помешает, он прояснит голову, подумала она. Собака с больной задней лапой, за которой она шла утром, пробежала мимо и оглянулась. Дрожа от холода, Цзяцзя улыбнулась ей, как давней подруге. Собака приблизилась к ней, словно жалея. Это тощее существо напомнило о Жэнь Ци. Цзяцзя заметила, что он тоже дрожал.

– Пойдем, – позвала она и встала.

Собака последовала за ней до лестницы, там сделала несколько кругов, а потом улеглась.

Вернувшись в номер, Цзяцзя разделась и забралась в постель. Дождь барабанил в окна до самого утра. Она лежала в полудреме, и ее сердце колотилось сильно и быстро, выстукивая ритм дождевых капель.

Глава 12

Гид-тибетец болтал без умолку. Он называл себя на английский манер Ти-Эс, что было сокращением какого-то имени, которое Цзяцзя сразу забыла. Ти-Эс сообщил, что помнит ее мужа, так как никогда не забывает пекинских клиентов. Он прожил год в Пекине, где научился тому, что называл «настоящим мандаринским», и даже завел столичную подружку. Но, конечно, он не пожелал оставаться в Пекине, ибо гордится своим домом и желает продвигать тибетскую культуру. Он мечтал стать экскурсоводом, и его мечты сбылись. Чэнь Хан был его двадцатым пекинским клиентом, а Цзяцзя стала тридцатым.

Путешествие Чэнь Хана шло в основном по плану, вспоминал Ти-Эс, пока однажды утром клиент не попросил отменить поездку в конечный пункт назначения.

– Мы должны были посетить монастырь Ламалинг, – продолжил Ти-Эс, почесывая затылок. – Но ваш муж в то утро вел себя немного странно. Когда я встретил его в отеле, он был ужасно зол и наорал на меня. Да, я не шучу, он действительно повысил голос. Он кричал: «Забудь все эти храмы, я уже довольно повидал, отправимся куда-нибудь еще».

Они уселись в лобби с картой Тибета, и Ти-Эс предложил за один день осмотреть все достопримечательности, которые, по его мнению, могли заинтересовать Чэнь Хана. Чэнь Хан внимательно слушал и молча кивал, и наконец решил: «Поедем в твою деревню». Ти-Эс объяснил, что его родная деревня слишком слабо развита и не имеет подходящих туристических объектов и ресторанов. Где Чэнь Хан собирается спать и есть? Гид предложил Чэнь Хану остановиться в близлежащем городе подольше, а если ему так хочется посетить дом гида, они могут туда ненадолго съездить.

– Я буду спать в твоем доме, – отрезал Чэнь Хан. – Я тоже из скромной семьи. Я могу спать где угодно.

– Он остановился в комнате, раньше принадлежавшей мне и двум моим братьям. Оба они съехали, после того как поженились. – Ти-Эс поднял большой палец и сказал: – Ваш муж не хвастал, он действительно был не против бедной жизни в деревне. Он даже помогал нам работать на террасных полях!

Теперь Цзяцзя поняла, куда ей нужно направиться. Она уже подумывала прежде всего напроситься в родную деревню Ти-Эса, но все же решила сперва посетить местные храмы и присмотреться к деталям в надежде извлечь из них какой-нибудь смысл. Следующие несколько дней, когда ей попадались картины или предметы с изображением рыб, она вставала перед ними и молилась. Но рыбочеловек не оставил никаких подсказок.

Лишь когда они подъехали к Ньингчи и она задремала на заднем сиденье машины, рыбочеловек дал о себе знать. Он явился во сне. Казалось, все, что привело сюда Цзяцзя, исчезло из памяти: и сон Чэнь Хана, и его смерть, и рисунок, и Лео, и переезд, и картина на стене, и поездка в Тибет, и Жэнь Ци. В бескрайней белой комнате были только она и человек-рыба, и он уплывал от нее по воздуху. Дрожащие ноги не держали Цзяцзя, поэтому она сидела на полу, никуда не отбрасывая тени. Озадаченная, она позвала рыбочеловека, но не потому, что узнала в нем то, что искала, а потому, что он был единственным существом в поле зрения.

Рыбочеловек, должно быть, услышал. Она окликнула его достаточно громко.

– Не ждите меня к обеду, – проскрипел он осипшим голосом. – Не ждите. Начинайте без меня. И вообще, где я, черт возьми?

С этими словами он взмахнул в воздухе плавником и поплыл вперед, не обращая внимания на громкие мольбы о помощи. Цзяцзя поползла к нему, упираясь локтями в пол и волоча ноги, как раненый солдат, при этом браня рыбочеловека на чем свет стоит.

– Ты, ублюдок! Помоги, хладнокровное дерьмо! Отлично! Оставляй меня одну! – кричала она.

Цзяцзя проснулась: они уже прибыли в отель, где собирались провести следующие две ночи, но она не могла вспомнить, чем закончился сон. Вселившись в номер, она заперлась: ей хотелось сделать карандашный набросок, пока образ был свеж в памяти, чтобы, вернувшись в Пекин, снова попытаться нарисовать человека-рыбу. Она постаралась как можно тщательнее изобразить тело и обнаружила, что чем больше рыбочеловек обретал форму, тем больше она обретала надежду. С каждой линией, которую проводил карандаш, сердце билось быстрее, а мышцы напрягались. Когда Цзяцзя закончила работу над телом, ее руки дрожали – оттого, что она сжимала карандаш слишком крепко. Она взяла рисунок и положила рядом с тем, который нашла дома у ванны.

Никакого сходства не наблюдалось. Она положила оба рисунка перед собой и ощутила, как надежда, словно подвергшаяся химической реакции, превращается в холодную ярость. Она чувствовала себя так, словно неожиданно оказалась в конце длинного трудного пути. Что она делает? Рисует картинки, как ребенок, и надеется сделать выводы из бессмысленных набросков? Неужели ей не по силам сделать что-то еще?

Цзяцзя позвонила на ресепшен и попросила ножницы. Не дождавшись, достала из сумки щипчики для ногтей и начала кромсать и рвать свои рисунки рыб. Она начала с альбома для рисования, вырывая рыб, нарисованных в Лхасе рядом с рекой. «Механически нарисованные картинки» – так назвал их Жэнь Ци. Сперва она хотела разрезать их одновременно, однако стопка получилась слишком толстой, поэтому она разре́зала листы один за другим, а потом спустила бумажки в унитаз. Затем достала сложенный клочок бумаги, который лежал в застегнутом на молнию отделении бумажника.

– У нее есть эмоции, – сказал об этой рыбе Жэнь Ци.

Молодая женщина в длинной черной юбке принесла ножницы. Стоя у открытой двери, Цзяцзя прямо на глазах у женщины разрезала рисунок пополам, ровно посередине. Вот он, рисунок, в котором были эмоции. Когда часть с рыбьей головой упала на землю, на лице женщины появилось выражение беспокойства, если не паники. Служащая в ошеломлении стояла, слегка приоткрыв рот.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спросила Цзяцзя, стараясь говорить спокойно, но голос срывался, как будто у нее в горле застряло что-то, что она не могла проглотить.

Она натянула рукава на кисти рук, впилась ногтями в ладони, откашлялась и снова открыла рот.

Первой оправилась работница отеля.

– Извините, извините, извините, – испуганно пробормотала она, уставившись на Цзяцзя, а затем бросилась прочь и быстро шмыгнула за угол, путаясь в юбке.

Цзяцзя вышла в коридор и пару секунд простояла в ожидании. У нее возникло чувство, будто что-то вот-вот произойдет. Но никто не пришел. Вернувшись в номер, она посмотрела на два рисунка человека-рыбы: на тот, который только что закончила, и на набросок Чэнь Хана. Это были единственные рисунки, которые она не уничтожила. Наконец она положила их друг на друга и разрезала по центру.

Кто-то постучал в открытую дверь, а затем она услышала голос гида:

– Госпожа У, вы готовы идти ужинать?

Цзяцзя встала. Пожалуй, сейчас неплохо где-нибудь поужинать. Это пойдет ей на пользу. Она заглянула в ванную, чтобы причесаться, а когда вышла, Ти-Эс стоял у стола и указывал на ее рисунок.

– Я видел это существо, – объявил он.

Гид взял половинки рисунка и сложил их вместе.

– По правде сказать, – продолжил он, – сходство не полное. Но у нас в деревне действительно есть такая скульптура. Тело рыбы с человеческой головой. Она стоит в лесу рядом с речкой. Давно, еще с моего детства. Вырезана из большого бревна. Говорят, старик, которого мы зовем просто Дед, однажды увидел в стволе дерева очертания рыбы и решил сделать из него статую. Откуда вы о ней знаете?

– А Чэнь Хан ее видел? – спросила Цзяцзя.

Прежний страх исчез, как будто его никогда не было. Тупик был иллюзией, она нашла путь. Скульптура, чем бы она ни была, вероятнее всего, имела какое-то отношение к сну Чэнь Хана. Он наверняка ее видел.

– Поехали. Отправимся туда поскорее. Встретимся у машины через десять минут, – торопливо проговорила она. – Курс на вашу деревню.

– Думаю, сегодня слишком поздно. Уже темнеет, лучше остаться в…

– Что вы знаете о человеке-рыбе?

– О каком человеке-рыбе?

– О том, о котором вы только что говорили! О рыбочеловеке из бревна в вашей деревне!

– Человек-рыба? А, человек-рыба! – Он откинул голову назад и рассмеялся. – Какое замечательное имя! Я должен рассказать о нем Деду. Мы всегда говорим «скульптура». Но «человек-рыба» – это действительно волшебно. Я придумаю о нем какую-нибудь сказку и расскажу деревенским детям. Они будут в восторге.

Цзяцзя подошла к гиду и, схватив за плечи, сильно встряхнула. Должно быть, Ти-Эс понял, насколько она полна решимости и отчаяния, потому что замолчал, расслабился и перестал выпячивать грудь, отчего стал казаться еще более щуплым. Затем, ни слова не сказав, выбежал из номера, чтобы подготовить машину.

За тонкой пеленой облаков сияла луна, ночь была влажной, дул свежий ветерок. Они находились высоко в заснеженных горах. Когда джип свернул на ухабистую дорогу, Цзяцзя увидела группку деревенских жителей: они пили и танцевали у костра, пламя которого освещало молитвенные флаги, свисавшие с крыш или прикрепленные к столбам, вкопанным в землю.

Старик с седой косой, одетый в коричневый халат, медленно двинулся к машине. Ти-Эс припарковал джип и окликнул старика по-тибетски. В ответ старик махнул рукой, и Ти-Эс что-то крикнул, повернувшись к двухэтажному крестьянскому дому из белого кирпича недалеко от места парковки.

– Это и есть тот, кого мы называем Дедом. Он неразговорчив, – объяснил проводник. – Он мне как настоящий дедушка и, кажется, появился в нашей деревне, когда моя мать была еще маленькая.

На мгновение над костром взвился язык пламени, и Цзяцзя ясно разглядела лицо старика. В его взгляде, пронизывавшем насквозь, словно она была стеклянная, чудилось что-то знакомое. Как будто он был давним соседом, с которым она никогда не разговаривала, человеком, который знал о ней все, но держал это в тайне. Она поймала его взгляд и отвернулась.

Из двери вышла коренастая женщина средних лет с удивленным лицом и повела старика обратно к дому. На ходу она то и дело оборачивалась, чтобы посмотреть на Цзяцзя.

– Эта женщина – моя мать, – объяснил Ти-Эс, таща чемодан Цзяцзя к дому. – Никто толком не знает, откуда взялся Дед. Мать говорит, он просто появился однажды, но не помнит, когда именно. Она тогда была маленькая. Раньше наша деревня была гораздо более изолированной. Теперь, когда построили дорогу, по ней проезжает много автомобилей. Мама думает, Дед поселился у нас, когда начали строить первые дороги, соединяющие большие деревни. Может, приехал из соседнего поселения.

Семья выделила Цзяцзя отдельную комнату. Мать накормила ее жареной капустой и омлетом, извинившись, что после ужина осталось совсем немного еды. Стены в доме были выкрашены в бирюзовый, а на стене рядом со святилищем для статуй Будды висела картина с изображением желтых тибетских длинных труб – дунгченов. Почти вся мебель была сделана из дерева цвета изюма – диван, столы, алтарь. Весь дом пропах козьим маслом и ладаном – резкий запах, который годами впитывали дерево и кирпичи.

Цзяцзя хотела, чтобы Ти-Эс сразу провел ее к реке и показал человека-рыбу, но было уже поздно, и гиду стоило дать пообщаться с семьей после долгой разлуки. С нетерпением ожидая следующего дня, она открыла окно и впустила прохладный влажный воздух. Костер догорал, только четверо мужчин пили тибетское пиво чанг. У всех на коленях лежали ковбойские шляпы. Цзяцзя уселась на вышитую подушку и попыталась понять, о чем говорят ее соседи. Дед, казалось, жил в доме гида. Цзяцзя это показалось странным, так как ее семья никогда бы не приняла на постой неродного пожилого гостя. Она достала из сумки сигарету, на мгновение зажала ее между губ, а потом чиркнула спичкой и закурила.

Жэнь Ци так и не позвонил. Цзяцзя верила, что новый знакомый сдержит обещание. Он казался честным человеком. Может, он еще не нашел жену? Тогда он, по крайней мере, мог бы сообщить об этом.

Вспоминая разговор с ним, Цзяцзя потерла сквозь юбку родимое пятно в форме воздушного змея. Иногда она непроизвольно поглаживала его рукой, словно желая стереть. Вернулась головная боль, еще сильнее, чем прежде. Цзяцзя осторожно подтянула ноги к груди и обняла их. Она смотрела, как мужчины уходят от костра и как угасают последние угли, пока пульсирующая боль мало-помалу не стихла, а потом не прекратилась совсем. Услышав смех и болтовню, доносившиеся из гостиной, Цзяцзя накрыла ноги одеялом, сотканным матерью гида, прислонилась к стене и сидела так, пока полумесяц не исчез на посветлевшем небе.

Глава 13

Рыбочеловек был невелик. Цзяцзя легко могла его не заметить, если бы сама отправилась на поиски. Обрубок ствола дерева высотой около полутора метров, установленный на высоком каменистом берегу горной речки. Человек-рыба был вырезан, по-видимому, не особо тщательно. Это была даже не скульптура. Не то рыба, не то человек. Не укажи на него Ти-Эс, она, вероятно, прошла бы мимо. Кто-то надел ему на шею красную веревочку, завязанную бантом.

– Человек-рыба стоит здесь, сколько я себя помню, то есть очень давно, – произнес Ти-Эс. – Дед сюда иногда приходит, словно хочет убедиться, что он все еще на месте. Как вы думаете, что в нем такого особенного? Дед никогда не рассказывал.

– Мой муж сюда приходил?

– Насколько я знаю, нет, но это вполне вероятно.

Цзяцзя присела на корточки и провела пальцами по глазам человека-рыбы, представлявшим собой овальные отверстия с воткнутыми в них камнями. На бревне не было ни сучков, ни отметин от топора. Глубокие трещины создавали впечатление, будто лицо и тело покрыты морщинами, отчего рыбочеловек выглядел гораздо старше, чем она себе представляла. Цзяцзя попыталась сдвинуть бревно, но то словно приросло к скале. На его тыльной стороне была вырезана большая цифра 1.

Цзяцзя поднялась. Ей требовалось развеяться. На обратном пути в деревню Ти-Эс предложил поучаствовать в полевых работах, чтобы, как он выразился, «хоть раз в жизни изведать крестьянский труд». Этим она и занималась остаток дня, скорее чтобы ощущать почву под ногами, чем для чего-то еще.

Яки бродили по всей деревне, пощипывая траву или роясь в содержимом валявшихся на улицах мусорных мешков. Ти-Эс учил Цзяцзя пропалывать поле от сорняков. Она накинула на голову шарф, чтобы защитить себя от солнца. Она раньше не работала в поле.

– Всегда старайтесь вырывать корни, – повторял Ти-Эс снова и снова.

Убедившись, что она знает, как выглядят побеги ячменя, он оставил ее на небольшом участке.

Цзяцзя работала медленно и старалась в точности выполнять работу так, как ей показал Ти-Эс. Открытые солнцу руки горели. Иногда, выпрямляясь, чтобы размять спину, она смотрела в сторону поворота дороги. Накануне, когда они с гидом приехали, Дед, должно быть, сидел дома и наблюдал за тем, как они едут. Может, расспросить его о резной фигуре? Не слишком ли невежливо приставать к Деду с расспросами, зная, что он не любит разговаривать?

Вечером Цзяцзя ужинала с семьей гида. Дед, как старший, сел за стол первым, за ним – мать гида и, наконец, – сам Ти-Эс и Цзяцзя. Мать наготовила картошки и овощей, жаренных в раскаленном масле при постоянном помешивании. Потом она показала Цзяцзя, как едят цампу, смешав для этого ячменную муку с чаем из пахты и научив Цзяцзя скатывать ладонью шарики из получившегося теста.

– Ты должна запить их чаем из пахты, – с сильным акцентом произнесла мать. – Цампу без жидкости трудно глотать.

Цзяцзя почти ничего не ела: пища оказалась слишком острой. Сидя за столом, она наблюдала за Дедом. Он не улыбался, только жевал то, что ему накладывали на тарелку, и, громко прихлебывая, пил чай, который мать Ти-Эс постоянно ему подливала.

– Вы не привыкли к тибетской еде, – улыбнулась она Цзяцзя.

– Я здесь впервые, – объяснила Цзяцзя.

– Сын сказал, что Чэнь Хан – ваш муж. Я его помню. Ему очень понравилась тибетская еда.

– Да. Могу себе представить. – Цзяцзя замолчала, взяла чашку с чаем и поставила себе на ладонь, надеясь, что мать гида не станет расспрашивать о муже. – Я хочу кое-что спросить у Деда, – продолжила она. – Я знаю, что он говорит мало. Но я все равно хотела бы спросить.

Мать гида посмотрела на сына, потом на Деда. Старик кивнул и сунул руку в миску с цампой.

– Человек-рыба на бревне. Хочу узнать о нем побольше, – сказала Цзяцзя, не сводя глаз с Деда.

Дед некоторое время смотрел на шарик теста в своей руке, и Цзяцзя не могла понять, собирается ли он отвечать.

– Он не говорит об этом бревне, – нарушила, наконец, молчание мать.

– Он вообще ни о чем не говорит, – добавил Ти-Эс. – На вашем месте я бы сдался.

По очереди посмотрев на мать и Деда, Цзяцзя пришла к выводу, что оба что-то знают, но не хотят говорить. Дед пил чай и даже не смотрел на Цзяцзя, хотя та не сводила с него глаз. Ти-Эс повернулся к ней с выражением «я же говорил», и Цзяцзя поняла, что больше не сможет ни о чем спросить, по крайней мере сегодня.

После ужина деревня погрузилась в сон. Окна одно за другим тускнели, небо тоже темнело, и наконец Цзяцзя увидела за окном луну и звезды. Она не могла уснуть: ее мучили мысли, а кожа на руках горела от солнечного ожога. Она надела куртку, взяла телефон, чтобы светить им как фонариком, и выскользнула из дома. Путь к ручью запомнился легко – вверх по холму, мимо полей, и пятиминутный переход в направлении горы в форме свиньи. Она слышала невидимых животных, но не могла определить, кто это, и временами подумывала повернуть назад.

Теперь, после всего произошедшего, Цзяцзя не удивилась бы, обнаружив, что бревно двигается само по себе. Она обхватила его руками и снова попыталась поднять, но оно было слишком тяжелым. Тогда Цзяцзя осторожно прикоснулась к нему лбом, почувствовав кожей влажное холодное дерево. Оказавшись с рыбочеловеком наедине, она чувствовала себя так, словно давно его знала. Цзяцзя прислушивалась к журчанию реки, прижимаясь кожей к бревну и чего-то ожидая. Может быть, знака. Все вокруг находилось в движении – вода, деревья, насекомые, – но только не бревно. Бревно оставалось неподвижным и безмолвным. Она не знала, как долго оставалась с ним наедине, совсем потеряла счет времени.

Наконец Цзяцзя решила вернуться в деревню и по пути увидела силуэт человека, ковылявшего по грязной дороге. Ее вдруг охватила паника: надо было взять с собой хотя бы кухонный нож. Мужчина повернулся к ней – видимо, услышал шаги. Она посветила фонариком, надеясь, что это всего лишь Ти-Эс, отправившийся на ее поиски.

Но это был не он. Человек держал под мышкой костыль.

– Жэнь Ци? – произнесла Цзяцзя громким шепотом.

Он прикрыл глаза рукой и крикнул:

– Вы не могли бы выключить этот чертов свет?

Она выключила фонарик и поспешила к нему.

– Это я!

На мгновение он замер, узнавая, а затем снова закричал:

– У Цзяцзя!

Она быстро прикрыла ему рот рукой.

– Ш-ш-ш, – прошептала она. – Хотите перебудить всю деревню? Как вы меня нашли? Я ждала вашего звонка.

– Я искал жену. И не ожидал, что найду вас вместо нее! – весело откликнулся он и похлопал ее по спине.

– Ищете жену здесь посреди ночи? – засмеялась она и потянула его за руку. – Пойдемте. Я вам кое-что покажу.

– О! Вы его нашли?

– Тихо! Вы опять говорите чересчур громко.

Жэнь Ци отправился за Цзяцзя, при этом он забывал переходить на шепот и всякий раз, спотыкаясь, чертыхался.

Вдруг он указал на придорожное растение и воскликнул:

– Похоже на коноплю!

– Я подожду, если вы хотите ее сорвать, – улыбнулась Цзяцзя.

Когда она показала Жэнь Ци деревянную фигуру, то не видела его реакцию и вообразила, что в его глазах появилась усмешка, вызванная ее одержимостью. Он стоял к ней спиной, спокойный как удав, и некоторое время глядел на работу Деда. Но когда она подошла к Жэнь Ци и заглянула ему в лицо, то обнаружила, что ошиблась. В его взгляде не было ни насмешки, ни издевки – вообще ничего. Он смотрел на рыбочеловека, но не обращал на него внимания, как будто шел по оживленному тротуару, а рыбочеловек был просто одним из многих лиц. Она слишком многого ожидала от незнакомца. Зачем ему интересоваться дурацким бревном?

– Моего мужа звали Чэнь Хан, – тихо сказала Цзяцзя. – Он умер внезапно. Правда, странно. Он умер вниз головой в ванне в нашей квартире.

Она тихонько хихикнула и почувствовала, что презирает себя за это. Потом Цзяцзя залезла на скалу и присела на корточки, показывая Жэнь Ци положение тела Чэнь Хана, когда нашла его в ванне. Понимая, как нелепо выглядит ее поза, Цзяцзя быстро выпрямилась и протянула руку, чтобы помочь Жэнь Ци подняться к ней. Потом они присели по обе стороны от бревна.

– Перед смертью муж сделал рисунок существа, которое видел во сне здесь, в этой деревне, – пояснила она. – Человека-рыбы. У того было мужское лицо с большим лбом. Таким большим, что, когда на него смотришь, трудно сфокусировать внимание на других чертах. Но муж нарисовал все лицо, даже морщинки на губах. Кроме головы, все остальное было рыбьим. Правда, тело изображено менее подробно.

– Тело рыбы, голова человека, – пробормотал Жэнь Ци, выводя указательным пальцем на поверхности скалы какие-то знаки. – И с большим лбом.

– Меня не было рядом, когда он рисовал это существо. – Она сделала паузу. – Когда я представляю себе Хана, то вижу, как он держит в руке карандаш из гостиничного номера и рисует рыбочеловека. Как я уже говорила, меня рядом не было, но я все хорошо помню. Странно, правда?

– Должен сказать, это более чем странно.

Он достал сигарету.

– Дайте и мне, – попросила Цзяцзя и заглянула в его пачку, выбирая ту, которую ей больше всего хотелось взять.

Она прикурила первая, а затем поднесла пламя зажигалки к его губам. Сначала Жэнь Ци поколебался, но в конце концов глубоко вздохнул, покачал головой и тоже прикурил.

– Я пыталась воссоздать его набросок и маслом, и карандашом, – продолжила Цзяцзя. – Но все мои рыбы оставались безликими. Я не могу нарисовать лицо.

Жэнь Ци вздохнул, и они стали вместе слушать журчание речки. Наконец Цзяцзя вновь заговорила.

– Что вы имели в виду, говоря, что ищете здесь свою жену? – спросила она.

Он вынул изо рта сигарету и ответил:

– Здесь ее дом. Я надеялся, что она вернулась сюда.

Цзяцзя вспомнила точку, показанную им в Лхасе на карте. Он не сообщил тогда названия деревни, но то, что ее случайный знакомый приехал именно в эту, почему-то не казалось ей удивительным. Это казалось правильным. Они были здесь вместе, ища самое важное.

– Завтра порасспрашиваем людей, у которых я остановилась, – предложила Цзяцзя. – Если твоя жена родом отсюда, они должны ее знать.

– Но у меня есть предчувствие. Можно сказать, нутром чую, что сейчас ее здесь нет. Не могу сказать почему, но это место кажется мне чужим. – Жэнь Ци дотронулся до бревна. – Даже холодным.

– Посмотрим утром, – улыбнулась Цзяцзя.

Но Жэнь Ци уставился прямо перед собой.

– Знаете, вы хорошая художница, – сказал он. – Вы молодец, и я не шучу. Я видел, как вы рисуете. Так что же мешает вам нарисовать лицо человека-рыбы? Подумайте об этом. Может, оно просто не предназначено ни для вашей кисти, ни для вашего карандаша.

Цзяцзя щелкнула зажигалкой и уставилась на пламя.

– Меня всегда зачаровывали вещи, связанные с водой, но всякий раз, когда я пыталась их написать, меня постигала неудача. Вероятно, я просто настраиваю себя на провал.

– Неверно. – Жэнь Ци выхватил зажигалку, взял Цзяцзя за плечи и развернул к себе. – Вам просто требуется новое лицо, чтобы написать его на картине, – произнес он, уставив палец в нос Цзяцзя, а затем указав им куда-то вбок. – Не нужно слепо копировать то, что нарисовал ваш муж.

Они снова надолго замолчали. Цзяцзя погрузилась в мысли, чувствуя на своих плечах следы, оставленные его руками.

– Что вы всегда пишете пальцем? – спросила Цзяцзя.

– А, я это даже не осознаю. Возможно, так же, как вы не замечаете, что делаете с зажигалкой, которую постоянно держите в руке.

Он сжал левую руку в кулак, отставив большой палец, и несколько раз его согнул.

– Я часто так делаю?

– Да, бывает, – рассмеялся он. – Даже если у вас в руке нет зажигалки. Хотите выпить?

Он достал из рюкзака бутылку ячменного вина.

Они пили из бутылки по очереди. Алкоголь слегка обжигал горло Цзяцзя, и та чувствовала, что оживает.

– Думаю, это напиток небес, – мечтательно произнес Жэнь Ци. – В нем есть какая-то чистота. Вам не кажется?

Цзяцзя рассмеялась.

– Я серьезно, – обиделся Жэнь Ци.

– По мне, это скорее напиток из ада. Кислый и воняет тухлятиной.

– Что ж, вы хотя бы не возражаете против того, что по вкусу он явно из другого мира.

Подойдя к деревне, они увидели Деда. Тот расхаживал по вспаханному полю с длинной палкой в руках. Когда Цзяцзя и Жэнь Ци приблизились, они увидели, что Дед делает в земле лунки и что-то в них сажает.

– Сейчас почти два часа ночи, что он может сажать? – прошептала Цзяцзя.

– Он стар. Ему не спится.

Шепот Жэнь Ци оказался чересчур громким. Дед обернулся и помахал им рукой, приглашая присоединиться. Не в силах ответить отказом, слегка ошеломленная Цзяцзя пошла к нему, стараясь не наступить на только что сделанные посадки. Жэнь Ци последовал за ней, подволакивая больную ногу. Старик протянул Цзяцзя палку и жестом велел повторять его движения. Она почувствовала, что должна повиноваться, воткнула жердь в землю и поворачивала, пока не получилась ямка глубиной примерно в ладонь. Дед покачал головой, давая понять, что ямка чересчур мелкая. Цзяцзя продолжила работу. Жэнь Ци подбадривал ее. Наконец Дед, положив ладонь на ее руку, велел остановиться. Он достал что-то из кармана и подал знак посадить в лунку.

Это была цветочная луковица. После того как Цзяцзя посадила ее и присыпала землей, Дед предложил Жэнь Ци посадить еще одну.

– Нет-нет. Я не любитель садоводства, – объяснил Жэнь Ци, зевая, как будто властная аура Деда не имела на него никакого влияния.

Дед слегка нахмурился и принялся копать следующую ямку.

Жэнь Ци еще не успел найти жилье, поэтому Цзяцзя предложила ему переночевать в ее комнате. Она попросила у Деда разрешения, и тот одобрительно кивнул. Жэнь Ци достал из рюкзака одеяло, расстелил его поверх трех подушек и устроился у дальней стены.

– Худшие дни дарят лучшие воспоминания, – пробормотал он. – Моя жена всегда так говорила.

Вскоре его дыхание стало глубоким и ровным; Цзяцзя лежала на боку, осторожно положив палец на родимое пятно.

Она очнулась на глубине, в холодной темной воде. Она уже хорошо знала этот подлинный пронизывающий холод. Инстинктивно принялась искать серебристую рыбку, которая в прошлый раз мерцала, как Полярная звезда. Отталкиваясь от воды ногами, она поднималась все ближе к поверхности. Вдруг в отдалении что-то появилось. Рыба стала гораздо больше, чем раньше. Цзяцзя изменила направление и поплыла за ней, работая ногами все сильней, борясь с пронизывающим холодом. Каждый вдох был болезненным и казался последним.

Теперь рыба плыла по-другому – сильнее махала хвостом. Это напомнило рыбочеловека из ее сна. Цзяцзя держала кого-то за руку. Рука была теплой, пухлой, сильной и, казалось, принадлежала Чэнь Хану.

«Поплыли, Чэнь Хан», – подумала Цзяцзя, не сводя глаз с рыбы и опасаясь, что, если отвернется, та снова исчезнет.

Нет уж, на этот раз она ей этого не позволит.

Но так и случилось. Рыба исчезла; держа ее за руку, на коленях рядом с ней на деревянном полу стоял Жэнь Ци. На его лицо падал лунный свет, а ладонь была холодной и шершавой, как наждак.

Глава 14

– Выгляни наружу, – произнес Жэнь Ци.

Он крепко сжал руку Цзяцзя, а затем отпустил.

Цзяцзя посмотрела в окно. Хотя было еще темно, она увидела силуэты, по меньшей мере, десятка людей, собравшихся под окнами дома.

– Надень куртку и пойдем вниз.

Жэнь Ци взял костыль, открыл дверь и принялся спускаться по узкой лестнице.

Цзяцзя чувствовала твердый пол под собой, разреженный воздух Тибетского нагорья, тягу к жизни в каждой своей клетке и бодрый ток крови в жилах. Куда подевалась вода? Неведомое существо тоже исчезло вместе с нею. Видел ли все это Жэнь Ци? Теперь что-то происходило снаружи, в мире, где существовали воздух и земля, где водная стихия имела границы.

Что бы ни происходило на улице, это было очень важно. Пришли даже разбуженные соседи. Может, вернулась жена Жэнь Ци? Он очень быстро присоединился к толпе. Это была бы восхитительная новость, которой можно порадоваться. Но все тело Цзяцзя ныло так, словно у нее порвались сухожилия. Бедняжка не могла представить, как она пожимает руку жены Жэнь Ци и поздравляет его самого с долгожданной встречей. Она снова легла и положила руку на лоб, ожидая, пока ночь улетучится из головы.

Но люди пошли вверх по лестнице, она услышала топот ног по ступеням. Жэнь Ци ткнул костылем в дверь.

– Вы снова заснули? – ворвался в комнату его хриплый голос.

– Что случилось? – спросила Цзяцзя.

Она не двигалась с места и молча ждала, когда Жэнь Ци объявит о возвращении своей любимой, которую стоило стольких трудов отыскать. Она ждала слов извинений в том, что он не может больше сопровождать ее в поисках рыбочеловека. Что он желает ей удачи во всех начинаниях, намерен учиться у прошлого и жить дальше, благодаря судьбу за все.

Но вместо этого Жэнь Ци произнес:

– Старика нет.

Цзяцзя повернула к нему голову.

– Вставайте. – Жэнь Ци порылся в сумке Цзяцзя и бросил ей куртку. – Скорее.

Цзяцзя не поняла, что он хочет сказать. Она никак не могла взять в толк, говорит он о Деде или о ком-то еще, а также имеет в виду, что человек, о котором идет речь, минувшей ночью пропал или скоропостижно скончался. Встать с кровати ее побудило то, что жена Жэнь Ци на данный момент не нашлась.

Жэнь Ци, ожидавший у двери, нетерпеливо смотрел в комнату, где Дед обыкновенно спал вместе с детьми. Остальные стояли неподалеку, шумно обсуждая что-то по-тибетски.

Цзяцзя присоединилась к Жэнь Ци, и они вдвоем прошли мимо гостиной в коридор на другой стороне дома. Ти-Эс заметил их первым.

– Может, мы разговариваем слишком громко? – спросил Ти-Эс и смущенно посмотрел на Жэнь Ци.

– Это мой друг Жэнь Ци, – объяснила Цзяцзя. – Он приехал вчера поздно вечером, и Дед согласился, чтобы он лег в моей комнате.

– Вы видели Деда? – спросил Ти-Эс. Нос у него был красный, глаза влажные. – Он пропал.

– Мы видели его у окраины деревни два или три часа назад. Он еще не вернулся? – спросила Цзяцзя.

– Странно, – отозвался Ти-Эс. – Мама проснулась и ничего не услышала. Это ненормально, подумала она, обычно либо лают собаки, либо завывает ветер, либо храпят мужчины. Здесь никогда не бывает тихо. Тогда она проверила дом и обнаружила, что кровать Деда пуста. Все дети были в комнате и спали. Но Дед пропал, и никто не слышал, как он ушел. Мы обыскали всю деревню.

Ти-Эс встал руки в боки и повернул голову, чтобы оглядеть гостиную, будто Дед мог внезапно появиться в облаке дыма. Жэнь Ци ненадолго вышел и вернулся с чем-то, зажатым в руке.

– Посмотрите на это, – предложил он Цзяцзя, протянув вперед ладонь.

На ней лежала деревянная фигурка рыбочеловека размером с чайную чашку. На тыльной стороне была вырезана цифра 9.

– Их там целая полка, – добавил он.

Цзяцзя отправилась в спальню. Жэнь Ци, прихрамывая, шел за ней. Действительно, на подоконнике рядом с кроватью Деда стояла целая коллекция людей-рыб. Некоторые были вырезаны из дерева, другие из камня. Слабый свет единственной лампочки окрашивал фигурки в цвет хурмы. В тени рядом с ними лежала стопка фотографий. На верхнем фото был изображен маленький мальчик в свитере с Микки-Маусом, позирующий рядом с ослом. Снимок был сделан на въезде в деревню.

– Похож на меня в молодости, – прокомментировал Жэнь Ци. – Только чуть пощекастее.

Цзяцзя взяла стопку и стала изучать фотографии.

– Дед любил фотографировать, – пояснила мать, подойдя к Цзяцзя со спины. – Однажды он спас путешественника от волков, и в благодарность тот подарил ему фотоаппарат. С тех пор Дед фотографировал всех, кто приезжал в нашу деревню. Камера – его маленькое сокровище. Но он не взял с собой даже ее.

В комнату вошел запыхавшийся брат гида и что-то произнес по-тибетски.

– Он не смог найти Деда в горах, – перевела мать, покачав головой. – Мы обратимся в полицию. Остается надеяться, что волки здесь ни при чем.

Ее голос слегка дрожал.

Фотографии были самых разных размеров, на многих виднелись пятна. Цзяцзя определила, что многие из них были сделаны десятки лет назад, когда и деревня, и путешественники были беднее. На более недавних снимках они чаще всего стояли рядом с машинами, а самые отважные, похоже, добрались на горных велосипедах. Цзяцзя рассматривала бесконечные восторженные улыбки, страстные объятия и поднятые вверх большие пальцы, пока ее взгляд не остановился на самой обычной фотографии: половина армейского зеленого мотоцикла с коляской, мокрая грязь на дороге, размытая черная собака и пара, удаляющаяся от камеры. В правом нижнем углу красными цифрами дата: «19.06.87».

В отличие от других фотографий, на которых объекты съемки позировали перед камерой, эта выглядела неудачной: момент был недостаточно интересным, чтобы его запечатлеть. Возможно, именно поэтому Цзяцзя она показалась особенно притягательной. Женщина была одета в красную кофту. Мужчина держал в одной руке бежевый пиджак, а другой поддерживал женщину под локоть, чтобы та не упала.

– Я помню эту пару, – заметила мать гида и, глядя на фото, прищурилась. – Женщина была беременна. Помнится, они тоже приехали из Пекина… или из Тяньцзиня? В общем, из какого-то города на севере. Они пробыли у нас довольно долго и очень подружились с Дедом.

Мать гида осторожно опустилась на кровать и велела Цзяцзя и Жэнь Ци сесть рядом с ней. Проснувшись посреди ночи, она так и не надела свое тибетское платье и не заплела косу. Вместо этого волосы были завязаны в свободный хвост. На ней были синие спортивные штаны и белый свитер, но на запястье все же висели четки. Соседи вернулись в свои дома, и в комнате наступила тишина. Ти-Эс и его брат тоже ушли – возможно, звонить в полицию.

Мать гида взяла фигурку человека-рыбы.

– Вы хотели узнать об этом существе? – спросила она. – Когда я была маленькая, Дед часто рассказывал, что это проводник в мир, где воздух заменяется водой, а свет тьмой. Он называл его миром воды. Он говорил, что это мир, где нет никаких преград. Он был им одержим и рассказывал о нем всем, особенно немногим путешественникам, которые останавливались в нашей деревне по пути в Лхасу. Он болтал с ними о том, как пытался попасть в мир воды… Хотите чаю с пахтой?

Цзяцзя покачала головой.

«Мир без преград», – повторила про себя Цзяцзя.

– Я так и не смог привыкнуть к вкусу пахты. Даже с тибетской женой, – извинился Жэнь Ци.

– Те, кого вы видите на фотографии, были хорошими людьми, – продолжила мать гида, пробежав пальцами по четкам. – Добрыми. Дед проводил с ними много времени. Женщина научила его делать эти маленькие скульптуры. Но когда они уехали, он вообще перестал разговаривать. Я не знаю, что случилось, однако он перестал говорить о мире воды. Он только продолжал делать фигурки. Даже нумеровал их. Та, которую вы видели у реки, тоже работа Деда. Она была первой. Но я знаю, что он все эти годы пытался проникнуть в тот мир, хотя и молчал об этом. Я могу это утверждать, потому что он продолжал сажать тюльпаны.

– Тюльпаны? – перепросил Жэнь Ци.

– Перед тем как пойти спать, мы видели, как он их сажал, – вспомнила Цзяцзя.

– Тюльпаны никогда не цветут, поэтому их никто не видит, – продолжила мать гида. – Но старик упрям, он сажает их весь год. Даже зимой. По словам Деда, человек-рыба возьмет тюльпаны в обмен на то, чтобы привести его в мир воды. С тех пор как Дед появился в нашей деревне, он весь год сажает тюльпаны. Возможно, он уже ушел в тот, другой мир. Но я проверила: цветы не выросли.

В комнате воцарилась тишина. На мгновение единственным звуком стал лай собак за окном, то близкий, то далекий.

– Может показаться, старики всегда были такими, какие есть, – задумчиво произнесла мать гида. – Делают то, что делают, вырезают фигурки и сажают тюльпаны. А на самом деле прошло так много лет. Но кажется, будто они были такими с начала времен.

Женщина глубоко вдохнула, на мгновение замерла и выдохнула. Сгорбленная, с прядями волос, заправленными за уши, она сидела и смотрела вдаль, будто секретарша, возвращающаяся домой из офиса на метро. Затем поднялась с кровати, улыбнувшись тихой улыбкой, которая исчезла так же внезапно, как появилась. Жэнь Ци и Цзяцзя тоже встали.

– Все это полная ерунда, – призналась мать гида, когда они втроем направились к двери. – Но я рада, что все вам рассказала.

– Можно я оставлю фотографию у себя? – спросила Цзяцзя.

– Уверена, Дед не стал бы возражать, – ответила женщина и стала спускаться по лестнице.

Глава 15

Вернувшись в свою комнату и бережно положив фотографию на ладонь, Цзяцзя опустилась коленями на деревянный пол лицом к окну. Горы, нагроможденные одна на другую, казались спящими зверями, и к этому часу их тени, сползшие на долину, успели принять форму кормушки для этих животных. Казалось, будто день никогда не сдвинется с места.

– У Цзяцзя, – обратился к ней Жэнь Ци. – Как по-вашему, почему вы здесь оказались?

Цзяцзя потерла ладонями заледеневшие ступни.

– Я была там, в мире воды, – призналась она.

Жэнь Ци с громким стуком опустился рядом с ней на пол.

– Значит, он существует? – спросил он.

– Кажется, я там была, – сказала Цзяцзя. – Хоть и не знаю, как это получилось.

Жэнь Ци сел по-турецки.

– Тогда почему вы по-прежнему ищете рыбочеловека? Если вы были в мире воды, вы наверняка его видели?

– Я его там не видела. Я только была в воде. Но каждый раз я боялась, что останусь там навсегда. Вода будто знала об этом. Она как бы выплевывала меня.

Жэнь Ци задумался. Несколько раз он открывал рот, собираясь что-то сказать, но передумывал и, наконец, полез в нагрудный карман за сигаретой.

После нескольких нетерпеливых затяжек он сказал:

– Знаете, когда говорила эта женщина, я не мог отделаться от мысли, что и моя жена там, в водяном мире.

Цзяцзя взяла сигарету из его пальцев и затянулась.

– Зачем ей там быть? – спросила она.

– Ее нет уже больше месяца.

Он вытер лоб рукой, взял у Цзяцзя фотографию и принялся внимательно ее рассматривать.

– Это определенно неудачная фотография, – произнес он, провел по снимку рукой, словно сметая пыль, и отдал обратно.

– Вы не знаете, почему пропала ваша жена, и потому думаете, что она в мире воды. Но вы не понимаете, что это такое. Увы, мы объясняем вещи, которые не понимаем, используя другие вещи, которые тоже не понимаем.

– У Цзяцзя, я считаю, все, что с нами происходит, не случайно. Вы верите в судьбу?

Цзяцзя не ответила.

– А я верю, – продолжил Жэнь Ци. – Думаю, сама судьба свела нас здесь вместе, У Цзяцзя. Должна же быть причина, по которой я узнал о мире воды. Я останусь в этой деревне, найду рыбочеловека, посажу тюльпаны, если понадобится, и найду мир воды, а в нем – свою жену.

Он сиял, как потерявшийся мальчик, который внезапно осознал, что нашел путь домой. Цзяцзя понимала его страдания. Он чувствовал муку, которая внове для человека, испытывающего боль. Эта мука пробуждает скорее надежду, чем смирение, и оставляет особо глубокие шрамы. Он был еще так молод.

– Неопределенность, связанная с пропавшей женой, наверное, очень вас тяготит, – вздохнула Цзяцзя.

– Боль есть боль, – спокойно произнес Жэнь Ци. – Ее вызывают разные вещи, но, в конце концов, все мы чувствуем ее одинаково. Воспоминания остаются с тобой, как запах табака на пальцах. Его не смоешь мылом.

Помолчав еще несколько секунд, Жэнь Ци попросил:

– Расскажите мне еще о мире воды.

Цзяцзя призадумалась. Казалось, он спрашивает о чем-то глубоко личном. Так просят раздеться и раздвинуть ноги. Рассказать то, что он хотел услышать, – если бы она вообще могла перевести свои переживания в слова, – для нее было все равно что разбиться, словно яйцо, и позволить жидкости выплеснуться наружу, не оставив ничего себе. Но она не могла отказать этому человеку, не могла замкнуться. В тот момент, когда она, плавая в холодной черной воде, обнаружила, что коснулась его руки, ее раковина уже треснула. Она собралась с мыслями и заговорила.

– Вот что я могу вам рассказать, – осторожно произнесла она. – В мире воды, если я действительно была там, никого нет. В этом мире ты словно распадаешься на части. Тело, эмоции, восприятие и мысли разделяются на составляющие компоненты, как распадается на отдельные страницы разорванная книга. Там есть рыба, серебряная рыба, но это все. Остальное – просто кромешная тьма. Людей там нет. И ты сам больше не человек. Поэтому я могу утверждать, что вашей жены там нет. Но даже если она там, вы ее не увидите. Во всяком случае, такой, какой привыкли видеть. Она тоже не будет вас искать. Это пугающе пустое место, которое в то же время до жути переполнено собственным содержимым. Понимаете, о чем я?

Цзяцзя испытующе посмотрела на собеседника.

– Страшно, – отозвался Жэнь Ци.

– Поначалу это пугает. Но когда забываешь о страхе, то чувствуешь холод. Словно тебя окружает лед, который никогда не растает. Я говорю не об обычном холоде, а о чувстве, будто ты навсегда останешься прежней и больше ничего не изменится. Вы знаете, каково это?

Жэнь Ци несколько раз задумчиво коснулся своего уха.

– Я думал, моя жена всегда будет со мной, – признался он. – Как девушка из моего романа, в которую я влюбился. Я думал, мы навсегда останемся такими, как прежде, будем коротать век в нашей маленькой квартирке, есть одну и ту же кашу на завтрак, воевать с водой в душе, то слишком горячей, то холодной. Но теперь она исчезла, как пыльца, разносимая ветром. И ничто уже не станет прежним. А потому, отвечая на ваш вопрос, скажу: нет, я не думаю, что знаю, каково это.

Цзяцзя чуть кивнула. Небо посветлело, хотя солнца еще не было видно.

– Но к черту все это. Мой план – ее найти. А каков ваш план, У Цзяцзя? – спросил Жэнь Ци.

– Я уезжаю, – ответила Цзяцзя, сама удивленная тем, как быстро приняла решение. – Не думаю, что найду здесь еще какие-нибудь ответы.

Цзяцзя смотрела на постепенно пробуждающийся мир, и на мгновение ей пришло в голову, что ничто в нем не остановилось из-за исчезновения Деда. Волки шли на охоту, муравьи строили муравейники, птицы добывали корм для птенцов. Мать ее гида стояла на крыше ослиного сарая и бросала сено животным.

Цзяцзя прокрутила в голове все произошедшее. Смерть Чэнь Хана привела ее сюда. Здесь она встретила Деда, который знал о мире воды и делал фигуры человека-рыбы, но минувшей ночью исчез. Мать гида дала фотографию. Изображенная на ней пара, должно быть, имела какое-то отношение к Деду и миру воды. Человек-рыба требует тюльпанов, но те еще не зацвели.

Ей нужно было немного поспать. Жэнь Ци, казалось, это почувствовал. Словно животное, случайно забредшее на чужую территорию, он отполз на свою половину комнаты и достал блокнот. Он ничего в нем не написал, только открыл на чистой странице и принялся почесывать подбородок. Цзяцзя свернулась калачиком под одеялом и отвернулась.

Она представила себе тюльпаны. Целое поле. Представила, что сейчас ночь, и луна льет на землю бледный кремовый свет. Распустились тысячи бутонов. Бутоны превращались в белые цветы один за другим, и постепенное раскрытие каждого убаюкивало Цзяцзя, погружая в сон все глубже.

Когда на следующее утро Цзяцзя собрала вещи, Деда все еще не было. С восходом солнца он не пришел обратно. Казалось, в деревне возникло тайное согласие, что, если Дед не появится и на второй день, значит, он не вернется никогда.

Теперь настала очередь и Цзяцзя покинуть деревню. Родственники гида стояли перед домом и, размахивая руками, просили ее навестить их еще раз. Она помахала в ответ и ответила, что постарается. Исчезновение, подумала она, на самом деле не что иное, как отъезд без прощания.

Жэнь Ци настоял на том, чтобы проводить ее до машины. Тяжело дыша, он проковылял мимо поля и поднялся на холм.

– Где вы остановитесь? – спросила Цзяцзя.

– Я спросил, нельзя ли мне заплатить и остаться здесь. Но Ти-Эс знает мою жену, а потому отвел меня к ее родным. Они разрешили на некоторое время остаться у них, – ответил Жэнь Ци. – Раньше я даже не был знаком с ее родителями.

– Они знают, где ваша жена?

– Понятия не имеют. Говорят, она с ними не связывалась. Но не волнуйтесь, я найду и человека-рыбу, и свою жену, а потом сообщу вам об этом.

– Конечно.

– Вы не собираетесь снова прогуляться у реки? – спросил Жэнь Ци.

Цзяцзя покачала головой. Дело было уже не в фигуре человека-рыбы, она была лишь одной из многих причин, приведших ее сюда. Она решила, что когда-нибудь вернется, чтобы все это зарисовать. Возможно, тоже приедет на армейском зеленом мотоцикле, привязав сзади свои полотна. На мгновение она почувствовала, что горы вокруг стали выше.

Ти-Эс ждал ее у въезда в деревню с уже открытым багажником. Перед тем как Цзяцзя села в машину, Жэнь Ци положил руку на ее плечо. Это было теплое, нежное прикосновение, продолжавшееся на секунду дольше, чем она ожидала. Как будто что-то перетекало к ней через его пальцы.

– Счастливо долететь, – попрощался Жэнь Ци.

– До следующей встречи, – отозвалась Цзяцзя.

Слова застревали в горле. Казалось, они прилипали к нему, как мед, льющийся из банки. Она рывком распахнула дверцу машины.

Жэнь Ци поправил костыль под мышкой и спросил:

– Как вы думаете, ваш муж тоже там? В мире воды? В конце концов, именно он показал вам человека-рыбу.

Цзяцзя помолчала. Мимо пробежала ватага детей, возвращавшихся из школы. В ее сознании возник образ Чэнь Хана, стоящего на коленях в ванне и прижавшегося лбом ко дну. Она решительно покачала головой.

– Он мертв, – отрезала она и забралась в джип.

– Это верно, – произнес Жэнь Ци тоном, который люди используют, когда чего-то не понимают, но боятся переспросить.

Он захлопнул за ней дверцу и отступил на шаг от машины. На его губах появилась сдержанная улыбка.

Ти-Эс завел мотор и с трудом развернулся на узкой дороге. Перед отъездом Цзяцзя успела мельком взглянуть на поле, где меньше суток назад Дед посадил тюльпаны. На поле действительно не было ни одного листика, хотя Дед сажал там цветы уже много лет. Как только они добрались до поворота дороги, крестьянские дома стали исчезать один за другим, пока деревня, наконец, совсем не пропала из виду. Началась восьмичасовая поездка по серпантину горных дорог, поездка, располагающая к медитации. За левым поворотом следовал правый, снова и снова, пока они не потеряли счет, сколько поворотов уже сделали и сколько еще осталось. Через некоторое время стало казаться, будто они все время едут прямо и движется не машина, а дорога под ними.

Цзяцзя возвращалась домой, и ее мысли тоже начали возвращаться в Пекин, к Лео. Она достала телефон и лишь тут поняла, что с момента их последней встречи Лео ей не писал. Она представила себе его в баре, с зачесанными назад волосами, в галстуке-бабочке, выжимающего лимоны. Когда в последний раз чей-то образ приносил ей столько утешения? Мысль заставила ее ужасно заскучать по нему.

В самом деле, сколько они не виделись? Подсчитав время, понадобившееся, чтобы закончить картину госпожи Вань и приобрести билеты, Цзяцзя поняла: разлука с Лео длилась больше месяца. На прощание она попросила Лео не ждать, и это было правильно с ее стороны. Но сейчас хотелось рассказать ему обо всем: о фигуре человека-рыбы, о рассказах, которые она слышала, о луковицах тюльпанов, о писателе, с которым она познакомилась, о фотографии.

Дорога продолжала выписывать кружева вокруг гор. Что, если Ти-Эс заснет? Машина упадет с обрыва, и оба они погибнут. Скорее всего, никто не найдет их в этих затерянных горах, и их разложившиеся тела смешаются с землей. Если Лео действительно ждет ее возвращения, она разочарует его.

Внезапная потребность в Пекине царапнула сердце. Она должна снова оказаться в одном городе с Лео. Ей требуется знать: если она пойдет в нужном направлении, то найдет его. Мысли громоздились, подобно согретым солнцем камням. Она закрыла глаза и попыталась успокоиться.

Глава 16

Цзяцзя подошла к двери квартиры отца, нажала на кнопку звонка и глубоко вздохнула.

Когда самолет приземлился, она подумала было зайти в бар Лео, но вместо этого взяла такси и прямо из аэропорта поехала к отцу. Она не была там больше двух лет. Ей хотелось спокойно поговорить с отцом о его женитьбе и сказать, что вернет деньги. Цзяцзя не хотела быть ему обязанной. Поскольку отец теперь был женат на Сяо Фан, она представляла себе, что квартира будет тщательно украшена вазами с цветами, яркими покрывалами, фотографиями в рамках и, кто знает, возможно, она застанет там даже толстую пятнистую кошку.

Дверь была цвета черного чая. Она медленно открылась, и на пороге появился отец в голубой пижаме с номером «Жэньминь жибао» в руке.

– Цзяцзя! – Увидев дочь, отец распахнул дверь. – Я и не знал, что ты вернулась, – весело добавил он, подняв седые брови.

Даже Цзяцзя была поражена, насколько искренне он обрадовался. Она заставила себя улыбнуться и втащила чемодан в квартиру.

– Я решила зайти, – проговорила она. – Спасибо за деньги. Сяо Фан сказала, что они от тебя. Я ими не воспользовалась и хотела бы вернуть.

– Оставь. Я знаю, они тебе понадобятся, – сказал отец.

Он наклонился и пошарил в обувном шкафчике в поисках тапочек.

– Я могу остаться в носках, – предложила Цзяцзя и села на стул, чтобы развязать шнурки. – Я нашла жильцов в свою квартиру, так что деньги у меня будут.

– Ты простудишься. Ноги не должны мерзнуть. Сяо Фан всегда велит соблюдать осторожность. Вот, держи.

С этими словами отец поставил перед Цзяцзя красные тапочки. Он повернулся и пошел в гостиную, и она обратила внимание на его спину. Если бы у нее был контрольный список симптомов старения, там оказались бы отметки в каждой графе. Отец похудел, несмотря на небольшой обвисший живот. Раньше он всегда держал спину прямо, но сейчас немного сгорбился, и в результате шея вытянулась вперед. Кожа на руках была морщинистая, в темных пятнах.

Сяо Фан не было дома, но ее присутствие чувствовалось повсюду. На сандаловых книжных полках над диваном стояло несколько справочников по народной медицине. Отец Цзяцзя читал только книги по истории и философии. Пульты от телевизора, DVD-плеера и проигрывателя ровно лежали на чайном столике, как солдаты, спящие в палатке полевого лагеря. В углу комнаты Цзяцзя увидела зеленый коврик для йоги, аккуратно свернутый и прислоненный к стене. В комнате пахло эфирными маслами. Похоже, лимоном или лаймом.

«Забавно, – подумала Цзяцзя, – что женщина может так легко завладеть жизненным пространством мужчины».

– Не хочешь сходить куда-нибудь поужинать? – спросил отец, но тотчас передумал и предложил: – А впрочем, почему бы нам не остаться дома? Сяо Фан уехала на выходные, но я что-нибудь приготовлю.

– Может, лучше я? – спросила Цзяцзя.

Она не знала, что отец умеет готовить, и не припоминала, чтобы когда-нибудь ела блюда, им сделанные.

– Я весь день не двигался! – воскликнул он, толчком плеча усадил дочь на диван, а затем протянул ей один из пультов, тот, что лежал посередине. – Посмотри телевизор или вздремни. Чай под столом.

Она посмотрела на часы. Было десять минут шестого.

– Пойду куплю продуктов, – поспешно объявил он и отправился в спальню переодеваться. – Если хочешь, можешь приготовить рис! – крикнул он оттуда.

Вскоре отец появился в простой футболке и черных брюках. После того как он, взяв ключи от машины, закрыл за собой дверь, Цзяцзя нашла в кухонном шкафу пакет риса, отмерила порцию на двоих, промыла три раза и включила плиту. В гостиной зазвонил телефон, и она машинально бросилась к нему, а потом какое-то время смотрела на аппарат, не в силах решить, стоит ли брать трубку. Что, если это Сяо Фан? Разговаривать с ней не хотелось. В конце концов, сказала себе Цзяцзя, если человек на другом конце провода продолжает звонить после пяти гудков, ситуация чрезвычайная и нужно ответить.

После трех гудков телефон замолчал. Цзяцзя еще несколько секунд смотрела на него, на случай, если кто-то позвонит снова, но ничего не произошло. Она с облегчением села на диван и достала фотографию, привезенную из Тибета. Даже со спины она могла сказать, что мужчина был молод. А женщина казалась легкой, как листик. Цзяцзя с трудом могла представить, что внутри нее развивается еще одно живое существо.

Потом Цзяцзя решила принять душ. Так восхитительно было встать под горячую воду в гостевой ванной и тщательно вымыться. Она уже несколько дней не принимала настоящий душ. С тех пор как она приехала в родную деревню Ти-Эса, мыться означало просто обтираться влажным полотенцем. Она дважды вымыла голову, несколько раз намылилась и долго стояла под струями воды.

Она вышла из ванной и обнаружила, что отец вернулся и занят нарезкой моркови. Цзяцзя села на диван и позволила воздушному потоку от кондиционера мягко ее обдувать. Потом ей стало холодно, и она повернулась к книжным полкам, чтобы чем-нибудь себя занять. Ницше, Руссо, Дидро, Сунь-цзы и другие книги выстроились на полках рядом с десятками томов, посвященных династии Ляо, – эпохе, которая особенно интересовала отца с самого детства. Он никогда не мог объяснить, почему питает такую нежность к этой династии. Остальные находили это довольно странным. Династия Тан, эпоха воюющих царств, или династия Цин предлагали гораздо больше захватывающих сюжетов.

Цзяцзя ничто из этого не заинтересовало. Она не собиралась брать в руки «Общественный договор» и углубляться в чтение. Она переместилась к другому концу полки и перед подборкой книг по истории Бургундии заметила каменную фигурку размером с ладонь. Это был рыбочеловек, стоявший среди других маленьких украшений на полке как любопытный сувенир. На мгновение она замерла. Зачем отцу понадобился рыбочеловек? Почему она не замечала его раньше? А может, она все-таки видела его прежде? На миг Цзяцзя почувствовала потрясение. Все тело внезапно охватила слабость. Она попыталась успокоиться, повернула рыбочеловека и увидела, что спина у него гладкая, без номера. Эта фигурка, в отличие от виденных ею в деревне, была сделана более искусно.

– Мой руки! Я почти закончил! – крикнул отец, перекрывая звуки скворчавших свежих овощей, брошенных в раскаленное масло.

Испугавшись его голоса, Цзяцзя инстинктивно сунула рыбочеловека в карман. Отец появился на пороге кухни, держа в каждой руке по тарелке.

– Принеси рис, – попросил он. – И палочки.

Она повиновалась.

Цзяцзя сидела за столом и изучала отца, думая о фигурке в кармане. Отцовская рука, державшая палочки для еды, слегка дрожала – впервые она заметила это много лет назад, когда он пригласил дочь на обед, но сегодня ее сердце сжалось и затрепетало.

На столе стояла тарелка с тушеной свиной грудинкой, немного темноватой, политой, пожалуй, слишком большим количеством масла. Другим блюдом была очень яркая жареная морковь с грибами, приготовленная более искусно.

Отец взял, словно ложкой, палочками кусок свинины и осторожно положил на тарелку Цзяцзя.

– Попробуй.

Цзяцзя держала тарелку в руке и смотрела на одинокий кусок свинины.

– Попробуй, – повторил отец. – Ты ведь любишь тушеную свинину?

Она взяла кусочек и сунула в рот. Хотя она ожидала, что мясо будет довольно соленым из-за слишком большого количества соевого соуса, оно оказалось слишком сладким.

Отец удовлетворенно улыбнулся и указал палочками на окно.

– Если бы я ушел на пять минут позже, в супермаркете бы закончилась свиная грудинка. Я помню, когда ты была маленькая, то каждый день просила тушеную свинину. Свиная грудинка вкуснее всего, когда ее тушат. Съешь еще немного. Уверен, ты устала от тибетских блюд и уже через несколько дней начала скучать по домашней еде.

Последний раз Цзяцзя сидела дома и ужинала с отцом за день до его ухода. Что они ели? Она попыталась исследовать пещеру своей памяти, но не смогла вспомнить ни одного блюда, стоявшего тогда на столе. Она отправила в рот еще один кусок свинины, несколько раз пожевала и, прежде чем проглотила, взяла еще один.

Затем, совершенно не готовая к этому, вдруг обнаружила, что истерически плачет. Как упавший ребенок, который сдерживал слезы, пока родители не заключили его в объятия, и лишь тогда испустил душераздирающий, обжигающий вопль. Всхлипывая, она несколько раз кивнула, давая понять отцу, что он прав – она действительно любит тушеную свинину. Она надеялась, что он понял, так как не могла подобрать слов. Цзяцзя полностью потеряла над собой контроль. Не было ни единой веревочки, за которую она могла бы дернуть, чтобы остановить этот плач, который, казалось, никогда не закончится.

Отец не пошевелился. Все еще держа миску с рисом в своих больших руках, он молча слушал ее.

Время либо застыло, либо летело невероятно быстро. Цзяцзя подумала, что могло происходить и то, и другое. Когда из глаз хлынули слезы, она почувствовала, что тает, как кусок мыла, теряя первоначальную форму. Она стала бесформенной копией самой себя и поняла, что это изменение будет необратимым.

А потом все вдруг прекратилось. Так машина на большой скорости врезается в толстое дерево. Некоторое время оба молчали. В отцовской квартире больше не было напряжения, не было всплеска эмоций. Не было и чувства утешения. Единственным, что осталось, была разделенная отцом и дочерью трапеза.

Когда они доели рис, Цзяцзя посмотрела отцу прямо в глаза.

– Папа, – произнесла она с непоколебимой решимостью. – Расскажи мне о человеке-рыбе.

Он посмотрел на нее с тревогой, которая затем сменилась озабоченностью. Потом, наконец, его взгляд стал спокойным, добрым и твердым. Он отложил палочки, потянулся за коробкой салфеток, протянул ее Цзяцзя и скрестил руки.

– Что бы ты хотела узнать? – спросил он.

С лица Цзяцзя исчезли последние остатки нервозности. Она вновь обрела контроль над собой, ее разум был ясен как стекло. Она собиралась выяснить, откуда у отца взялась фигурка человека-рыбы. Сделать это было так же естественно, как падать для полностью созревших кокосовых орехов. Она достала фигурку из кармана и положила перед отцом вместе с фотографией, сделанной Дедом.

– Я нашла человека-рыбу на полке, – твердо произнесла Цзяцзя. – Я видела такие же фигурки в деревне, которую посетила в Тибете. – Она указала на фотографию. – Вот в этой деревне.

Отец откинулся на спинку кресла, по-прежнему скрестив руки на груди. Какое-то время молча смотрел на фотографию, а затем выпрямил спину, слегка наклонился вперед и заговорил, тщательно подбирая слова.

Глава 17

– Будь моя воля, я бы никогда об этом не рассказывал. Эти воспоминания для меня как яма перед ступенями, ведущими к моей двери. В дождливые дни там растекалась лужа, и ее приходилось обходить. Иногда случались безжалостные ливни, тогда я оставался дома и смотрел, как вода переполняет яму и течет из нее ручьем. Правда, случались долгие промежутки, когда яма оставалась сухой и почти незаметной. А потом, без всякого предупреждения, снова лил дождь. С годами я пришел к пониманию, что наша земля вертится, одно время года перетекает в другое, и прошлое возвращается. Все движется по кругу. Поэтому я расскажу тебе все, что знаю, Цзяцзя, ведь я в долгу перед тобой и твоей матерью. Но, что еще важнее, я расскажу все тебе, потому что, возможно, тогда ты поймешь.

Прежде всего позволь начать эту историю словами, что я никогда не видел ни человека-рыбы, ни мира воды. Я даже не догадываюсь, что это такое, но по сей день не знаю, к добру ли мое неведение. Не хочу сказать, что мир воды не имеет ко мне никакого отношения и никак на меня не действует. Напротив, моя жизнь подчинена ему с того дня, когда я о нем узнал, или, быть может, с того часа, когда я тридцать лет назад понял, что он поглотил твою мать.

Когда я встретил ее, она изо всех сил старалась стать скульптором, а я был самым обычным человеком. Почему из всех видов искусства она выбрала скульптуру, я не знаю. Как и где она научилась лепить, она мне тоже никогда не рассказывала. Но твоя мать твердо решила стать скульптором, и никто никогда не смог бы ее переубедить. Я познакомился с ней в первую неделю после Нового года, на ярмарке у храма Земли. Ее голова вынырнула из людского моря прямо передо мной: она встала на скамейку, разыскивая лоток с сахарными фигурками, который я в конце концов и помог найти. На ней была большая коричневая шапка-ушанка, закрывавшая половину лица. Позже она объяснила, что шапка принадлежала отцу, который учился в Советском Союзе и получил ее в подарок от преподавателя. Она носила эту шапку постоянно, и на наших первых свиданиях я почти не мог как следует разглядеть твою мать. В результате я долго понятия не имел, какие у нее волосы. Но это лишь добавляло ей очарования и делало еще желаннее.

Я никогда раньше не встречал никого похожего на нее. Она грезила наяву, ее мысли часто путались. Она могла говорить о сортах пива, а в следующую секунду читала стихи. Она была женщиной, которая ныряла зимой в прорубь и посреди ночи ездила на велосипеде по пригородам Пекина. Она была полной моей противоположностью, и никто из наших друзей не мог представить нас парой. Но через несколько месяцев мы поженились, и она стала для меня всем.

Все, чего я хотел, – это прожить с ней всю жизнь, чтобы каждый день возвращаться в дом, пахнущий свежей лапшой, где она встречала бы меня с лицом, расцветающим, как полевой цветок, едва я открою дверь. Пока она была со мной, меня не заботили жизненные тяготы. Она была для меня как пара удобных туфель, идеально сидящих на ногах. Мы жили в квартире в шестьдесят квадратных метров с двумя спальнями, которая для двоих казалась достаточно большой. Окнами квартира выходила на юг, там было тепло зимой и прохладно летом. Днем в гостиную проникало достаточно света, и, видя, как твоя мать, открыв бутылку пива, напевает разные мелодии и работает над скульптурами, я думал, что она довольна.

Но время шло, и постепенно я начал забывать, кто она и чего хочет. А по правде сказать, я, наверное, не знал об этом с самого начала. Скорее всего, так и было, черт возьми. Она мечтала о чем-то гораздо большем, чем наша квартира и безмятежная жизнь в ней. Она хотела быть вне ее. Тем не менее она оставалась со мной и делала вид, что жизнь, которую я мог ей предложить, была той, которую она хотела. Конечно, в то время я ничего этого не знал, и мое зрение постепенно прояснилось лишь позже, когда мы решили завести ребенка.

Через несколько месяцев после свадьбы мы попытались завести малыша. Не помню, чья это была идея, но один из нас, должно быть, решил, что хочет его, а другой, наверное, согласился. В любом случае это было естественно. Мы работали над этим несколько месяцев, но ничего не получилось. Поначалу мы не слишком задумывались об этом и решили, что удача просто не на нашей стороне. Мы продолжали жить обычной жизнью. Я, как обычно, ходил на работу, а твоя мать сидела дома и лепила всякие скульптуры. Но постепенно наша неспособность зачать ребенка начала проникать в нашу жизнь, как вода просачивается сквозь стены. Твоя мать плакала всякий раз, когда у нее наступали месячные. Ничего не изменилось, но квартира стала казаться пустой, как будто некогда у нас был ребенок, а теперь куда-то пропал. Плотное, темное облако принимало форму и ширилось, принося кошмары. В какой-то момент я заметил, что твоя мать лепит фигурки детей, которых видела на улицах. Она сказала, что даже не помнит, когда и почему начала это делать.

Нас словно прокляли, и довольно скоро проклятие начало проявляться физически. Все стало ломаться и приходить в негодность – свет на кухне, обогреватель, радио, золотые серьги, мои самые дорогие туфли. Однажды утром, когда твоя мать шла на овощной рынок, солнце светило ярче обычного, и она решила снять ушанку, чтобы окунуться в теплый зимний день. Через несколько секунд бродячая собака выхватила шапку из рук и разорвала пополам, прямо на месте, прежде чем убежать и никогда больше не показываться на глаза. Твоя мать вернулась домой и заплакала, совершенно забыв о рынке. В тот вечер на ужин я открыл консервы, а она вообще ничего не ела. С каждым днем она спала все меньше и меньше, что выводило меня из себя, заставляло потеть и видеть кошмары. Твоя мать просыпалась на рассвете и часами смотрела в окно, словно неприкаянная душа, потерявшая всех, кто знал ее при жизни. Сначала я тоже вставал, чтобы ее утешить, но в конце концов просто стал притворяться спящим.

Все стало еще хуже, когда две наши знакомые почти одновременно родили. Одна девочку, другая мальчика. Твоя мать заперлась в квартире на неделю и ни с кем не разговаривала, даже с собственными матерью и сестрой. Наконец один мой близкий друг по работе подал идею. Он нашел врача, который согласился сказать твоей матери, что плохое настроение имеет ужасные последствия для фертильности и она не должна предаваться унынию. Это сработало. На следующий день твоя мать как ни в чем не бывало снова стала нормально есть и спать. Она предложила посидеть с детьми наших друзей, за что друзья были ей очень признательны и благодарили за помощь. Вскоре она стала известна в округе как бездетная женщина, которая устроила в своей квартире что-то вроде детского сада. В результате днем наш дом всегда был полон отчаянных воплей и смеха детей – не наших. Но как только наступала ночь, в нашей спальне воцарялась невыносимая тишина.

Так продолжалось некоторое время. Даже несмотря на то что кризис, казалось, закончился, мы оба знали, что под внешним благополучием кроется рана, которая гноится и разъедает наши умы, и если все будет продолжаться, как прежде, мы станем пустыми треснувшими оболочками самих себя.

Другой переменой в нашей повседневной жизни стало то, что твоя мать начала читать. Читать много. Она буквально зарылась во всевозможные книги. Обычно она так увлекалась книгой, что не останавливалась, пока не дочитывала ее целиком. Она читала китайские романы, европейскую классику, стихи, книги с цитатами известных людей, газеты – почти все, что попадалось под руку.

Однажды зимой ни с того, ни с сего, когда я шинковал капусту, а твоя мать читала «Джейн Эйр», она вдруг, подняв на меня глаза, объявила, что едет в Тибет и хочет, чтобы я поехал с ней. Это была дикая мысль, и я рассмеялся. Тибет ужасно далеко, и у нас не было ни времени, ни денег. Полная нелепица. Но она была совершенно серьезна. Я понял это по тому, как она широко раскрыла глаза и сжала руки в кулаки. Я так и не знаю, имело ли ее решение отношение к «Джейн Эйр», хотя и не представляю себе, как эти две вещи могут быть связаны.

Хотя это было нелегко, я все же сумел взять месячный отпуск. Она продала велосипед, и мы потратили наши сбережения, чтобы купить армейский мотоцикл, который потом забрали в Чэнду. Мы почти ничего не взяли с собой, только теплую одежду, одеяло, одолженную палатку и некоторые кухонные принадлежности.

За несколько дней до отъезда мы узнали, что твоя мать беременна. Казалось, все снова будет чудесно. Твоя мать, в которой теперь была ты, стала для меня самым ценным сокровищем, и я начал чрезмерно ее оберегать. Я попросил одного знакомого привезти из Гонконга всевозможные натуральные добавки в пищу, опасаясь, что твоя мать не получает достаточно питательных веществ. Когда я вернулся домой с пакетами, она заплакала, сказав, что нам нужно экономить деньги на поездку.

Я не собирался отпускать ее в Тибет. Она была слишком хрупкой для такого путешествия. Что, если мы потеряем нашего с таким трудом зачатого ребенка? Чья это будет вина? Понимала ли она, как трудно нам будет в случае необходимости найти хорошую больницу, когда мы окажемся в тибетской глуши? Твоя мать отвечала, что знает все это лучше, чем кто-либо другой, и хочет защитить ребенка больше, чем я могу себе представить, однако поездка нужна ей не меньше, чем ребенок. Она была настроена действовать по-своему и отказывалась прислушаться к моим доводам. Напротив, обрушилась на меня с обвинениями, назвав эгоцентричным, властным, невежественным и ограниченным. Она сказала, что я человек приземленный и не понимаю полета ее мечты. О чем она мечтала? Разве не о долгожданном ребенке? Не его ли она хотела?

Когда она увидела, что я в замешательстве, с ее губ сорвались следующие слова: «Я должна родить этого ребенка, но я должна также отправиться в путешествие. Иначе я навечно останусь запертой в этой квартире и проведу эту жизнь, подобно остальным, находясь, как ты, в заблуждении, что во всем этом есть какой-то смысл. Но мы живем в реальности, границы которой гораздо шире».

В первый и единственный раз я дал ей пощечину.

В тот вечер ни у кого из нас не хватило духу приготовить ужин. Мы отказались разговаривать друг с другом. Твоя мать продолжала готовиться к поездке, хотя я не знал, кого она попросит вести мотоцикл, если я решу остаться в Пекине. Наконец день отъезда настал, а никто не появился. Она взяла вещи, включая мою одежду, и направилась на вокзал. У твоей матери не было прав на вождение мотоцикла, но, добравшись до Чэнду, она все равно отправилась бы в путешествие, со мной или без меня. Я знал ее достаточно хорошо. Ее решимость меня испугала, и, скорее всего из-за мужского желания защитить жену и еще не родившегося ребенка, я уступил и помог нести багаж.

Во время путешествия мы не раз были близки к смерти из-за оползней и дождей. Однажды, когда мы заночевали в горах, нам повстречалась волчья стая. Мы были в ужасе: укрылись в палатке и молились о спасении. В другой раз мотоцикл перевернулся на повороте, и твоя мать упала с него, вывихнув плечо. Поблизости не было никаких медицинских пунктов, но вдали виднелся маленький городок. Мы добрались до него и стучали во все двери, пока, к счастью, не нашли человека, бывшего военврача, согласившегося помочь.

Много ночей подряд я видел спину твоей матери, когда она стояла, размышляя, в темноте среди диких гор, под небом, наполненным невероятным количеством звезд, до которого, казалось, мы могли бы достать, если бы подпрыгнули повыше. Ее мысли оставались для меня тайной, ибо я так никогда и не набирался смелости расспросить о них. Мы больше не ссорились и почти не разговаривали.

До Лхасы мы так и не добрались. Вместо нее мы на две недели остановились в маленькой деревушке. Мне казалось, мы находимся на краю света. Твоя мать с трудом переносила тяжелые условия поездки, но продолжала настаивать на дальнейшем путешествии вглубь Тибета. Она обнимала меня и говорила, что сможет вернуться домой только тогда, когда попадет так далеко, как только сможет. Я не пытался приводить доводы разума, поскольку пришел к выводу, что мое понимание вещей к ней неприменимо. В конце концов, она была совершенно другим человеком. Я решил сопровождать ее в этом путешествии до самого конца, а потом привезти домой. Я говорил себе, что проявляю самоотверженность и делаю то, что делаю, ради любви. Поэтому я безоговорочно поверил жене или, по крайней мере, сделал вид, что верю, когда та на вторую ночь, проведенную нами в деревне, вернулась в крестьянский дом, где мы остановились, и рассказала о необычном мире, в котором побывала.

Широко раскрыв глаза, она уверяла, что встретила у реки странное существо – человека с телом рыбы. Он был не большой, но и не маленький. Около метра в длину, сказала она мне, и он плавал в воздухе достаточно высоко, чтобы она не могла до него дотянуться. Позади существа была темнота. Сначала темнота напоминала черный задернутый занавес на неосвещенной сцене, и существо кружилось перед ней, словно в луче прожектора. Через несколько мгновений, когда ее глаза привыкли к темноте, она смогла различить движение воды. Рыбочеловек развернулся, нырнул в воду позади нее, и твоя мать, женщина совершенно бесстрашная, последовала за ним.

В воде, вспоминала твоя мать, царила бескрайняя темнота, как будто она не то попала в ловушку в центре земли, не то свободно плавала в космическом пространстве. Правда, это описание было неточным, добавила она, ибо реальное пребывание в неведомых водах было не сравнимо ни с чем, что можно себе представить. Я настаивал на более конкретном описании, и наконец, после многих неловких попыток дать ответ, она пришла к выводу, что окружающий ее мир превратился в воду. Это озадачило меня еще больше.

«Как тебе удалось выбраться?» – поинтересовался я.

«Я просто плыла», – ответила она.

«Куда подевался рыбочеловек? Были там другие существа? Если ты попала в море, – рассуждал я, – человек-рыба не мог быть один».

«Это существо исчезло, как только я попала в воду, – ответила твоя мать. – А кроме него, в ней вообще ничего не было, ни одной рыбы. Даже света. Это было пугающее и в то же время прекрасное ощущение».

На следующий день она собрала жителей деревни и рассказала им о случившемся. Ей хотелось узнать, как они отнесутся к ее сообщению. Большинство крестьян было так же озадачено, как и я. Дети внимательно слушали, как будто им рассказывали сказку, но, как только она закончила, ушли играть. Но один слушатель внимал ее словам как зачарованный. Это был лысый человек с пронзительным взглядом, лет шестидесяти, который утверждал, будто ищет «мир воды», как он выразился, сколько себя помнит. Жители деревни называли его Дедом. Весь день он ходил за твоей матерью и задавал ей вопросы. Как выглядело существо? Что она имела в виду, говоря о голове человека и теле рыбы? Поэтому твоя мать начала делать для него фигурки, вырезая их из всего, что могла найти в деревне.

«Вот, гляди, – то и дело говорила она ему. – Эта похожа».

Твоя мать и Дед каждую ночь спускались к реке в поисках мира воды, но ни разу не наткнулись на него или на рыбочеловека. Разочарованные, они возвращались рано утром, садились за стол и вырезали очередные фигурки, обсуждая новый мир, который теперь вошел в их жизнь.

Однажды, когда они этим занимались, я спросил Деда, как он узнал о мире воды. Он рассказал, что в горах, откуда он родом, когда-то в изобилии росли дикие тюльпаны. В отличие от тех, что люди высаживают в городах, у этих цветов были более крупные лепестки. Они все зацветали в одну ночь и занимали целые поля, а потом увядали, растаяв, как мимолетный сон. На одном и том же поле редко можно было увидеть два разных тюльпана. «Красоту этого трудно выразить словами», – задумчиво произнес он.

Дед впервые услышал о мире воды, когда еще был ребенком. Кто-то споткнулся о камень посреди поля белых тюльпанов и упал в тот мир. Человек вернулся испуганный, дрожащий, как побитая собака. После этого дня человек, побывавший в мире воды, никогда не покидал деревню один. Если провожатого не находилось, он брал с собой яка. Всякий раз, когда ему приходилось вспоминать мир воды, он только твердил: «Он черный, он черный». Однако в юности это не пугало Деда. Он чувствовал, что через многие годы его прошлой жизни и через бесконечные жизни, прожитые еще раньше, протянулась невидимая нить, и цель нынешней жизни состоит в том, чтобы продолжить прясть эту нить. Короче, он решил искать мир воды. Для него это был даже не выбор, а своего рода удел.

Шли годы, человек, который видел мир воды, умер, и люди постепенно обо всем забыли. Но Дед каждый день ходил на тюльпанные поля. Так продолжалось до одного печального года, когда тюльпаны не выросли. Ни единого всхода. В тот год Деду едва исполнилось тринадцать; все его родные погибли при пожаре, как будто тюльпаны забрали самое дорогое в его жизни. Тогда он начал понимать, что значит быть по-настоящему одиноким, а также что жизнь полна сюрпризов. Он просидел в горах три дня и три ночи, глядя на голые поля и слушая, как волки воют на луну.

Затем ушел в поисках последнего, что у него еще оставалась. Мира воды.

«Почему вы остановились здесь?» – спросили его мы.

«Я почувствовал себя как дома», – ответил Дед.

Потом мы с твоей матерью несколько дней собирали тюльпаны. Мы ехали в горы на мотоцикле и все утро проводили там, разыскивая эти дикие цветы. К нашему удивлению, тюльпаны не были редкостью, и мы смогли найти их довольно много. Как и в памяти Деда, они росли густо, заполняя целые поля. Твоя мать срывала любые, какие попадались ей под руку, – белые, желтые, красные, синие, фиолетовые. Каким бы ни оказался тюльпан, она приносила его домой. Мы заполнили всю снятую комнату прекрасными цветами.

Но события приняли неожиданный оборот. Я никогда не мог себе представить, что в один дождливый день в этой маленькой тибетской деревушке, среди медового аромата цветущих тюльпанов, я потеряю весь свой мир.

В тот день твоя мать очнулась от сна и обнаружила себя в мире воды. Я тоже был с ней в комнате, но в памяти от событий того утра осталось одно пустое белое пятно. Как бы я ни старался воскресить произошедшее, все, что я помню, – это как мы вдвоем ложимся спать, а над деревней стелется туман. Затем ясно, как звук трубы, я вспоминаю момент, когда открыл глаза и увидел слезы на лице твоей матери, кровь, сочащуюся из порезов на ее руках, и нож, который она держит у горла.

«Что ты делаешь, черт возьми?» – спросил я ее.

«Убей меня», – прошептала она.

Я умолял отдать нож. Она заставила меня пообещать убить ее. Я уговорил твою мать успокоиться и спросил, почему ей так хочется умереть. Она молчала. Я заверил ее, что скоро все закончится и мы поедем домой.

«Все уже кончено, – сказала она спокойно, хотя слезы еще катились по ее лицу. – Мое тело пока здесь, но это ненадолго. То, что придавало ему смысл, взято водой. Это меня опустошает. Я оставила в ней часть себя. В конце концов она заберет меня целиком».

Я не поверил. Точнее, не смог понять смысла сказанного. Я назвал ее эгоисткой, потому что она думает только о себе, а не о нашей семье. Я понимал, что снова пытаюсь, точно наручниками, приковать ее к долгу перед нашей семьей. Я говорил себе, что достаточно сберечь ей жизнь, и наша семья сохранится.

Я сожалею обо всем этом. Сожалею, что не смог взять ее за руку и вытащить из мира воды. Я по-прежнему думаю, что если бы я оказался более понимающим, если бы принял ее образ жизни, все обернулось бы по-другому и она нашла бы, за что держаться. Но я был глуп. Я не мог оттащить ее, даже если бы пытался. Твоя мать говорила, что в мире воды нет ничего, но я пришел к пониманию, что все, чего она когда-либо хотела, скрывалось там, в этих глубоких водах. И она оставила меня одного здесь, в этом мире, в поисках того, чего хочу я.

Я отнял у нее нож силой. Дед, должно быть, слышал нашу ссору и видел твою мать с ножом. Потому что с того дня, пока мы не ушли, он ни словом не обмолвился о мире воды.

Мы вернулись домой, и через несколько месяцев твоя мать родила. Она любила тебя с такой силой, какой я никогда не замечал в ней прежде. Я могу уверенно сказать, что ты была единственной причиной, по которой все последующие годы она держалась за нашу семью. Она взяла на себя роль любящей матери, которой я всегда для нее желал. Все, что от нее осталось, она отдала тебе. Но все это время я наблюдал, как она уплывает от меня, все больше теряясь в мире, которого я никогда не видел. Я только сейчас понял, что есть два типа людей: те, кому нужны границы, и те, для кого они смерть. Заставить твою мать жить так, как хотел я, было не менее жестоко, чем держать рыбку в стеклянной банке.

Думаю, это было невероятно тяжелое время для нас обоих. Мы были одиноки. Кроме того, что мы жили в одной квартире и у нас был общий ребенок, нас ничто не соединяло. Все эти годы она не заговаривала о возвращении в Тибет. Время от времени она упоминала о мире воды, но только вскользь. Иногда покупала тюльпаны, и мы вместе смотрели, как они распускаются и увядают.

Наконец мы расстались. Вскоре после развода я узнал о ее болезни. В каком-то смысле раковые клетки не слишком отличались от ножа, который она держала в руке, просто ее желание умереть проявилось по-другому. Они ее убили.

Всю свою жизнь я совершал бесчисленные ошибки. Я сделал много такого, в чем виню себя до сих пор. Но есть одна вещь, которую я непременно сделал бы снова: отнял бы у твоей матери нож.

Видишь ли, она ошибалась. Мир воды не мог забрать ее всю. Так не бывает, это было бы слишком радикально. Она никогда этого не понимала. Частицы ее жизни, как семена, были посажены на этой земле и день за днем вырастали в побеги, цветы, деревья. Их корни уходят глубоко в землю и будут жить, пока мы с тобой о них помним. Неужели ты думаешь, что она существовала отдельно от нас? Нет.

Прошу прощения, если я тебя утомил. История получилась длинная. Я не собираюсь спрашивать, видела ли ты мир воды. Мне кажется, я уже знаю ответ. И я не удивлен, что какая-то сила вернула тебя в ту деревню, в которой мы некогда побывали. Но по каким-то непонятным для меня причинам я не ощущаю в тебе следов кромешной тьмы, в которую попала твоя мать. И я этому очень рад.

Оставь эту фигурку себе. Ее сделала твоя мать. Мы должны как-нибудь навестить ее. Я не помню, чтобы мы когда-либо были вместе на ее могиле. Мы возьмем с собой немного пива. Она очень любила пиво.

Глава 18

Луна напоминала круглый кулон на цепочке из трех звезд. Ночи в Пекине все еще были прохладными. Цзяцзя распустила волосы, и они упали на плечи, защищая шею от ветра. Недавно появившиеся листья липы превратились в сплошную массу сочной зелени, а листья гинкго колыхались на ветру, как миниатюрные веера.

Ли Чана освободили вскоре после первомайских торжеств. Тетя решила так: что за беда, если они сядут за праздничный стол спустя несколько дней, зато всей семьей. После обеда по просьбе Ли Чана Цзяцзя отправилась к господину Ду, чтобы отвезти ему пакет цзунцзы[8] на предстоящий праздник Дуаньу. Господин Ду сидел дома один и смотрел телевизор. Он не закрыл картину на стене. Прошло всего несколько недель, а он стал стариком. Цзяцзя видела отчаяние на лице этого человека, сидевшего в одиночестве в притихшей квартире. Она дала ему цзунцзы, он вежливо поблагодарил и преподнес ей в свою очередь банку белого чая. Больше они не обменялись ни единым словом, и Цзяцзя неторопливо направилась в центр.

Зная, что Ли Чан возвращается домой, Цзяцзя связалась с агентом по недвижимости, попросив найти ей небольшую однокомнатную квартирку в восточной части города. Тем временем тетя, счастливая и возбужденная, отправилась на рынок и купила для аквариума красную рыбку и кораллы того же цвета. Последние несколько сумбурных дней, проведенных в доме бабушки, Цзяцзя занималась живописью. Она начала работать над новой картиной, изображающей лошадь на берегу моря, на этот раз взяв большой холст. Это занятие увлекло ее так сильно, что сегодня она впервые вышла на улицу. Она еще не видела Лео: ей требовалось время, чтобы понять, как относиться к миру воды, и переварить рассказ отца. Хватало знания, что Лео где-то рядом.

Она вышла на пустую детскую площадку и зашагала по песку, стараясь, чтобы тот не попадал в туфли. Раскачиваясь на качелях, Цзяцзя посмотрела на высящееся перед ней здание и принялась считать этажи, чтобы найти окна своей квартиры. Сегодня в нее должны были въехать новые жильцы. Сквозь стекла Цзяцзя увидела, что квартира ярко освещена, за столиком у окна сидит молодая пара, а рядом стоит пожилая женщина. Стены казались голыми – должно быть, у новоселов пока не нашлось времени расставить мебель. Молодая пара выглядела ровесниками Цзяцзя. Даже когда они сидели, было заметно, что женщина выше мужчины. Мужчина повернулся спиной к окну и заговорил с пожилой женщиной – похоже, его матерью. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и каждые несколько секунд подносил ко рту бутылку пива.

Внезапно все трое повернули головы в сторону спальни, а их позы вдруг стали напряженными. Молодая женщина встала, поспешила через гостиную в затемненную комнату и вскоре вернулась с ребенком на руках, улыбаясь смущенно и гордо.

В сумке Цзяцзя завибрировал телефон. Это пришло сообщение от Жэнь Ци.

Как поживаете, У Цзяцзя? Надеюсь, вы сейчас сидите с родственниками, наслаждаетесь пекинской едой и пьете вино. Меня уже тошнит от тибетской пищи. Я все еще здесь, сижу на грязной дороге у реки с бутылкой ячменного вина. О, как тихо сегодня ночью! Хотите что-нибудь услышать? Ти-Эс рассказывал, что, когда он был маленький, здесь росли дикие тюльпаны. Как вы думаете, куда они подевались? Сейчас здесь ничего нет. Только камни и вода.

Цзяцзя представила себе, как он сидит один на узкой дороге под такой же луной, как и та, что висит у нее над головой, а рядом лежат костыль и блокнот. Она представляла себе луну на Тибете ниже и ярче, такой, что от самого легкого толчка может прыгать, как мячик, с одной горы на другую.

Через минуту Цзяцзя получила еще одно сообщение:

Я думал вам позвонить, но не решался прервать затянувшееся молчание. Кроме того, мне сейчас не хочется слышать собственный голос. Надеюсь, вы продвинулись в поисках мира воды.

Цзяцзя на мгновение задумалась, а затем принялась строчить ответ:

Когда вы вернетесь? Вы уже нашли жену? Когда будете в Пекине, давайте встретимся, и я вам все расскажу.

Отправив сообщение, Цзяцзя положила телефон на колени. Затем наклонилась и сняла туфли, зарывшись пальцами ног в прохладный песок. Она думала о мире воды и о том, что давным-давно, когда мать была ею беременна, уже побывала там. Возможно, как и мать, она тоже что-то там оставила. Когда отец рассказал свою историю, она поняла, что пара на фотографии – это он и мать. Каким заботливым он выглядел. Его рука поддерживала локоть матери, как будто отец боялся, что ее унесет ветром. Цзяцзя не помнила, чтобы видела между ними такую близость. Она и представить себе не могла, что один-единственный жест вроде руки, касающейся локтя, может доставить ей столько утешения.

Телефон Цзяцзя снова завибрировал:

Мне плохо. Я чувствую себя опустошенным. Жена вернулась, но с другим мужчиной, тибетцем, которого знает с детства. Надо было видеть ее лицо, когда она встретила здесь меня: жду как дурак, пы-таюсь вернуть ее из какого-то мира воды, которого я никогда не видел. Знаешь, что я сделал? Я ей улыбнулся. А она даже не захотела со мной разговаривать.

Последнее сообщение Цзяцзя перечитала несколько раз. Оно затронуло в ней какую-то тайную струну. Она знала, что Жэнь Ци не был готов к такому повороту событий и случившееся, должно быть, сильно его ранило.

Но такова жизнь, правда? – говорилось в его следующем сообщении. – Иногда хочется танцевать, иногда плакать. Но я не плачу. Боль слишком свежа. Я не могу плакать. Подожду, пока не увижу на полке ее книгу с закладками, или не открою начатую банку ее чая улун, или не найду ее губную помаду под нашей кроватью. А до тех пор я не буду чувствовать ничего, кроме стыда. Но когда придет время, мое сердце разорвется. Я знаю. А сейчас я вернусь в деревню. У меня кончилась выпивка.

Цзяцзя глубоко вздохнула, бросив взгляд на свою квартиру и на семью, начинающую новую жизнь в месте, которое она оставила в прошлом. Детская площадка была пуста, и в темноте виднелась унылая желтая горка, никому не нужная в этот час. Цзяцзя набрала:

Вы в последнее время что-нибудь писали? Я вдруг поняла, что не спросила названия ваших книг. Пожалуй, неплохо бы прочесть что-то из них. Жэнь Ци, я пришла к выводу, что иногда самый простой способ потерять кого-то навсегда – это быть рядом с ним.

Прежде чем она дописала, телефон снова завибрировал:

Тюльпаны! У Цзяцзя, вы не поверите, я их вижу. Поле, которое только что было пустым, теперь заполнено белоснежными тюльпанами! Они светятся так, словно растут в каком-то небесном дворце. Ветер нежно поглаживает их лепестки. Все поле колышется, как шелк. Глядя на полную луну сегодня вечером, я не могу не представить, как должно выглядеть одеяло богини Луны. У Цзяцзя, позвольте мне доложить, что тюльпаны расцвели!

Перед Цзяцзя вдруг возник чернильно-черный мир воды, пожирающий уличные фонари, луну, желтую горку, жилой дом и семью внутри него. Мостовую смыло водой. Песок под ногами растворился. Пекин покинул свои пределы.

Внезапно ее охватил холод. Она знала, что никакие одежда или огонь не смогут ее согреть. Она опустилась глубже, или ей так показалось, и сосредоточилась на падении, избегая борьбы. Таким образом, подумала она, ей, возможно, удастся, наконец, найти дно водного мира. «Потому что не этим ли мы занимаемся? – подумалось ей. – Тем, что надеемся…»

В поле зрения появился рыбочеловек. В его лице, как и на рисунке Чэнь Хана, не было ничего особенного. Это было лицо среднего человека, с чертами не крупными и не мелкими, с пустыми глазами. Самой примечательной была, пожалуй, лысая голова, в области шеи переходившая в чешуйчатое тело песочного цвета. Конечно, рыбочеловек не был писаным красавцем. Он открыл рот и заговорил.

– Возвращайся домой, ужин ждет, – произнес рыбочеловек голосом, напоминающим звук виолончели, и плавая из стороны в сторону, словно между двумя невидимыми стенами.

– Моя мать тоже? – спросила Цзяцзя. – Она была здесь тридцать лет назад.

– Это тебе придется выяснить самой. А теперь в путь.

Рыбочеловек заволновался и стал постукивать плавниками по туловищу.

– Я тебе скажу вот что, – добавил он. – Если она не там, где ты, она может быть там, где я.

Цзяцзя зашевелила ногами. Они казались тяжелыми, как будто были заморожены и превратились в лед. Рыбочеловек развернулся и исчез в темноте. Цзяцзя последовала за ним. Вскоре она уже не видела головы рыбочеловека и могла разглядеть только движущийся вправо-влево кончик его хвоста.

Она хотела еще немного поговорить с ним, но ничего не вышло. Шевелила ли она губами? За ним оказалось довольно трудно угнаться, не говоря уже о том, чтобы поддерживать разговор. Цзяцзя даже не могла решить, что хочет сказать.

В какой-то момент она поняла, что, двигаясь в воде, должно быть, закрыла глаза и на мгновение уснула. Рыбочеловека нигде не было. Когда же он исчез? Память подводила, растворяясь, как соль в воде. Холод тоже исчез, чувства ослабли, тело, которое только что было тяжелым, как камень, теперь стало легким, как пена. Она провела по себе руками.

Ничего. Там ничего не было. Тело исчезло. На самом деле то, что она считала своими руками, оказалось не более чем мыслью. Это был конец всему. Сможет ли она когда-нибудь снова выкурить сигарету? Ей отчаянно захотелось это сделать. Она поискала взглядом сумку. Конечно, ее не было.

Неужели мать попала в ловушку именно так? Было ли слово «попала» вообще правильным? Возможно, именно так и происходит реинкарнация. Она проснется в теле другого существа и будет жить другой жизнью. По всей вероятности, в новой жизни она никогда не узнает о мире воды. Возможно, она даже не человек. Вспомнилась картина в квартире у госпожи Вань. Теперь это стена господина Ду. Сапфировая чаша, сияющая в центре, зажата между ладонями Будды. В ее синеву Цзяцзя добавила мазок оранжевого.

– Что ты там делаешь? – донесся из темноты голос рыбочеловека.

– Должно быть, я тебя потеряла, – откликнулась Цзяцзя, выходя из транса.

– Не отставай.

– Я тебя не вижу, – проговорила Цзяцзя, удивляясь тому, что они слышат друг друга.

– Плыви на мой голос.

Цзяцзя изо всех сил постаралась проследить, откуда исходит звук. Казалось, он доносился откуда-то сверху.

– Может, ты споешь песню, чтобы я могла следовать за тобой? – предложила она.

Рыбочеловек начал напевать какую-то мелодию. Цзяцзя ее не узнавала, и голос не казался приятным для слуха, но в любом случае услаждение не входило в его задачу. Цзяцзя приказала своему бестелесному «я» закрыть глаза и плыть быстрее, чтобы не потерять рыбочеловека.

– Это не помогает. Я не двигаюсь, – заявила Цзяцзя. – У меня нет тела.

Рыбочеловек остановился на полуслове и произнес:

– Вот почему ты меня не видишь. Но могу заверить тебя, что мы еще движемся. Мы делаем это все время.

– Ты можешь сказать, куда мы направляемся? – спросила Цзяцзя.

– Когда мы остановимся, то будем уже там, куда плывем.

Цзяцзя продолжила слушать монотонную песню рыбочеловека. В глубине сознания блуждали мысли. На каком языке он пел? На тибетском? Впрочем, это не имело значения, потому что пение вскоре стихло.

Небытие.

Безмолвие ума.

Ей показалось, что вдалеке что-то слабо блеснуло. Серебряная рыбка.

Глава 19

Цзяцзя увидела тусклый оранжевый фонарь своей матери, светившийся у входа в бар Лео. Фонарь не висел, а стоял на маленьком круглом столике, который Лео, должно быть, приобрел совсем недавно. Столик был покрыт бежевой скатертью, а рядом с лампой стояла пустая пепельница. Имелся при нем и деревянный стул – для курильщиков, которые предпочитают сидеть. Цзяцзя провела пальцами по контурам лица и посмотрела на свое отражение в окне бара. Это была она, во плоти, последнее не вызывало сомнений. Она повернулась и посмотрела на окна своей квартиры через дорогу. Ее жильцы все еще сидели за столом: мужчина пил пиво, женщина с ребенком на руках улыбалась. Мимо с шумом промчался электроскутер. Звук сначала усиливался, а потом, по мере удаления скутера, медленно затих.

В это время года в Пекине было особенно сухо. Мир воды не оставил никаких видимых следов, но ощущался Цзяцзя, словно присутствовал в ее крови.

Она закурила. Охранника на автостоянке сменил другой паренек, еще моложе и пониже ростом. Как и его предшественник, он тоже уткнулся в телефон. Он носил очки в толстой оправе, а козырек фуражки слегка сдвинул набок. Цзяцзя показалось, что она видит его улыбку.

Дверь открылась, вышел Лео с перекинутым через руку шарфом, которым он укутал плечи Цзяцзя.

– Я видел тебя из окна, – сообщил он, доставая сигарету из ее пачки.

– Я вернулась несколько дней назад, – отозвалась она.

– Новые жильцы? – указал Лео на окна ее квартиры.

Цзяцзя улыбнулась.

– Только что въехали. Похоже, прекрасная семья. Ты скоро закроешь бар?

– Еще полно посетителей.

Лео повернулся и посмотрел на окна бара. Запах табака и лимона, исходивший от его высокого стройного тела, мягко щекотал ноздри Цзяцзя.

Она затушила сигарету, воткнув ее в новую пепельницу, и посмотрела на дерево, растущее на некотором расстоянии от нее. В свитое там гнездо только что опустилась какая-то птица. Цзяцзя подумала, что птица, должно быть, улетала далеко, раз вернулась в такой поздний час. Она поплотнее замоталась шарфом и стала ждать, пока Лео докурит сигарету, ни в малейшей степени не показывая, что ее ждут дела.

Потом Цзяцзя сидела на табурете в конце стойки, потягивая бренди, пока бар не закрылся. Посетители весь вечер не давали Лео покоя. Он улыбался им, принимал заказы, готовил коктейли, выписывал счета. Компании друзей сидели вокруг низких круглых столов, разговаривали с разными акцентами, осушая один бокал за другим, иногда смеялись, а затем, наконец, выходили за дверь, поворачивая налево или направо. Лео вытирал столы и ждал, когда придет следующая компания. Вот и Пекин такой же, думала Цзяцзя. Люди приходят и уходят, некоторые остаются в нем надолго, другие покидают его быстро. И когда это случается, город ждет следующего жителя, который займет освободившееся место.

По мере того как вечер сменялся ночью, Цзяцзя постепенно становилось ясно, что оставил ей после себя мир воды. В ней было что-то невероятно светлое, как облачко в ясную ночь, как семечко одуванчика в воздухе, как балерина, как «Игра воды» Равеля. Мог ли мир воды что-то у нее отнять? Если и да, то нечто невероятно тяжелое.

Она подумала о Жэнь Ци, о деревне, о запахе козьего масла и благовоний, о том, что ее новый знакомый делает среди поля белых тюльпанов с лицом, побагровевшим от выпитого вина. Завтра она ответит на его сообщения и расскажет о человеке-рыбе и мире воды.

Цзяцзя слегка приподняла бокал, словно приветствуя тех, кто вдали от нее.

Она поставила бокал на стойку, и ее мысли прекратили блуждать. Завтра, решила Цзяцзя, завтра она будет рисовать море.

Примечания

1

Зона искусств 798 – арт-зона в северо-восточной части Пекина на территории полузаброшенного завода № 798.

2

Один из дорогих и наиболее быстро развивающихся районов Пекина.

3

Танка (тхангка, кутханг) – в тибетском изобразительном искусстве изображение, преимущественно религиозного характера, выполненное клеевыми красками или отпечатанное на шелке или хлопчатобумажной ткани, предварительно загрунтованной смесью из мела и животного клея.

4

В Китае на Новый год принято дарить подарки из парных предметов, символизирующих единство и семейную гармонию: две вазы, две кружки и так далее.

5

Дисциплинарная комиссия Коммунистической партии Китая проводит расследования дел в отношении высокопоставленных чиновников, замешанных в коррупции.

6

Ципао – китайское платье, современная форма которого создана в 1920-х годах модельерами Шанхая.

7

Китайские женщины, выходя замуж, как правило, сохраняют свои девичьи фамилии и не принимают фамилию мужа.

8

Цзунцзы – китайское блюдо, клейкий рис с начинками, завернутый в бамбуковый, тростниковый или любой другой плоский лист, варенный на пару́.

Content

Ань Юй
Тушеная свинина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания