Артем Рудницкий

Кольцо Пророка

Сломанная ветка — тоже убийство.

Коран

Жизнь — это то, что происходит, когда ты строишь совершенно другие планы.

Джон Леннон

От автора

Эту книгу я написал на основе своих пакистанских впечатлений. Девять лет провел в этой стране, немало повидал.

Она посвящается Лене и Кате, которые вместе со мной прошли «пакистанскими тропами». И, конечно, друзьям-«пакистанцам». Нас связывают общая работа, общие воспоминания, дружба, товарищество. Всегда подставляли друг другу плечо и сегодня не теряем друг друга из виду. Навсегда врезались в память строки из песни, которую сочинил Владимир Корольков: «Пакистанские будни судить не спеши, пакистанские будни — кусочек души, пакистанский будни сложились в года, и от них не уйти никуда».

В первой части книги повествование ведется от первого лица, хотя это далеко не всегда alter ego автора. Например, в основу главы «Жена для пакистанца» легли события, рассказанные моим другом Максутом.

Во второй части главный герой — вымышленный персонаж, и выдумки, конечно больше. Но все равно я обязан предупредить: не ищите сходства с реальными событиями.

В заключение хотел бы выразить глубокую благодарность Игорю Гисичу, который уже второй раз помогает мне и делает яркую и запоминающуюся обложку для книги.

Часть первая

1. Жена для пакистанца

Мои родители мечтали, чтобы я выбился в люди, стал кем-то видным и известным. Обрадовались, когда меня взяли на загранслужбу. Им виделись пышные приемы, судьбоносные переговоры. Париж, Женева, Нью-Йорк… Фотографии на первых полосах газет.

Мать учительницей в школе трудилась, отец — на обувной фабрике. Кто о них слышал, кроме соседей да нескольких друзей? Никто. А для единственного сына хотелось уважения и славы.

Вышло иначе. Выбор азиатского направления закрыл передо мной комфортный и стерильно чистый Запад, обрекая на скитания по беспокойным и загадочным странам. Имея в багаже урду, дари, фарси, пушту и разные диалекты, я исколесил весь Средний Восток и Южную Азию, но наибольшую привязанность испытывал к Пакистану. Моя жена не разделяла этого чувства. Терпеть не могла грязных дорог, дешевых дуканов[1], крепкого чая, щедро заправленного адраком[2] и жирным овечьим молоком, а также антисептических салфеток, без которых не обходилось ни одно из наших странствий. При этом ничего не делала, чтобы отвратить меня от ненавистной ей азиатчины, находя странное удовольствие в брюзжании и рассуждениях о загубленной юности. С еще большим энтузиазмом она предавалась этому занятию после того случая, когда ей пришлось вытаскивать меня из ущелья за Малакандским перевалом мой джип сбросили с горной террасы.

Дождавшись моего выздоровления, супруга поставила точку в браке, не оправдавшем ее надежд. Мы расстались без особых проблем (детей у нас не было), и я уже не пытался наладить свою личную жизнь.

Однажды мне пришла в голову мысль — кое-что рассказать о тех событиях, в которых я участвовал или о которых слышал от других людей. Когда стал писать, заново переживал случившееся, для меня это было вспышкой света в непроглядной ночи. Надеюсь, что читателя заинтересуют не только острые сюжеты, но и психологические коллизии. В острых переделках, люди ведут себя совершенно иначе, чем того требуют их генотип, благоприобретенные навыки, моральные принципы, все то, что вдалбливают в головы семья и школа.

Начну с того, как меня угораздило оказаться в тюрьме Фейсалабада. Неприятное, скажу вам, место. Камеры там зимой не отапливались, летом — не вентилировались. Канализация не предусмотрена, и нечистоты выплескивались прямо в окно…

Чтобы не захлебнуться мерзкой, вонючей жижей, приходилось вставать на носки, тянуться вверх всем телом, отчаянно сожалея о своем — увы! — недостаточно высоком росте. Всему виной были муссоны, которые, начавшись пару недель назад, разошлись не на шутку. Страна, долго изнывавшая от жары и засухи, получила сверхнормативный уровень осадков в виде ливневых многочасовых дождей, сопровождавшихся грозами и ураганами. Смывались целые деревни, стихия свирепствовала и в больших городах. Захлестнула бедные районы Фейсалабада, одного из крупных городов пакистанского Пенджаба. Десятками гибли люди и животные; на улицах валялись разлагавшиеся трупы буйволов.

Гражданские власти старались как-то помогать людям, наводить порядок, а вот усилий тюремного начальства не было заметно. В подвальных камерах плескалась вода, смешанная с помоями и нечистотами, заключенные отсиживались на нарах.

Когда надзиратель плотно закрыл за мной железную дверь камеры, меня тотчас взяли в оборот двое дюжих паков[3]. Раджа и Исхан были дакойтами, то есть профессиональными бандитами и творили по своему разумению суд и расправу. Я ничем не успел им досадить, но европейцы так редко попадали в зиндан, что грех было не воспользоваться подобной возможностью и не унизить представителя «расы господ».

Я получил свою порцию тумаков, затем меня швырнули в яму, находившуюся в углу камеры и использовавшуюся в качестве нужника. Ее до краев заполняла зловонная жидкость. В одном месте, рядом с узким зарешеченным окном, где земляной пол шел под уклон, глубина достигала почти двух метров, и меня оттеснили именно туда. Любая попытка выбраться из этой клоаки решительно пресекалась: Раджа и Исхан били меня по голове ногами как по футбольному мячу. Из носа и рассеченной брови шла кровь.

Дакойты не торопились, растягивая понравившуюся им забаву. Временами отвлекались и начинали вспоминать, как разбойничали, ради выкупа похищая скот, а также мирных обывателей. Особенно красочно живописал свои деяния Раджа, который около года назад с десятком подельников захватил пассажирский автобус. В ожидании денег, которые должны были доставить друзья и родственники заложников, дакойты подвергли несчастных пыткам, женщин изнасиловали. Исхан держался не так кичливо и признавал, что при всей своей удали и бесстрашии, он всё же боится в жизни двух вещей: Аллаха и пакистанской армии.

Так прошло около трех часов. Помимо дакойтов, в камере находился еще один заключенный пуштун по имени Гульман. Постарше (не меньше сорока, лысоватый, слегка обрюзгший) и поспокойнее. Хотя Раджа и Исхан предлагали ему поучаствовать в зверском развлечении, Гульман делал это с явной неохотой. Порой в его угрюмом взгляде я даже улавливал нечто вроде сочувствия.

Надзиратель время от времени заглядывал в камеру, но не мешал издевательствам. Мучители рассуждали о том, как следует поступить с беспомощной жертвой. Вариантов было два ждать, пока «русская собака» не сдохнет, захлебнувшись дерьмом, или ускорить процесс, свернув мне шею.

В том, что я угодил в зиндан, не было ничего удивительного. В то время я трудился в неправительственной организации «Хелп мессенджер», занимавшейся поиском пропавших без вести и помощью в чрезвычайных обстоятельствах. Ее финансировали щедрые скандинавы, а использовали в своих не всегда гуманитарных целях несколько разведок, в том числе, российская. Впрочем, случай, о котором пойдет речь, не был связан со спецслужбами. Али Азгхар Шах говорил, что я сам во всем виноват, и нечего идти на поводу у женщин. Возможно, он был прав.

Я занялся Мариной Стожковой по просьбе нашего посольства, которое получило инструкции с самого верха. Ситуация на первый взгляд казалась заурядной. Пожилая мама в Тамбове имела восемнадцатилетнюю дочь, которая влюбилась в пакистанского студента Манзура, учившегося в Тимирязевке. Невзирая на сопротивление родительницы, дочка вышла замуж по большой любви и укатила в Музафаргхар (городишко вблизи Фейсалабада), где реальность обманула все ее ожидания. Юный муж честно пытался применять на практике знания агронома, но зарабатывал не больше сотни долларов в месяц. А в семейной жизни переменился радикальным образом, перестав позволять молодой жене то, что в Москве считалось абсолютно приемлемым: общение с подругами и друзьями, самостоятельные походы в кафе и рестораны. По сути, Марина содержалась взаперти, если не считать вылазок в магазины. Ее интересы были ограничены кухней и уходом за двумя детьми. Третий уже «нарисовался» в проекте, что сулило полное отсутствие личной жизни еще годиков этак на пять.

В общем, она обратилась к мамаше за помощью — сама-то денег даже на автобус наскрести не могла. Та разменяла квартиру, купила дочери апартаменты в Тамбове и отложила необходимую сумму на авиабилет. Оставалось решить самую ответственную задачу — вырвать Марину из лап «психованного мусульманина», которого родительница ненавидела с первых минут их знакомства. В своей ненависти она не знала границ и, желая досадить зятю пакистанцу, в его присутствии кормила дочь исключительно свининой. Возможно, отличайся госпожа Стожкова большей терпимостью, молодые супруги остались бы в России, и не пришлось бы вызволять Марину из тенет исламского мира.

Эта матрона проявила необычайную настойчивость и энергичность, рассылая письма во все инстанции, и волею прихотливого случая одно из них оказалось на столе у главы президентской администрации. Чего на свете не бывает — к безвестной обывательнице, не имевшей ни денег, ни связей, проявили внимание в высшем эшелоне власти. В посольство ушла телеграмма, и там решили прибегнуть к услугам «Хелп мессенджер».

Я связался с окружными и уездными властями, нанял адвоката. Формальные препятствия для отъезда Марины отсутствовали, однако проблем оставалось предостаточно. Помимо дремучего пакистанского бюрократизма, на стороне мужа выступал могущественный феодальный клан Джаведов, к которому он имел честь принадлежать. Вдобавок сама Марина проявляла чисто женскую непоследовательность. Стремясь вернуться в Россию, одновременно томилась любовью к Манзуру и периодически обнаруживала в себе силы терпеть ради этого нищету и мужской шовинизм.

Мои встречи с супругами происходили в присутствии полицейских чинов, а также разнообразных родственников Манзура, среди которых имелись лица влиятельные. Разбирательства сопровождались истериками и угрозами, которые адресовались преимущественно мне, ведь в глазах Джаведов именно я выступал главным обидчиком.

В очередной раз возненавидев мужа, его сородичей, а также их исламскую родину, Марина сумела выскользнуть из домашнего плена и добралась до полицейского управления. Оттуда позвонила, нервно потребовав «забрать ее навсегда».

Спустя два с половиной часа (столько времени занял путь от Исламабада), я обнаружил Марину в кабинете окружного комиссара, но не одну, а вместе с Манзуром и парочкой Джаведов: хозяином бензоколонки Навазом и менеджером «Аскари-банка» Таусифом. Хозяин кабинета благоразумно удалился, дабы не мешать мужскому разговору. Марина, заварившая всю эту кашу, сидела на стуле, хлопала глазами, определенно позабыв о своей недавней просьбе, и влюбленно смотрела на Манзура. Когда я спросил, что она, в конце концов, выбирает маму в Тамбове или нищего мужа в Музафаргхаре, она потупилась и промолчала.

А дальше, нужно сказать, я дал маху. Вместо того, чтобы подняться и уйти, решил переломить ситуацию. Уж больно велик был соблазн поставить точку в этой нелепой, затянувшейся истории, избежав дальнейшей переписки с официальными лицами и неугомонной мамашей, изматывающих встреч и бесед. Оттеснив плечом малахольного мужа, я приобнял Марину, как бы подталкивая на путь истинный. Разъяренный Таусиф не вынес подобного издевательства и сильно пихнул меня в грудь. Я нанес ответный удар и в ту же секунду в помещение ворвались полицейские. Не слушая моих объяснений, скрутили, вытащили наружу и бросили в фургон, покативший в городскую тюрьму.

Вот так я попал в эту вонючую яму.

Дно было неровным, я наступал на какие-то склизкие камни, с трудом сохраняя равновесие, чтобы не оступиться и не погрузиться с головой в омерзительную жижу. Один или два раза вскрикнул от боли, напоровшись на что-то острое. Нельзя было сказать, насколько глубок порез. Мелькнула мысль: вдруг я истеку кровью здесь же, в яме, заполненной грязной водой и дерьмом? Такой страх не раз посещал меня в детстве, когда приходилось пробираться по илистому дну речки или пруда, чтобы освободить рыболовный крючок или столкнуть лодку с мели. Я всегда старался ступать как можно осторожнее — вдруг под густым илом притаился кусок стекла или ржавая железяка? Однажды я отдыхал с родителями в Прохоровке, барахтался в Днепре на мелководье и чем-то вспорол себе колено. С тех пор отчетливо помнил, как ужасно выглядела рваная рана. Мне бинтовали ногу, а потом везли на телеге, запряженной ленивым мерином, в сельскую больницу.

Когда же ты умрешь? — равнодушно поинтересовался Раджа. — Все барахтаешься. А это так просто: перестаешь сучить лапками, выдыхаешь воздух… Что скажешь, Гульман?

Ты знаешь, Раджа, − отозвался пуштун, − я убиваю быстро. Ты любишь пытки и страдания, я — нет. Убей русского, и шабаш[4].

Не любишь ты меня, Гульман.

Сказано было равнодушно, но в глазах Раджи застыла ненависть.

Ладно. Он отлично понимал, что мои силы на исходе. Хотелось, чтобы парень еще немного пожил, но раз Гульман просит….

Исхан что-то промычал в знак согласия, и дакойты обменялись гнусными усмешками. Раджа потянулся ко мне, чтобы схватить за волосы. Однако, не дожидаясь прикосновения грязной ручищи, я отпрянул и ушел с головой под воду.

В тюрьмах, даже в пакистанских, надзиратели и охранники тщательно следят за тем, чтобы в камерах не было колющих и режущих предметов. Однако наводнение несло с собой груды мусора и обломков, которые проникали внутрь сквозь решетки помещений, расположенных на нижних этажах. Вот таким образом на дне ямы оказалось отбитое горлышко стеклянной бутылки, о которое я порезал ногу и сейчас крепко сжимал в руке.

Раджа и Исхан синхронно издали глухой гортанный звук. Исхан размахнулся ногой, желто-коричневая пятка устремилась к моему виску. Дакойты не сомневались, что я обречен — полностью обессилел и молю Аллаха о скорой смерти. И удивились, когда я перехватил ногу Исхана и резко рванул на себя. А в следующее мгновение ткнул ему в лицо горлышком бутылки.

Раджа бросился на выручку, но с секундным опозданием. Этого оказалось достаточным, чтобы Гульман успел ударить его локтем в живот. Дакойт не ожидал нападения с этой стороны. Изумленно прохрипел: «Ты что…» и выхватил из-под рубахи лезвие бритвы. Тогда, опершись руками о край каменного пола, я выскочил из ямы, обхватил дакойта за шею и рванул вниз, ломая позвонки.

Гульман перевел дыхание: Ташакор[5] Где научился драться? Бьешь не хуже дакойтов.

− В разных местах… − уклонился я от ответа. Драться я начал еще в детстве, со шпаной, прошел школу дворовых баталий. Ну, а потом были разные школы…

Гульман перевернул на спину плававшего в яме Исхана. Острый край горлышка застрял у него в глазной впадине.

В этот момент в камеру ворвались надзиратель и двое дюжих охранников с бамбуковыми дубинками. Гульман поспешил сказать:

Они что-то не поделили, сааб[6]. Подрались и убили друг друга.

Надзиратель нахмурился, что-то просчитывая в уме, затем кивнул мне:

Пойдешь со мной. Ты, — кивок в сторону Гульмана, — поможешь убрать эту падаль. Имелись в виду трупы дакойтов.

Тюремщики перешагнули порог камеры, а я задержался, чтобы спросить Гульмана:

Почему ты помог мне?

Пуштун на миг задумался.

Сааб хорошо держался.

Улыбнувшись, приоткрыв испорченные зубы.

Сааб руси, я люблю твою страну. Учился у вас на врача.

Моя изумленная физиономия заставила его пояснить:

Был доктором в Балакоте. Давно это было. Прощай. Я пожал ему руку, твердую как деревяшка.

Ну, хватит болтать! — вмешался надзиратель.

Он схватил меня за шиворот и вытащил в коридор.

Воняет от тебя, как из задницы у буйвола…

В конце коридора мы свернули налево и вышли в тюремной двор. На противоположной стороне находился офис администрации. За письменным столом, широким как палуба авианосца, восседал начальник тюрьмы. Энергичный, затянутый в полковничий мундир, он мог бы выглядеть грозным и уверенным в себе, если бы не легкая растерянность во взгляде. Возможно, она объяснялась присутствием в комнате другого человека: в кресле для посетителей развалился Али Азгхар Шах. По обыкновению, адвокат был элегантен и надушен. Белоснежный шальвар-камиз (традиционный пакистанский костюм − просторная рубаха и шаровары) отутюжен и накрахмален, из нагрудного кармашка торчит мобильный телефон. Азгхар Шах курил египетскую сигарету и стряхивал пепел на пол. При виде меня вскочил, принюхался, скорчил гримасу и повернулся к начальнику тюрьмы:

Помыть, переодеть, вернуть личные вещи и деньги.

Заметив, что полковник колеблется, добавил:

Я могу предъявить вам обвинение в незаконном задержании, пытках и действиях, наносящих ущерб отношениям Пакистана с зарубежными государствами. Вами может заинтересоваться Комиссия по проверке госслужащих.

…Когда мы подходили к машине, Азгхар Шах спросил, скорее для проформы: «В Исламабад?». И услышал изумивший его ответ: «В Музафарагхар!». К этому требованию адвокат отнесся скептически, однако вынужден был повиноваться: в конце концов, его услуги хорошо оплачивались, а клиент всегда прав. Он позволил себе лишь немного поворчать: «С Джаведами лучше не связываться… В этой стране полно мест, где труп может лежать годами».

…В Музафарагхаре не ожидали появления таких важных персон. Огромный «ниссан патрол» распугал куриц, буйволов, ослов и коз, которые бродили по главной улице городка. Собственно, это была и не улица вовсе — так, скверно расчищенное пространство между двумя рядами домов и лавок.

Пара зевак с готовностью вызвалась показать жилище Манзура, неказистое, обшарпанное. Отсутствие даже скромного сада, грубые бетонные стены, дверной проем без двери, все это внушало уныние. Мы переступили порог. Некрашеные стены, потертый синтетический ковер у шаткой кровати, в другой стороне — стол хозяина. На нем какие-то бумаги, пачка дешевых сигарет, разная мелочь. Сам Манзур сидел рядом, на ободранном диване — напрягшись и раскрасневшись. Парень растерялся, видно, ошарашенный приездом своего недруга, которому полагалось гнить в тюремной камере. Слова вырывались из него как воздух из проколотого шарика, который сдувают ритмичными нажатиями: «Не имеете права… Это мой дом… Частная собственность… Негодяй… Ты пожалеешь…».

Я не выдержал и с угрожающим видом шагнул к мальчишке, который с неожиданной ловкостью выудил из ящика стола черный предмет, оказавшийся пистолетом «ТТ». Местного производства, других здесь не водилось. Грубая работа, даже издали бросалось в глаза. В оружейных лавках такие пушки, изготовленные кустарями, стоили гроши. Иногда некачественная сталь не выдерживала, и оружие разрывалось прямо в руках.

И все-таки это было оружие, поэтому я бросился на пакистанца, повернувшись боком, сокращая таким образом площадь своего тела, куда могла впиться пуля. Манзур успел выстрелить — за мгновение до того, как я выбил у него пистолет, отлетевший в угол.

Пуля разорвала кожу на левом боку, задев одно из ребер. Это могло дорого обойтись Манзуру. Он застонал от ужаса, когда я заключил его в совсем не дружеские объятия. Пакистанец бы пареньком субтильным, и я почувствовал, как у него затрещали ребра. Он тщетно ловил воздух, пытаясь наполнить легкие.

В общем, Марина появилась весьма кстати. Видно, ходила за покупками. С ходу оценив ситуацию, размахнувшись, обрушила на меня связку полиэтиленовых пакетов с картошкой, морковкой и бараньей ногой. Страдая одышкой (объяснимой в ее положении) и напирая на меня восьмимесячным животом, гневно заорала с использованием русской и пакистанской ненормативной лексики. В точности передавать не стану, а смысл был примерно такой: «Вот гад, откуда ты на нашу голову свалился, что за напасть такая!».

Я смешался и ослабил хватку, дав Манзуру шанс на дальнейшее прозябание в Музафаргхаре. Дело было не только в том, что столкновение с бараньей ногой оказалось слишком болезненным, но, главное, в самой личности фигурантки, атаковавшей человека, ею же нанятого. Она прокричала, что любит Манзура и ничто их не разлучит.

Мы вернулись в Исламабад, но признаюсь: я был по-своему доволен, что ни черта у меня не вышло. А через пару дней Марина внезапно явилась в посольство с чемоданом и обоими детьми. Третий по-прежнему сидел в утробе, но, судя по всему, планировал вот-вот оттуда выскочить.

Марину принял советник-посланник. Она обругала меня, сказала, что я все провалил, не помог ей вырваться из пакистанского плена, и попросила немедленно отправить ее на родину. Признаться, я и впрямь сделал не все, что мог. Сломал бы парнишке пару ребер, руку или ключицу… Тогда бы девчонка не стала так торопиться, пришлось бы ей позаботиться о своем Ромео. Может, в конце концов, и сладилось бы у них.

2. ХАТФ-I

Никогда не понимал талибов[7]. Они хотели построить государство на основе «чистого ислама». Ради этого убивали. Закрыли бани — сначала женские, потом мужские, запретили светскую музыку, кто ходил без бороды — сажали в тюрьму. Отменили школы для девочек, разрушили буддийские статуи.

Консул талибов в Пешаваре Абдул Раззак, с которым я иногда общался, на дух не переносил европейские костюмы. Он был муллой — как и все высокопоставленные талибы. Лет сорока — сорока пяти. Внушительного вида, грузный, вальяжный, с бесстрастным лицом, обожженным афганским солнцем. На дипломатические рауты приходил в тюрбане, просторной рубахе до колен и шароварах, заканчивавшихся у щиколоток. Волосатые ноги красовались в кожаных сандалиях. Носки не надевал, и все любовались его грязными пятками и не подрезанными ногтями.

На приемах, в отличие от коллег по дипломатическому корпусу, Раззак не бродил по залу со стаканом в руке, завязывая разговоры и устанавливая контакты. Обычно не слезал со стула, демонстративно подремывал. Но внутренне всегда был собран, внимателен и оставался настороже. Его выдавали руки тонкие, цепкие пальцы перебирали изумрудные четки. Перед тем, как стать дипломатом, он занимал пост начальника службы безопасности в провинции Кундуз и лично отдавал приказы о казнях. А казнили так: привязывали осужденного к стволам танковых орудий, потом разводили их в стороны. И несчастного разрывало пополам.

В Пешаваре Раззак представлял секретную службу талибов — истыкхбарат. Командовал боевыми отрядами, которые базировались в пакистанском приграничье.

В ноябре 2001-го, за три дня до падения Кабула, он встречался с одним западным журналистом. Тот предложил ему миллион долларов и убежище в нейтральной стране за информацию о мулле Омаре и укреплениях вокруг Кандагара. Глупец отказался и угодил в «Гуантанамо». Его допрашивали с применением пыток, пичкали психотропными препаратами.

Случай, о котором я хочу рассказать, произошел спустя девять, может, десять лет. Это была моя вторая командировка в Пакистан. Американцы еще цеплялись за Афганистан. Но режим в Кабуле трещал по швам, и талибы вновь набирали силу. В Вашингтоне толком не знали, что делать. Пытались вести переговоры и даже выпустили на свободу несколько узников. Кого-то в обмен на своих солдат, оказавшихся в плену, кого-то — в качестве жеста доброй воли. Среди освобожденных оказался и Раззак, и он вновь объявился в приграничье.

Напряженность стремительно росла. Пакистанцев обвиняли в том, что они устроили в труднодоступных областях Белуджистана и провинции Пакхтунква «безопасные гавани» для террористов. Давали возможность совершать оттуда набеги на Афганистан. Говорили, что иначе американцы и кабульское правительство давно бы навели порядок в стране. Вранье. Эти гринго и их марионетки были бездарями и не сумели заручиться поддержкой народа.

Я знаю те места: дикая глушь, горы, перевалы, ущелья, выкурить оттуда боевиков чертовски сложно. А даже если бы и выкурили, это все равно бы не помогло. Просто удобно всё сваливать на Исламабад. Конечно, пакистанские спецслужбы, особенно Объединенное разведывательное управление (сокращенно ОРУ, это главная пакистанская спецслужба), гнули свою линию. С какими-то талибами боролись, а каких-то поддерживали, оружие поставляли. Манипулировали, свое влияние усиливали. Чтобы укрепиться к тому времени, когда уйдут американцы.

Ну, а те били ракетами и бомбами, с беспилотников, дронов. Их называли «предэйторами», то есть «хищниками». Случалось, попадали, куда хотели, случалось — нет. По ошибке мирные деревни обстреливали, свадебные кортежи, ярмарки… Люди в панике разбегались, только не всегда успевали. Дроны летали быстро, а стреляли еще быстрее.

Однажды к нам поступила информация о том, что пакистанцы собираются передать талибам оперативно-тактическую ракету малой дальности «Хатф-1». Ее разработали давно, и она считалась очень надежной. Летала на сто километров и могла доставить к цели «подарок» весом полтонны. Теоретически боезаряд не мог быть ядерным, но кто знает… В общем, мы опасались.

По агентурным данным, передача должна была произойти на авиабазе в Харане, по странному стечению обстоятельств — во время праздника ракетных войск. Пакистанцы организовали там конференцию, посвященную успехам их ракетно-ядерной отрасли, пригласив дипломатов и журналистов. Это как-то не сочеталось с тайной операцией, но, возможно, торжественное мероприятие должно было послужить для нее ширмой. Такое напрашивалось объяснение. Хотя могли быть и другие.

Предполагалось, что ракету примет группа Раззака. В принципе для меня это не имело значения, но, честно говоря, было интересно глянуть — насколько изменился бывший дипломат.

Приглашенные летели пассажирским «фоккером». Самолет зафрахтовало министерство обороны, и в салоне рябило от фуражек с разноцветными околышами и кокардами и мужественных усов, не оставлявших сомнений в непобедимости пакистанской армии. Гражданских тоже было немало — в основном, из министерств, научных институтов и дипкорпуса. Иностранцам впервые открыли доступ в те места, где взрывали пакистанские ядерные устройства. Это делалось для того, чтобы убедить в прозрачности ядерной программы, надежности системы контроля, а заодно поиграть мускулами, показать, кто хозяин в регионе.

Удручающе серьезный голландский советник Алан Босворт говорил, что из этого ничего не выйдет. «Помяните мои слова, вещал серолицый дипломат из страны промозглой сырости и тюльпанов, американцы возьмутся за Афганистан и паков не пожалеют». Кое-кто с ним охотно соглашался, другие спорили, однако серьезности Алана не разделял никто. Полет проходил беззаботно. Дипломаты лихо осушали бутылки со спиртным, пакистанцы взирали на них со смешанным чувством зависти и осуждения. В мусульманской республике потребление алкоголя каралось тюремным заключением, но на иностранцев это не распространялось.

Эй! — заорал толстяк Терри Макмэн. Он числился вторым секретарем в посольстве США и был штатным сотрудником ЦРУ. Слыл забиякой, выпивохой и обожал сальности. Подошел к моему креслу и, склонившись над ухом, дыхнул перегаром. Не ожидал тебя здесь увидеть, пролаял, перекрывая своим басом гул моторов. Думал, ты только террористами занимаешься. А тебе бомбу подавай?

Я отшутился: Это ты у нас многостаночник, а я просто турист. Нам прислали приглашение, как и всем.

Ну-ну, буркнул Терри. Не знал, что ты такой любознательный.

«Фоккер» летел три часа. Миновав густонаселенные равнины Пенджаба, перевалил через Соляные горы. Внизу проплывало плоскогорье Таба Кахар. Наконец самолет вошел в воздушное пространство беднейшей пакистанской провинции Белуджистана. После Кветты, Ранжпаи и Нушки[8] достиг запретной зоны — бессточной и засушливой области Харан. С одной стороны, ее ограждали горы Чагай, с другой хребет Рас Кох.

В 1998 году ядерные взрывы прогремели сразу на двух полигонах: чагайском и харанском. Где-то между ними затерялась авиабаза, куда доставили экскурсантов.

Мы прилетели утром. Программа включала осмотр выставки, конференцию и вечерний коктейль. На следующий день — возвращение в Исламабад.

Пакистанцы разбили гигантские шатры, поставили стенды и витрины. Схемы центрифужного обогащения урана, разные таблицы и графики, обломки скалы, в которой долбили шурф для закладки ядерных зарядов, макеты баллистических ракет… Такие вот экспонаты.

Можно было выйти наружу, полюбоваться ржаво-коричневыми красками пустынного ландшафта. Солнце палило нещадно, «зеленка» практически отсутствовала, и контраст с Исламабадом, утопавшим в буйной растительности, был разителен.

На три назначили выступления Афзала Илахи Махмуда и Рустам Хана, директоров корпораций, занимавшихся разработкой ракетно-ядерного оружия. Никаких государственных тайн они, естественно, не выдали и потчевали гостей безобидными байками из истории «исламской бомбы» аудитория позевывала и перешептывалась.

Большие напольные вентиляторы плохо справлялись со своей задачей: дипломаты и военные парились в костюмах и мундирах. Жадно поглощали ледяные напитки. Чешский посол, отличавшийся необъятным брюхом и простотой нравов, сорвал с себя ненавистный пиджак и галстук, оставшись в пропитанной потом рубахе. Терри выругался, отшвырнул тарелку с едой, отдернул полог и вышел. Его безумному примеру последовали мы с Аланом.

Сперва почувствовали облегчение. Вместо спертого воздуха бескрайние просторы под налившимся синевой небом. Но спустя мгновение облегчение прошло, жара обрушилась на несчастных глупцов, почувствовавших себя кусками мяса на раскаленном противне. Тем, кто не вырос в этих Аллахом проклятых местах, такое трудно вынести. Мы разевали рты, подобно задыхающимся рыбам, омывая легкие обжигающей смесью кислорода и углекислоты. Ни лесов, ни кустарников. Иссушенная земля, покрытая паутиной черных трещин, тянулась на сотни миль. Тусклое солнце приближалось к ломаной линии горизонта, однако пройдет еще несколько часов до наступления спасительных сумерек.

Алан обречено произнес:

Здесь еще хуже. Вся ночь будет такая?

Говорят, нам приготовили приличные комнаты, приободрил нас Терри. С кондиционером и душем.

Я хмыкнул: — Бадья с водой и ковшик.

Ладно, Алан махнул рукой. Вернемся?

Куда спешить? Терри был настроен философски. Я предпочитаю быструю смерть мучительной пытке. Опять париться, вести дурацкие разговоры?

Они действительно стали ядерной державой. Алан снял рубашку, выжал и надел снова. Без штанов, но с бомбой.

Может, оставить их в покое? — коварно предложил я.

А вы им симпатизируете?

Нужно быть реалистами: у пакистанцев есть большая красная кнопка.

Лишь бы этой кнопки не было у талибов.

Они бы с одним хранением замучились, засмеялся Терри. Нужны особые контейнеры.

Я согласился: Хранить обогащенный уран сложно, он легко вступает в реакцию с различными материалами. С плутонием — проще…

Хотите сказать, у этих мракобесов может быть бомба? — встревожился Алан.

Я пожал плечами.

Говорят, они создали нечто вроде ядерного центра. В Пактии[9]. Там работают иракцы, кое-кто из китайцев, корейцы. Достаточных ресурсов для ядерного производства, конечно, нет, а вот сборка небольших боезарядов из готовых полуфабрикатов…

Вы просто ужас какой-то рассказываете! — закудахтал голландец. Не дай бог, они и ракеты достанут!

Разговор продолжался минут двадцать, за это время можно было хорошо поджариться. Алан и Терри вернулись на прием, где все предавались обжорству, пьянству и банальному трепу. А я сказал, что устал и пойду к себе. Ополоснулся — к пакистанскому «душу» давно привык — и лег спать.

Проснулся ровно в час, оделся, захватил сумку с цифровой видеокамерой и вышел наружу. Вокруг было пустынно, коктейль закончился, гости разбрелись по своим комнатам. Перелет, жаркий день, вечернее возлияние не могли не утомить. Мертвое царство. Все спали, как сурки. Впрочем, нет, не все.

План базы я выучил заранее и легко отыскал пятый самолетный ангар. Там меня ожидал Рашид Усмани — лейтенант пакистанских ВВС. Он оказывал нам разные несложные услуги и получал за это неплохие деньги. Это Усмани выяснил время и место передачи «хатфа». Три часа утра, на окраине деревушки Билья Мина.

Я вошел внутрь, прислонился к стене из гофрированного металла, вытер пот со лба, выудил из кармана крепчайшие «Голден лив», чиркнул спичкой. В полумраке обозначились контуры самолета.

— Предпочитаете пакистанские? — из глубины ангара выплыла фигура Усмани. — Для иностранца необычно. По сравнению с ними солдатский «кэмел» — детская забава.

— «Кэмел» без фильтра уже нигде не купишь, вот и курю «Голден лив». Иногда мне кажется, что я стал почти пакистанцем. — Как говорят остроумцы, в этой шутке была доля шутки.

Учебный «Мушак», не без гордости заметил Усмани, кивнув на самолет. — Отличная машина. Пакистанская, ничего китайского.

Я изобразил восторг. Лейтенант расплылся в улыбке и поторопил меня: «Пора, время не ждет».

Но хотелось докурить и поделиться своими сомнениями.

— Как-то все слишком гладко… Тебе не кажется странным? Зачем всё привязывать к этому празднику? Нагнали дипломатов, корреспондентов… Ведь можно было сделать втихую. Шито-крыто. Такое чувство, будто меня подставляют. Спокойно гуляю по режимному объекту, никто не «пасёт», вот сейчас сяду к тебе в машину, нас выпустят с территории базы, и мы так же спокойно поедем к месту спецоперации, совершенно тайной, о которой не дай бог, кто узнает… Будет ой-ёй-ёй. Может, объяснишь? Скажи, что я не прав.

Усмани нервно поправил фуражку. Приложил ко лбу два сомкнутых пальца, проверяя расстояние между козырьком и линией бровей. Шумно вздохнул и без особых предисловий признался:

— Я так и знал, что ты догадаешься. Уже какое-то время… В общем, меня раскрыли. Пришлось… сам понимаешь, семья, дети…

За что я люблю пакистанцев, так это за их детскую непосредственность. Бесхитростность. Никаких уверток, недомолвок, виляния из стороны в сторону. Спросил — ответил. Двойной агент хренов.

— И нашим, и вашим, — констатировал я. — Ладно… Значит, забота о семье. Подозреваю, что никакая передача «хатфа» не состоится, так?

По выражению физиономии Усмани можно было легко прочитать: да, так.

— Ну и зачем меня туда везти? Что твои начальники затеяли?

Усмани пожал плечами: — Так распорядились.

— Если я откажусь, у тебя будут неприятности?

— Не очень крупные, — слабо улыбнулся лейтенант. — Скажу, что ты обо всем догадался, не мог же я тебя заставить…

— Верно… — я принял решение и хлопнул Усмани по плечу. — Пожалуй, все же двинем. Иначе никогда не узнаем, к чему вся эта история. Начальству перечить нельзя. И ложиться спать бессмысленно, все равно не засну. Хотя бы прокатимся. Ну, вперед.

Мы вышли из ангара, завернули за угол, там стоял открытый джип «тойота» — из тех, что японцы делали еще лет 40 или 50 назад. Срисовали с американского «виллиса» и «бантама», но улучшили, поставили движок от грузовика — 6 литров! Получилась мощнейшая, неубиваемая тачка, которая до сих пор бегает по жуткому пакистанскому бездорожью, на неё всегда и везде можно положиться. Но вряд ли меня могла обрадовать фигура Терри Макмэна, который выдвинулся из черноты ночи и с самым невозмутимым и наглым видом оперся о кузов джипа.

Усмани остановился как вкопанный, а я не удержался и выругался: «Holy shit!»[10]. По-английски, чтобы Терри понял. Хотя что тут было понимать.

— Be easy[11], - сказал толстяк, смазав меня противным взглядом. — Без паники. Я здесь только из-за тебя. Можешь не верить, твое дело. Знаю, куда и зачем ты собрался, поснимать для отчета, так? Возьмите за компанию. Вот, — он вытащил из сумки, висевшей у него на плече, «найкон» с телеобъективом. Подмигнул мне и поинтересовался: — У тебя такой есть? Замечательное изобретение. Хочешь — видео, хочешь — фото.

— У меня лучше, — ответил я и достал свой «кэннон». — Хочешь — видео, хочешь — фото. Будем мериться, у кого больше пикселей?

— Да ладно! — хрюкнул Терри, он явно получал удовольствие от нашей перепалки. — Нам-то? Чтобы «кэннон» с «найконом» не нашли общий язык? Да быть такого не может! А русский с американцем? Конечно, ты пройдоха порядочный, но мы вместе боремся за мир и дружбу! В одной команде! Пока наши боссы вконец не расплевались.

— А как ты узнал… — начал спрашивать я, но тут же прикусил язык. И так все было ясно.

— Как только увидел тебя, сразу и узнал, — хохотнул Терри. — По какой еще причине тебе было переться в эту дырку от задницы? Мир тесен, приятель, особенно наш мир. — Последние слова он произнес как бы доверительно, выделил со значением. Причмокнул и уставился на меня, нахально и издевательски.

— А если я не соглашусь, ты, конечно, не пойдешь баиньки.

— Не пойду, — ухмыльнулся американец. — Подниму тревогу, и вас повяжут. Пакистанца, — он глянул на Усмани, — под трибунал, а русского в 24 часа. Персона нон-грата и прощай зарплата.

— Сволочь ты, Терри, — констатировал я без всяких эмоций.

— Ничего подобного, я поступаю как настоящий товарищ по оружию, исключительно из желания позаботиться о безопасности коллеги по контртеррористической коалиции. Когда поймешь, будешь ползать за мной на коленях и ловить мою руку — чтобы покрыть ее поцелуями.

Я рассмеялся, так искренне и непринужденно, что Терри опешил и обидчиво поджал губы.

— Ладно, мы тебя берем, только учти: никакой передачи ракеты не будет, пакистанцы все разнюхали и отменили, а зачем устроили этот праздник и нас сюда притащили, непонятно. Вот, наш друг Усмани тоже не понимает.

На Терри было жалко смотреть. Этот жизнерадостный толстяк ссутулился, его полные щеки втянулись, кабаньи глазки беспокойно забегали. Он судорожно вырвал мобильный телефон из кобуры — она у него крепилась к ремню — и набрал номер. Никакого эффекта. Приятный женский голос на урду известил: «Ап ка матлубе намбер ас вакат банд хэ», то есть аппарат занят или находится вне зоны доступа.

— Что за ерунда, — бормотал Терри, — когда мы приехали, я звонил, все было нормально… Снова и снова тыкал пальцем в кнопки, но с аналогичным результатом.

— Они связь заблокировали, — пояснил Усмани.

Кто «они», было понятно. Но с какой целью? Чтобы мы не смогли доложить о несостоявшейся операции? Ну, доложим днем позже. Что это изменит?

— Понимаете, — почти обреченно признался Терри, — мы планировали уничтожить «хатф» во время передачи. С дрона. В три часа утра…

Идея, в общем, здравая. Не позволить талибам завладеть ракетой, которую они потом могли выпустить по городу или любому другому объекту.

— Надо предупредить, дать отбой, но нет связи, я не могу…

— Успокойся, — оборвал я американца, чьи стенания только раздражали. — Боишься, что тебя накажут? Бонус не выдадут? Вычтут из жалованья стоимость выстрела? Может, твои не станут стрелять. Не должны. Системы наблюдения-то имеются. Увидят, что самоходно-пусковая установка не приехала…

— А если не увидят? Дрон откроет огонь, как только уловит любое движение, — принялся объяснять Терри, — появятся талибы, и тогда все… Это большие средства, все информация шла от меня, от моего источника в штабе армии, я буду кругом виноват…

— Боюсь, у нас один и тот же источник, — я начинал кое-что соображать. — По-моему, нас намеренно ввели в заблуждение, тебя и меня… Только на кой ляд? Чтобы свозить сюда, на базу? Посмотреть на атаку дрона? Орушники могли просчитать, что вы примете такое решение. Осведомителей у них хватает… Но это залп по пустому месту. Ну, с десяток боевиков положите… Для вас это пустяки. И Раззака вы не включали в список приоритетных целей. Ради этого посылать дрон и тратить ракеты…

— Нет! — неожиданно выкрикнул Усмани. Мы удивленно обернулись и увидели, что в глазах лейтенанта застыл ужас. Губы его тряслись и говорил он, волнуясь, запинаясь, рваными фразами: — Не пустое, нет… Не пустое место… Нет… Не только талибы. Там школа. Для афганских детей-сирот. Беженцев…

— Ччерт! — одновременно вырвалось у нас с Терри. Теперь все становилось более или менее ясным. По всей видимости, «дезу» орушники подбросили для того, чтобы спровоцировать удар «предэйтора». На то, что погибнет сколько-то там талибов, им начхать. А разрушенная школа и убитые детишки — отличный повод для сенсационного скандала, который в очередной раз покажет всему миру, на что способны американцы, как они нарушают национальный суверенитет и бьют не по боевикам, террористам, а по гражданским объектам. Варвары, одним словом.

Не сговариваясь, мы бросились к джипу, Усмани запустил мотор, «тойота» рванула с мест.

— Сколько там детей? — прокричал я, пытаясь перекрыть рёв двигателя.

— Точно не знаю! — прокричал в ответ Усмани. — Восемь, десять, двенадцать, где-то так. Видел я эту школу. Они там учатся и живут. Под опекой имама. Пока их не распределят по семьям.

Такое правило есть в Пакистане и в других мусульманских странах. Детей, оставшихся без родителей, не бросают на произвол судьбы, не отдают в детские дома, которых попросту не существует. Их берет на попечение община. Со временем усыновляют или удочеряют.

Деревня Билья Мина находилась в небольшом оазисе, в двадцати километрах от базы. У лейтенанта имелись все необходимые пропуска, впрочем, нас никто не останавливал. До назначенного времени оставалось около часа, и мы ехали так быстро, как только могли. Но дорога была без покрытия, хоть и укатанная. Большой скорости не разовьешь. Попадались ямы, трещины, приходилось притормаживать. Мелкие камешки и грязь летели из-под колес. Мы мчались в облаке пыли, отплевывались и ругались.

В Билья Мине проживало несколько десятков человек, все они еще крепко спали, одурев от дневной жары. Лишь один пастух поднялся спозаранку и гнал стадо овец к находившейся неподалеку горной гряде. Там, наверху, было прохладнее, и он торопился добраться до пастбища. Скользнув равнодушным взглядом по армейскому джипу, не проявил ни малейшего желания остановиться и затеять разговор. От этого не удержались бы его словоохотливые соотечественники из равнинных провинций — Пенджаба и Синда. А здесь считалось дурным тоном интересоваться чужим делами.

В сероватой рассветной дымке проступали очертания убогих домишек с плоскими крышами, дуканов с опущенными металлическими шторами. Улицы грязные, замусоренные. Повсюду полиэтиленовые пакеты, кучи отбросов. О канализации здесь понятия не имели, ее заменяли канавы и ямы, заполненные экскрементами людей и животных. Дожди смывали их на окрестные поля, однако дождей не было уже несколько недель, люди задыхались от жары и зловонных испарений.

— Под сиденьем! — гаркнул мне в ухо Усмани. — Там моя «сменка». Возьми майку, она белая.

Я вытащил мешок с одеждой, нашел футболку. Выстиранную и выглаженную, она вполне могла сойти за белый флаг. Принялся размахивать ею над головой и заорал, что есть мочи: «Envoys! Envoys![12]».

— Они не поймут! — надрывно произнес Терри. — Надо на пушту, но я не знаю…Не выучил. — Усмани! Усмани!

Лейтенанта заботило одно: как бы не слететь с раздолбанной дороги. Он зло дернул плечом:

— Так и будет. На пушту и урду. Мы используем много английских слов.

Терри дрожал — от перевозбуждения или испуга, а когда джип подбрасывало на ухабах, судорожно цеплялся за борта и дуги для тента.

Я выматерился и чтобы подбодрить американца, сострил:

— Не дрейфь! Плевать! Пуштуны не ведут переговоры, сразу палят.

Зря я это сказал. Терри завизжал и обмочился со страху.

Наконец мы выбрались из деревни, до трех оставалось четверть часа, от силы минут двадцать.

— Вот здесь! — Усмани резко затормозил у двухэтажного обшарпанного здания с плоской крышей. В тот же миг раздалась автоматная очередь — похоже, талибы засели в ложбине, в глухих зарослях кустарника. Мы вывалились из джипа, укрывшись за колесами. Я вытянул руку с футболкой Усмани, которая уже не была белоснежной, снова стал размахивать этим подобием парламентерского флага и завопил: «Раззак! На помощь! Ты нам нужен».

Это был риск, вдруг данные были неверны и талибами командовал не Раззак, но тут, как говорится, пан или пропал.

Огонь прекратился, раздался голос: — Эй, вы там, выходите!

Выглянув, я увидел Раззака и еще трех боевиков. У одного американская автоматическая винтовка, остальные, включая Раззака, держали наизготовку «калашниковы». Я поднялся и на всякий случай поднял руки, в одной из которых по-прежнему держал футболку.

В Раззаке трудно было узнать прежнего дипломата. Он ссохся и согнулся. Шальвар-камиз болтался на тощей фигуре бесформенным балахоном. Лицо угрюмое, жесткое, с ввалившимися глазами.

Талибы подошли к джипу и жестами показали, чтобы Усмани и Терри выбирались из своего укрытия.

− О какой помощи ты говоришь? — спросил Раззак. — Тебя я помню. Ты русский. А это кто? Ты, я вижу, военный, − он кивнул на Усмани, − а вот ты…

− Он американец, но он не виноват, − выпалил я, − лейтенант Усмани тоже не виноват, мы приехали, чтобы не допустить катастрофы… это ловушка, провокация, никакой ракеты не будет, здесь школа, сейчас прилетит дрон, паки сводят счеты с американцами, мы должны спасти детей! Времени почти не осталось!

Нужно отдать должное Раззаку, он соображал быстро. Что-то гортанно выкрикнул, из зарослей выбежали еще несколько бойцов. Пятеро или четверо, не помню. Мы бросились к школьному зданию. Дверь была заперта, но талибы с ходу ее выломали. Подняли с кровати учителя, седобородого пуштуна, не слушая его протесты, поволокли к выходу, детей хватали в охапку, один верзила потащил сразу двоих, мальчишку и девчонку, совсем малышей, лет по шесть, восемь. Они колотили его своими ручонками по бокам и спине, не понимая, что происходит, но парень только пыхтел и, по-моему, усмехался. Малышей усадили в джип и Усмани сразу рванул в сторону деревни. Те, что постарше, побежали следом.

Учитель пришел в себя, ему сказали, что сейчас начнут бомбить, и до старика дошло. О дронах тут знали не понаслышке.

− Всех вывели? Сколько всего детей? — в унисон спросили мы с Раззаком.

− Всех, − неуверенно ответил учитель. — Вроде всех… Нет! — его голос сорвался на крик. — Должно быть тринадцать. Роя! Несносная девчонка. Самая старшая. Опять спряталась. Скорее всего, на кухне, она там всегда прячется.

Издалека послышался гнусавый, воющий звук беспилотника. С таким звуком дроны заходят на атаку.

− Уходите! — рявкнул Раззак и кинулся в дом.

Мы побежали прочь − как можно дальше.

Удар был стремительным и внезапным. Громыхнуло и полыхнуло, здание наклонилось, стало оседать, потом стены обвалились, и крыша рухнула.

Не успел развеяться дым и осесть пыль, как появились жители Билья Мины — им было уже не до сна. Объяснять ничего не пришлось — это была не первая атака дрона и, увы, не последняя. Вместе мы растаскивали обломки — в надежде найти Раззака и Рою. В то, что они выжили, никто не верил, но чудеса случаются. Как потом выяснилось, Роя, четырнадцатилетняя девочка, спряталась на кухне, под огромной чугунной варочной плитой. Она послужила броневой защитой для девочки и отыскавшего ее полевого командира.

Что было потом — не так уж важно… Талибы ушли к границе, а мы вернулись на базу и потом в Исламабад. Пакистанцы, как и планировали, использовали происшедшее в своей пропаганде, оговорившись, правда, что «информацией о жертвах» не располагают. Усмани перевели в какую-то несусветную глушь. В посольстве я написал отчет, и там об этом инциденте быстро забыть.

Через несколько месяцев у меня была командировка в Кветту, и я навел справки о детях. Почти всех забрали семьи из Билья Мины и других деревень. Только Рою никто не взял, может, потому что слишком взрослая и с норовом. Сначала определили в лагерь для беженцев в Назирбагхе, а потом устроили в ооновскую контору, которая занималось продовольственной помощью. На техническую должность, за стол и ночлег. Я заглянул туда, спросил у сотрудника, норвежца то ли финна, как живется девочке, не слишком ли ей одиноко. Скандинав заулыбался и сказал: отчего же, ее навещает какой-то мужчина, родственник, наверное, а может даже отец. Внезапно мне пришло в голову, что это мог быть Раззак, хотя едва ли. Какой из него отец. Проверять не стал, какая мне в сущности разница.

3. Приговорённый

В ноябре Исламабад изнывал от засушливой погоды и сквозняков, гулявших по улицам и переулкам. Когда же приходил настоящий ветрило, он сдувал с гор тонны песка и пыли, обрушивавшихся на горожан. Песок скрипел на зубах, пыль забивала уши и нос. Хвала аллаху недолго всё это продолжалось — час или два.

Я принимал посетителей в консульском отделе. От меня их отгораживало отливавшее синевой бронестекло, и они казались людьми из другого мира. Наверное, так оно и было. В заношенных шальвар-камизах, тапочках на босу ногу, заискивающие, изможденные. Большинство были бедняками и шли пешком от самых ворот дипломатического анклава. Студенты — за учебными визами, полубезумные старики, обивавшие пороги всех посольств. Думали, в Европе все как сыр в масле катаются и там можно денег раздобыть. А Россию считали частью Европы, или стартовой площадкой, откуда можно было в эту самую Европу попасть. Я их не разубеждал. Просто предлагал зайти через год или два.

Впрочем, не только голытьба приходила. Иногда вежливые бизнесмены возникали перед бронестеклом. В костюмах «черутти» и туфлях «вилсон». Военные офицеры, сотрудники министерств. К ним, разумеется, особое отношение.

Я принимал и отдавал разные документы, паспорта, объяснял охрипшим голосом дедуле с седой бородой, что он не похож на студента, а лощеному наглецу с шелковым платком в кармашке пиджака втолковывал, что помимо денег (взятку совал) нужно иметь официальное приглашение.

Потемнело, несмотря на середину дня, маленькие хищные смерчи взметали мусор, пыль и частицы измельченного дерьма, оставленные на улицах местной живностью. Буйволами, коровами и козами, которых крестьяне почему-то предпочитали пасти в дипломатическом анклаве, а также дикими кабанами, шакалами, собаками и котами. От приближавшейся бури сжало сердце. С горной гряды косо съезжала широкая полоса тени, будто на город набрасывали черный хиджаб.

И вот перед окошком появилась она. Глубоко вздохнув, я уставился в паспорт. Наконец. Вот она, долгожданная встреча Прошелся взглядом по казенной фотографии. Ровные строки, выведены официальным круглым почерком. Римма Наваз. Год рождения — 1997. Место рождения — Вологда. Паспорт выдан…

Я поднял глаза − сличить фотографический отпечаток с оригиналом. Были отличия, и немалые! Застывшее изображение, даже цветное, лишает человека души и индивидуальности.

Черные, очень густые, коротко подстриженные волосы подчеркивали белизну кожи. Такой могли бы гордиться европейские аристократки прошлых веков, прятавшиеся за большими зонтами от солнца и грубых ветров. Лицо нельзя было назвать миловидным, прелестным или смазливым. В его чертах читались воля, решительность. Выставленный вперед подбородок, четкий рисунок розовых, чуть влажных губ, карие глаза с золотыми искрами, тонкий, правильной формы нос, который просился на карандаш художника. Порода, все это называется порода. Откуда она взялась в вологодской глубинке?

Римма была сиротой. Как ей рассказали в родильном доме (она наводила справки уже после окончания школы), ее мамаша прибежала туда в последнюю минуту. Родила на пороге — пикантная подробность — прямо в колготки. Так, в колготках, рваных и нестиранных, младенца торжественно доставили в палату, где обеспечили уход и кормление. Мамаша в этом участия не принимала. Подписав все необходимые бумаги, отказалась от дочери — только ее и видели. Имя, правда, успела оставить и фамилию свою дала. Стала девочка Настей Рогожкиной. Достигнув совершеннолетия, всё поменяла. Решали зваться Риммой Алексеевой. Детдом находился на Алексеевском спуске.

− Мне нужно с вами поговорить. Сейчас. Лично, − шевельнулись ее губы. Слова слетали с них словно бабочки с лепестков цветка.

− По какому вопросу? — осведомился я деревянным голосом.

− Я жена Олега Наваза.

Других посетителей уже не было, они бежали от подступавшей бури, от нее тряслись деревья и гремели оцинкованные крыши жилых корпусов и служебно-представительского здания. Ветер подвывал, поднимая с растрескавшегося асфальта мусор. Покружившись в воздухе, застревал в двойной «спирали Бруно», острой как бритва, протянутой по верху двухметровой стены, окружавшей посольство.

Я пригласил Римму войти.

Усевшись в кресло, она заложила ногу на ногу, устремила на меня колючий взгляд.

− Вы должны спасти моего мужа. — Сказано было безапелляционно и наступательно.

Я обязан был вести себя естественно — как чиновник, которому дела нет до страданий и переживаний других. Чиновничьи повадки я терпеть не мог, но для поставленной задачи они годились как нельзя лучше. А задача состояла в том, чтобы Римму к ее супругу не пустить. Ни под каким видом.

Поэтому я хмыкнул, и ответил сухо и казенно:

− Мы делаем все возможное. В соответствии с обстоятельствами и обязательствами консульства и посольства.

− Да ничего вы не делаете! — возмутилась Римма. — Вы равнодушны. Не заботитесь об Олеге. О его освобождения. Чтобы меня к нему пропустили! — Тут она всхлипнула, и я придвинул к ней коробку с салфетками.

Мне казалось, я видел ее насквозь, легко разгадывая нехитрую игру с негодными средствами. Вся сила, все настоящие средства были у меня и у тех, кто стоял за мной. Портила картину лишь шевельнувшаяся во мне симпатия к сидевшей напротив молодой женщине. И сознание того, что она чертовски привлекательна. И возможно, ради встречи с мужем согласится на многое… Но всерьез я, конечно, не рассматривал такой вариант, он спутал бы нам все карты.

Римма вздохнула и произнесла уже не задиристо, а устало и безрадостно.

− Ну? Что вы можете сказать?

Олег родился от смешанного брака русской и пакистанца. Отец, Саиф Наваз, учился в Москве на терапевта и проходил практику в одной из вологодских больниц, где состоялось знакомство с медсестрой, польстившейся на эффектного иностранца. Саиф был носатым, усатым и щедрым. К тому же − отпрыском семьи, причислявшей себя к пенджабской аристократии и перенявшей у британских колонизаторов снобизм, высокомерие и чопорность. На одной из семейных фотографий, попавших в досье, он красовался вместе с супругой, Серафимой Петровной. В молодости она выглядела крутобёдрой сиреной, которой не стыдно было бы украсить бушприт корабля эпохи Великой армады. Но с годами растолстела и обрюзгла.

Допускаю, это было одной из причин, почему прожив десять лет в браке и родив сына, Саиф затосковал по родным пенатам. Жизнь в Вологде утомляла однообразием и отсутствием перспектив. А Наваз, как выяснилось, любил перемены. Супруга не протестовала. Она увлеклась бизнесом − держала несколько ларьков, а когда дело пошло на лад, открыла продуктовый магазин. Финансово не зависела от мужа и вообще от него отдалилась.

Разведясь, он вернулся домой и занял уважаемое и хлебное место — главного санитарного врача Кашмира. Росчерком пера мог закрыть любое предприятие или организацию, так что деньги к нему текли рекой. В невестах недостатка не было, и Наваз заново женился — трижды, уже не разводясь. Местные законы позволяли, была бы возможность содержать разных супруг.

Однако в Пакистане началась борьба с коррупцией, счета Саифа арестовали, и он спешно покинул родину, а заодно и всех жен. Нашел пристанище на британских берегах, где подыскал очередную пассию — богатую аристократку с лошадиной мордой. О своей первой жене и сыне не вспоминал. Вплоть до того момента, когда ему понадобился надежный человек, чтобы возглавить созданную им неправительственную организацию. Она занималась борьбой с последствиями стихийных бедствий в Пакистане и распределяла миллионы фунтов для пострадавших. Недурной куш для ловкого человека! Чтобы урвать его, да еще поделиться с лоббистами, следовало поставить во главе НПО своего человека. Вот и вспомнил о сыне.

Олег к тому времени окончил школу, в вуз не поступил и перебивался случайными заработками. С матерью почти не виделся — она вышла замуж за преуспевающего дантиста, который не нашел общего языка с пасынком. В конце концов, на семейном совете было решено, что мальчик достаточно взрослый, чтобы жить отдельно. Ему купили однокомнатную квартиру, но ничего «взрослого» он так и не совершил.

Основным его достижением была женитьба на Римме. Ранний брак, обоим едва исполнилось восемнадцать. Неважно, где они познакомились. Может, на танцульках, на какой-нибудь молодежной тусовке. Римма работала на фабрике, производившей кастрюли. Целыми днями стояла у штамповочной машины, жила в общежитии. Олег стал для нее находкой. Мать давала деньги, квартира имелась. Внешне друг другу они подходили. Невеста — красавица. Жених − высокий, с угольно-черной пакистанской шевелюрой, но по-русски открытым и улыбчивым лицом. Оба были убеждены в своем совершенстве, и никакой нормальной супружеской жизни у них не получилось.

Эйфория первых месяцев быстро завершилась — наступила полоса безденежья и взаимных (не беспочвенных) подозрений в измене. Серафима Петровна считала женитьбу преждевременной, и размеры дотаций с ее стороны сильно уменьшились. Она считала, что вертихвостка задурила голову ее сыночку. Олег с ней не соглашался, и отношения с матерью испортились.

Римма любила наряды, танцы, компанейское общение и надеялась выбиться в высший свет. Олег любил сидеть дома, читать и воображал себя романтиком — капитаном Греем из «Алых парусов». Жаль, что Римма на роль Ассоль не подходила.

Он увлекся политикой. Осуждал социальную несправедливость, штудировал труды анархистов, троцкистов и прочих «властителей дум», пытался заинтересовать Римму судьбами Че Гевары и Франца Фанона. Тщетно.

Молодые не развелись, но расстались со смешанными чувствами, и Олег отправился в Исламабад — навстречу новым впечатлениям. Ему не хватало солидности, зато глупость и неуравновешенность имелись в избытке. Как иначе объяснить, что он не полетел прямым рейсом в Исламабад, где находился офис организации, а прибыл в Карачи — чтобы оттуда совершить полное опасностей путешествие в столицу. Не по воздуху, а по земле, на арендованной автомашине. Разбитые дороги, не все обозначенные на картах, десятки и сотни километров сквозь несусветную глушь, и самое неприятное — нападения разбойников и грабителей.

В Исламабаде Олег всерьез занялся гуманитарной работой, ездил в районы, опустошенные наводнениями, засухой и пожарами. В Пакистане с завидной регулярностью случается и то, и другое. А в промежутках получал удовольствие от своего нового статуса. От шикарной виллы, женщин, денег, комфорта, официальных приемов.

Увы, юноша оказался слишком честен, а может, слишком наивен для этой работы. Выяснил, что вся затея с неправительственной организацией придумана не для помощи несчастным страдальцам — им доставались жалкие крохи от того, что выделяли британское правительство и частные спонсоры — а для обогащения безнравственных дельцов. Вся его натура, сформировавшаяся в процессе изучения утопических текстов, возмутилась циничным обманом. Ему бы расплеваться с отцом и отойти в сторону, так нет же, пошел ва-банк. Созвал пресс-конференцию, выступил с разоблачительным заявлением, которое напечатали центральные пакистанские газеты.

Но этого ему показалось мало. Вступил в ряды левацкой группировки с громким названием «Тигры пакистанской революции». Там собрались такие же юные и недалекие олухи. Осуждали правивший в стране военный режим, призывали к демократии и равноправию. Ничего нового. На революционные выступления силенок не хватало, а вот листовки печатали и распространяли где придется. В отелях, университетах, торговых центрах…

Из Лондона примчался возмущенный отец, чтобы урезонить отпрыска. Тот ни в какую. Его подхлестнул звонок из Москвы восторженной Риммы. Безрассудство Олега воспламенило угасшую было страсть. Теперь муж вызывал у нее восхищение — она усмотрела в его поступке нечто «подлинное». Вот такие выверты выделывает неустойчивая психика молодых людей, рассчитывающих на нечто большее, нежели то, что может им предложить жизнь. Окрыленный поддержкой, Олег предъявил отцу ультиматум. Или продажный родитель кается и рвет со своими партнерами, либо сынок предаст огласке компрометирующие материалы.

Саиф не мог подвести компаньонов, финансовый крах его не прельщал. Тем более, что у него появилась новая боевая подруга. Распрощавшись с «лошадиной мордой», он соединился с креолкой из Доминиканской республики, которая привыкла к роскоши. Использовал свои связи, нанял законников, которые подтасовали факты и сфабриковали обвинение в коррупции, подлоге и прочих финансовых преступлениях. В общем, выставили мошенником самого правдоискателя. И объявили террористом и экстремистом. Олега и всех товарищей арестовали. Во время обыска изъяли документы, которые могли бросить тень на Саифа.

Военный трибунал приговорил «тигров» к разным срокам заключения и каторги, а Олега — к смертной казни через повешенье. Отправили в одну из самых страшных пакистанских тюрем, в форт Атток. Когда-то там держали опального премьер-министра Наваза Шарифа. Но тот вывернулся — богач, аристократ, политик со связями, а парень попал в жернова, которые должны были его перемолоть, измельчить в пыль. Рассчитывать можно было только на поддержку посольства.

Арест и заключение в тюрьму Олега Наваза входили в план, разработанный нашей службой. Мы были уверены, что добьемся его освобождения как российского гражданина. Но возникли новые обстоятельства.

Сначала пакистанцы не отвечали на наши ноты, а затем объявили, что Олег Наваз — гражданин не России, а Исламской республики Пакистан и все посольские претензии безосновательны. При обыске у него нашли NIC — National Identity Card, или Национальное удостоверение личности. Впрочем, когда мы потребовали сообщить нам номер, паки замялись. Возможно, карточка была поддельной. В отличие от российского паспорта, в котором было прописано, что его обладатель — гражданин Российской Федерации.

Началась тягучая переписка, имевшая один позитивный результат — Олег оставался в живых. Его держали в каменном мешке, в кандалах, но не убивали. Так продолжалось почти год, но нас это не смущало. Во-первых, длительное пребывание в застенке придавало Олегу значимый вес с учетом наших дальнейших планов. Во-вторых, мы были близки к тому, чтобы добиться его освобождения.

Еще в России Римма развила бурную деятельность. Писала челобитные пакистанскому президенту, премьер-министру, генеральному прокурору. Через адвоката направила апелляцию в Верховный суд. Затем собрала деньги и рванула Исламабад.

С ее появлением все могло пойти прахом. Поэтому мой шеф, Рашид Асланович Галлиулин, сказал жестко и безапелляционно: «Делай, что хочешь, нельзя допустить к нему эту девку».

Наша беседа длилась около получаса. Римма требовала от посольства энергичных усилий по освобождению Олега, а я твердил, что мы и так делаем все возможное. Знал, что мы Олега в конце концов вытащим, но не раньше, чем Римма покинет Исламабад, встречаться им не следовало.

Девушка не скандалила, от репримандов воздержалась. Встала, собралась и покинула пункт консульского приема. На прощание одарила меня взглядом, в котором не было грусти, тоски и отчаяния. Зато читались уверенность в себе и даже легкая насмешка над консульским работником, который заладил одно и то же. Вот тогда у меня мелькнула мысль, что это не фабричная девчонка, упертая и наивная, а человек неглупый, способный добиваться своего.

Я не ошибся. Через несколько дней стало известно, что Римма посетила министра внутренних дел Первеза Илахи Махмуду. Каким образом пробилась, было не ясно. Очереди к нему на прием ждали месяцами. Мы терялись в догадках. Пакистанцы с делом Олега Наваза тянули резину, а тут — зеленый свет. Допустим, решили показать, какие они сердобольные и заодно «сделать козу» посольству. Дескать, одно дело ваши нудные запросы, и совсем другое — искреннее стремление юной супруги выручить из беды своего благоверного. Но, возможно, Римме кто-тот помог. Только кто? Оставалось непонятным, как эта девица смогла меньше чем за неделю «наработать» полезные связи. Словом, какая-то чертовщина.

Но самое существенное и неприятное заключалось в том, что Первез дал добро на свидание Риммы с мужем и даже день конкретный наметил. Это означало, что действовать следовало немедленно, иначе все наши планы летели в тартарары. Кому действовать? Мне, кому же еще.

Галлиулин укорял мне так, будто именно я всех подставил и за всё в ответе.

— А кто еще? Ты с ней встречался, не раскусил, не разубедил, пустил дело не самотёк, и вот поэтому мы теперь имеем, что имеем! Надо было не отходить от нее ни на шаг, вызвать на откровенность, втереться в доверие, трахнуть в конце концов, чтобы она голову от тебя потеряла и слушалась во всём!

Я не спорил: когда шеф входил в раж, спорить с ним не имело смысла, хотя можно было, конечно, резонно возразить, сказать, что такого поручения мне никто не давал, а самодеятельность у нас каралась строго, да и других поручений у меня было выше крыши, никто их с меня не снимал. В общем, я промолчал, а когда Рашид Асланович немного успокоился, то начал вместе с ним прикидывать, какие аргументы заставят Римму пойти нам навстречу. Вариантов было три. Первый самый примитивный, последний — самый рискованный, «на крайняк».

— Ты излагай последовательно, — напутствовал меня Галлиулин, — от простого к сложному. Не выгорит с первым, переходи ко второму, а если и с этим не получится, тогда уж валяй напролом.

— А если отлуп по всем фронтам? — поинтересовался я несколько развязно и тут же пожалел об этом.

— Ты мне этот приблатненный жаргон, знаешь, куда себе засунь? — разъярился Рашид Асланович. И посетовал: — Никакой штабной культуры, не то, что раньше… И принялся массировать себе виски, а потом схватился за сердце. Мне стало его жаль. В конечном счете на него все шишки посыплются. Я извинился, принес лекарства и сказал, что с этого момента все правила штабной культуры буду соблюдать неукоснительно.

— Ладно, проваливай, «штабист», — тяжело дыша, буркнул Галлиулин. — И не забудь — нам нужен результат.

Я заверил, что результат будет, хотя иллюзий на этот счет не строил.

Был приятнейший вечер, такие выдаются в конце исламабадской осени. Жара ушла, пыльной бури как не бывало, и солнце дарило умеренное, расслабляющее тепло, которое так ценят пакистанцы. После окончания рабочего дня они лениво прогуливались по аллеям, вели неторопливые беседы за чашкой кавы, зеленого чая, играли в нарды и верили, что жизнь задалась. В такой вечер меня бы устроил холостяцкий ужин с бутылкой хорошего вина, а вместо этого приходилось отправляться в гестхаус, где остановилась Римма Наваз. Но не пришлось. Римма меня опередила.

Я уже готовился уходить, когда раздался гортанный голос чокидара: «Сааб, это к тебе, сааб!». Чокидар, по-местному, сторож, был бесполезным стариком, который даже не заряжал ружье — так, таскал для виду. Вообще, эта древняя рухлядь уже никогда не смогла бы выстрелить. Чокидар с этим реликтом переходил от постояльца к постояльцу, и ни у кого не поднималась рука его уволить. Сначала я собирался нанять какого-нибудь рослого и мускулистого детину, а потом сообразил — смысла в том никакого. Бандитов не остановит, а профессионалам самый грозный верзила не помеха. Зато старик ни во что свой нос не сует, дремлет на стульчике у ворот, и ладно.

Вышел я на зов, увидел Римму и невольно уставился на белую кожу в вырезе легкого платья. Она не уступала пакистанским условностям и одевалась так, как привыкла. Упругая грудь выпирала из батистовой блузки, крепкие, гладкие ноги открыты выше колена. Узкие ступни в плетеных босоножках. Собранные на затылке волосы открывали шею.

Уловив мой взгляд, усмехнулась, и я отвел глаза. Пригласил в дом, предложил чаю и рюмку чего покрепче. А потом — разделить мой скромный ужин, который, не дожидаясь указания, поспешно принялся готовить чокидар. Он предпочитал пакистанскую кухню, и я содрогнулся, представив чикен боти в его исполнении, переперченный, в пережаренном масле. Но Римма от ужина отказалась, от рюмки тоже, а чай пила небольшими и частыми глотками.

− Извините, что без предупреждения завалилась.

Так и сказала — «завалилась». Я ожидал, что будет дальше. Девчонка была себе на уме, ей что-то было нужно, и это «что-то» требовалось обратить нам на пользу.

— Вы, думаю, знаете, что я договорилась о свидании с Олегом, без вашей помощи, как видите. — Я не отреагировал на сарказм, просто кивнул, постаравшись вложить в свой кивок оттенок уважения. Отчего не доставить удовольствие юной бандитке, я про себя ее уже так называл. — Ну, вот, — продолжила она, прихлебывая чай, — встреча состоится в субботу, в 10 утра, значит, послезавтра… И я бы хотела поехать вместе с вами. Так будет правильно. Ведь посольство должно участвовать, разве нет?

С этим я согласился, не преминув заметить, что путь до Аттока предстоит долгий и лучше его проделать не в такси, а с мной, в моей машине. Тут она стала меня благодарить, но я ее прервал, заметив, что у посольства есть свои очень серьезные соображения, которые раскрывать я не имею права, но суть в том, что сейчас как раз тот момент, когда встреча может повредить Олегу.

Похоже, Римма ожидала чего-то подобного, поджала губы и заявила, что отказываться от свидания не намерена.

— Вы должны понять, чего мне стоило…

«Мне-то как раз невдомек, чего тебе это стоило», — мысленно прокомментировал я.

— …особенно, учитывая, что вы, ваше посольство, — слова «ваше посольство» сопровождались прелестной, но презрительной гримаской, — добиться этого не сумели. И ссылки на какие-то особенные «соображения», меня не убедят. Она смотрела на меня с чувством собственного превосходства, своими большими глазищами, оттененными пушистыми ресницами.

— Даже если мы вам выплатим компенсацию за моральный ущерб и возместим все ваши траты? Предположим, десять тысяч долларов? И возьмем на себя обязательство в самое ближайшее время освободить Олега и позже, когда появится возможность, устроить вашу встречу? Уже не в тюрьме, разумеется. А насчет «соображений» он сам все объяснит, и вот тогда вы непременно признаете нашу правоту.

— Не прокатит, — отбросила мои доводы Римма, глянув на меня с недобрым прищуром. — Не люблю, когда меня водят за нос. Но врите дальше.

«Все же — фабричная девчонка, — с сожалением подумал я, — и бандитка. Никакой штабной культуры».

Так или иначе первый вариант не сработал, и я плавно перешел ко второму.

— Ладно… Тогда слушайте. Год в тюрьме не может не наложить на человека отпечаток. Он становится ранимым, раздражительным, крайне уязвимым, во многом непредсказуемым. Ваше появление может вызвать у Олега нервный срыв. Это чревато. Например, конфликтом с надзирателями. Возможно, пакистанцы на это и рассчитывают. Чтобы не выпускать его. И казнить. Не воображайте, что Первез Илахи разрешил вам свидание из человеколюбия. Он не альтруист. Может, у паков какая-то провокация на уме. Поэтому берите деньги и уезжайте. И гарантирую — через месяц или два вы обнимите своего избранника.

Римма улыбнулась, но это не была благостная и покорная улыбка.

— Уже лучше, — проронила она, протянув руку в сторону бутылки с «мартелем», словно была хозяйкой дома, а я выступал в роли слуги. — Теперь можно и чего покрепче. Вы ведь, наверное, еще не все патроны расстреляли?

Я вздохнул, налил ей коньяк, а себе виски. Девчонка отличалась проницательностью, ей бы не кастрюли штамповать… С этой мыслью я перешел к третьему варианту, другими словами, рассказал правду.

Олег Наваз погиб еще до «своего» ареста. Почти сразу после прилета в Пакистан, по дороге из Карачи в Исламабад. Рассказы о бесчинствах дакойтов не вымысел, они напали и обстреляли его машину. Олег получил смертельное ранение. Практически на глазах наших сотрудников, которые «вели» парня. Они спугнули бандитов, но Олега это не спасло.

Теперь нужно кое-что объяснить. Служба заинтересовалась Олегом еще до его приезда. Мы подумали, что он неплохой объект для агентурной разработки. И русский, и пакистанец. Коммуникабелен, легко сходится с людьми. И статус — генеральный директор НПО с выходом на международные связи. Идея заключалась в том, чтобы дать ему раскрутиться, обрести известность, а после скомпрометировать себя — с прицелом на скандал, суд и тюремное заключение. Это должно было сработать на имидж «борца за свободу», который позволил бы парню проникнуть в экстремистские группировки, базировавшиеся в горных районах северо-западного приграничья. В них входили и террористы с Северного Кавказа, проходившие подготовку в специальных лагерях. Так что наш интерес понятен.

Гибель Олега удалось скрыть, было принято решение подменить его одним из оперативников. Внешне похожим, ненамного старше, со знанием урду и пушту. В Исламабаде «расшифровать» его было некому. Саиф видел сына только в детстве, после отъезда из России им не интересовался, с бывшей семьей не переписывался, а Серафима Петровна была не настолько трепетна, чтобы радовать бывшего супруга фотоснимками отпрыска.

Все было просчитано, включая вступление «нового Олега» в организацию «тигров». Но возникла сначала одна проблема — с пакистанским гражданством, из-за чего застопорился процесс освобождения, а потом и вторая — Римма примчалась.

Она слушала с внешним спокойствием. Не вскрикивала от ужаса, не хваталась руками за голову, не кривила губ и не произносила едко и обидчиво: «Вот, значит, как…». Тем не менее, перемена была заметна. Римма осунулась, красота слетела, лицо потеряло живость, приобрело озабоченный и сумрачный вид.

− Теперь все зависит от вас, — подытожил я. — Мы не виноваты в смерти Олега. Всему виной его бредовая идея — ехать из Карачи в Исламабад на машине. Так поступают самоубийцы. Его предупреждали. Он не прислушался. И погиб. Но вторая смерть нам не нужна. Поэтому раз так сложилась, вам придется признать в нашем человеке своего мужа. Иначе его убьют. Вот и все.

Я ожидал, что Римма заплачет, хотя бы прослезится, но этого не произошло. Она нехорошо улыбнулась.

— Бизнес на крови? На костях?

Вот оторва. Насмотрелась сериалов.

− Ладно, давайте обойдемся без штампов, и без сантиментов. Ситуация, конечно, поганая. Но лучше не будет. Главное, чтобы хуже не было. Мы едем в Атток, вы идете на встречу, признаете своего мужа, получаете денежную компенсацию, улетаете и все забываете. Точка.

— А если не признаю? Вы меня убьете? Как Олега?

«Ну, вот, пошли бабские бредни, — констатировал я мысленно с некоторым удовлетворением, девчонка оказывается не железная».

— Забудьте эти фантазии. Мы Олега не убивали. Это сделали дакойты. Мы никого не убиваем.

— И меня не тронете? Если я откажусь?

— Тебя тронут паки, это гораздо хуже. Они не выпустят ни нашего парня, ни тебя. Начнутся допросы. Оставят в тюрьме. И консульскую встречу придется запрашивать уже с тобой.

— Значит, выход один… — ее голос прозвучал отстраненно и как-то гулко, словно она говорила в пустоту.

— Именно.

— Что ж, так тому и быть. — Я заметил, что Римма постепенно справлялась с шоком, к ней возвращался привычный для нее тон, с иронией и издевкой.

− Итак, я должна поскорее забыть, что моего мужа прикончили, но как бы и не прикончили, нужно делать вид, что он жив, хотя это совершенно незнакомый мне мужчина. Пойти к нему на свидание и броситься к нему в объятия, чтобы пакистанцы поверили — он и есть тот самый настоящий муж. Чтобы вы могли и дальше играть в свои грязные шпионские игры. Так, да? А если, предположим, я захочу во второй раз выйти замуж? Вы мне что предлагаете — двоемужие?

Об этом я как-то не подумал, поэтому ограничился тем, что сказал:

− С двоемужием разберемся, какой-нибудь выход найдется. А сейчас нужно успокоиться. Ни в какие шпионские игры мы не играем. Просто делаем свою работу. Что выросло, то выросло.

− Что выросло, то выросло… − пробормотала Римма. — Внезапно она сникла, опустила плечи. Ее лицо посерело, стало почти некрасивым. Я подумал — сейчас она разрыдается, но этого не случилось. По щеке сползла только случайная слезинка. Девушка вытерла ее бумажной салфеткой, глянула гордо и независимо.

− Ладно, я пойду в эту тюрьму и скажу всем, что тот, кто там сидит — это Олег Наваз. И все будет нормально. Но пойду одна. Ясно? Поедем вместе, но пойду одна. Не хочу, чтобы вы были рядом. Обойдусь без консульской помощи.

Это было сказано с таким апломбом, настолько решительно, что я не стал перечить. На прощание напомнил о компенсации, десяти тысячах долларов, что казалось мне щедрой суммой. И был потрясен, когда Римма окрысилась:

— Засуньте себе, знаете, куда?

Это было уже вторым предложением такого рода. Слишком много для одного дня.

Мы выехали из Исламабада ранним утром. Прекрасный был день, солнечный, свежий. Деревья вздымали к небу обнаженные ветви, хотя еще хватало зеленых и рыже-багряных красок. Римма щебетала, словно, не было у нее никаких переживаний и не в тюрьму мы направлялись, а совершали ознакомительную прогулку. Рассказывала о своих исламабадских впечатлениях, о том, что успела посмотреть за эти дни. Конечно, мечеть Фейсала, Фатима-Джинна парк, буддийские раскопки в Тэксиле… Разглядывала пестрые торговые ряды вдоль дороги, в тех местах, где она проходила через небольшие города и поселки, и босоногих мальчишек, бежавших за машиной с криками: «Пайса! Пайса!»[13].

Вдали обозначились контуры огромного моста, под которым сходились воды двух рек, Кабула и Инда. Римма попросила остановиться, мы вышли, забрались на высокую кручу, и несколько минут смотрели, как внизу голубой Инд смешивался с болотисто-серым Кабулом.

Когда подъехали к форту, я напомнил Римме, что во время свидания пакистанцы будут внимательно наблюдать за ней, и она ничем не должна себя выдать. Девушка нервно передернула плечами и зашагала к тюремным воротам.

Её не было около трех часов. Я уже начал волноваться, когда она, наконец, появилась. На все вопросы отвечала односложно — нормально, мол, не о чем беспокоиться. Билет на вечерний авиарейс был куплен заранее — в Москву через Абу-Даби. Мы хотели, чтобы Римма как можно скорее оставила Исламабад.

Вместе с ней вылетел Саиф, который — это уже потом выяснилось — организовал ее поездку и прием у Первеза Илахи Махмуда. И, вероятно, дал изрядную взятку, чтобы получить разрешение на желанную встречу.

У Саифа имелся свой интерес, и немалый. Ему было нужно, чтобы Олег официально отказался от поста генерального директора НПО, признал полную безосновательность обвинений в адрес отца и подписал все необходимые бумаги. С нотариусом договорились, и он прибыл в Атток, чтобы заверить документы.

Не знаю, сообщила Римма Саифу о смерти его сына, о том, что вместо него в камере форта находится другой человек, или нет. Даже если сообщила, я не думаю, чтобы родитель долго горевал, он всегда на первое место ставил свой бизнес. Так или иначе, ни ему, ни Римме не было резона раскрывать игру, которую вела наша служба. В противном случае Саифа ждал финансовый крах, да и Римма осталась бы внакладе.

На свидании она доходчиво объяснила арестанту, в каком случае она подтвердит его личность. Что ему оставалось — только согласиться и всё подписать. Вскоре его выпустили, и дальше всё пошло своим чередом.

А Римму Саиф поставил во главе неправительственной организации, той самой. Скорее всего, это было условием сделки. Но не думаю, что он прогадал. Девушка цепкая, деловая. Разбогатела, купила квартиру в Лондоне и без особых сложностей вошла в роль успешной бизнесвумен. Развелась с «мужем», присутствие которого не понадобилось. Суд проникся сочувствием к красивой женщине, которую бросил какой-то дикарь — то ли русский, то ли пакистанец. Сгинул в глуши, ни слуху от него, ни духу. Словно и не было никакого Олега Наваза.

4. Талиб

Мы познакомились меньше чем за год до американского вторжения в Афганистан, в декабре 2000-го. Я работал тогда в Исламабаде, Аламзеб Нарази — тоже. Я в российском посольстве, а он — в посольстве Исламского эмирата Афганистан.

Числился первым секретарем, но дипломатические премудрости только осваивал. После 1996 года, когда талибы взяли Кабул и захватили власть, профессиональных дипломатов в Афганистане не осталось: одни сбежали, других убили. Вождь талибов Мулла Омар считал, что они ему не нужны, или почти не нужны. Неисламский мир воспринимался как непримиримый враг. Примерно так в свое время рассуждали большевики. Кричали, что буржуев надо бить, а не разговаривать с ними. Став наркомом по иностранным делам, Троцкий говорил, что занял этот пост лишь для того, чтобы опубликовать секретные документы и «прикрыть лавочку». В свете мировой пролетарской революции дипломатия представлялась ненужной и вредной. В свете исламской — тоже.

Талибы, как и большевики, были молодыми максималистами и романтиками. Мулле Омару в год падения режима было немногим за сорок, Нарази и тридцати не исполнилось. Он преподавал математику в начальной школе. Потом взял в руки автомат, чтобы избавить страну от моджахедов, которые ввергли ее в кровавый хаос.

Талибы все же сообразили: сразу со всеми врагами не разделаться, какое-то время придется с ними общаться. Пришлось подыскивать преданных людей на роль дипломатов. Учитель сгодился.

Мулла Омар установил дипломатические отношения с Саудовской Аравией, Объединенными Арабскими Эмиратами и Пакистаном, но посольство открылось только в Исламабаде. Нарази там был единственным, кто мог с грехом пополам вести переговоры, ходить на приемы, не выглядя при этом неотесанным мужланом или бандитом. Помимо арабского и пушту, говорил по-английски, кое-что смыслил в международных делах.

И все же на полноценного дипломата не тянул. Протоколу был не обучен, на обедах и ужинах с трудом разбирался в столовых приборах. Своих симпатий и антипатий скрывать не умел, при встречах с представителями вражеских государств отбегал в сторону, а если не получалось упорно молчал и с ненавистью буравил собеседника черными, похожими на маслины, глазами.

Зато выглядел внушительно. Высокого роста, плотный, с крупными чертами лица. Черный тюрбан нависал над густыми бровями. Но очки в простой оправе, которые постоянно сползали на кончик носа, придавали ему интеллигентно-застенчивый вид. Бороду он аккуратно подстригал, причем короче, чем это допускалось религиозными требованиями.

Клерикалы вообще призывали не трогать эту важную деталь мужского облика. Фазл-ур-Рахман, лидер пакистанской партии «Джамиат-улема-и-Ислам», помогавший воцарению муллы Омара, однажды сказал мне: «Разве можно стричь бороду? Ведь на каждом волоске висит по ангелу!». Разумеется, это был перехлест, и на деле достопочтенный Фазл дозволял цирюльнику касаться ножницами растительности на своих щеках. Пророк призывал правоверных не носить бороду слишком короткую («будто вы просто небриты») и слишком длинную, «как у евреев». Поэтому в Исламском эмирате ее длина строго регламентировалась и определялась следующим образом: зажатая в кулак, она должна была высовываться из него не более чем на ладонь.

Борода Нарази напоминала скорее элегантную бородку, ухватить ее не смогла бы даже детская ручка.

С Россией талибы поссорились из-за Чечни. Не смогли подвести братьев по вере и признали «независимую Ичкерию». Российскому посольству было поручено заявить протест, и я отправился в дипмиссию талибов.

Она размещалась в двухэтажном особняке в одном из самых престижных районов в центре города. Оставив машину у ворот, я прошел по узкой садовой дорожке, толкнул входную дверь. В небольшом холле дюжина афганцев восседала вдоль стен на длинных деревянных скамьях. Смотрели исподлобья, на традиционное «ассалам-алейкум» не ответили. У меня мелькнула мысль, что они прятали «калашниковы» под своими просторными шальвар-камизами. Впрочем, проверять не стал.

Прибежал юркий юноша, провел в просторную комнату, где на узком диванчике расположился Нарази. Он вежливо поздоровался и объяснил, что посол мулла Заиф занят, а потому лишен удовольствия лично выслушать демарш. В действительности Заифу не хотелось отвечать на неудобные вопросы. Еще недавно он заверял меня, что Кандагар не признает Чечню. Чтобы было понятно — штаб-квартира муллы Омара находилась в Кандагаре, не в Кабуле.

Я зачитал вызывающий демарш. Москва обвиняла талибов в подрыве российского суверенитета и прозрачно намекала на нелегитимный характер Исламского эмирата.

Нарази старался сохранить непроницаемое выражение лица. Правда, глаза-маслины выдавали определенное беспокойство, суетливо бегали за стеклами очков. Первый секретарь мучился вопросом: нужно ли продемонстрировать свое возмущение и выгнать наглеца или дотерпеть до конца. Дотерпел.

Когда я закончил, он сдержанно заявил, что доведет демарш до сведения руководства. Затем встал, давая понять, что беседа (если ее можно так назвать) завершена. Но на прощание я его расшевелил:

Признав «Независимую Ичкерию», Исламский эмират ничего не приобрел, ну, отвесил России оплеуху. А утрачено многое. Налаживание нами нормальных отношений могло улучшить ваши позиции. Зачем огород городить? Спрашиваю не из любопытства, России важно знать, как дальше себя вести с вами.

Нарази придвинул очки к переносице, повращал глазами.

Наш главный принцип — защита мусульман, где бы они ни находились. Напав на Чечню, Россия сама…

Я не дал договорить.

Чтобы защищать российских мусульман, нужны хорошие отношения с Москвой, а не плохие.

Нарази моргнул, спустил дужку очков и, глядя сквозь меня, сказал, что у нас, как он «надеется», еще будет возможность продолжить «интересную дискуссию».

Следующая встреча произошла неделю спустя, на иранском приеме. Там было столпотворение. Совершая четвертый или пятый круг по посольской лужайке, я узрел забавную парочку: Аламзеба Нарази и российского советника Подпругина, отличавшегося необыкновенной словоохотливостью.

Минуты две наблюдал, как афганец лавировал между гостями, столиками и чанами с пловом и кебабами в надежде оторваться от Подпругина. Тщетно. Тот преследовал его с железной настойчивостью, не закрывая при этом рта. Нарази вздрагивал и втягивал голову в плечи.

Я остановил маленького маврикийца, который был мне обязан, кое-что шепнул. Маврикиец улыбнулся и устремился к Подпругину. Тронул за толстое плечо, принялся церемонно здороваться. Подпругин тоскливо глянул вслед исчезавшему Нарази и остановился для ответного приветствия.

Афганец перевел дыхание, добрел до стульев в углу шатра, уселся и закурил. Там я его и настиг.

Ассалям алейкум.

Ваалейкум ассалям, без энтузиазма откликнулся Нарази.

В связи с нашей предыдущей беседой я хотел бы…

Нарази оборвал меня:

Ваш напарник уже пытался меня разработать. Теперь вы?

Это Подпругин-то? — я расхохотался. Почему вы так решили?

Языки знает. Пушту… Значит, из спецслужбы, заявил афганец, но уверенности в его голосе поубавилось.

Я продолжал смеяться, и Нарази смутился.

Русские — враги афганцев. Он поднялся со стула с явным намерением оставить меня в одиночестве.

Боитесь говорить со мной? Вам запрещено?

По лицу первого секретаря пробежала тень, и я понял, что попал в точку.

Если не общаться, то можно навсегда остаться врагами.

Таково распоряжение муллы Омара.

Почему?

Потому что вы убиваете мусульман! Мужчин, женщин и детей!

Это был решающий момент, и он требовал четкой, выверенной реакции.

Я подался вперед, выпалил нервно и зло:

С чего вы взяли, что я одобряю события в Чечне?

Нарази, уже собравшись уходить, застыл как вкопанный. Выдавил из себя:

Извините…

Принимается, бросил я после чего сумрачно распрощался. Не стоило пережимать, лучше было закончить на этой ноте и продолжение беседы отложить.

Я покривил душой, едва ли тогда существовал другой способ разделаться с Басаевым и Хаттабом, кроме силового. Но мне было важно добиться расположения Нарази. Я видел, что он не простак и достаточно умен. Может, его голову не столь сильно забивала фундаменталистская дребедень, как у прочих талибов, но все равно — забивала. Он не был тепличным растением. Сражался под Кабулом, штурмовал Мазари-Шариф.

В начале следующего года мы снова встретились. Исламабадский институт политических исследований устроил семинар с участием профессора из США Джорджа Вейбаума. Присутствовали сливки местной академической элиты, дипломаты, в том числе Нарази. Руководство института костьми легло, чтобы его заполучить. Заезжий янки вещал о перспективах афганского развития, и присутствие «живого талиба» украсило мероприятие.

Вейбаум лысый человек в мешковатом костюме — сурово критиковал режим муллы Омара, который уводил Афганистан со столбовой дороги прогресса и демократии. Однако спорил с теми, кто предлагал ломать талибов «через колено», поскольку насильственные действия не эффективны. Политика международного сообщества, заявлял он, нелогична: то Кандагару грозят дубинкой, то снабжают «гуманитаркой». Нужны новые подходы оказание Исламскому эмирату масштабной экономической и технической помощи, что-то вроде плана Маршалла. С тем, что это прямое поощрение полуфашистского теократического режима, ученый категорически не соглашался. Талибы-де только воевать могут, к мирному строительству не приспособлены. Поэтому вовлечение в это самое «строительство» выявит их несостоятельность, и им придется либо уступить место более жизнеспособным элементам, либо трансформироваться в «достойных представителей современной цивилизации». В общем, полная галиматья.

Я не удержался и прокомментировал. План, сказал, хороший, но не очень. Талибов в чем угодно можно обвинить, только не в глупости. Иначе они бы не добились того, чего добились. И не факт, что они не используют «масштабную помощь» к собственной выгоде.

Вейбаум проблеял, что «опасность такая есть», но нельзя сидеть сложа руки. От волнения вспотел и, показав хорошее воспитание, попросил у аудитории позволения снять пиджак («ваши вопросы меня разогрели»). Я не удержался и выкрикнул с места: «Конечно, сэр, только советуем на этом остановиться!». Острота грубоватая, но все рассмеялись, в том числе Нарази.

Он выступал на пушту, а переводил один из научных сотрудников. Талибское руководство обязывало своих чиновников изъясняться только на пушту, любые отклонения рассматривались как опасная ересь.

Похвалил Вейбаума, призвал расширять связи международного сообщества с Исламским эмиратом. Однако ни словом не обмолвился о трансформации талибов в «цивилизованных представителей».

Для меня главным было то, что Нарази не сказал ничего дурного о России и русских, хотя в те дни вся талибская верхушка честила Москву и ее политику. Собственно, это было защитной реакцией на воинственную риторику кремлевской администрации, грозившей Кандагару ракетными ударами. Единственное, что позволил себе афганец, так это напомнить о последствиях советской агрессии в Афганистане, которая ввергла эту страну в пучину всяческих бед. Когда же переводчик допустил ошибку (возможно, сознательную), сказав о «российской агрессии», Нарази поправил: «Вторжение в Афганистан осуществил Советский Союз».

После семинара я подошел к нему, протянул руку:

Спасибо.

Афганец смутился, но руку пожал.

Я не сказал ничего особенного.

Вы кое-что не сказали, вот что важно.

Нарази переминался с ноги на ногу.

За мной должны прислать машину…

Достав мобильник, набрал номер, после короткого разговора хмыкнул.

Забыл, бездельник, имелся в виду шофер. Скоро подъедет.

Мы закурили. Молча стояли и наслаждались зимним солнцем, готовым закатиться за горизонт. Сразу похолодает, станет зябко и противно.

Возникшая пауза не тяготила, обоюдное молчание подчеркивало взаимную симпатию, которую внезапно почувствовали друг к другу русский и афганец. Им никогда не стать друзьями, даже приятелями. Тем более ценными были эти минуты. Мы глубоко втягивали дым, стараясь не думать о той реальности, которая разводила нас по разные стороны баррикад. Первый вспомнил о ней афганец.

Насчет ракетных ударов это серьезно?

Имелись в виду обещания помощника российского президента и министра обороны повторить американскую акцию 1998 года. Тогда Билл Клинтон приказал выпустить по территории Афганистана серию «томогавков» в надежде уничтожить Усаму бен Ладена. «Томогавки» взорвались среди голых скал, не причинив особого вреда.

Я не стал увиливать от ответа. Может, в силу мимолетного ощущения родства душ.

Нет.

Это прозвучало настолько определенно, что афганец вздрогнул. Он еще переваривал услышанное, когда во двор института вкатился «мерседес». Наклонившись ко мне, Нарази шепнул:

Жаль, что наши правительства…

Не могут найти общий язык?

Возможно, когда-нибудь…

Прошло еще несколько месяцев, мы виделись мельком, на официальных приемах. Отношения между Россией и Исламским эмиратом продолжали ухудшаться. Я хотел слетать в Кабул, но мне отказали в визе.

Американцы и европейцы гнули свою линию на умиротворение талибов. От тех требовалась, казалось, мелочь: выдать Усаму и допустить в страну западный капитал. Однако мулла Омар, отказался, сославшись на законы гостеприимства и испытывал терпение Запада. Приказал уничтожить древние историко-культурные памятники, гигантские изваяния Будды в Бамиане. Десять дней подряд их расстреливали из пушек и пулеметов, рвали взрывчаткой. Пожалуй, именно тогда стало ясно, что «план Маршалла» и прочие химерические схемы обречены на провал. События 11 сентября и боевая операция «Несокрушимая свобода» окончательно расставили все на свои места.

Нарази позвонил мне в начале ноября и попросил о встрече. Оставалось две недели до взятия Кабула. Талибы не сумели организовать сопротивление, американцы не жалели денег на подкуп полевых командиров. Пакистанцы советовали Заифу и его подчиненным: убирайтесь, неровен час, выдадим вас на заклание.

Я согласился не сразу. Россия тогда была союзником США по антитеррористической коалиции, сепаратные контакты с талибами можно было квалифицировать как двурушничество.

В посольстве мнения разделились. Советник-посланник, всегда осторожничавший, был категорически против. В крайнем случае предлагал запросить Москву — в надежде, что пока придет ответ, все само собой «рассосется». А я считал, что на встречу нужно идти.

Послу рисковать не хотелось, но кто знал, как все сложится… Вообще он рассуждал здраво и трудно было его упрекнуть в отсутствии профессиональной смелости. В конце концов, он принял соломоново решение: на встречу идти (объяснив Москве, что оперативные обстоятельства заставляли действовать без промедления), а потом не только «отписаться» в Центр, но также информировать американцев.

Местом встречи назначили китайский ресторан, где днем почти не бывало посетителей. За десять-пятнадцать минут до моего выезда из центральных и хозяйственных ворот выехали двое сотрудников, пользовавшихся повышенным вниманием «наружки»[14]. Они увели ее, и до самого ресторана я ехал без сопровождения. Однако Нарази притащил за собой хвост, так что топтуны отирались у ресторанного входа на протяжении всего разговора.

Несмотря на осень, в помещении было жарко. Из-под тюрбана талиба на лоб скатывались крупные капли пота.

Вас плотно опекают, я кивнул на топтунов.

Нарази жалко улыбнулся. Вообще, он выглядел нехорошо. Лицо потускнело, щеки запали, некогда аккуратная бородка нуждалась в уходе. Глаза отражали внутреннее беспокойство и отсутствие особых надежд. Когда он заговорил, стало ясно: то, что он предлагает — чушь. Скорее всего, это понимал и афганец, а потому говорил бесцветно, уныло.

Ему было поручено довести до сведения держав, которые талибы считали естественными соперниками США России и Китая, предложение объединиться, «пока не поздно», и остановить американскую империалистическую экспансию. Другими словами, пригрозить Вашингтону и спасти Исламский эмират.

Я сказал, что, конечно, все передам руководству, но вот только «поезд ушел», раньше нужно было думать, а не собачиться из-за Чечни. Я мог бы добавить, что ни Москва, ни Пекин не станут ломать копья из-за талибов, ставя под угрозу свои экономические и финансовые интересы. Однако промолчал, полагая, что Нарази и так сообразит, что к чему.

Афганец плотно сцепил пальцы, уставившись отсутствующим взглядом в блюдо, к которому так и не притронулся цыпленок в миндальном соусе. Подняв голову, тихо спросил:

Вы нас ненавидите?

Я покачал головой.

Лично мне вы нравитесь. Что касается отношений между государствами, то какие тут эмоции… Россия не мстит, просто исходит из политической реальности. У нее нет другого выбора.

Выбор всегда есть, произнес Нарази. — Разве вы не понимаете, что, разгромив нас, американцы возьмутся за Россию, Китай? Разве американское присутствие в регионе выгодно Москве?

Я мог бы сказать, что российское правительство отлично понимает, чего хотят США, но противопоставить этому нечего. Не талибов же, которых взрастили сами американцы в надежде таким образом укрепить свое влияние в Афганистане. Даже в моменты самых острых противоречий с Вашингтоном мулла Омар предпочитал его Москве. Если бы Россия вытащила талибов из дерьма, едва ли можно было ожидать от них благодарности.

Нарази тяжело вздохнул.

У меня личная просьба.

Достал из бумажника снимок, запечатлевший темноволосую молодую женщину с ранней сединой и двух девочек лет пяти или шести. У женщины был утомленный вид, чада весело смотрели в объектив.

Это моя семья. Он бережно держал в руке фотографическую карточку. Я их уже полгода не видел.

Где они?

В Самангане.

Я нахмурился. Этот город заняли отряды узбекского генерала Рашида Достума.

Если это возможно, Нарази замялся, ну… выяснить по вашим каналам. У меня с ними нет никакой связи.

Я пообещал сделать все возможное, на том и простились.

Увидимся, иншалла[15], улыбнулся афганец, но улыбка вышла неуверенной.

Узнать в то время о чьей-то судьбе в Афганистане, где свирепствовала гражданская война, казалось немыслимым. Однако мне повезло. Я связался со своим знакомым, прикомандированным к штабу отрядов Северного альянса. Тот сумел быстро все выяснить.

До афганца я не дозвонился. Посольство талибов опустело, телефоны отключили. Мобильный был вне зоны доступа. Я подумал: может, оно и к лучшему.

13 ноября войска северян взяли Кабул. Талибы ушли из власти, но не прекратили сопротивления, развернули террор. И вскоре случилось вот что…

В Пакистане из туристических маршрутов особой популярностью пользовалось «сафари на паровозе». Так называлась железнодорожная экскурсия по знаменитому Хайберскому проходу, соединяющему Пакистан и Афганистан через хребет Сафедкох. Небольшой состав тянул реликтовый локомотив, построенный в Великобритании в 1913 году на заводах компании «Кингстон». Паровоз, и три старинных вагончика были тщательно отреставрированы, заново выкрашены и вылизаны до блеска. Все латунные и хромированные детали огнем горели, столетний двигатель СГ-060 (его называли «черной красоткой») фырчал ровно и успокаивающе. Игрушка, а не поезд.

В очередную экскурсионную поездку отправились сотрудники российского посольства — с женами и детьми. После 11 сентября семьи сначала эвакуировали, потом вернули, но все сидели безвылазно в компаунде. С тоски выли. Никаких развлечений, вылазок в горы, в парки, ресторанов. Меры безопасности были просто сумасшедшими. Теперь их ослабили, и наша публика ошалела от запаха свободы.

Хайберское «сафари» манило. Романтики и экзотики хоть отбавляй. Начнем с того, что эту «железку» строили с учетом возможного нашествия русских. Англичане всегда подозревали Россию в экспансионистских замыслах и не жалели средств на оборону. 42-километровая железная дорога от Пешавара до Ланди Котала обошлась в шесть миллионов фунтов. С инженерной точки зрения, она не имеет себе равных. Проложена на высоте 3,494 футов над уровнем моря. Первые двадцать километров поднимается вверх, затем стремительно опускается. Проехаться по ней — настоящий аттракцион. 34 туннеля, 92 моста. Крутые повороты, зигзаги. В одном месте изгибы полотна точь-в-точь повторяют рисунок буквы «дабл’ю».

Но вокруг было небезопасно, зона племен, там федеральные законы не действовали. Хорошие места для разбойников и террористов.

…Меня разбудили среди ночи. Не звонком, а грубым стуком в дверь. Это был мой приятель, журналист Лева Иконников, который отправил на экскурсию супругу и дочку. Сбросив сонное оцепенение, я посмотрел на часы: три ночи. Сначала подумал, что гроза гулкие удары напоминали гром однако быстро понял свою ошибку.

Иконников был бледен как мертвец. С первых слов стало ясно, что произошла трагедия, страшная и обыденная. Страшная для любого человека и обыденная для Пакистана. Подобное случается в этой стране так часто, что начинаешь привыкать. Пока это не случится с тобой или с твоими близкими.

Сафари началось в девять утра, как и полагалось. Экскурсантов было человек тридцать, и они свободно разместились в пассажирских вагонах. В основном, русские женщины и дети, но среди них затесались два немецких туриста и семья итальянского дипломата.

Апрельское солнце припекало, однако одуряющая жара, характерная для пакистанского лета, еще не наступила. Воздух был пропитан весенней свежестью, за окнами сменяли друг друга красочные пейзажи: желто-бурые горы, острые как бритва скальные выступы, головокружительные ущелья, и все это под ярко-синим небом. В форте Джамруд поезд приветствовали музыканты-волынщики в шотландских килтах, в Шагае — фольклорный ансамбль. Два десятка юношей били в барабаны, подвешенных у них на груди, бегали по кругу и пели народные песни, выводя залихватские рулады.

К часу поезд добрался к Ланди Котала, где был запланирован сытный обед и пешая прогулка. Ни то, ни другое реализовать не удалось: станцию захватили боевики, которые перебили полицейскую охрану и встретили поезд воинственными криками и пальбой. Помощника машиниста (бедняга пытался протестовать) прикончили на месте, но к пассажирам насилия не применяли. Их объявили заложниками, о чем тут же уведомили штаб армейского корпуса Северо-западной пограничной провинции. Оттуда ушли сообщения в Исламабад: в Объединенное разведывательное управление, в МВД, МИД и посольства.

Требования боевиков не отличались оригинальностью: освободить их товарищей из тюрем и выплатить миллион долларов. Бывало, запрашивали и больше. На размышление дали двадцать четыре часа. В случае отказа обещали умертвить пленников и сражаться насмерть с коммандос, оцепившими станцию. Эта перспектива представлялась весьма вероятной: пакистанцы обычно не шли уступки, предпочитая горы трупов обвинениям в мягкотелости. Генеральный директор ОРУ невозмутимо проинформировал об этом российского посла. Тот схватился за голову, отбил телеграмму в Центр и решил, что дни его пребывания в Пакистане сочтены. Трагедия с заложниками могла поставить крест на дипломатической карьере.

В надежде как-то повлиять на развитие событий он предложил послам Италии и Германии нажать на Исламабад, чтобы повременить с началом силовой акции, пока с террористами не переговорит дипломатический представитель. Пакистанцы согласились, решив, что такой вариант им на руку. Он снимал часть ответственности с армии и спецслужб в случае неудачного завершения операции и гибели иностранцев. Мол, никто не сомневался, что риск велик, но все мирные варианты отработали, вот и пришлось штурмовать.

Как вы уже догадываетесь, меня назначили переговорщиком. Об этом и спешил сообщить Иконников. Когда я выехал в Пешавар, до окончания ультиматума, оставалось двенадцать часов. Когда добрался до Ланди Котала, количество этих драгоценных часов сократилось до шести.

Меня провели по вагонам — показать, что заложники живы-здоровы, ничего с ними не случилось. Провели быстро, чтобы я не успел ни с кем вступить в контакт. У меня, конечно, кошки на сердце скребли при виде женщин и детей: измученных, осунувшихся. Понимали, что их могут убить и отсчитывали оставшиеся им часы жизни.

Потом меня доставили в здание станции, где расположился командир отряда. Увидев его, я не знал, плакать или радоваться. Это был Нарази. Бородку сменила густая борода, на обветренном лице печать жестокости и фанатизма, губы решительно сжаты. Будь на его месте другой полевой командир, не было бы сомнений — как вести себя, договариваться. А теперь… Появление Нарази могло быть большой удачей. Но, возможно, исключало компромисс.

Не помню, как я выразил свое изумление. Может, руки развел, поднял брови или сказал что-то вроде: «Надо же! Это вы!».

Со стороны Нарази никаких жестов или мимических движений не последовало. Он смерил меня взглядом, скорее равнодушным, нежели враждебным.

Когда вы сюда ехали… Знали, что я здесь?

Я не знал, так и ответил.

А если бы знали тоже бы поехали?

Даже если бы тут командовал сам черт. Среди заложников женщины и дети. Вы убьете их через шесть часов. Разве я не должен попытаться спасти их?

— И как собираетесь это сделать?

Я призвал проявить милосердие, гуманизм и здравый смысл, сказал, что терроризм наносит вред борьбе афганского народа за свое освобождение.

Нарази усмехнулся:

— Допустим. Но что взамен? Переговоры — это торг, а вы не торгуетесь, только просите. Мы не против гуманизма и милосердия. Так проявите его первыми! Освободите наших бойцов. Заплатите выкуп. Нам нужны средства для борьбы.

Я пожал плечами.

— Это зависит от пакистанцев…

— У России есть влияние, вы можете надавить на них. Если хотите выручить своих. А не присылать человека, который не говорит ничего конкретного.

Тут я решился: будь, что будет.

— Есть конкретное! — чтобы придать весомость своим словам тряхнул головой и с силой стукнул правым кулаком в левую ладонь. Получился звонкий «шлёп», довольно убедительный. Нарази вопросительно уставился на меня. — Только это совершенно секретное российское предложение, не пакистанское. И мне поручено передать его без свидетелей.

Окружавшие нас талибы неодобрительно зашумели.

— Потом вы обо всем расскажете своим людям, я прекрасно понимаю, что окончательное решение вы принимаете вместе.

Нарази задумался.

— Тогда к чему такие сложности, говорите прямо сейчас.

— По логике — да, верно, но у меня приказ, я обязан ему следовать. Сначала — только мы, потом поступайте как хотите.

Нарази махнул рукой и талибы, хоть и зароптали, покинули комнату. Мы остались вдвоем, не теряя времени, я подошел к нему почти вплотную и шепнул: — Я тогда все узнал, звонил, но никого в посольстве уже не было. Ваши жена и дети живы-здоровы, я все устроил, их не тронули, они ждут вас.

Афганец вздрогнул, мгновенно утратив каменно-бесстрастный вид, как-то резко и беспомощно выдохнул.

— Слушайте внимательно, — я говорил быстро, чтобы не дать ему опомниться, — все можно организовать, вы получите вертолет, он доставит вас в любую точку в зоне племен.

Нарази отстранился, сцепил руки, чтобы унять дрожь. Он колебался, это бросалось в глаза.

— Мои люди никогда не пойдут на это. Что я им скажу? У вас нет никакого секретного предложения.

— Нет, есть! — горячо воскликнул я. — В том-то и дело, что есть, на карту поставлено очень многое, только ваша безумная выходка всё может пустить под откос. Вы не забыли, о чем просили в Исламабаде, когда мы виделись в последний раз? Так вот, в Москве очень долго решали, но идея правильная, нам ни к чему американцы и натовцы в Афганистане, от этого всем только хуже. Теперь нужен контакт с вашими руководителями, с муллой Омаром, вы для нас просто находка, станете посредником. Сейчас от вас зависит судьба Афганистана. Объясните это своим головорезам. Убедите. Вы сможете.

Нарази был взволнован. Колебался, несколько раз прошелся по комнате. Наконец решился.

…Вертолет сел на пристанционной площади Ланди Котала. Кроме пилота, в кабине укрылись пятеро рейнджеров. Они в упор расстреляли талибов, когда те зашли в салон. Нарази пустили пулю в висок. Он и охнуть не успел.

Заложники были спасены, террористы — мертвы. У меня выпытывали, и пакистанцы, и наши, как мне удалось уломать талибов. Я ссылался на свои давние доверительные отношения с Нарази, это, мол, помогло убедить его отказаться от своих планов.

Пакистанцы не поверили, догадывались, что русский темнит.

Послу я признался, что обманул афганца, посулив союз с Движением Талибан[16]. Но умолчал о том, что солгал дважды.

Тогда, в Самангане, достумовцы устроили настоящую резню. Жену и девочек Нарази растерзали. Но об этом он так и не узнал.

5. Псих ненормальный

Мост Джинджа Чича в Исламабаде взорвали в шесть часов вечера, сразу после того, как через него проехал лимузин президента. Ухнули двести пятьдесят килограммов пластида, заложенных в горизонтальные балки. В соседних домах полопались стекла, жильцы и прохожие на время оглохли.

У моста и у тех, кто на нем находился, не оставалось ни малейшего шанса. Бетонные плиты и обломки стальных конструкций посыпались в мутные воды речки Нулла Ле, а темное облако из мусора, пыли и каменной крошки взметнулось на десятки метров. Автомобиль с бойцами охраны (группа спецреагирования, созданная гендиректором военной разведки Тариком Маджидом) подбросило вверх, на пару мгновений он застыл в воздухе. Это было диковинное зрелище: черная махина зависла над разрушенным мостом, словно сказочный летательный аппарат. У автомобиля бешено вращались колеса, не находя соприкосновения с землей, а командир Шабир Мумтаз палил сквозь расколотое ветровое стекло.

Лимузин президента не успел далеко отъехать, тряхнуло его здорово, но он уцелел. Это настоящая крепость на колесах, способная двигаться с пробитыми, даже полностью изорванными шинами. Броня устоит против гранатомета, выдержит химическую или биологическую атаку. Конечно, не успей президент проскочить мост, не помогли бы никакие ухищрения.

Выручил джаммер. Этот прибор, относившийся к категории высокоточного контртеррористического оборудования, испускал магнитные импульсы и блокировал радиосигналы, активировавшие взрывное устройство. Именно поэтому, когда лимузин приблизился к мосту, адская машина не сработала. Семь или восемь секунд спасли жизнь главы государства и погубили его охранников.

Случившееся стало сенсацией. В самом центре Равалпинди, в двух шагах от резиденции председателя Объединенного комитета начальников штабов (президент занимал эту ключевую военную должность) и штаба десятого корпуса, террористы осмелились организовать беспрецедентное покушение. Власти ответили волной арестов, но организаторов и исполнителей теракта так и не нашли.

Через неделю после покушения, а произошло оно 14 декабря, мне пришлось отправиться в один из дальних районов столицы. Солнце светило обманчиво ярко и не согревало ни тело, ни душу. Зима выдалась удивительно холодной: по Исламабаду гуляли свирепые ветры, ночью температура опускалась до минус 10–11 градусов цельсия — для пакистанцев такое непривычно. Состоятельные горожане включали газовые и масляные обогреватели, а бедняки кутались в дешевые одеяла, вымаливая у Аллаха тепло и достаток.

В то время я занимал должность консула и занимался российскими гражданами, которых занесла нелегкая в эти края. В назначенном месте меня ждала машина Объединенного разведывательного управления. Эти ребята, мы их называли «орушниками», почти всегда разъезжали на «тойотах-короллах». Может, потому что эти «тачки» часто встречаются в Исламабаде и не бросаются в глаза. Я поехал следом и тут уж намучился. Орушники (их было двое) выбрали замысловатый маршрут, петляли узкими, извилистыми улочками. Чтобы я потом не сумел проделать этот путь самостоятельно. Жалкая уловка, но так у них было заведено.

Почти в каждом квартале ОРУ располагало своим особняком, safe house, о местонахождении которого сотруднику российского посольства знать не следовало. Правда, в данном случае это был не особняк, а убогая халупа: пленник, которого здесь держали, рылом не вышел, чтобы претендовать на что-то комфортабельное.

Ему было около пятидесяти. Одет не по сезону: застиранный шальвар-камиз протерся на локтях и коленях, сквозь прорехи виднелось голое тело не особо приличный вид для мусульманина. Ни свитера, ни куртки. На босых ногах болтались резиновые шлепанцы, а более никаких предметов туалета на этом человеке не было. Лицо посинело от холода, руки, скованные наручниками, он плотно прижимал к груди — наверное, пытался так согреться.

Мне бы пожалеть его, да что-то останавливало: может, глаза, смотревшие изучающе-спокойно, или упрямый рот, выдававший натуру, не привыкшую пасовать под ударами судьбы. Звали его Аббасом, он был татарином из Казани, и о его существовании я узнал совсем недавно.

Аббаса вывел во двор верзила-мордоворот и оставил у обшарпанной бетонной стены здания. Бедняга ежился от холода и щурился от яркого дневного света. Я представился и задал едва ли уместный вопрос: «Как поживаете?». Аббас, выпятив подбородок, указал на наручники.

Примерно за две недели до этого меня вызвали в пакистанский МИД и сообщили о задержанном российском гражданине, которого разрешалось посетить. Мы тогда интересовалась результатами боевой операции в приграничных с Афганистаном районах «зоны племен», где спецназ отловил кучу боевиков. Среди них — чеченцы, татары, башкиры и прочие «дикие гуси» с российских просторов. Они сражались в отрядах талибов и мы требовали их выдачи. Пакистанцы обычно тянули — до года, а то и дольше. Даже консульский доступ давали не быстро. Если только не приходили к выводу, что пленный не представляет никакой ценности. Отработанный материал. Мусор. Таким, очевидно, посчитали и Аббаса.

Мордоворот расстегнул наручники, Аббас принялся растирать руки.

Как поживаю… Теперь лучше.

Из дома вышел статный пакистанец в отутюженном европейском костюме. Отменно сшитом, не дешевом. Туфли ручной работы мягко отсвечивали дорогой кожей. Начальник, как пить дать офицер, хоть и в штатском.

Смерил меня пронзительным взглядом, мой внешний вид показался ему легкомысленным. Брюки «хаки», тенниска, мокасины, обыкновенная куртка. В Пакистане обычно не соблюдали условностей, но иногда попадались экземпляры, воспитанные в достойных британских традициях. Военная косточка.

Вручил мне папку с документами.

Прошу подписать.

Я пролистал бумаги, не сумев скрыть своего удивления. В них говорилось о том, что с 21 декабря, то есть с сегодняшнего дня, Аббас передавался русским, и Объединенное разведывательное управление уже не имело к нему никакого отношения.

Будьте любезны, настаивал офицер. Или вам не нужен ваш подданный? Он высокомерно улыбнулся. Это было бы, гм, непатриотично.

Нас не предупредили, пробормотал я. Вот так на мою голову свалилась очередная проблема. Я представить не мог, что этого парня сразу выдадут. Речь шла всего лишь о консульском доступе. Мы запросили Москву, но ответа пока не получили.

Офицер пожал плечами. Вопрос не к нему, он выполняет предписание. Что ж, лишнее доказательство тому, что проку от Аббаса «ноль», и кормить-поить его они не собирались. Даже той дрянью, которой потчуют в пакистанских зинданах.

Я задумался. На завершение формальностей понадобится минимум неделя, а то и две. Только после этого мы доставим Аббаса в аэропорт и посадим в большой, красивый лайнер. Или дадим пинка под зад. «Проваливай ко всем чертям, иди, живи, как знаешь сам». Я любил эту песенку из детской книжки про капитана Сорви-голову. Годилась для разных случаев. Но прямо сейчас Аббаса не пошлешь. Где же его селить? В посольстве свободных квартир нет.

Аббас, который до сих пор молча переводил взгляд с меня на офицера, произнес.

Деньги у меня есть.

Я посмотрел на офицера, тот утвердительно кивнул.

Афгани и доллары, на гостиницу хватит.

Я лихорадочно соображал: оставить Аббаса одного в гостинице… А если ему что взбредет в голову, и он запилит в Вану или Мирам Шах[17]? Да с меня голову снимут. Что тут оставалось…

Я подписал бумаги и подтолкнул Аббаса к машине.

Орушники снова поехали впереди, заворачивая из улочки в улочку, и вскоре мы выскочили к марказу, торговому центру. Там они нас оставили.

Куда едем, не спрашиваешь? — поинтересовался я.

Аббас равнодушно покачал головой. Судя по всему, он был флегматиком или научился не выдавать своих чувств.

Домой.

У этого человека своего дома давно не было, но он никак не отреагировал. Тогда я уточнил:

Ко мне домой.

В то время я жил один: большая вилла, свободных комнат хватало. У меня останавливались знакомые и друзья, комплекты белья и прочие мелочи имелись. Несколько дней перетерпеть: отправится Аббас на свою богоданную родину, в лапы к эфэсбэшникам, или куда захочет, и дело в шляпе.

Этот татарин принял приглашение словно нечто само собой разумеющееся, не утруждал себя всякими «благодарю» или «спасибо». С полчаса плескался в ванной, напялил мои спортивные брюки и майку. За ужином сначала помалкивал. Я ничего не имел против, гораздо хуже, когда гость — неистовый болтун. Но нужно было как-то его расположить к себе, разговорить. И вот что я услышал.

Родился он в обычной семье. Отец слесарь-ремонтник, мать — медсестра. Жили — как все. Откладывали деньги из нищенской зарплаты, «химичили» по возможности, да все без толку. Ну, сколько левых рублей мог насшибать папа Гайнутдин за починку кранов? Жена подряжалась сиделкой, делала уколы, состояние на этом не сколотишь. Ютились в хрущобе, накоплений не имели и помочь сыну выбиться в люди не смогли. После десятилетки Аббас ушел в армию. Остался на сверхсрочную, дослужился до прапорщика и получил рекомендацию в Калининградское ордена Ленина военно-инженерное училище. Командовал саперной и дорожно-транспортной ротой. Но понял, что военная карьера — не его призвание. Демобилизовался, захотел просто жить и работать.

После ужина мы устроились в гостиной, перед камином. Это было монументальное мраморное сооружение, которым хозяева дома очень гордились. И взвинтили по этому поводу арендную плату. Британский стиль, традиции, уют, высший шик. Разве жалко за это добавить 40 тысяч рупий? Мне было жалко, но добавил. Хотя вместо живого огня там мерцало синее пламя газового обогревателя. Какая уж тут традиция… Но практично и главное — тепло.

От спиртного гость отказался — настоящий мусульманин, поди ж ты! А себе я плеснул скотч.

Что вас заставило ввязаться в эту авантюру? — спросил я, перекатывая в ладонях стакан с виски. С виду вы… тут я запнулся, сообразив, что мог обидеть Аббаса.

Довольно долго тот не отвечал, уставившись на каминную полку, уставленную безделушками и фотографиями. Кроме того, там лежали две молельные шапочки: одна белая, другая, вышитая разноцветными нитками, как тюбетейка.

«Если он такой молчун и невежа, подумал я, черт с ним, пусть держит рот на замке. Разрабатывать его нет нужды, вербовать — тоже».

Аббас выдавил смешок:

Произвожу впечатление нормального человека?

Иначе бы я вас не пригласил к себе.

Он попросил чай, и я заварил крепкую, душистую каву[18]. Указав на фото моих жены и сына, осведомился:

Семья?

В России, там школа лучше.

В Москве?

Да.

А это… Аббас мотнул головой в сторону молельных шапочек. Вы правоверный?

Сувениры.

Сувениры, с расстановкой и оттенком осуждения повторил Аббас. Сделав несколько глотков, с удовлетворением причмокнул.

Вещи называют разными именами, негромко заговорил он. Для вас авантюра, для меня осознанный выбор.

С этими словами придвинулся ближе к обогревателю. Подмерзал бедняга в своих шлепанцах. Полы в пакистанских домах каменные, от них тянет холодом.

Я сходил за шерстяными носками, и он их радостно натянул. И поблагодарить не забыл, явно оттаивал.

После армии я занялся бизнесом. Торговал машинами, открыл две заправочных станции. Жене место нашел…

Об этом было известно. Жене Аббас купил медицинский диплом и определил на должность главврача в частную клинику.

Средства были, уважение, а вот… он сделал паузу, не было сознания правильности избранного пути, а значит — покоя. Проснувшись однажды утром, я понял — нужно менять жизнь, помочь себе, людям… очиститься от скверны, грехов, постигнуть суть ислама. Страшное сейчас время, все строится на обмане, подлости. Коммерция, управление государством всё.

Глаза Аббаса сузились, налились гневом.

Я много читал. Коран, священные книги. Шел к людям. Говорил с ними в домах, на улице, в мечетях… Но гниль и зараза глубоко проникли в их души.

Развращенные и циничные муллы испугались новоявленного проповедника. Его предупреждали, он не прислушался. Тогда на него напали, избили обрезками водопроводных труб. Месяц провалялся в больнице, о хождении в народ пришлось забыть.

Талибы обещали вернуться к истокам религии, возродить ее. Это была надежда, самая большая в моей жизни.

Аббас добрался до Туркмении, пешком перешел границу, которая охранялась из рук вон плохо.

Талибы оправдали ваши надежды?

Меня поместили в лагерь, проверяли, они шпионов боялись. Потом предлагали взяться за оружие, но я не хотел…

— А чем занимались? Ну, когда вас отпустили.

— Брался за любую работу. Чинил дороги, мосты. В армии научился…

Сколько же пробыли в Афганистане?

Год… Чуть больше.

И что тамошние порядки, понравились?

На скулах Аббаса заиграли желваки.

Не все. Талибы часто обращали внимание на форму, а не на суть. Запрещалось фотографироваться, продавать косметику, видеокамеры. Мужчинам предписывали непременно носить белые шапочки или тюрбаны, галстуки и костюмы исключались под страхом уголовного наказания. Лавочников, торговавших женским нижним бельем, ждала тюрьма. Много там чего неправильно сделали… Но люди несовершенны.

Он перевел дыхание.

Пусть к истине тернист. Ошибки не должны заслонять величия самой попытки создать справедливое исламское государство. Талибам не дали времени. Но это еще ничего не значит. Борьба мусульман с забаньями, ангелами джаханнама[19] длится вечность. Имам ал-Газали сказал: «Пусть дом мой будет разрушен, и я умру, и гроб мой опустят в могилу. Это не смерть, это часть жизни, которую никогда не постичь до конца». — Аббас уже не говорил, а декламировал, нараспев, с затуманенным взором.

— В общем, оказались у разбитого корыта, — заметил я, пожалуй, излишне грубо и жестко. — Мечтали обрести покой и благополучие, и не обрели.

Аббас неприязненно покосился на меня.

Смерть неизбежна… Это единственное, в чем можно быть уверенным в этой жизни. Всякая душа должна вкусить смерть, и в Судный день она будет вознаграждена за свои страдания.

Испугавшись, что беседа окончательно свернет в русло теологической дискуссии, я поспешил заявить:

Так или иначе, сейчас смерть вам не грозит.

Пришлось бежать… Беженцев расстреливали с воздуха, давили танками…

После разгрома талибов Аббас скрывался на юге Афганистана, неподалеку от Кандагара. Когда и Кандагар захватили, ему дали адрес «надежных людей» в Пешаваре. Там эти люди сдали его властям. Аббаса допрашивали, избивали, перевозили из одной тюрьмы в другую. Особое подозрение вызывала его военная квалификация, служба в советской армии. Был ли связан с «Аль-Каидой»? Встречался с Усамой бен Ладеном? Что знает об укрепрайоне в Тора-Бора? На все вопросы он отвечал отрицательно, и тумаки и оплеухи так и сыпались.

Около двух лет продолжались его мучения, пока пакистанцы не пришли к выводу, что Аббас не представляет для них реального интереса. Тогда уведомили посольство: забирайте вашего гражданина, разбирайтесь с ним, как хотите.

— Итак, — подытожил я, — из Афгана пришлось бежать, а в Пакистане вам не обрадовались. Хоть это исламское государство, но вы пришлись не ко двору.

Пакистанское правительство враг ислама, холодно заметил Аббас. Тут все решают американцы.

А российское? — поинтересовался я. Не враг?

Россия до сих пор не определила свою судьбу, это было сказано спокойно и бесстрастно, не знает, к какому берегу пристать. Поэтому ей не доверяют ни американцы, ни правоверные, она всегда может изменить свой курс. А вы, татарин пристально посмотрел на меня, хороший человек, я это чувствую. Помощь от такого принять не зазорно.

Ну, тут я смутился, вы мне тоже нравитесь.

Аббас склонил голову.

Вы должны принять ислам, неожиданно горячо и проникновенно призвал он. Любой хороший человек должен быть мусульманином.

Опешив от сделанного предложения, я промямлил: «Ну, это как бы…».

Или на дипломатическую службу правоверных не берут?

Отчего же, у нас есть мусульмане.

Так в чем же дело?

Я ответил уклончиво:

Нужно подумать. А пока… я посмотрел на часы и на треть пустую бутылку виски. Шел первый час ночи.

Гость был не лишен наблюдательности и такта. Встал, вежливо откланялся. Я спал крепко, без сновидений.

В посольстве всех устроило, что Аббас поселился у меня. Никакой головной боли с выделением денег на гостиницу и питание. Бывший талиб вел себя скромно, был аккуратен и старался не надоедать. Даже вызвался ходить в соседнюю лавку за овощами, фруктами и прочей снедью. В остальное время сидел в своей комнате и читал Коран в дешевом издании, которое приобрел на книжном развале.

Сфотографировался для нового паспорта. Прежний едва ли годился для пересечения границы — истрепался во время злоключений своего владельца и вдобавок размок в реке Кабул, когда лодка с беженцами перевернулась у города Чарсадда. Текст еще можно было разобрать, а изображение с карточки почти исчезло.

Впрочем, отправка Аббаса на родину задерживалась по другим причинам.

Во-первых, не на что было купить билет. Двести долларов, имевшиеся у него во время ареста, пакистанцы не тронули, однако этих долларов требовалось не менее пятисот.

Во-вторых, в консульство позвонил раздраженный чиновник из одного российского ведомства, возмущенный самим фактом возвращения на родину «перебежчика и бандита». На это я сухо ответил, что Аббаса гражданства не лишали и помешать ему проживать на родине нельзя. Это чиновника не убедило. Он отругал меня за «негосударственный подход» и бросил трубку. Я доложил послу, который всерьез озаботился возможными осложнениями. А ну как что-то натворит этот безумец, кто отвечать будет?

В-третьих, ожидались результаты проверки Аббаса, проводившейся ФСБ и Управлением «Т» Главного управления по борьбе с организованной преступностью.

А пока суть да дело мы с Аббасом вместе завтракали, ужинали, смотрели телевизор и беседовали на разные темы. Как-то в местной информационной программе разбиралось недавнее покушение на президента. Военные и политические эксперты уверяли, что главу государства спас джаммер, и высокая техническая оснащенность службы охраны — решающий фактор.

Аббас оттопырил верхнюю губу, выражая скепсис и иронию.

У вас другое мнение?

Президента выручила плохая подготовка организаторов покушения, уверенно произнес Аббас. Наверное, я не сумел сдержать смешок, и татарин обидчиво добавил: Я плохо знаком с местной ситуацией, в тюрьме даже газет не давали, но есть вещи очевидные.

Ну-ну? — я навострил уши.

При четкой и грамотной организации никакой бы джаммер не помог. О том, что им оборудован автомобиль президента, догадаться нетрудно. Поэтому не следовало полагаться на дистанционное управление. Боезаряд нужно было активировать вручную.

Протянуть провода и замкнуть на расстоянии. Так поступали партизаны в Великую Отечественную, когда поезда рвали. Риск велик. Провода непросто замаскировать и легко обнаружить.

— Так и есть, — невозмутимо согласился Аббас. — Поэтому никуда протягивать не надо. Взрывник должен находиться максимально близко к месту взрыва.

— Значит, камикадзе.

− Шахид, — поправил меня Аббас.

Жаль, что у террористов не было такого советчика как вы.

Жаль, что не было, не принял шутки Аббас. Мне не за что любить эту страну.

Я нахмурился и сменил тон.

Вам бы поскорее ее покинуть и забыть. В России у вас семья, займетесь чем-нибудь…

Едва ли. С женой мы перестали понимать друг друга, у нее своя жизнь. Конечно, можно опять попробовать организовать бизнес… Но я сделал свой выбор.

В Афганистан вам путь заказан.

Разве в этом дело? Аббас улыбнулся, как мне показалось, немного грустно.

На следующий день пришла телеграмма из Управления «Т». В ней говорилось, что ничего предосудительного на Аббаса не нашли, никто в России преследовать его не собирается. То же самое отмечалось в мидовской шифровке — юридических препятствий для репатриации не имеется. Министерство расщедрилось и оплатило авиабилеты по маршруту Дубай-Москва-Казань.

Наиболее подробной была ориентировка из ФСБ. Контрразведчики опросили родственников и друзей Аббаса и вот что выяснили. Родители его умерли, а жена пошла в гору по коммерческой линии: оставив клинику, возглавила фирму по торговле мединструментами. Бывшего супруга называла не иначе, как «блаженным». Любопытнее всего было то, что она рассказала об их взрослой дочери, которая пошла по стопам отца, и кроме религии слышать ни о чем не хотела. Гюзели исполнился двадцать один год, она обучалась на втором курсе Международного исламского университета в Исламабаде. Об этом Аббас не упомянул, что было, по меньшей мере, странным. Неужели отец не знал, что его родной ребенок находится в том городе, где он сам оказался? Не захотел увидеться после долгой разлуки?

Приехав домой, я заглянул Аббасу в глаза и спросил проникновенно:

Дорогой, что же вы не сказали, что у вас в Исламабаде дочь? Не соскучились? А может, не знали?

У Аббаса дернулся угол рта, он провел рукой по лицу, опустил голову.

Я не хочу создавать дочери никаких проблем, тихо произнес он. Я люблю ее больше, чем… Он похрустел пальцами и не стал договаривать. Кроме нее, у меня никого…

«Ха, тут я внутренне усмехнулся, а про Всевышнего забыл?».

Я хочу, чтобы все у нее было хорошо, продолжил татарин. Раз она выбрала для учебы эту страну… Неужели вы не понимаете, что будет в университете, когда там узнают обо мне? Что я сидел в тюрьме, что меня подозревают в связях с террористами. На девочку ляжет клеймо, уверен, что ей и так нелегко.

Однако меня было не разжалобить.

Все равно придется встретиться. Заметив, что лицо Аббаса одеревенело, я смягчил тон. Да не волнуйтесь. Организуем без орушников. Раз сами не докопались. Администрации университета и сокурсникам тоже не разболтаем.

Во взгляде Аббаса сквозило беспокойство, но возразить ему было нечего.

Разыскать Гюзель оказалось нетрудно, достаточно было позвонить в общежитие. В женском корпусе царили свои порядки: мужчин там не жаловали и к их звонкам относились с подозрением. Я это знал и попросил позвонить сотрудницу посольства. Телефона в комнате Гюзели не было, за ней сбегала дежурная по этажу.

Известие об отце ее ошеломило. Секунд десять она молчала, слышно было только шумное дыхание. Затем срывающимся голосом произнесла: «Как…», добавив обязательное: «Аллах всемогущий».

Для встречи выбрали огромный и малолюдный Фатима-Джинна парк, где несложно было заметить наружное наблюдение. Однако за мной и Аббасом никто не следил, да и Гюзель приехала без «сопровождения».

При виде отца замерла как вкопанная, только пальцы двигались — тонкие, как у пианистки. Девушка была красивая стройная, брови, будто вычерченные циркулем, четкий рисунок носа и губ. Аббас тоже застыл, уставившись на родную дочь. Сделав шаг вперед, обнял ее за плечи. Гюзель всхлипнула и спрятала голову на груди у отца. Тот зашептал что-то нежное, погладил ее по спине. Потом они направились к скамейке, уселись, взявшись за руки.

Я отошел в сторону, однако не упускал из виду счастливых родственников. Вот Гюзель что-то говорит, Аббас слушает, согласно кивает…

Потом они еще несколько раз встречались, но на аэродром Гюзель не пришла. Там всегда полно шпиков, стали бы потом донимать. Погрустила, поплакала, но согласилась, что так лучше. Подарила отцу на прощание серебряное кольцо с гравировкой: «Прошу у Аллаха, чтобы ты всегда был на истинном пути, и чтобы Аллах даровал тебе полное спокойствие».

В Москву Аббас так не прилетел. В Дубае его ждал билет в Доху, а оттуда — в Сану. В Йемене следы затерялись…

Через пару дней ко мне забежал мальчишка-продавец из соседней лавки, сунул скомканный листок бумаги, вырванный из блокнота. Вот какой там был текст: «Простите за обман. Аббас был моим другом, мы вместе служили в армии, в Афганистане встретились случайно. Он был человеком мирным, никому не желал зла, ни на кого не поднимал руку. Но погиб во время бомбежки. Его документы меня выручили, иначе бы здесь не отпустили, сдали бы американцам. Вот и все. Больше не увидимся».

Через пару месяцев произошло очередное покушение на президента, на этот раз удачное. Заряд заложили в коллектор, прямо под шоссе, не доезжая Джинджи Чичи. На этот раз террористы обошлись без радиосвязи: смертник спрятался в канализационном колодце и держал руку «на кнопке». На поверхность вывели устройство оптического наблюдения, позволявшее фиксировать приближение президентской кавалькады. Взрывчатки в коллектор напихали столько, что всю дорогу разворотило.

Нам удалось раздобыть копию акта об осмотре места происшествия. Там нашли оторванную руку. На одном из пальцев оказалось серебряное кольцо с изречением Пророка. Тем самым…

Мне не давало покоя, как могла ошибиться Гюзель, дочь настоящего Аббаса. А потом дошло: никакой ошибки не было.

Я еще раз навестил ее. Предупреждать не стал, просто подъехал к факультету, дождался, когда закончится лекция. Гюзель не удивилась, видно, ждала. Отошли мы в сторону, и я очень вежливо задал этот вопрос: «Как ты могла ошибиться, милая?».

Она потупилась, собираясь с мыслями, потом расхрабрилась, подняла голову и призналась: «Я сразу поняла, что это не отец. Поняла и то, что отца нет в живых. Я давно свыклась с этой мыслью, столько лет никаких вестей… Хотела обо всем сказать, но… посмотрела ему в лицо, увидела надежду, страдание. Не смогла себя заставить. У меня ведь никого не осталось. Матери я не интересна и не нужна, сестер и братьев нет. А он… Такой же, как отец. Псих ненормальный. Что поделаешь… тут она запнулась, и я решила, пусть хоть такой будет, раз захотел назвать меня дочерью». Про кольцо она ничего не знала, и я ей ничего не сказал.

Часть вторая

1. Эмоциональный контроль

Однажды я разговорился с моим другом Сергеем Ремезовым. Он не отличался словоохотливостью, профессия научила его не распускать язык. Но случай был особый — он выходил в отставку, мне доверял, к тому же обстановка настраивала на откровенность. Мы забрались в горы, далеко на севере, в Хунзе — это бывшее княжество у самой китайской границы. Таким путешествием Ремезов решил побаловать себя перед отъездом. Знал, что уже сюда не вернется. Мы развалились в удобных плетеных креслах на открытой террасе отеля «Дарбар», любовались окружавшими нас вершинами-восьмитысячниками и, конечно, выпивали. Никакой наружки, соглядатаев, все они остались в Исламабаде. В общем, следить за нами было некому, мы расслабились и с наслаждением вдыхали разреженный бодрящий воздух, казавшийся нам воздухом свободы.

Я был намного моложе Ремезова, только набирался опыта и, наверное, поэтому восторженно ляпнул:

Какая все-таки у вас благородная профессия.

По ироничному выражению лица собеседника я понял, что сморозил глупость. Он отхлебнул виски, потянулся и запрокинул голову, словно изучал неправдоподобно синее небо, в которое упирались горные пики.

Благородная. Да только…

Да только?… — повторил я, почувствовав, что услышу что-то интересное.

Разведка занимается получением информации, как журналистика или дипломатия, — нравоучительно заметил Ремезов. — Но, в отличие от последних, она априори предполагает нарушение законов страны пребывания, пренебрежение интересами личности. Обман, хитрость, насилие — нормальные рабочие инструменты. При вербовке нельзя думать о том, что ты ставишь под угрозу жизнь своего подопечного, благополучие его семьи. Выжать из него все, что требуется, а дальше — трава не расти. Необходим эмоциональный контроль. Стоит разок отпустить вожжи…

Он нацепил на вилку кусок форели — она водилась в тамошних реках, только местные кулинары всегда ее пережаривали — проглотил и снова приложился к стакану.

Трудно вам, заметил я с почтением.

Ремезов покрутил головой, помассировал себе шею.

Остеохондроз. Возраст — ничего не поделаешь. Помолчал с минуту, и согласился: Трудно, конечно.

Глаза его подернулись дымкой воспоминаний, и он поделился со мной этой историей. Случилась она давно, во времена, когда интернет только появился, флэшки ю-эс-би не изобрели, всю информацию записывали на гибкие дискеты или флоппи-диски. А не считая этого, жизнь в Пакистане текла самая обычная.

Политика в Центральной и Южной Азии во многом определялась нефтяными и газовыми интересами. Европа, Америка, Россия, Япония, а позже Аргентина и Австралия схлестнулись в борьбе за право эксплуатировать месторождения углеводородов, тянуть трубы к терминалам на Аравийском море. Российской компании «Нефтегаз» удалось выиграть тендер на поставки газа из Южного Ирана: предполагалось, что газопровод пройдет через белуджскую глубинку.

Все бы ничего, если бы не безобразие, которое учинил Гафур Осман Хайдери, вождь племени, обитавшего в межгорной котловине Ванну (округ Лоралай). С одной стороны, ее обрамляли горы Макран, с другой — Драганское плато, здесь пролегал идеальный маршрут для трубопровода.

Нужно сказать, что в Белуджистане племена до сих пор пользуются практически полной автономией, и властям с ними непросто сладить. Так вот, с Османом подписали договор, разрешавший строительство на его территории — за крупную сумму, которая переводилась на его счет в венском банке, а также за весьма соблазнительные роялти. Однако вождь посчитал, что следовать понятиям чести попросту глупо. И когда австралийская «Брокенхилл-пропрайетори», вознамерившись монополизировать всю нефтегазовую разведку и добычу на территории Пакистана, предложила ему в полтора раза больше, он долго не раздумывал.

В «Нефтегазе» решили, что соревноваться с богатыми австралийцами бессмысленно. Вместо этого обратились к спецслужбам, что представлялось патриотичным и менее расточительным. Газовики не прогадали — буквально за месяц была собрана информация, проливавшая свет на некоторые стороны деятельности вождя племени.

В ходе последней избирательной кампании, невзирая на публичные заверения в верности военному режиму, Осман тайком ездил в Саудовскую Аравию, где вел переговоры о политическом союзе с опальным премьер-министром Пакистана. А также контролировал контрабандную торговлю на одном из участков иранской границы и не раз предоставлял убежище отрядам одной радикальной группировки, которая враждовала с федеральным центром и боролась за независимость своей провинции всеми средствами — включая обстрелы городов из тяжелых гранатометов и ракетных установок. И нам удалось раздобыть подтверждающие все это видео- и фотоматериалы.

В Пакистане помнят скандал с Зафаруллой Бугти, главой другого племени, которого застукали в уютном гестхаусе с двумя девицами сразу. Благодаря этому menage a trois он удостоился ласкового прозвища «Зафи-сандвич» и потерял место в парламенте. Предание огласке информации (задокументированной, подкрепленной свидетельскими показаниями) о политических и коммерческих контактах Османа могло иметь еще более суровые последствия, и правоверный мусульманин попал бы в зиндан быстрее, чем длится утренний намаз. Сам вождь разделял подобную точку зрения. После просмотра малой части «кинохроники», он охотно согласился со сделанным ему предложением: ему передается весь компромат, а взамен подтверждается договор с «Нефтегазом».

Непосредственно по Осману работал Володя Зайченко — молодой сотрудник с приятной наружностью и большими амбициями. Он был самоуверен и нагловат. В Исламабаде ему по статусу полагались отдельная вилла, дорогая машина, и он с ужасом думал, что рано или поздно придется лишиться этой роскоши. Возможно, именно это побудило Зайченко забрать все материалы на Османа и отправиться в Объединенные арабские эмираты, где он обосновался в Шардже, в гостинице «Карлтон». Оттуда позвонил в посольство и сообщил, что вернет искомое только после перевода ему на номерной счет внушительной суммы в долларах.

Разразился скандал, и все шишки посыпались на голову Ремезова. Он вел это дело и отвечал за Зайченко.

Прежде уже случалось, что его карьера висела на волоске. Как-то один из его подчиненных исчез в Дубае. Не явился на рейс, покинул здание аэропорта. Ремезова, отдыхавшего тогда в Сочи, выдернули с солнечного берега и недвусмысленно уведомили о стоявшем перед ним выборе: отыскать пропавшего работника, либо покинуть службу. В течение пяти дней он обходил дубайские отели от высшего класса до тех, что не подходят ни под одну «звездную» категорию и, наконец, обнаружил строго засекреченного коллегу. Тот не перебежал к врагу и не выдал тайны кодов. Лежал пьяный, на толстом ковре в номере-люкс, распространяя острый запах рвоты и экскрементов.

Нынешняя ситуация была еще серьезнее, на кону стояли государственные интересы. В отсутствие Зайченко его номер в отеле обыскали, но ничего не нашли. Передвижения и контакты беглеца тщательно отслеживали — он не арендовал банковский сейф, ни с кем не виделся. Ходил на пляж, в рестораны, словом, прожигал жизнь.

Зайченко не имел ни жены, ни любовницы, из близких родственников у него была только мать, отца давно не стало. Зоя Никитична, 52 лет, проживала в Москве и пламенно любила единственного отпрыска. Что удивительно, сын отвечал не менее сильным чувством. Проблема отцов и детей представлялась ему мало актуальной — он твердо следовал советам мудреца Конфуция, призывавшего чтить родителей, и всегда консультировался с мамой. Это служило поводом для шуток среди соратников, которые не могли понять, почему, решая вопросы о смене жилья, покупке костюма или отпуске, Зайченко обязательно звонил в Москву маме.

Пускаясь в авантюру, обещавшую изменить всю его жизнь, послушный сын просто обязан был известить родительницу. Та могла знать, где спрятаны дискеты или, по крайней мере, подсказать, в каком направлении вести поиски. Из Шарджи Зайченко звонил матери по несколько раз в неделю, однако разговоры (которые тщательно прослушивались) шли об обыденных вещах: погода, здоровье, приветы знакомым.

Взвесив все «за» и «против», Ремезов понял, что нужно лететь в Москву.

Приехав, не мешкая, отправился к Зое Никитичне. Предварительно позвонил, представился сослуживцем ее сына, приехавшим в командировку. Чтобы мама не смогла поделиться приятной новостью с Володей, телефон в ее квартире на некоторое время вышел из строя, и починить его никак не удавалось. А про мобильные тогда и не знали ничего. Конечно, она могла пойти на Центральный телеграф, Главпочтамт, даже в районное отделение связи, не говоря уже о том, чтобы воспользоваться телефонными аппаратами знакомых. Но ей твердили, что связь вот-вот наладят, она ждала, и Ремезов был уверен, что 2–3 дня у него в запасе есть точно. О том, что в такой срок можно не уложиться, не хотелось даже думать.

Он оставил машину рядом со станцией метро «Красные ворота. Медленно шагая по старым московским переулкам, приблизился к серому дому на улице Чаплыгина, явно дореволюционной постройки. Завидное здание, странно, что у риэлторов до него не дошли руки. По виду, ремонт не делался, стекла в подъезде разбиты.

Ремезов вошел, шмыгнул носом — отчаянно воняло мочой и куревом; придирчиво оглядел двери старенького лифта (только застрять не хватало) и стал подниматься по ступенькам.

Зоя Никитична оказалась на удивление стройной, одетой аккуратно, почти элегантно. Фигура не раздавшаяся, грудь бесформенной назвать нельзя. Да и ноги хороши, таким даже мини-юбка впору (она носила разумное «миди»).

Радушно приняв скромного, немного застенчивого коллегу Володи, который привез ей в подарок от сына шелковый коврик ручной работы, Зоя Никитична пригласила его выпить чаю. Засуетилась, достала новую скатерть, выставила коробку конфет, пирожные. За хлопотами не забывала украдкой бросить взгляд на гостя, который чинно сидел на диване, разглядывая семейные фотографии. Что ни говори — приятный мужчина. Чувствовалась в нем мужицкая закваска, лицо грубоватое, но что-то в нем так располагает…

Женщина без устали рассказывала о Володе: как он поступил в институт (без всякого блата), лучше всех успевал, добился хорошего распределения.

Тоскуете? — невинно поинтересовался Ремезов. Скоро вернется к вам Володя.

Зоя Никитична неожиданно смешалась.

Ой, да, он говорил, что на следующий год продлеваться не будет…

Ага, кивнул Ремезов, а про себя отметил: маме Зайченко что-то известно. Затем ловко перевел разговор на другие темы: театр, кино, культурная жизнь, прочно завладев вниманием Зои Никитичны. Ему быстро стало ясно, что эта моложавая женщина откровенно скучает. Работа в Тургеневской библиотеке, посиделки с немногими подругами, да редкие звонки сына, как еще разнообразить свое существование? Хотелось светских мероприятий, презентаций, концертов, ну, мало ли чего.

Он не тратил времени попусту.

Я в Москве ненадолго, а столько всего посмотреть хочется. Вот, два билета дали на концерт. Составите компанию? Мне больше не с кем семьи нет, родственники в Старом Осколе. Не продавать же.

Щеки Зои Никитичны порозовели. Для приличия помявшись («не знаю, это так неожиданно»), она согласилась с энтузиазмом, который произвел на Ремезова приятное впечатление. Он неожиданно поймал себя на мысли, что ему нравится эта женщина.

Посещение концерта прошло «на ура»: Зоя Никитична в вечернем платье, Ремезов в темно-синем костюме, который верно служил ему с десяток лет, разговоры о литературе и искусстве. В завершение вечера он пригласил ее в дорогой ресторан. На следующий день Зоя Никитична ответила домашним ужином при свечах, с салатом «оливье» и молдавским вином. Ремезов расслабился, даже позволил себе фривольные мысли. Тело у нее, видать, все еще довольно крепкое.

О чем вы думаете? — раскрасневшись, Зоя Никитична пригубила из бокала.

О любви. Ремезов поигрывал вилочкой. Никакие иные чувства не сравнятся с этим. Перед ним все отступает… В его улыбке сквозило коварство. Судя по всему, вы много любили, и вас любили тоже.

Зое Никитичне сказанное понравилось. Она еще больше раскраснелась и опустила глаза.

Ну, признайтесь, настаивал неугомонный гость.

Наверное, прошелестела смущенная хозяйка. Но, бывает, любовь помрачает сознание, и человек действует себе во вред. На ее лбу собрались морщины.

Не теряя доброго расположения духа, Ремезов осушил стопку (водка на столе тоже имелась), закусил маслинкой: — Вас что-то тревожит?

Не стоит об этом. Зоя Никитична потерла глаза и все-таки не сдержалась: Я вспомнила о Володе. Мы заговорили о любви, и я вспомнила.

Вы боитесь за него. Первая командировка… Но уверяю, все будет хорошо. Ждать осталось недолго.

Вы так думаете?

Внезапно Зоя Никитична залилась слезами. Ремезов подсел к ней, обнял за плечи, принялся утешать: все образуется, волноваться ни к чему. Он и сам не заметил, как сильнее привлек к себе женщину, она спрятала голову у него на груди. Ремезов почувствовал нарастающее желание.

…Преодолеть сопротивление Зои Никитичны оказалось не трудно. Когда он обнаружил на ней кружевное белье, то догадался: женщина не исключала, что вечер получит сексуальное завершение. Страсть, с которой она прильнула к нему, с которой отдавала свое тело, почти растрогала Ремезова. В конце концов, он заслужил свои маленькие награды в этой несуразной истории. У него мелькнула мысль, что не вполне благовидно заниматься любовью с женщиной, которая важна для него как источник информации, однако тут же успокоил себя было бы еще хуже ничего не дать ей взамен. Хоть несколько недель будет думать, что жизнь переменится к лучшему.

…Зоя спала, положив голову на его руку, и он старался не шевелиться, чтобы не разбудить ее. Удивительно, насколько молодо она выглядела. Никаких подтяжек, а вид очень даже….

Он осторожно взял сигарету с журнального столика, с наслаждением затянулся. Было около одиннадцати вечера, но спать не хотелось. Зоя — другое дело, притомилась от любовных утех. А он каков молодец! Словно вспомнил молодость. А вдруг, ему действительно нравится эта женщина? Может быть…

Зоя Никитична приоткрыла глаза, сладко потянулась.

Я и не заметила, как заснула. Так хорошо…

Ремезов промычал что-то невнятное.

Ты не скоро уедешь?

Я вернусь, и мы снова будем вместе.

Глаза женщины подернулись влагой, она благодарно посмотрела на любовника. Какое-то время они лежали молча, тесно прижавшись друг к другу.

Милый, доверительно прошептала Зоя Никитична, я чувствовала, что так будет. С того момента как увидела тебя. Затем, поколебавшись, все-таки решила открыться. Только не сердись… Но я с самого начала знала, зачем ты пришел.

Ремезов хотел возразить, но она закрыла ему губы жаркой ладонью.

Сын прислал письмо, с Зиной Черевичко. Там он написал, что, скорее всего, ко мне придет человек, и, наверное, им будешь ты.

Он объяснил, почему? — спокойно осведомился Ремезов.

Нет. Упомянул, что у него проблемы, но они разрешимы, и все наладится. Он что-то натворил? Ты… вы не сделаете ему ничего плохого? Ну ответь же! — она принялась тормошить Ремезова. Я места себе не нахожу, как ты не понимаешь!!

Да погоди ты… Он попытался ее успокоить, но Зоя Никитична вырвалась, уселась на постели, уткнув подбородок в колени, сдвинув брови и страдальчески скривив рот.

Ладно. Ремезов махнул рукой. Я не имею права ничего говорить, но между нами… Да, мне нужна была информация о Володе. Мне и в голову не могло прийти, что…

Зоя Никитична резко приподнялась на постели. Кожа на ее лице покрылась пятнами, пальцы комкали простыню. А-а… только и смогла произнести она. Она мгновенно постарела, рельефно прорисовались морщины, ее сотрясала мелкая, противная дрожь.

Ремезов старался смотреть Зое Никитичне в глаза и как можно искреннее.

Сейчас самое важное — судьба Володи. Ты — его мать, для нас — он верный товарищ, который совершил ошибку, и ее необходимо исправить. Ему были переданы важные материалы, Володя вообразил, что сумеет самостоятельно провести операцию, которую руководство пока даже не одобрило. Парень молодой, увлекающийся…

Да, да! — возбужденно подтвердила Зоя Никитична. Он именно такой. Внезапно она сообразила, что сидит на постели голая: простыня сползла с плеч. Судорожно прикрывшись, всхлипнула и вытерла глаза, размазав косметику.

Ну вот, Ремезов был доволен тем, что его рассказ находит должный отклик, возникло определенное противоречие. Володя не понимает, что в одиночку ему не выпутаться. Ну, а мне, его другу, очень не хочется доводить дело до конфликта. Вот я и попросил разрешения съездить в Москву, поговорить с единственным человеком, который мог бы на него повлиять. Ему кажется, что победителей не судят, и если дело выгорит, то его примут назад с распростертыми объятиями. Увы. У нас часто важен не результат, а дисциплинированность, послушание…

На лице Зои Никитичны отразилось облегчение. По крайней мере, ситуация выглядела более определенной и не такой безнадежной. Главное, имелся союзник, которого она видела в Ремезове. Соскочив с постели, прошлепала босыми ногами к бельевому шкафу, порылась на одной из полок и извлекла из-под стопки ночных сорочек несколько дискет.

Это он прислал через Черевичко, вместе с письмом.

Ремезов покачал головой. Все оказывалось проще, чем это предполагали изощренные профессионалы. Куда Зайченко мог спрятать похищенные им материалы, какой хитроумный способ придумал? Камеры хранения в аэропортах и на вокзалах, банковские сейфы, чемодан с двойным дном… А всего-то речь шла о несанкционированном вложении в диппочту. Володя дружил с шифровальщиком Толей Черевичко, который систематически нарушал инструкцию и пересылал с женой Зиной или с дипкурьерами буквально все: от денег до антиквариата.

Ремезов поцеловал любовницу, и она благодарно затихла у него на груди. Разумеется, они поговорили, и Зоя Никитична окончательно успокоилась. Ремезов вернет материалы, с Володей поговорят по душам… Взыскания ему, конечно, не избежать, отзыва из командировки тоже, но карьера не будет загублена и потом представится не один шанс восстановить свою репутацию.

…Подступала ночь. Ремезов молчал, сосредоточенно дымя сигаретой, глядя, как лиловеет небо. Не сумев сдержать распиравшего меня любопытства, я задал вопрос:

Чем же все кончилось?

Да ничем, пожал плечами Ремезов. Материалы отдал, сам уехал.

А как… Зоя Никитична?

Ремезов нехотя оторвался от созерцания горных ландшафтов.

Мы не должны забивать себе голову сложными рефлексиями, важно уметь свести любую проблему на элементарный уровень. Отчетливо видеть, к чему ведет тот или иной вариант, каковы затраты, практическая отдача… Эмоциональный контроль вносит ясность, избавляет от внутренних терзаний. Зоя мне нравилась… очень нравилась, но развивать наши отношения было бы глупо и нечестно. Правда, признаюсь, я все-таки ненадолго выпустил вожжи из рук, чувства разгулялись. Стал подумывать, что можно оставить службу, устроиться в одну контору на хорошие деньги… В общем, решил заехать к Зое накануне отъезда. Имелась шальная мыслишка — не сдать ли билет. Рейс, правда, был отличный через Франкфурт, стыковки удобные.

…В тот раз он не стал останавливаться у метро, а доехал прямо до дома на улице Чаплыгина. Быстрый взгляд на ее окно: сквозь занавеску просматривался силуэт стройной фигуры.

Встретила как обычно: поцеловала, помогла снять пиджак, провела в комнату. Они пили чай с лимоном, лакомились шоколадным тортом, время шло, а Ремезов все не решался сказать о главном. На него навалились сомнения. Ну, согласится она… Это значит жить не только с ней, но и с ее мыслями, воспоминаниями, которые так или иначе будут связаны с сыном. На что ему подобное самоистязание, которое растянется до самой смерти? Ради домика в Подмосковье, прогулок по утрам, вечеров у камина, когда за окнами расползается сырость? Но этим дело не ограничится. Какое-то время он будет получать удовольствие от женщины, которая ему пришлась по вкусу, с которой хорошо в постели. Но это пройдет, и скоро. Допустим, она замечательно сохранилась, но годы сделают свое, недалек тот день, когда ее кожа станет дряблой, грудь обвиснет, рот западет, и никакие ухищрения не смогут приостановить процесс старения плоти. В любом случае рано или поздно ему придется с отвращением взирать на собственное тело обрюзгшее, немощное. Стоит ли добавлять к нему еще одно, обольщаясь призрачными надеждами?

Он допил чай, аккуратно промокнул салфеткой рот и попрощался. Зоя Никитична откровенно расстроилась, но не подала виду, предложив Ремезову заходить, когда тот будет в Москве. Он твердо пообещал, хотя знал, что больше они не увидятся.

…Мы с Ремезовым вернулись в Исламабад, распрощались, пообещав не терять друг друга из виду, писать, звонить… Но как это обычно бывает, уже никогда не встретились. От знакомых слышал, что жил он одиноко, в своем родном городе, родных у него, по-моему, не было.

А я потом отыскал следы этой истории. Это оказалось не сложно, достаточно было просмотреть эмиратские газеты.

Вот, что там написали.

Российский гражданин Владимир Зайченко возвращался на родину из Пакистана и решил на несколько дней задержаться в Шардже. Кто же упустит возможность отдохнуть — поплавать в море, понежиться на солнце. Спустя неделю постоялец отеля «Карлтон» вызвал к себе в номер парикмахера. Подровняв виски, затылок, тщательно выбрив подбородок, цирюльник аккуратно перерезал своему клиенту горло. Как выяснилось, настоящий парикмахер в то утро опоздал на работу — его автомобиль попал в аварию, и разбирательство с дорожной полицией затянулось на целый час.

2. Важнее фактов

Ремезов познакомился с ней в боулинге. У нее были светлые волосы, зеленые глаза и чудесная фигура. Мелинда Новак. Американка из Миннесоты, задрипанного американского штата. Но с шармом. Никакой там англосаксонской угловатости и сухости. Женственность и очарование в квадрате. Бросала шары ловко, с естественной грацией. Мужики пожирали ее глазами. Тридцать один год, вице-консул. Ремезов пригласил ее на чашку кофе и к его удивлению она согласилась.

Все это случилось давно, когда Советский Союз еще не развалился, но неотвратимо шел к своей гибели. Прежнюю веру во всякие там идеалы многие дипломаты успели растерять и исходили из собственных интересов. С какой стати из кожи вон лезть, защищать это государство, когда его предавали сами руководители? Кланялись американцам, сдавали одну позицию за другой.

В ту эпоху на всех дохнуло свободой, открывались новые возможности, и ужасно хотелось ими воспользоваться. Ремезов был молод, строил романтические планы. В них находилось место подвигам, и любовным увлечениям. Мнил себя великим разведчиком и сердцеедом. Был наивен, честолюбив и верил, что горы свернет.

Начальников над ним была тьма. В том числе офицер безопасности Армен Ашотович Овсепян пятидесятилетний армянин, большой дока, придира и зануда.

Все обязаны были предоставлять ему информацию о своих контактах — с пакистанцами и представителями дипкорпуса. Ребята постарше, с опытом и положением, этим пренебрегали. Сами с усами. Армен Ашотович предпочитал не нарываться и терпел, когда его просьбы не выполнялись. А вот остальные отдувались за всех.

Полагалось заполнить анкету, указав имя, гражданство, должность, семейное положение и адрес «контакта». Того, кто не подавал документ в срок, ждала головомойка. Но на крайняк имелась «железная» «отмазка». Дело в том, что докладывать следовало лишь об «устоявшихся связях». То есть, тех, которые поддерживались регулярно. И в случае чего можно было сказать, что контакт, конечно, есть, но слабенький, не факт, что получит продолжение, и зачем засорять мозги шефу. Между прочим, если сотрудник проявлял чрезмерную прыть и заваливал Овсепяна своими писульками, ему тоже доставалось.

Американка не шла у Ремезова из головы и дело, конечно, было дрянь. Перестройка перестройкой, а американская разведка работала против нашей, и наоборот. Горбачев и Шеварднадзе могли корешиться с Бушем и Шульцем, это ничего не меняло. Им можно — другим нельзя. За несанкционированные дружеские отношения с американкой могло влететь. Не говоря уже о любовных. Профессиональная принадлежность Мелинды была секретом Полишинеля. Должность вице-консула традиционно занимали сотрудники ЦРУ.

Не стоит вдаваться в причины происшедшего. Будем считать, что сработала химия тела. Ну, не смог он наступить на горло собственной песне. Или не захотел. Трудно сказать. В Исламабаде было до черта доступных баб, не только в борделях. И в советской колонии дамы погуливали. Завести интрижку с иностранкой, так начальники тут же возмутятся. Ты что, сбрендил? Своих не хватает? И были бы правы, ох, правы.

И все же Ремезов ступил на наклонную плоскость и с упоением заскользил вниз. Какое-то время можно было потянуть с докладом, сказав, что проверяет и прощупывает контакт. Ему и вправду не терпелось его прощупать, в буквальном смысле. Не лезла блажь из дурной головы. Пригласил Мелинду на ланч, она согласилась. Еще бы. У девушки свой интерес имелся. Предложил пообедать — тоже не встретил отказа. Они отлично проводили время: ездили за город, смотрели буддийские памятники, беседовали, шутили и все больше узнавали друг друга.

Мелинда была эмигранткой в третьем поколении, ее дед покинул Сербию еще до начала второй мировой. О своих корнях девушка помнила, но по-сербски не говорила. Зато изучила арабский и хинди, не считая французского и немецкого. Славянские гены придавали ее внешности дополнительное обаяние. Высокие скулы, полные, рельефно очерченные губы.

У них нашлась куча общих тем — кино, книги, история и культура Востока. Все, что не имело отношения к непосредственным обязанностям. Делиться консульским опытом не хотелось. Визы, «пролетки»[20], скука одна. Хотелось абсолютно иного.

Через неделю после знакомства Ремезов вручил Овсепяну заполненный листок. Тот был чем-то занят, сразу не изучил. Ремезов ждал с нетерпением. Надеялся на отсутствие реакции вообще. Это означало бы, что Мелинда не заслуживает профессионального внимания, и об их встречах можно не докладывать. А вышло так. Овсепян его вызвал и сказал без обиняков: общение прекратить. Новак — кадровый сотрудник ЦРУ, в других странах уже попадала в поле зрения наших спецслужб. Пыталась вербовать советских граждан, дипломатов.

Вид у Ремезова был такой расстроенный, что Овсепян расхохотался: «А ты, парень, часом, того, не втюрился?». Но Ремезов оказался на высоте, собрался, взял себя в руки. Как бы в тон офицеру безопасности усмехнулся и бросил, этак, небрежно: «Не знаю, о чем вы, Армен Ашотович. Это она в меня втрескалась. Телефон обрывает. Ума не приложу, как от нее избавиться. Может, сказать, что вы запретили?».

Овсепян обозвал его пустоголовым мальчишкой, отругал и выгнал. Правда, отругал беззлобно. Видать, ему понравилось, что он щегольнул удалью.

Прошло немного времени, и Овсепян снова пригласил Ремезова. Кофе угостил, сигаретами, порассуждал на отвлеченные темы. А после ласково и вкрадчиво заявил: тебе поручается важное задание. Разработка Мелинды Новак.

Позже Ремезов узнал, что во все миссии разослали циркуляр о необходимости более полного изучения методов вербовки, применявшихся западными разведками. Преследовалась и дополнительная цель — отвлечь внимание американки от других наших сотрудников. Которых Овсепян считал не особенно стойкими оловянными солдатиками, в отличие от Ремезова. Пусть цэрэушница старается впустую, вербуя человека, который осведомлен относительно ее замыслов. Praemonitus praemunitus[21].

И вот Ремезов стал регулярно встречаться с американкой. Все развивалось неплохо, если не считать того, что их отношениям катастрофически не хватало секса. Можно было подумать, что Мелинда родилась и воспитывалась в викторианскую эпоху. Хотя викторианцы, надо сказать, тоже были хоть куда… Но это к слову. Ремезову казалось, что он Мелинде нравился, и не просто нравился. Только на последний шаг она не решалась.

Однажды они допоздна засиделись у нее дома, какой-то фильм по видео смотрели, а затем Ремезов занялся тем, что политкорректность подводит под категорию «сексуальное домогательство». Получив традиционный отпор, рассердился и сказал, что Мелинда рискует остаться старой девой. Ее глаза потемнели от гнева, она резко его оттолкнула. Ремезов хотел обидеться и уйти, но она заявила, что нужно поговорить.

Рассказала о своем бывшем бой-френде, Джейком его звали, был военным летчиком. Фотографию показала. Сильный, мужественный, красивый, с примесью мексиканской крови, просто Зорро. Мелинда родилась в городишке Кунстаун, училась в местном университете и ничего в свои девятнадцать не видела. Джейк туда заехал с приятелем и произвел на студентку неизгладимое впечатление.

В последующие три года она не допускала мысли о других мужчинах, любила только Джейка. Говорила об этом с печальной улыбкой, прижимая руку к сердцу. Весной 1980-го Джейка выбрали для участия в операции по освобождению заложников. Он пилотировал тот самый вертолет, который задел лопастью винта военно-транспортный «Си-130», вызвав взрыв и гибель экипажей в иранской пустыне. Что осталось от Джейка, доставили на родину. Советовали не открывать крышку гроба, на что там смотреть: комок обгоревшей плоти и несколько костей. Родители вняли уговорам, а Мелинда не простила бы себе малодушия.

Как ни странно, почувствовала облегчение. Эти почерневшие куски не могли быть ее Джейком, любимым, добрым, заботливым. Она убедила себя, что произошла ужасная ошибка, отважный пилот пропал без вести, и его обязательно найдут. Писала в разные инстанции, ей вежливо объясняли: никаких надежд.

Пошла работать. Госдепартамент (это она так говорила — «госдепартамент», а Ремезов делал вид, что принимант это за чистую монету) давал возможность увидеть мир, получить новые впечатления, которые притупляют боль от прошлых потерь. Мелинда сменила несколько посольств, выросла до вице-консула.

По ее словам, только встретив Ремезова, почувствовала, что ее кто-то может заинтересовать. Он тотчас пошел напролом и спросил: «Так ты меня любишь?», внутренне похолодев от столь опрометчивого поступка. Ну, скажет «нет», предложит остаться друзьями, по крайней мере, будет ясность.

Однако Мелинда тихо произнесла: «Yes, I do». Ремезов, наверное, минуту рта не мог открыть. Потом выпалил что-то с юношеской непосредственностью, бросился ее целовать и… снова не добился искомого. Это было совсем уже странно, и он потребовал объяснений.

Девушка помялась, но потом выложила все начистоту. Американским дипломатам (добавим и сотрудникам разведки) запрещалось вступать в интимную связь с советскими «визави». Исключение делалось лишь в тех случаях, когда секс-фактор использовался для получения важной информации или вербовки. Так что в определенном смысле неуступчивость Мелинды говорила в ее пользу.

Она, конечно, как и Ремезов, докладывала об их встречах. Ей было поручено, если не завербовать сотрудника советского посольства, то, по крайней мере, узнать, чем он дышит. Порой она строила разговор так, чтобы он мог «раскрыться» и продемонстрировать свое критическое отношение к советским порядкам, выясняла его отношение к Западу, американской политике, расспрашивала о личной жизни. Между прочим, вопросы на личную тематику неоспоримый признак того, что тобой занимается разведчик. «Чистых» дипломатов подобная информация мало интересует.

Откровенность Мелинды мало что изменила. Ремезов все видел, понимал, принимал как должное, да и она тоже. Их отношения превратились в своего рода игру, в которой «вербовочные заходы» продолжались как бы по инерции.

Однажды Мелинда завела речь о том, что такого дипломата, как Ремезов, в посольстве недооценивают, и его «потрясающие идеи» нужно доводить до сведения тех, кто вершит мировую политику. В Вашингтоне «она знает таких людей» и можно «все устроить». Ремезов разулыбался и сказал, что на скучных политиканов ему наплевать, в Вашингтоне или в Москве. Мелинда засмеялась, сказала «извини», но было заметно, что она ни о чем не жалеет.

Какую-то информацию своим шефам, понятно, она все же «сливала», иначе чем было оправдать контакт с русским? Да и он подбрасывал «дровишек в топку», строчил доклады Овсепяну, скармливал ему похлебку из лжи и полуправды, чтобы убедить в необходимости дальнейших контактов с вице-консулом.

Ремезов иногда искренне отвечал на вопросы Мелинды. Когда, например, она выясняла, доволен ли он своей зарплатой или нет, материальными условиями жизни, условиями проживания (они были скромными однокомнатная квартира). Здесь он ничего не утаивал, отпуская шпильки в адрес Москвы, которая всегда действовала по принципу «сбережешь на копейку, потеряешь на рубль». Овсепян его хвалил: «Молодец, пусть заглотнет наживку, поводи ее на крючке».

Итак, на служебном фронте все складывалось неплохо, а в остальном… Ремезов по-прежнему терзался от того, что никак не удавалось затащить в постель предмет его обожания. Взрослые, в общем-то, люди останавливались на пороге самой приятной части отношений между мужчиной и женщиной. Держал Мелинду за руку, прижимал на танцах, которые устраивали в ооновском клубе. Девушка проявляла отзывчивость, ее тело трепетало, но стоило ему двинуться «вширь и вглубь», как он наталкивался на непреодолимый барьер.

А в один прекрасный день Мелинда представила ему Брэдли. Милый был паренек — пакистанец, скромный, закомплексованный, лет двадцати. Ему суждено было сыграть свою роль в этой истории.

Он жил в родительском доме, в одном из престижных районов города. Отец, Раджа, был пакистанцем, врачом-невропатологом. Мать, Эллен англичанкой. У них было семейное предприятие в Саффолке — лечебно-оздоровительный пансионат, и бизнес в Исламабаде, клиника на паях с местным коллегой, доктором Джатоем.

Брэдли рос воспитанным, интеллигентным и неудачливым. Школу закончил нормально, а дальше не задалось. На третьем курсе бросил медицинский колледж, потом год осваивал юриспруденцию, издавал какой-то журнал на папины деньги… Всегда аккуратный, в темных брюках и белой рубашке, с прилизанными мышиными волосами, робкий и стеснительный. Не знал, чего хочет. Страдал от неопределенности, но не мог нащупать нужный путь.

Единственное, чем он по-настоящему интересовался так это светской жизнью. Ходил в ооновский клуб, знакомился с дипломатами, его приглашали на официальные приемы. На одном из них познакомился с Мелиндой и влюбился по уши.

Пожалуй, парень ей нравился. Американка часто заходила к нему, общалась с родителями. Милые, гостеприимные люди. Эллен дома сидела, работу давно оставила. Отец вкалывал будь здоров, на нем семья держалась. Вечерами возвращался усталый, брал ситару[22] и потренькивал перед камином. Уютную атмосферу создавало. Мелинду там почти своей считали, разговоры вели, в том числе о политике. На каком-то этапе и Ремезов влился в эту компанию. Там все откровенничали, не стеснялись ругать свои правительства. Мелинда проезжалась насчет ковбойских замашек президента Рейгана и концепции «империи зла». Ремезов этими высказываниями потом проиллюстрировал доклады для Овсепяна. Подводил к идее, что американка не столь уж «тверда», и пора бы подумать насчет ее вербовки хороший довод в пользу развития контакта.

Против Брэдли Ремезов ничего не имел. Приятный молодой человек, без «двойного дна». С ним можно было спокойно болтать, не раздумывая, что говорить, а что нет. Мало-помалу его дом превратился для Ремезова с Мелиндой в основное место встреч. А когда родители отбывали в Англию (случалось, не на один месяц), начиналось веселье. Вечеринки, дружеские попойки. Играли в разные игры, викторинами увлекались, отплясывали до упаду.

Все бы ничего, да только Брэдли все меньше стеснялся и бросал пылкие взгляды на Мелинду. Та особо не противилась, даже поощряла. Обнаружилось, что Ремезов ревнив. В нем закипало негодование, когда этот никчемный юнец брал за руку его девушку (он уже считал ее своей!), нашептывал что-то нежное. Случалось, она под каким-то предлогом уклонялась от встреч с Ремезовым и проводила время с Брэдли. На самом деле, во всем этом не было ничего особенного. Ну, может, ей нравилось поддразнивать своего русского воздыхателя. А тот делал из мухи слона, растравлял раны и готовился «дать обиду».

Это произошло на одной из вечеринок. Стояла осень, но довольно теплая. В Исламабаде по-настоящему холодно редко бывает. Неудивительно, что многие гости плавали в бассейне. Вообще, дом Брэдли отличался вместительностью: помимо бассейна, там был большой участок, сад. Атмосфера царила непринужденная, почти все в купальных костюмах. Мелинда выпила больше обычного, игриво смеялась и подначивала мужчин. А Ремезов злился, сидел, насупившись. Улучив момент, когда она была одна, подскочил к ней, сказал, что надо поговорить. Не тратя время, схватил за руку, потащил в ванную комнату, запер дверь, и тут его прорвало. Чего только ни наговорил! Выпивка подействовала, в тот вечер все здорово приняли. Излил обиду, раздражение. Так многие теряют лицо и добиваются эффекта обратного желаемому. Женщины любят уверенных в себе, невозмутимых.

Однако Мелинда вместо того, чтобы выдать пару колкостей, молча обняла его и поцеловала. Ремезов остолбенел, правда, только на мгновение…

И пошла полоса счастья. Порой Мелинда расстраивалась из-за того, что нарушила запрет, однако жребий был брошен. Все шло путем, тучек на небосклоне не наблюдалось. Руководство Ремезова в пример ставило, отношения с Овсепяном складывались нормально. Жаль, что все хорошее заканчивается. Тогда он забыл эту аксиому, говорят же, что от счастья глупеют.

Мелинда сказала, что готовится ее перевод в другую страну, в Италию. Ремезов разволновался. А как же большая любовь? Ему бы скумекать, что американцы прагматики и смотрят на человеческие отношения менее эмоционально, чем русские. Даже когда влюблены. «Honey, сказала Мелинда, I love you so much, you know that, but what can I do? I have to come to terms». В переводе это означало: «Мой дорогой, я тебя очень люблю, ты знаешь, но что поделаешь? Надо исходить из реальности».

Ремезову бы промолчать, гордость проявить. Нет! Стал предлагать руку и сердце, заговорил о детях и прочих семейных радостях. Она предложила не строить воздушных замков, а приезжать к ней в отпуск. Он ответил резкостью, слово за слово, и они поссорились. Кульминационным моментом стало его заявление: «Конечно, я забыл, что ты из ЦРУ». Мелинда побледнела, встала из-за стола (разборка происходила в маленьком кафе) и вышла вон.

Потом были попытки наладить отношения, да мало что из этого вышло, всякий раз дело заканчивалось взаимными упреками. Ремезов чувствовал себя полным дураком: со своими любовными метаниями, несуразными в глазах сдержанной и рассудительной американки.

Общаться они толком перестали, разве что пересекались у Брэдли. Тот снова остался один, родители уехали в Саффолк подумывали окончательно туда переселиться. Наверное, пришли к выводу, что там будет легче приобщить своего отрока к какому-нибудь делу. А отрок продолжал прежний образ жизни и, кстати, постоянно виделся с Мелиндой.

И тут в развитии событий произошел внезапный поворот, связанный с доктором Джатоем. Раджа ему доверял, тот в его отсутствие вел дела. Эх! Кому можно доверять в наше время? Джатой тихой сапой принялся распродавать совместное имущество здание клиники, медицинские инструменты, аппаратуру, а денежки складывал в собственный карман. Позднее выяснилось, что он присмотрел себе недурной бизнес в Канаде.

Брэдли обо всем стало известно, и, ощущая за плечами год заочного обучения юриспруденции, он решил, что горы может своротить. Не посоветовавшись с папой, возбудил судебное дело по обвинению Джатоя в мошенничестве. Ему удалось добиться судейского постановления, запрещавшего ответчику покидать Пакистан. Окрыленный успехом и следуя учебным прописям, дал объявление в газеты о том, что больничное имущество не подлежит купле-продаже, так как является предметом судебного разбирательства. Но Джатой чихать хотел на это и продал томограф, самый дорогой прибор.

Беда Брэдли заключалась в том, что он поступал по закону — это годилось для Великобритании или США. Но то был Пакистан, где бал правили старые добрые принципы, типа «кто успел, тот и съел». Когда суд назначил комиссию для проверки помещения клиники, там оставались голые стены. Судья вызвал Брэдли и Джатоя, однако Джатой не явился, и слушания начались ex parte[23]. Толку то…

Дальше — самое интересное. Джатой возбудил ответный иск против сына владельца клиники, на том основании, что Брэдли якобы оклеветал его и нанес репутационный ущерб. Тому бы поостеречься, но болван посчитал, что, раз правда на его стороне, бояться нечего. И вот к нему явились детективы в штатском, подхватили под белы руки и доставили в участок. Там не церемонятся, щедро отвешивают оплеухи, награждают тычками и зуботычинами. Брэдли был избит, что-то пытался доказать, да куда там! Не учел местной специфики. Проверил бы Джатоя, и обнаружил, что двоюродный брат этого мерзавца занимал пост суперинтенданта полиции, а другие родственники старшие должности в МВД и Федеральном агентстве расследований. Позже выплыло наружу: компаньон Раджи обокрал фирму на десять миллионов рупий (это около ста пятидесяти тысяч долларов), и два из них пожертвовал на подкуп правоохранительных органов.

Брэдли отказался отвечать на любые вопросы, пока ему не позволят позвонить адвокату. Просьбу удовлетворили, и законник все выяснил. Оказалось, что Джатой выдвинул серьезное обвинение. Будто Брэдли ворвался к нему и угрожал оружием. При всей нелепости оно тянуло на статью о терроризме, которая в пакистанском уголовном кодексе одна из самых суровых.

Джатой хотел сломать парня, заставить подписать бумаги о передаче ему родительского дома и клиники. А тюрьма в Равалпинди не сахар. О гигиене там слыхом не слыхивали, канализации не было, кормили рисом пополам с мусором. Брэдли подцепил какой-то зловредный вирус. У него поднялась температура, началась лихорадка.

Адвокат дал взятку, страдальца выпустили, но снова объявили в розыск. Больной, без документов, куда было податься? Домой нельзя, туда явочным порядком вселился Джатой. И Брэдли прибежал к Мелинде, которая приютила его у себя. Раджа прислал деньги, адвокат правдами и неправдами добивался разрешения на его выезд.

Брэдли выздоровел, позвонил Ремезову, попросил прийти, сказал, что скучает по милым вечеринкам. Конечно, Ремезов пришел и узнал, что случилось. И затем совершил непростительную оплошность — рассказал Овсепяну. Взгляд Армена Ашотовича озарился искрами восторга. Еще бы — он получил шанс разделаться с «матерой цэрэушницей» и мысленно вертел дырку в погонах для новой звездочки.

Что заставило Ремезова распустить свой дурацкий язык? Неужели потаенное, недостойное порядочного человека стремление выслужиться? Или гнусный и подлый расчет — сорвать повышение и итальянскую командировку Мелинды? Станет известно, что она прячет у себя уголовника, подозреваемого в терроризме, разразится скандал, никуда не уедет и они никогда не расстанутся.

После разговора с офицером безопасности до него дошло, какое свинство он учинил, и решил срочно предупредить Брэдли. Был уже поздний вечер. Кинулся к Мелинде, но там никого не нашел. Она с Брэдли отправилась в ооновский клуб — там давали какой-то музыкальный концерт. Наскучило мальчишке сидеть взаперти.

Ремезов помчался в клуб. Когда подъезжал, увидел, как выходит Брэдли. Глупец расфуфырился: рубашка шелковая, ботинки немыслимые, с пряжками. Ремезов окликнул его из машины, он увидел его и радостно махнул рукой. Тут все и произошло. За считанные секунды. Из темноты выскочили двое пакистанцев, один схватил Брэдли за руки, другой вытащил пистолет и выстрелил парню в голову. Кровь и мозги брызнули на асфальт. Оба сразу дали дёру.

Их нанял Джатой, кто бы сомневался. Овсепян сбросил информацию в полицию, а там у Джатоя все было схвачено и ему сразу дали знать.

Выбежала Мелинда. Обхватила Брэдли, кровью вся перепачкалась. Кричала страшно. Плакала и кричала. Ремезов стоял рядом, совершенно беспомощный.

Случай попал в газеты, скандал получился громкий. Репортеры обсасывали детали, не скупились на грязные намеки. Овсепян был доволен, шепнул, что центр выделит премии. Заметив, что Ремезов мрачен и глядит угрюмо и зло, по-отечески похлопал по плечу: «Не переживай, ты профессионал, а для профессионала самое важное — это факты. А факты что говорят? Что эта девка работала против нас, а теперь работать не будет. Вражеского полку убыло. Понял? Нет ничего важнее фактов».

Ремезов звонил Мелинде, но телефон не отвечал. Наконец она сама позвонила, попросила приехать. Они просидели всю ночь. Италия ей «улыбнулась», но этим дело не ограничилось. Ее заставили подать в отставку. Она говорила, что ей все равно, плакала, винила себя в смерти Брэдли. Догадывалась, что ее подставили. Одновременно объяснялась в любви. Ремезов, мол, единственный, кто ее понимает, кто ей нужен… Твердила, что ненавидит свою службу, из-за нее гибнут люди, теперь она поняла нужно искать другую работу. Ремезов обнимал ее, утешал, но в какой-то момент поймал себя на мысли, что делает это механически, по заданной программе что ли. Позже сообразил, что причина была в Брэдли. Он старался не вспоминать, но перед глазами все время всплывала картина: тщедушное тело на грязном асфальте. В подсознании зрела мысль: через мертвого не переступить.

Мелинда улетела через неделю, оставила адрес, телефон, сказала, что будет ждать. Но Ремезов не приехал и не позвонил. Еще год проработал в Исламабаде, получил повышение. С Овсепяном сотрудничать перестал. Теперь у него был другой уровень, другой вес. Плевать он хотел на его анкеты.

3. Устраши врагов своих

Северные районы Пакистана самые красивые и величественные. Вершины гор увенчаны снежными шапками. Изумительная, почти нетронутая природа. Горные реки и водопады, скалы, узкие, глубокие ущелья. В лесных зарослях притаились волки, лисицы и снежные барсы; по ночам звери нападают на стада овец.

Цивилизация сюда пока не добралась. Местность труднодоступная, дорог мало, а те, что есть, не всегда пригодны для автомобильного транспорта. Это — Зона племен. Испокон веков тут находили пристанище разбойники и воры, те, кто бросал вызов власть предержащим. Здесь скопилось немало боевиков — афганских и местных талибов. Однако положение исламистов незавидное: их дожимают пакистанские рейнджеры. Когда-то эти земли считались независимыми от центрального правительства, армии сюда путь был заказан. Но те времена ушли в прошлое.

Отряд талибов нашел убежище в живописной долине в верховьях реки Точи. Это были остатки некогда многочисленного и боеспособного подразделения. Хотя долину со всех сторон окружали скальные массивы, даже в этой глуши долго было не продержаться.

В хижине, прилепившейся к склону горы, обстановка была самой что ни на есть скромной. Грубая деревянная кровать, потертые ковры, пять или шесть больших подушек. На табуретке возвышался пузатый медный самовар, рядом чугунный котел с пловом. В углу полулежал, опираясь спиной на массивный сундук из почерневшего тика, командир отряда Муалим Дзардан. Ему было около пятидесяти. Лицо грубое, с окладистой черной бородой. На нем застыло выражение иронии и скепсиса, возникшее в ходе беседы с другим человеком.

Тот не был полевым командиром, приехал из Исламабада и, несмотря на долгий путь, смотрелся столичным щеголем. Аккуратно подстриженная бородка, ухоженные руки. Наряд из дорогой ткани, скроен по последней моде: суженные шаровары, приталенная курта — цельнокроеный кафтан — одежда знати, высших воинских чинов. Шелковая вышивка по воротнику. Спереди дорогая застежка. Но в этом франтоватом мужчине, как и в Дзардане, чувствовались внутренняя сила и сознание собственной важности. Звали его Мушахид Хуссейн, он был заместителем и правой рукой Кази-ур-Рахмана, лидера «Джамиат-уль-Мохаммад», самой влиятельной исламистской партии Пакистана.

Кази направил Мушахида в Зону племен с ответственной миссией — убедить Дзардана, что пришло время объявить перемирие и начать переговоры. Сложная задача, ведь боевики верили только в силу оружия. К тому же Кази и Мушахид преследовали еще одну цель. Взять под свой контроль всех полевых командиров и объединить Зону племен под своим началом. Заставить с собой считаться федеральные власти.

У вас осталось не больше сотни бойцов, боеприпасов не хватает, говорил Мушахид, неотрывно глядя на Дзардана. Глаза у посланца Кази были маленькие, иссиня-черные, похожие на сочные плоды унаби[24]. Только на первый взгляд они излучали дружелюбие, а в действительности смотрели жестко и напористо.

Дзардан внимательно слушал. Внутренне он сознавал, что в словах Мушахида есть логика. Но сразу согласиться — значило потерять лицо, а этого допустить было никак нельзя.

Мы здесь еще долго сможем бороться.

Дзардан брал финики из деревянной плошки, ловко отделял языком и зубами сладкую мякоть, сплевывал косточки прямо на ковер.

А дальше? Помощи сейчас ждать неоткуда. Федералы вас здорово прижали, по всем уголкам Зоны племен разметали. А еще амрике[25] могут вмешаться. Они не на вашей стороне, это уж точно. От Хаккани[26] поддержки нечего ждать. Его парни в Афганистане с талибами рассорились, там бои идут. Значит, вы совсем одни…

Не нам гадать, что дальше, недовольно отреагировал Дзардан. Правоверный должен делать, что может. Аллах всемогущ, он думает за нас. Мы — солдаты джихада. В святой книге сказано: «Устраши врагов своих, собери для этого все силы свои…». Джихад — это борьба.

Джихад — не только борьба, нравоучительно заметил Мушахид. Это — путь самоочищения, изживания скверны. В стране, в мире, в наших душах. Джихад может требовать мира, а не войны.

Не мне объяснять эти тонкости. Есть враги, надо их убивать. Драться до смерти или до победы. Нас достанут только с вертолетов, и то не везде. Уйдем вглубь гор…

Уйдешь, но потеряешь остатки людей. За тобой будут идти по пятам. И пострадают мирные жители. Это погубит тысячи. Нужна передышка, нужно выиграть время. Вот почему нужен мир, вот почему Кази поддержал идею с приездом этого русского.

Дзардан неодобрительно хмыкнул.

Кто не сумел победить, исчезает. Так угодно Аллаху. Неужели мы должны выторговывать у русских жизнь и свободу?! Что русские делали в Афганистане, в Чечне…

Мушахид, однако, не внял этим аргументам.

Слуги Сатаны не раз брали верх… Но времена меняются, выигрывает тот, у кого хватает терпения ждать. Тебе не нравится русские? Кази и мне — тоже.

— Ну и тогда зачем… У них вообще никакого влияния нет. Ни в Пакистане, ни в Афгане…

— Не спеши, дай сказать! Да, влияния у русских никакого, но это нам на руку. А кого еще ты видишь посредниками? Американцев? Китайцев? Англичан? У них всех тут большие интересы, нас сразу обвинят, что мы продались и ведем нечестную игру. С русскими этого не будет. Все удивятся, пожмут плечами, скажут, что мы сошли с ума, но мы не будем опозорены.

Дзардан разжевал очередной финик.

— Складно у тебя получается… Но я читал… В самой России этого политика считают клоуном. Над ним смеются.

— Гораздо хуже, когда о политике не вспоминают, — парировал Мушахид. — Главное, он в центре внимания. И на выборах его партия миллионы голосов получает. Благодаря его личной популярности. Конечно, он к нам с одной целью едет — эту популярность увеличить. Прогреметь на весь мир. Хочет нас использовать. Но и мы его используем!! Власти обещали ему содействие, значит, наступление остановят, ты отдохнешь, восстановишь силы, соберешь новых бойцов. Так считает Кази. Ты же не хочешь его рассердить?

— Кази великий человек, — с почтением произнес Дзардан, — только я не обязан ему подчиняться. Но все то, что ты говоришь, кажется вполне разумным.

— Ну и давно бы так, — с облегчением сказал Мушахид. — Русский прилетает через пять дней. Готовься.

* * *

За тысячу километров от Точи и убежища, которое нашли в горной долине Дзардан и его отряд, просыпалась пакистанская столица — Исламабад. Квадраты и прямоугольники спальных районов, идеально прямая центральная авеню, деловые кварталы, торговые ряды. Было около девяти утра. Клерки успели удобно устроиться в офисах, лавочники подняли стальные шторы, расставляли на тротуарах образцы товаров. Но город пока что пребывал в полудреме. Солнце еще не успело высушить улицы после муссона, они хранили воспоминания о ночной свежести, которая нехотя уступала напору подступавшего пекла.

Размеры Исламабада гораздо больше, чем это представляется иностранцам. Их жизнь ограничена привычными маршрутами: отели «Марриотт», «Сирена», «Холидей Инн», два-три европейских супермаркета, с десяток ресторанов. Крутятся на пятачке, читают англоязычные газеты, полагая, что знают все о городе и о стране. Им не доводилось посещать районы бедноты, где не считается зазорным приютить боевиков из отрядов, разгромленных в Зоне племен. Они не рискуют совать свой нос на окраины, где лютуют шайки дакойтов, в деревушки-сателлиты, окаймляющие Исламабад вдоль линии гор Маргалла. Белому человеку там появляться небезопасно: если в машину не кинут гранату, то она станет предметом внимания оборванной толпы, которая перекроет дорогу. Водителя вытащат из-за руля, будут ощупывать как заморскую диковину.

Международный исламский университет расположен в одной из неблагополучных и малонаселенных частей столицы. Посреди огромного пустыря высится с десяток краснокирпичных корпусов — общежития, факультеты, административные здания. Растительности почти никакой. В летние месяцы здесь сущий ад, тщетно искать спасение от жары в крохотных боксах общежития, где кондиционирование воздуха не предусмотрено. Впрочем, снаружи еще хуже. Тени практически нет, и студентам остается надеяться только на собственные шляпы, которые хоть как-то защищают от свирепых лучей солнца.

Удивительно, но несмотря на жару, в то июльское утро на главной площади кампуса было многолюдно. По ней слонялись озабоченные студиозусы, собирались группами, что-то обсуждали, размахивали руками. Много пакистанцев, афганцев, попадались африканцы, китайцы, выходцы из Центральной Азии и кавказцы. Из аудиторий вытащили столы, на которых стопками разложили книги, иллюстрированные буклеты, куски разноцветной материи. Ребята резали, клеили, подбирали фотографии. Готовились импровизированные стенды и витрины. На кирпичной стене красовался транспарант с надписью аршинными буквами: «ПРАЗДНИК МИРА И ДРУЖБЫ». А под ней шрифтом помельче: «Неделя национальных землячеств».

За одним из столов сидели российские студенты из Карачаево-Черкессии, Исмаил и Чотча. Исмаил — высокий, с решительным лицом. Чотча — маленький, по виду добрее и мягче. Оба были немало озабочены. Исмаил недовольно хмурил брови.

Ректор с президентом договорился, тот обязательно будет.

Да не переживай ты так…

Исмаил ударил кулаком по столу.

Все уже заказали флаги. Все хотят победить. У китайцев в два с половиной метра. У индонезийцев из настоящего шелка. Узбеки с золотым шитьем сделали.

Карачаевцы с завистью смотрели, как другие студенты возятся с флагами. Здоровенный нигериец любовно прилаживал бахрому и кисти к необъятному полотнищу, нараспев бормотал себе под нос: «Возьму первое место. Приз возьму… Почет и уважение. Самора умный, Самора сильный. Он победит».

У них деньга водится, с завистью произнес Чотча. А нам стипендию по три тыщи рупий, да из дома сто баксов, раз в полгода.

Им посольства помогают.

Ты погоди, Чотча приободрил приятеля. Он еще позвонит.

* * *

На хоздворе российского посольства, в центре широкой асфальтированной площадки красовался черный «мерседес» новейшей модели. Машину раскаляло солнце, лаковые бока ослепительно сверкали, на них больно было смотреть. Кажется, еще вот-вот, и автомобиль взорвется, полыхнет черным пламенем. Мужчина, который расхаживал рядом, словно предчувствовал подобный исход и старался побыстрее завершить порученное ему задание. Щелкая затвором «найкона» с «навороченным» объективом, он делал снимки каждого колеса «мерседеса» в разных ракурсах. Фотографа звали Игорем Сергачевым, но на самом деле в посольстве он был шифровальщиком — профессия достойная и неплохо оплачиваемая. Заняться фотоделом ему поручил советник-посланник и временный поверенный в делах, в качестве общественной нагрузки. Сергачев считал это бессовестной эксплуатацией, чертыхался и злобно пинал ненавистные колеса.

Как раз в этот момент с грохотом отъехала в сторону стальная створка ворот и на территорию посольства вкатил БМВ советника Ремезова. Он запарковался, вылез из машины, снял темные очки и удивленно протер глаза. Еще бы! Такую сцену не каждый день увидишь.

Игорек! Для американцев стараешься? Так они давно все наши машины до винтика изучили.

Сергачев, однако, был не склонен шутить.

Какое там… Всё Баш-Баш. Просит вежливо, а словно приказывает. Временный поверенный, мать его. — Сергачев сплюнул и уточнил: — Временный потерянный.

На физиономии Ремезова нарисовался неподдельный интерес.

Ну-ка, подробнее.

А чё подробнее… Сергачев включил режим перемотки и безрадостно вслушался в жужжание механизма. Он даже на цифру запретил снимать. Дал мне пленочную камеру. Чтобы четкость повысить. Где-то вычитал, что профессиональные фотохудожники только на пленочные снимают. Старье. Где он ее только откопал… Жопа с ручкой.

— Ничего не понимаю. — Ремезов уселся на низкий каменный забор, тянувшийся вдоль посольского сада, и приготовился слушать.

— Ты же знаешь, Баш-Баш ссыт по любому поводу. Недавно кресла офисные должны были выкупить, так он всё согласия не давал, боялся не тот цвет выбрать. Заставил фотки послу посылать, чтоб тот одобрил, значит, и по приезде холку не намылил. А колеса себе новые прикупил, за пять сотен, хотя и за двести можно было расстараться. Ладно, хозяин-барин. Но Баш-Баша немедля стал опасюк брать. Как бы не нагорело ему за то, что тачку за такие дикие бабки переобул, попижонить захотел, сука, не дожидаясь, пока старая резина ресурс выработает. Вот и приказал отщелкать прежние покрышки. Да так, говорит, чтоб износ был виден, каждая трещинка, блин… Вот я ему трещинки и чпокал.

Я люблю твою каждую трещинку… пропел Ремезов, развеселившись от такой несусветной хрени. Это была популярная песенка, однако он безбожно фальшивил, и шифровальщик поморщился.

Залудить бы ему во все трещинки.

В это время из соседней аллеи степенно выплыл советник-посланник Джамиль Джамильевич Баширов по прозвищу Баш-Баш, на время отпуска главы миссии возведенный в должность временного поверенного в делах. Еще не старый (нет и сорока пяти), но с пузцом, брыластый, уверенный в собственной непогрешимости. Росту невысокого, походка — шаркающая. Так ходят люди, которым в задницу вставили швабру, да позабыли вынуть.

Последние несколько минут Баш-Баш скрывался за толстым стволом эвкалипта, с интересом прислушиваясь к разговору, и размышляя об «оргвыводах», которые рано или поздно им будут сделаны. Он определенно наслаждался эффектом от своего неожиданного появления. У Сергачева отвисла челюсть, шифровальщик покраснел.

Спасибо, Игорек. Выручил. Премного обязан, голос у временного поверенного был ласковый, пропитанный елеем и обещанием скорой расправы.

Он бросил быстрый взгляд в сторону Ремезова: кивок, ни слова приветствия. Этот человек не входил в свиту клевретов и был не в фаворе. Джамиль Джамильевич повернулся, сделал шажок-другой, колыхнув оплывшими ягодицами. И вздрогнул, когда услышал слова Ремезова:

Здравствуйте, Джамиль Джамильевич. Вижу, не приметили меня. Можем переговорить?

Баширов резко остановился и неизвестно почему испугался — впрочем, скорее, это был рефлекс, а не осознанная реакция. Его голова по-утиному нырнула в плечи. Однако через мгновение временный поверенный совладал с собой.

Будьте так любезны, взмах рукой. У меня в кабинете.

Ремезов не возражал и последовал за ним в главный корпус посольства. Спустя пять минут состоялся короткий и резкий разговор.

…Но это обычная практика, уверял Ремезов. Посольства помогают своим землячествам. У нас есть лишний флаг, дадим его ребятам, ну, на время.

Флаг лишним не бывает, возвышенно молвил Баш-Баш. Это символ родины.

Так они ж вернут. В прошлом году мы так делали, посол не возражал.

Прошлый год — это прошлый год, весомо заметил Баширов. Существуют специнструкции.

Взглянуть можно? — свирепея, попросил Ремезов. Сдерживаться становилось все труднее.

Джамиль Джамильевич отвернулся и посмотрел в окно.

Ремезов сделал глубокий вдох, заставил себя успокоиться и заговорил на родном для Баш-Баша казенном языке. Вам непонятно, что это политическое мероприятие? Все стенды будут украшены национальными флагами, все, кроме российского. Ведь сам президент приедет… Чего тут бояться, в конце концов?

Временный поверенный вскочил со стула, руки у него тряслись, голос дрожал, и вместо твердой и чеканной речи изо рта вырвался истерический клекот.

Я ничего не боюсь! Это исламский университет! Там могут быть террористы! Экстремисты! Мало ли кто там учится! Куда эти студенты потом подадутся…

Ремезов неосторожно ввязался в полемику, которая в сложившейся ситуации представлялась абсолютно бесцельной.

В террористы из других учебных заведений тоже идут. Из Сорбонны, МГУ, например…

Вам виднее! — прогавкал временный поверенный.

Ремезов все еще пытался оставаться в рамках приличия:

Джамиль Джамильевич, не берусь судить, что там у вас за инструкции, но с российскими студентами мы обязаны работать…

Тоже мне — «российские»! эту реплику сопровождала презрительная гримаса.

Возмутившись, Ремезов больше не сдерживался.

А вы не забывайте, что Кавказ — часть России. Чеченцы и карачаевцы — российские граждане, не хуже нас с вами. А среди русских, между прочим, бандитов и террористов в процентном отношении больше. Я об этом профессионально заявляю. И…

У Баширова на глазах выступили слезы, он явно входил в «вираж», так в посольстве называли случавшиеся с ним приступы истерии.

Я вас больше не задерживаю!

Поскольку Ремезов не торопился покинуть личный кабинет Баш-Баша и даже собрался еще что-то сказать, временный поверенный завизжал и в ярости замотал головой. Слезы ручьями заструились по его мясистым щекам.

Не задерживаю!!

Ремезов развернулся, с трудом заставил себя не хлопнуть дверью. Несколько раз прогулялся взад-вперед по коридору, никак не мог прийти в себя. Был взвинчен, рассержен. С третьей попытки вытащил сигарету, она сломалась, пачка выскользнула из рук. Чертыхнулся и тут навстречу из своей комнаты вышел атташе Николай Анисимов. Удивленно уставился на Ремезова, словно видел впервые.

Что такой взъерошенный? Вербовка сорвалась?

Пошел ты!.. — это прозвучало грубо, и Ремезов тут же опомнился. Извини. С Баш-Башем пообщался. Как вы только с таким трусом работать можете!

А… протянул Анисимов. Видать, расстроил начальство. Деловито осведомился: Опять рыдал?

Ремезов хмуро подтвердил.

Мы ему стараемся не перечить. Чуть что — в слезы.

Ремезов не преминул сострить:

«Видели ли вы плачущего большевика»…

Угу, кивнул Анисимов. Это все, что у него есть от большевика. Из-за чего схлестнулись?

Ремезов вкратце рассказал. Атташе посочувствовал и изрек несколько глубокомысленных фраз, которые должны были морально поддержать коллегу: «Бог с ним, с этим придурком. Главное, не бери в голову». Затем стал вспоминать похожие истории из боевой биографии временного поверенного.

Когда выборы в Госдуму были, Баш-Баш чуть не обделался. Ты тогда еще не приехал… У нас же в посольстве избирательный участок устроили, и его кошмары одолевали — а ну как студенты из Исламского университета придут? А заодно миссию разгромят и всех нас возьмут в заложники… Он их даже из списков вымарать пытался. Посла, как и сейчас, не было, Баш-Баш — за главного… А когда не вышло, избирательная комиссия воспротивилась − в ней председателем Володька Тушин был, кремень-парень − то Джамиль Джамильевич потребовал, чтобы студенты голосовали отдельно. Выстроили будку из досок, снаружи, у входа в консульский отдел, там ребята и голосовали. Обиделись, конечно. А рядом, за стеной, трое комендантов с «калашниковыми» прятались. Временный поверенный распорядился. Тьфу! Временный потерянный…

* * *

Общежитие Международного исламского университета в Исламабаде мало чем отличалось от любого другого студенческого общежития. Парни и девушки проживали отдельно, у всех были свои корпуса, смешение полов не допускалось. Студенты болтали, курили, играли в настольный теннис, весело смеялись. Кто-то возвращался из библиотеки, груженый стопкой книг, другие уже давно лихорадочно листали страницы, готовились к семинарам.

Во внутреннем дворике сушилось белье, в коридор выходили двери многочисленных боксов. У каждой — по несколько пар обуви. По мусульманским обычаям в помещение следует входить разутым. Каждая комната рассчитана на двоих. Здесь очень тесно. Из мебели — две кровати, два крохотных письменных стола, шкаф для одежды. Остававшегося пространства едва хватало, чтобы жильцы могли разойтись — что называется, впритирку. Бросалось в глаза отсутствие телевизоров и компьютеров.

В одном из боксов на кровати сидели Чотча и Исмаил. У окна храпел наголо бритый афганец. По местным правилам представители одной страны должны были обитать в различных боксах. Русского селили с суданцем, узбека с афганцем, египтянина с китайцем и т. д. Исмаил делил комнату с афганцем, а Чотча с турком.

Карачаевцы были озадачены и взволнованы. Исмаил нервно перебирал четки.

Я думаю… начал Чотча.

Чего думать! Говорил же — на себя надо рассчитывать! Вот тебе и картиночка — все как короли, а мы… Ладно. Исмаил шумно вздохнул. Сколько там у тебя?

Чотча пересчитал содержимое кошелька.

Шестьсот восемьдесят пять.

Не густо. У меня тысяча. Итого: не хватает… Пары штук, как минимум.

Чотча наморщил лоб.

А Хамзат! Этот куда запропастился?

Чеченца Хамзата, третьего из российских студентов, обучавшихся в Исламском университете, приятели обнаружили в прачечной. Крутились барабаны машин, по бетонным желобам стекала грязная вода. Коренастый парень лет двадцати примостился на лавочке рядом с пластиковым тазом (в нем он принес грязную одежду) и терпеливо ждал, когда завершится стирка. Юноша симпатичный, но чересчур робкий, застенчивый, немногословный. Разговор с карачаевцами ему был неприятен: он волновался, да так, что пошел пятнами.

Да не скупись! — настаивал Исмаил. На такое дело не жалко.

Нет у меня ничего. Нету. Отстаньте от меня, пытался отвязаться от карачаевцев Хамзат.

Исмаил в ярости замахнулся. Занесенную для удара руку успел перехватить Чотча, оттеснить приятеля.

Хамзат, дорогой… Я знаю: ты нас не очень любишь. Но это ничего… Чотча напрягся, соображая, как бы получше вразумить сокурсника. Мы же из одной страны. Откажемся от России, нас в грош ставить не будут. Презирать будут, понимаешь? Мы должны держаться вместе. Пусть видят, что у нас своя страна и свой флаг.

Хамзат отвернулся.

Нет у меня денег.

Ему стало настолько стыдно и неудобно, что он решил — терять нечего. Пропади все пропадом. Все равно карачаевцы терпеть его не могут, с ними никогда не сдружиться.

Да, да! Плевал я на эту Россию! — выкрикнул он в запале. Я не хочу туда возвращаться! Мы там что — люди? Мы черножопые, нас давят как клопов, отстреливают…

Чеченца остановила пощечина, которую ему отвесил Исмаил. Чотча добавил тумака. Хамзата отбросило к стенке. Он лежал в тесном закутке между подоконником и стиральной машиной, размазывая по физиономии кровь и слезы.

* * *

В посольстве резидент Рашид Асланович Галлиулин, красный от гнева, ругал Ремезова:

…Зачем было идти к этой шмакодявке? Ты все-таки не у него работаешь…

Дело касается всего посольства, а он поверенный в делах. Я обязан был…

Вот и нарвался. Твой вопрос решить не проблема. Возьми из подотчетных… как бы на агентурное мероприятие.

— Да не в деньгах дело, я из своих заплачу. Ребятам нужно помочь, обязательно. Но это же не меня лично касается, не вас. Всех. Туда президент приедет. А этот трус и перестраховщик… Своей тени боится. Присылают же нам… Эх!

— Ладно тебе, — Галлиулин помахал пальцем перед носом своего подчиненного, — не распускай нюни, не хлопай себя ушами по щекам. — Это было одно из его любимых выражений. — Давай, лучше я тебе кое-что забавное почитаю. Вот… Он порылся в лежавшем перед ним ворохе газетных вырезок. Мне понравилось: «В Карачи запрещены два популярных таблоида за публикацию фотографий обнаженных женщин. Редакторы арестованы…». Каково, а? Ханжи… Голые бабы им не по вкусу! По вкусу, знаю… А это тоже любопытно: в Рахноре какой-то псих объявил себя Иисусом Христом. В Исламской-то республике! Ну, учудил…

Ремезов из вежливости проявил интерес. Ему было отлично известно, что Галлиулин рассказывает о всяких курьезах, когда у него есть серьезное поручение.

И где сейчас Сын Божий?

Где ж ему быть, резиденту надоело разыгрывать из себя весельчака и своего парня, голос у него поскучнел, ясно где, в каталажке. Высшую меру Иисусу дали. На днях будут «вешать за шею, пока не умрет». Как у них водится…

Ремезов попробовал пошутить:

— Могли бы распять, как римляне. Интересно было бы посмотреть, воскреснет или нет.

— Нечего святотатствовать, — оборвал его Галлиулин, уже строгим, почти казенным тоном. — Нам очередной сюрприз из Центра подбросили. Он ослабил узел галстука, налил в стакан воды, выпил. Вот, смотри. — Он протянул свежую шифровку. − Готового решения пока нет… Этот Коромыслов — хрен с горы, приспичило ему именно здесь свое паблисити шлифовать. Найти бы ту сволочь, которая посоветовала ему в Пакистан переться… Руки-ноги выдернуть, палки вставить.

— Ну, а может, ничего такого страшного… — протянул Ремезов, просматривая шифровку. — Встретим как полагается, по протоколу, паки лимузин пришлют, от нас Баш-Баш выдвинется, ну, поселят в Мариотте, программу организуют. Это же все не на наши плечи, мидовская братия должна чесаться, чем-то заниматься, ну, и паки, понятно, что там трудного… Прием у паков, прием в посольстве, осмотр достопримечательностей, мечеть Фейсала, буддийские ступы в Тэксиле[27]…

— Ты что, издеваешься? — Галиллиулин вырвал у Ремезова из рук шифровку. — Дурачком прикидываешься? Сам знаешь, не протокол меня беспокоит. А безопасность этого типа. Он не представляет, что такое Зона племен и что там с ним может случиться. Ему кажется, это как на Кавказ съездить! Кавказ — это вершина цивилизации, по сравнению с Зоной племен! Там и не такие бесследно исчезали. И хорошо еще, если заложниками становились и за них выкуп требовали.

— По моим данным, Кази эту идею поддерживает, — начал объяснять Ремезов, — он убедил в необходимости переговоров Муалима Дзардана. Часть пути Коромыслова пакистанцы будут сопровождать, потом люди Дзардана.

— Да помню, помню, — прервал Ремезова резидент. — Но не гарантия это, понимаешь, не гарантия!! Пошли мы на поводу у этого Коромыслова…

— Да не у него, было же поручение центра, мы и соответствовали… И вот эта шифровка…

— Да что шифровка! — взмахнул руками Галлиулин, — это всего лишь информация о приезде, и всё. Раньше нужно было думать. Написать в Москву, растолковать все опасности…

— Мы это обсуждали. Баш-Баш категорически отказался, он всегда боится перечить Центру.

— Ну, да, ну, да, — хмуро кивнул Галлиулин. Потом опустил голову. — Мы могли вообще-то по своей линии написать…

— Но не написали же, — Ремезову надоело переливание воды из пустого в порожнее. — Вот он приедет, надо будет просто предупредить об всем, кое-какие случаи рассказать. Пусть сам решает. А меры безопасности, если поедет… по максимуму. И в сопровождение дать Джамиля Джамильевича.

Галлиулин поднял голову и Ремезов увидел, какие у него воспаленные, уставшие глаза.

— Какой же ты дурак, — лицо Рашида Аслановича приняло выражение, выражавшее сарказм и жалость по поводу умственных способностей подчиненного. — И шутки у тебя дурацкие. Джамиль Джамильевич — фигура сейчас главная в посольстве, нельзя им рисковать. А вот ты как раз возьмешь и поедешь. За милую душу.

* * *

Ремезов выжимал газ на одной из скоростных магистралей, протянувшихся вокруг Исламабада. Слева — конусообразные горы, справа, за чахлыми перелесками — жилые кварталы. В какой-то момент ландшафт резко меняется: горы отступают, вдоль дороги тянется обширное равнинное пространство. Здесь строятся новые районы. Свернул с моторвэя на прилегающее шоссе, через пару минут показался кампус Международного исламского университета.

Запарковав автомашину, зашагал в сторону мужского общежития. Все здесь было знакомо, университет приходилось посещать не впервые. Вошел в общежитие, поднялся на третий этаж. Остановившись у бокса Исмаила, скинул туфли и вошел внутрь. Карачаевцы встретили его восторженно, чуть не заплакали от радости.

Спокойно, ребята, спокойно, повторял Ремезов, не скрывая, что такой теплый прием ему был очень приятен.

Мы думали, вы уже не придете, забыли нас, выпалил Исмаил.

Это он так думал, он! Чотча указал пальцем на приятеля. А я знал, верил…

Ремезов сел на краешек постели Исмаила, покосился на бритого афганца (тот так и не проснулся, несмотря на шумную встречу друзей) и принюхался.

Ничего с ним не поделаешь, извиняющимся тоном сказал Исмаил. Не моется и все. Уже и кричал на него, не помогает. Со всем соглашается, кивает… Уу! Двумя пальцами взял заскорузлые грязные носки, висевшие на лампе у изголовья, и выбросил в окно. Куплю ему новые.

Покупай! Ремезов благосклонно кивнул и полез в карман за бумажником. Вытащил деньги, положил на стол. — Носки покупай, флаг покупай, все, что нужно. Посольство платит. — Конечно, это было не совсем так, но посвящать парней в детали было ни к чему.

Урра! — возликовали карачевцы. Спасибо вам. Это просто здорово. А мы тут переживали, у всех почти все готово…

Ничего. Успеете. Еще больше недели… Ремезов поднялся. Ну, мне пора. Кстати, где Хамзат?

Кто его знает. Исмаил отвел глаза.

Стряслось что-то?

Ну… Не хочет он быть российским! Понимаете?

Попрощавшись с карачаевцами, Ремезов быстро зашагал по коридору. Взбежал на следующий этаж, вглядываясь в номера боксов. Постучал в дверь комнаты Хамзата. Никто не открывал. Толкнул дверь — заперта. Поколебавшись и убедившись, что вокруг никого нет, достал отмычку.

В комнате все было как обычно. Занавеска задернута, книги, блокноты аккуратно сложены на письменном столе. Сосед Хамзата, казах Шамиль, уехал к себе на родину. А хозяин, наверное, отлучился. Мало ли куда. За сигаретами, за молоком в магазин.

Неожиданно Ремезов едва не упал. Здесь, как и в большинстве пакистанских домов, пол — каменный, отполированный до блеска. Обычно на него кладут ковры, однако денег у студентов немного, и в том, что касается покупок, есть другие приоритеты: книги, одежда… Все равно: пол не может быть таким скользким. Вот если проливаешь воду, сок, тогда — каток. Ремезов посмотрел себе под ноги. Так и есть. Какая-то жидкость. Темная, чуть вязкая. Наклонился, потрогал пальцем. Кровь.

Он увидел, откуда она вытекает — из-под кровати. Опустился на колени, нагнулся и вытащил почти бесчувственное тело Хамзата. Парень перерезал себе вены. Ремезов перемазался в крови, но плевать, его колотило при одной только мысли, что парнишка может умереть. К счастью, Хамзат был жив, на шее, на сонной артерии прощупывался пульс.

Ремезов распахнул шкаф, сдернул с плечиков рубашку, разорвал на полосы и перевязал запястья чеченца. Поднял его на руки и вынес из общежития. Было уже поздно. Дождавшись вечерней прохлады, большинство студентов разбрелись по городским паркам, ресторанам и кафе. Лишь на траве, у самого входа, группа африканцев смолила «косячок». Невозмутимо, отрешенными взглядами они проводили Ремезова. Привыкли не вмешиваться в дела белого человека. Ну, тащит куда-то мальчишку, это его дело.

Он отвез Хамзата в одну из лучших частных клиник Исламабада, где хирург быстро и ловко залатал разрезанные запястья. Серьезных осложнений, по его словам, ожидать не следовало.

Можете забирать, все в порядке. Мальчику нужен покой, хорошее питание. И никаких потрясений. Но я обязан поставить в известность полицию. Обо всех попытках самоубийства…

Жалко парня, ему огласка ни к чему. Ремезов проникновенно заглянул доктору в глаза, придумывая на ходу. В университете узнают выгонят. Влюбился в христианку, бедняга. По уши. Написал родителям, а те ни в какую. Сами знаете, как это в молодости…

Врач задумчиво кивнул. «Как это в молодости» он, возможно, не забыл, но было видно, что не верит сказанному ни на йоту. А Ремезову не нужно было, чтобы верил. Главное, пусть сделает вид, что поверил. С этой целью он положил на стол несколько стодолларовых купюр.

Для ваших пациентов, тех, кому нечем платить. После паузы поинтересовался: Так я могу его забрать?

Врач колебался недолго:

Забирайте и уходите.

* * *

Вечером того же дня Галлиулин вновь изучал ту шифровку, которую показывал Ремезову. С неудовольствием перечитывал скупые строки: «Дата приезда Коромыслова подтверждается. В Исламабаде задерживаться не намерен, материально-техническую сторону визита обеспечивает посольство. Вам поручается незамедлительно принять все необходимые меры для обеспечения безопасности его поездки в Зону племен и успеха миссии. Это повысит наше влияние в регионе. В пакистанских верхах отношение неоднозначное, но важно отношение исламистских кругов, особенно партии Кази-ур-Рахмана «Джамиат-уль-Мохаммад». Подтвердите настрой Кази на переговоры и достижение мира».

— Им легко давать поручения… — пробурчал Рашид Асланович.

* * *

Ремезов совсем недавно переехал в уютную виллу в одном из престижных районов Исламабада. Начальство расщедрилось, принимая во внимание активность, с которой он занимался своей работой и то, что фактически он стал заместителем резидента.

Уложил Хамзата: заботливо подоткнул одеяло, пощупал лоб (жар, слава богу, прошел), поставил на прикроватную тумбочку стакан с водой. Чеченец крепко спал — ему сделали успокаивающий укол.

Ремезов лег в той же комнате. Когда просыпался, то слышал тихое дыхание юноши, и это вселяло в него какую-то умиротворенность и надежду на то, что не все на этом свете так уж плохо и можно не только дерьмо расчищать и другим его подбрасывать.

* * *

Утром Галлиулина попросил зайти временный поверенный в делах. Джамиль Джамильевич был сама любезность и не скрывал, что рассчитывает на помощь коллеги. Речь шла все о той же миссии. Галлиулин виду не подал, что получил аналогичное поручение от своего руководства, отлично сознавая — узнай об этом Баш-Баш, он тут же ладошки отряхнет и решит, что может ограничиться протокольными мероприятиями. Встречи, проводы, любезности на приемах… И людей от него не допросишься. Так что пусть попыхтит, понервничает и оценит поддержку со стороны коллег.

Щекотливое это дело, — пожаловался Баш-Баш. Мне одному не справиться. Ты сам ничего такого не получал в связи с его приездом?

Нет, солгал Галлиулин.

Жаль-жаль. Было бы разумным согласовать… Очень… Они там в центре с ума посходили. Ладно бы — встретить, разместить, организовать содействие… А остальное — нет! Как безопасность обеспечить? Что я, с этим психом в Зону племен попрусь? Я сам не псих, нет.

— Его тоже психом не стоит называть, — заметил Галлиулин, — Чтобы учитель географии из заштатного Зажопинска такую карьеру сделал! Талант.

— Имя он изменил.

— Конечно, изменил. Пиня Нафанаилович Карманник председателем Партии свободы быть не может. А Потап Никодимович Коромыслов — запросто. И главное, никогда не врет, собака. Его спрашивают журналюги — какой национальности ваши родители? И Пиня с ходу отвечают — патриоты, как и я. А когда в упор били вопросом: «Зачем сменили имя, фамилию и отчество?», что этот проходимец отвечал? А? Не забыли?

— Как тут забудешь, — нехотя признал Джамиль Джамильевич. — «В интересах борьбы русского народа за социальное и национальное освобождение». Он еще на Ленина и Сталина любит ссылаться, мол, они тоже в интересах народа эти партийные клички себе придумали. Тоже мне, марксист выискался…

— Хитрый и прожженный черт, — с ним ухо надо держать востро. Наши там, наверху, его хорошо используют, связи у него огромные, ему во всем идут навстречу. Фантазий у него хватает. Но чтобы в Зону племен съездить, талибов разоружить — это уже чересчур.

— Вот бы его там и укокошили, и никаких проблем, — мечтательно проговорил Баш-Баш.

— Как раз тогда большие проблемы возникнут! — возмутился Галлиулин. — У нас с тобой. Партия его развалится, и кто ее голоса на выборах получит? Путин? Нет. Оппозиция. Или хрен знает кто. Нам этого не простят, яйца открутят, и это самое малое, что сделают.

— Да, ты прав, — повесил голову Баш-Баш. — Все-таки идиотская затея, ничего из этого не выйдет, не дай бог с этим деятелем что-то случится, там же такое происходит…

— Там и вправду все заковыристо. Пакистанцы прищучили всех местных боевиков, один Дзардан остался. Он пойдет на мир, потому что ему нужна передышка. Паки предпочли бы его додавить, но тоже возьмут тайм-аут. Не станут ссориться с нами и, тем более, с Кази.

— Да, Кази силен, — уважительно сказал Баш-Баш. — Своя частная армия, есть отряды и в Зоне племен. Власти их не трогают, опасаются. Партия у него — о-го-го.

— По моим данным, — осторожно заметил Галлиулин, — Кази не станет мешать миссии Коромыслова. Использует ее, чтобы свое влияние усилить, Дзардана под себя подмять. В миротворцы вырядиться.

— Уже хорошо, — потер руки временный поверенный. — Но все равно масса неизвестных… Как безопасность обеспечить? А если кого-то послать с ним туда, в Зону? Для сопровождения. Ну, из ваших. Мидовцы для таких дел не приспособлены… Как бы так… Ну, не очень…

Джамиль Джамильевич говорил слегка бессвязно, словно сам с собой, но исподлобья бросал внимательные взоры на собеседника.

Галлиулин в усмешке вздернул брови. Он давно раскусил Баш-Баша.

− Кого-то пошлем, я же знаю кого. Ремезова. Но это все равно не гарантия. Сгинет вместе с Коромысловым, так нам за двоих отчитываться придется. А кто их пришьет, талибы или дакойты, это не принципиально.

— Пакистанский МИД заявил, что будет способствовать…

— Заявить-то заявил, только реально чего от них ждать… Ну, машину сопровождения дадут, до Мирам Шаха, не дальше. Им эта миссия не нужна. Злокачественную опухоль надо не лечить, а вырезать — они именно этого подхода придерживаются. И лить воду на мельницу Кази тоже не хотят.

Слушай, это же отличный анализ, готовая телеграмма, — обрадовался Баш-Баш. Сделать мы реально ничего не может, так давай хоть телеграмму отправим. Шифровку. «Весьма срочно». Или лучше «Вне очереди». Сразу увидят, что мы без дела не сидим… Трудимся. Напишем, какая ситуация, что паки говорят, что Кази, а что в реале… Какие угрозы… Сделаем проект. А? Прямо сегодня и отправим, чтобы видели, как мы тут анализируем все и разрабатываем… «Птичка»[28] улетит, и дело сделано. Пусть потом не говорят, что мы не предупреждали. Вот, все четко и ясно обрисовали, о всей степени опасности доложили… Какие к нам после этого претензии. А? За двумя подписями?

«Не такой уж он дурак, — подумал Рашид Асланович, — соображает… Хотя бы отчасти свою задницу прикроем». А вслух великодушно бросил.

Что ж… Можно и за двумя.

Галлиулин уже хотел распрощаться, когда Баш-Баш неожиданно сказал:

— А еще я, знаешь, вот что думаю… Отчего этот Коромыслов такой смелый? Может, потому, что не нюхал нашего пакистанского дерьма? И ему кажется, что все здесь просто цацки-пецки?

— А по-русски бутерброд, — рассеянно добавил Галлиулин, но потом с нескрываемым интересом посмотрел на Баш-Баша. — А мысль интересная. Нечто подобное мне Ремезов говорил. Если я правильно понимаю, ты хочешь предложить кое-что дельное…

* * *

Когда Хамзат проснулся, Ремезов накормил его бульоном, рисом и заставил проглотить таблетки, прописанные доктором. Юноша послушно выполнял предписания, однако в его глазах читались тоска и безразличие. Это объяснялось не только физической слабостью: Хамзат чувствовал себя одиноким, никому не нужным. Полулежал в кресле, говорил с болью и надрывом:

Я не хочу быть предателем, не могу… Это так трудно… невыносимо…

Мой мальчик, что за слова! Какой ты предатель! Наоборот, ты помогаешь своей стране. По-настоящему помогаешь. Мужественно, честно. Ремезов старался, чтобы его голос звучал уверенно и обнадеживающе.

— Нет… — Хамзата передернуло, он поднял глаза на Ремезова и тот увидел в них горечь, издевку, отчаяние и ненависть. Это было настолько неожиданно, что Ремезов не сдержался.

— Ты что… ненавидишь меня? Почему?

— Я ненавижу себя! — срывающимся голосом сказал Хамзат. — Потому что вы купили меня. И я согласился… Это подло. Потому что… потому что я не верю, что Россия моя страна. У меня вообще нет родины. И, наверное, не будет. Я продался, потому что мне нужны деньги на учебу. Вы не самый плохой человек…. Я это чувствую. Но вы заставляете меня делать то, чего я не хочу. Поэтому я имею право тебя ненавидеть. Только себя ненавижу еще больше…

— Парень, ты запутался, — нарочито бодро заметил Ремезов. — Тебе надо успокоиться. Спокойно во всем разобраться. У тебя был нервный срыв, стресс… И что значит: Россия не твоя страна? Чья же еще…

— Я — кавказец, а Россия завоевала Кавказ. Двести лет назад. Но кавказцы не стали русскими, и Кавказ не стал русским… Все эти двести лет мы воевали. У меня вся семья погибла. Пришли солдаты и захотели отнять у нас телевизор, музыкальный центр, деньги… Отец сказал, что не позволит, и тогда его убили. Он был фотографом, не военным, оружия в руках не держал… А потом убили мать и всех.

— Послушай, мой мальчик, — Ремезов склонился над Хамзатом, положил ему руку на голову. — Мы уже обсуждали это и не один раз. То были мародеры, негодяи, да, такое случалось… Их ловили, отдавали под трибунал. Не ставь равенства между этим отребьем и Россией.

— Я не ставлю, — всхлипнул Хамзат, — но не могу считать Россию своей. И сейчас предаю свои чувства, свои взгляды, свою веру… Вы сделали меня шпионом…

— Что за чушь! Это называется сотрудничество. Мы напарники, товарищи по оружию. Ты собираешь сведения о радикалах, исламистах, тех, кто вместо нормальной жизни несет людям кровь и смерть. Ничего в этом подлого и позорного нет. Благодаря тебе мы знаем об отношении Кази к миссии Коромыслова. Что он поддерживает переговоры и установление мира. Это очень важно.

— Наверное… Но я не хочу обманывать, скрываться… Отец и мать не одобрили бы этого. У меня такое чувство, что я предаю своих родителей, память о них… А Чотча и Исмаил… Презирают меня, издеваются, избивают…

— Если бы они знали правду, то завидовали бы тебе, уважали.

Хамзат не выдержал и расплакался. Обхватил голову руками, его сотрясали рыдания.

Ремезов снова принялся его утешать, хотя не слишком это умел делать.

Конечно, тебе тяжело… Ты запутался. Но пойми… Если на меня в Москве нападут бандиты, ограбят… убьют или покалечат, не дай бог, конечно, я все равно не стану говорить, что Россия не моя страна. И буду делать все, что в моих силах, чтобы избавить ее от всякой нечисти… Это и ты должен делать. Мало ли кто кого и когда завоевал! Историю не изменить, и сейчас мы живем вместе. У нас одна судьба, так уж сложилось. Ты можешь не любить свою страну, но она все равно останется твоей. И ты это поймешь, рано или поздно. Трудно, да, никаких друзей, некому помочь. Но я-то помогаю! С деньгами не проблема…

— Как раз проблема, — заметил Хамзат. — Я не могу много тратить, все ведь считают, что я очень бедный. Мне муфтият дал на первое время… А потом, вас бы не встретил, кто бы за обучение платил?

— Вот видишь, а я представляю Россию, выходит, пригодилась Россия, не такой уж она враг.

— Я всем говорю, что университету тетка из Махачкалы платит, отдает последние гроши, на карманные расходы у меня мало что остается… А это значит — живу впроголодь, ничего купить не могу. А куплю, обязательно спросят — откуда деньги, кто дал?

— Ну, да, — Ремезов обескураженно почесал в затылке. — Но такая у нас с тобой легенда. Мы же вместе ее продумали… Будь ты сынком богача, сразу бы вызвал повышенный интерес, стали бы проверять, наверняка что-то бы накопали… И тогда было бы гораздо труднее войти в доверие к Кази. Но прикинем, откуда тебе деньги еще прислать могут. Из какого-нибудь благотворительного фонда. Решим.

Хамзат опять заплакал.

Хватит, ты же мужчина. — Ремезов потрепал его по спине. Не распускайся.

— Мне одиноко, мне страшно. Здесь у меня никого нет.

— Я тебя очень хорошо понимаю, — вздохнул Ремезов, — потому что мне тоже очень одиноко.

— Ваших родителей тоже убили?

— Нет, они умерли своей смертью. Я тогда был в командировке, выполнял задание и не смог приехать, повидать их в последние дни жизни. Похоронить… Этого никогда себе не прощу.

Хамзат замолчал, вытирал щеки от слез.

— С женой развелся… Детей нет… Здесь, по крайней мере, есть работа. И… Хочу сказать, Хамзат… Ты для меня не просто… Мне казалось, мы подружились.

— Все равно, вы меня используете.

— В жизни, мальчик, за многое надо платить. Сейчас ты платишь за свое будущее, и поверь — цена не такая уж высокая. Ну, встанешь ты вместе со своими однокурсниками под флаг — что ж, это будет красиво. Это будет приятно. Но тебя перестанут считать изгоем, ты уже не сможешь работать у Кази. Поэтому относись к этому как к работе. Тебе надо учиться, получить профессию, диплом…

Хамзат попробовал возразить, но Ремезов оборвал его на полуслове.

И это не все. Мало университет закончить, здесь ты даже с дипломом, может статься, никому не будешь нужен. С тобой могут общаться, использовать, но продвигать не станут. Потому что ты для пакистанцев не только чеченец, а еще и русский, и карьеры тебе в Пакистане не сделать. Поэтому дослушай до конца. Кази доверяет тебе, ты вошел в его окружение. Твоя информация высоко ценится. Мы тогда еще, год назад, все с тобой обсудили. Денег много ты тратить не можешь, но они каждый месяц на твой счет поступают. В «Стандарт чартер», это хороший банк, солидный. У тебя будет шанс продолжить образование в Каире, в Джидде, где угодно, реально стать сильным и независимым человеком. И никакой ты не предатель, другие не делают столько для России, сколько делаешь ты. И не в любви дело. Любить можно по-разному. Можно стоять под флагом на неделе землячеств, перед президентом, местными властями, гордиться собой, тешить самолюбие. Упиваться своим патриотизмом. А можно делать дело. Издержки не так велики, как тебе кажется. И то, что ты пытался наложить на себя руки — стыдно и недостойно мужчины. Я предлагаю обо всем забыть. Поживешь у меня пару дней, придешь в себя, потом вернешься в университет. Будем работать. Идет?

Идет, − уныло согласился Хамзат. — Только не думайте, что убедили меня. И не надо тогда про дружбу. Вы платите — я выполняю, но не ждите от меня дружбы. А со своими чувствами я сам разберусь.

Через два дня, за завтраком, Ремезов и Хамзат смотрели выпуск новостей по российскому спутниковому каналу. Ведущий важно, с придыханием, сообщал о прибытии в Пакистан Потапа Коромыслова — «бессменного лидера оппозиционной Партии свободы, неутомимого нонконформиста, ниспровергателя основ, который снова и снова рождает национальные и мировые сенсации своими дерзкими эскападами».

Ремезов поперхнулся кофе, сказал «тьфу», а затем добавил: «Не будь я у себя дома, плюнул бы по-настоящему».

— Вам он не нравится? — Хамзат с аппетитом добивал очередной тост. Он пришел в себя, окреп. На щекотливые темы разговор больше не заводил. В этот момент слова ведущего перекрыл «лайф» с Потапом Никодимовичем. Он давал интервью на фоне здания в Охотном ряду. В оливковой куртке «милитари» с расстегнутым воротом — чтобы бросался в глаза треугольник черно-белой тельняшки. «Меня часто спрашивают: чем меня не устраивает спокойная и безмятежная жизнь в комфортной Москве. А тем, что не может быть покоя и безмятежности в одной части света, когда в другой полыхает пламя вражды и ненависти. И оно всегда может переброситься туда, где эти покой и безмятежность пока еще есть. Поэтому надо смотреть вперед, работать на опережение и понимать — борьбу за мир и безопасность нужно вести подальше от наших границ, чем дальше, тем лучше. Когда великий поэт Константин Симонов написал строчки «Если дорог тебе твой дом», война уже к нам пришла. Такого больше допустить нельзя. И я поклялся не допустить. Опасность — да, риск — да, но если не я, то кто? Это мой долг перед избирателями и всем человечеством».

— Вроде все правильно… — неуверенно произнес Хамзант.

— Ключевое слово «вроде». Этот человек — жулик и демагог. Думает только о своей популярности.

— Но приехать сюда — смелый поступок. Особенно — в Зону племен.

— Мы еще посмотрим, куда он доберется, — усмехнулся Ремезов. — Чтобы в такое осиное гнездо сунуться… Миротворец. Я буду удивлен, если его переговоры с Дзарданом состоятся. Ему бы шуму побольше вокруг своей персоны. Рекламы. А так — мыльный пузырь. Но головной боли от него будет выше крыши. Это уж как пить дать.

Тем временем Коромыслов продолжал откровенничать с телеэкрана: «Пакистан — это тихая гавань для радикалов и террористов, власти стараются, но не справляются. И я решил помочь. Мне не жалко. Я всегда готов прийти на выручку. С властями там боевики не хотят разговаривать, а со мной захотели. Потому как я независим и не ангажирован. С Пакистана пламя на Афган перекидывается. С Афгана — на Среднюю Азию. А оттуда — на Россию. Вот причина, заставившая меня поехать в Пакистан. К черту на рога поеду ради своего народа любимого. Иначе как он мне станеn доверять?».

— И когда он будет здесь? — поинтересовался Хамзат.

— Послезавтра… в четверг вечером…

— Вы его будете встречать?

— Без меня найдется кому. Одни встречают, другие работают. Ну, ладно. Тебе пора собираться. Каникулы закончились, ничего не поделаешь. Мне хорошо с тобой, но учеба не ждет, да и не только учеба…

Хамзат опустил голову. Ему был неприятен этот намек на его тайные обязанности, Ремезов мог бы без этого обойтись, он и так ни о чем не забывал.

Юноша ушел к себе в комнату, но перед тем, как укладывать рюкзак, отправил срочное сообщение со смартфона: «Русские не верят в серьезный характер миссии К. Считают его пройдохой».

Хамзат писал на пушту. Это была необходимая предосторожность. Ремезов знал урду и фарси, но не владел пушту. Не факт, что он залезет в его смартфон, но осторожность не помешает.

* * *

Приезд Коромыслова был обставлен демократично. Летел он бизнес-классом, не первым. Естественно, это широко освещалось в новостях. Никакой свиты — ни секретаря, ни помощника. Веселый, общительный, простецкий мужик лет 50 с небольшим. С таким любой замухрышка мог почувствовать себя на равной ноге. Каждому руку пожмет, внимание проявит, правду-матку скажет и власть будет крыть почем зря, шутку найдет не затертую и соленым словцом порадует. Поэтому народ и голосовал за него, хотя ничего Коромыслов для народа этого не делал.

Но воспринимался как свой, а раз свой мог пролезть «туда», то есть во власть, значит, и мы сможем… Так думали трудяги-работяги, гроши заколачивавшие, и бездельники-тунеядцы, винившие весь свет в своих невзгодах и души не чаявшие в этом Коромыслове. Хотя ему плевать на них было с высокой колокольни.

Но зато не кобенился, не рядился в идеально сшитые и безупречно подогнанные костюмы, как у всей президентской рати, которая будто из одного инкубатора вылупилась, все как на подбор, в штиблетах от Стефано Бемера или Манхэттен Ришелье, галстуки одинаково затянуты по самые подбородки и белые трехсотдолларовые рубашки полярным сиянием отливают. А Коромыслов — в старых туфлях, хоть и начищенных, видавшей виды паре, брюки пузырятся на коленях, а пиджак мятый, словно в нем спали или под голову подкладывали вместо подушки. Рубашка с обтерханым воротником, небрежно завязанный галстук, косо свисающий на выдающееся брюшко — не брюхо, а действительно не крупное брюшко, которое англичане называют «понч» и которое не внушает массам трудящихся непреодолимого отвращения.

Встречали гостя Джамиль Джамильевич и консульские работники, разумеется, в виповском зале. Коромыслова можно было избавить от таможенного досмотра, но он сам настоял на этом и раскрыл чемодан и сумку — к изумлению таможенников, наверняка подумавших, что «белый сааб» блажит. Но «белый сааб» хотел показать свою простоту и законопослушность, или то, что среди его вещей не было предметов роскоши. Все скромное, недорогое.

Показуха и эксцентричность Коромыслова не смутили Джамиля Джамильевича, и он проявлял по отношению к высокому гостю максимальную обходительность, в которой чувствовалось даже что-то вроде искренней восторженности.

— Ну, так как тут у вас на пакистанских просторах? — поинтересовался Коромыслов, удобно раскинувшись на заднем сиденье лимузина и поглаживая раздувшийся «понч». Во время полета он славно закусил.

— В целом нормально, все, как обычно, — мило улыбнулся Баш-Баш, который следовал заранее продуманному плану. — На днях танзанийского посла похитили.

— Это… это как? — Коромыслов от неожиданности подскочил, едва не ударившись головой в потолок.

— Съездил за город, захотел посмотреть место слияния Кабула и Инда. Туда туристы часто ездят. Точнее, раньше ездили. Очень красивый вид. Достопримечательность. Во всех путеводителях указано. Но теперь там опасно… Посла предупреждали, только ему очень хотелось. И где-то бандиты подстерегли.

— Ох… — Коромыслов обмяк и как бы расползся на сиденье. — Убили?

— Пока не знаем, вряд ли. Скорее всего, выкуп будут просить.

— А-а… И часто такое случается?

— Что вы, — покачал головой Баш-Баш. — С послами очень редко. Ну, раз в месяц… А с обычными дипломатами регулярно. Для нас это прифронтовая зона. Риск входит в меню. — Он постарался, чтобы это прозвучало мужественно и с оттенком обреченности. — Пару недель назад рядом с посольством церковь евангелическую взорвали. Зашли три человека, расстреляли всех из автоматов, а потом гранаты бросили. Дипломатов погибло… — Баш-Баш закатил глаза. — А вчера с коллегами ужинали в ресторане, и как по заказу — рядом стрельба началась. Десерт не стали доедать, но расплатились, конечно. А еще на днях…

— Хватит, хватит! — замахал руками Коромыслов. — Об этом писать надо, предупреждать!

— Да мы писали, — извиняющимся голосом заметил Баш-Баш, — но нам замечание сделали: не заваливать центр лишней информацией. Поскольку обстановка известная. Ничего нового. Сообщать велели только о массовых терактах, когда жертв много. Если больше ста, то проект соболезнования готовим от имени премьер-министра. А если под сто пятьдесят — от президента. А в случае особо варварских подробностей и разрушений — оба подписывают.

— Что-то мне нехорошо. Укачало, наверное. — Высокий гость несколько раз икнул, все громче и громче, затем издал густой и надсадный горловой звук, после чего рыгнул совсем уже неприличным образом. Его вытошнило на коврик на полу и непосредственно на сиденье. При этом он дергался, матерился и хватался за пластиковую ручку на стенке салона, которую в пароксизме рвотного приступа вырвал «с мясом».

— Не удержался в самолете! А что там еще делать? — Коромыслов устремил взор на Баш-Баша в поисках понимания и сочувствия. — Только есть и пить.

Водитель порылся в бардачке и протянул Коромыслову пачку бумажных салфеток, тот вытер рот. Похлопал водителя по плечу: — Спасибо, я парень свойский, не шишка какая-то, могу и за воротник заложить, особенно когда в такую страну летишь. Напряжение надо снимать.

— А то, — понимающе кивнул водитель, — у нас все снимают.

— В смысле? — вскинул голову Коромыслов.

— В смысле, что блюют.

— Иван! — всплеснул руками Джамиль Джамильевич, — как ты можешь! Твое дело баранку крутить, а не всякое такое фантазийное рассказывать… Где субординация? Уважение? Смотри, уедешь раньше срока!

— А он у меня так и так через полтора месяца заканчивается, — хладнокровно отреагировал водитель. — Уже и место себе в Москве подыскал. Так что могу говорить, что хочу. Спрашивают — отвечаю.

— Вот ты какой у нас, оказывается, — сокрушенно произнес Баш-Баш. После чего наклонился к Коромыслову: — Вы не слушайте. Влияние климата и террористической опасности. Обыкновенный мужик. Техсостав. Кадры не смотрят, кого присылают.

— Э, нет! — отмахнулся Коромыслов. — Так нельзя, дорогой товарищ-барин! Повидал я вашего брата-дипломата, белой костью себя считаете, а техсостав для вас рылом не вышел, да? А для меня все равны. Знатная леди и Джуди О’Грейди, понимаешь…

Баш-Баш Киплинга не читал и озадаченно примолк. Водитель Иван тоже не читал, но пробурчал что-то одобрительное. Коромыслов возбужденно попросил: — Ну? Рассказывай! — ему приятна была сама мысль, что не он единственный нашкодил, и блевать в посольском лимузине — это традиционное и освященное дипломатической практикой занятие для высоких гостей.

— В жизни всякое бывает, — философски отозвался водитель Иван. Он много чего повидал, когда возил послов и разных приезжих деятелей и в Пакистане, и в других странах, и был доволен возможностью поделиться ценной информацией с таким важным человеком, как Коромыслов. — Не всегда, конечно, это, в машине, блевали… Иногда выйти успевали. Но вот Эполетов, председатель Комитета Государственной Думы по нравственности и противодействию разврату, он аж дважды блевал, когда приезжал и когда уезжал. А спецпредставитель президента Сомнамбулов, так тот на пару с послом развлекался. И главное, все вы при этом ручку рвете… Чем она вам не угодила…. Может, ее вообще снять. Не знаю. Надо подумать. А, Джамиль Джамильевич? Экономия получится, хоть какая-то, на сервис ведь, к дилеру ведь гоняем восстанавливать.

— Подумаем, подумаем, Иван, — рассеянно согласился Баш-Баш, который неожиданно перестал нервничать и почувствовал себя увереннее. Слабость Коромыслова сделала его более близким, естественными, домашним что ли… Не какой-то неприступный и сумасшедший исполин, с которым невозможно договориться.

Тем временем они подъехали к «Марриотту», одному из лучших отелей города. Обычная картина — яркая иллюминация, швейцар в ливрее предупредительно бросился к лимузину. Белл-бой в шапочке подбежал с табличкой: «Valet parking is available». Водитель Иван отогнал его резким движением руки — еще чего, станет он всяким слугам гостиничным посольскую машину доверять. Но тут Коромыслов встрепенулся и взволнованно заерзал на заблеванном сиденье.

— Это что? Где? Куда вы меня привезли?

— Ну, как… — умиротворяюще произнес Баш-Баш, — вам номер «люкс» зарезервировали. — Освежитесь, отдохнете, выспитесь, а завтра заеду за вами часиков этак в 12…

— А почему не согласовали?

— Как же… Мы телеграфировали. Секретариат запрашивали.

— Ах, секретариат! — разгневался Коромыслов. — Такое надо лично, со мной. Хотите меня без охраны оставить в этом очаге терроризма? Чтобы меня похитили и убили?

Баш-Баш внутренне содрогнулся, но нашел в себе силы подлить масла в огонь.

— Вы сами программу подписали.

— Подсунули, вот и подписал! — сварливо отрезал Коромыслов. — Нечего меня тут селить. В незащищенном «Марриотте». Кто хошь сюда нагрянет. У меня же миссия, или запамятовали? Секретность и конфиденциальность. Буду жить в посольстве. Только там.

— Комфорта в наших гостевых комнатах не хватает, — лицемерно пожаловался Баш-Баш. Но внутренне обрадовался, реакция была как раз та, на которую он рассчитывал.

— К черту комфорт! — заявил Коромыслов. — Стены вокруг посольства, главное, есть?

— Два с половиной метра, сверху колючая проволока, «спираль бруно». Охрана — наша и пакистанская, все вооружены.

— Вот! — Коромыслов победно оттопырил большой палец правой руки. — Русские не сдаются. Вместе должны держаться. Иначе зачем мы все эти посольства понастроили…

* * *

Коромыслова поселили в двух гостевых комнатах. Холодильник набили едой, прохладительными напитками и алкоголем. Обслуживания номеров не предусматривалось, за безопасность приходилось платить.

Утром Коромыслов вышел в пижаме на территорию посольства и в восхищении втянул в себя чистый исламабадский воздух, не отравленный промышленными выбросами. Никаких вредных предприятий в столичной округе не было, это ценили дипломаты, да и обычные горожане.

С гор дул освежающий бриз и тропические пичуги щебетали в густой листве платанов и баньянов. Коромыслов сладостно потянулся и решил совершить полезный моцион перед завтраком. Прогулялся по тенистому парку, обошел бассейн, изучил архитектурное решение административных и жилых корпусов, которые возводили талантливые советские зодчие. Коробки правильной четырехугольной формы без каких-либо излишеств. Час был ранний, посольский люд только просыпался, готовился умываться и завтракать, вокруг тишина, если не считать гомона пернатых, ну, и шелеста листвы, конечно, но звуки природы не раздражали слух подобно другим, искусственным звукам, которые испускают и производят прямоходящие существа, захотевшие поставить себя выше природы.

Но как раз в этот момент уши Коромыслова уловили нечто, нарушавшее акустическую гармонию. Типа «стук-перестук» или «чмок-чпок». Он приблизился к небольшому одноэтажному зданию, напоминавшему сарай или сторожку, и эти «стуки» и «чпоки» доносились именно оттуда. Заинтересовавшись, Коромыслов толкнул дверь, вошел внутрь и оказался в помещении, способном любого мужчину погрузить в состояние душевного счастья и придать смысл его существованию. Это была биллиардная. Стол, хоть и с вытертым сукном и разбитыми лузами, вполне годился для игры. А мощные светильники под потолком придавали ему праздничный вид.

Игрок был один и играл сам с собой, по всей видимости, в свободную пирамиду. При этом комментировал свои удары известными фразами и междометиями, как говорится «за себя и за того парня»: «Нуте-с, сейчас по вам вдарим», «А вот мы в ответ положим своячка», «а чужого вкатить не желаете?» и так далее. Игрок не стеснялся в выражениях (а кого ему было стесняться?) и называл свой кий то «хуищем-долбищем», то «палкой-втыкалкой», а для луз придумывал не менее сочные прозвища, из которых «разболтанная дыра» или «мышиная пипка» были наиболее пристойными.

— Извините, что помешал, — возвестил о своем появлении Коромыслов и добавил: «Здравствуйте». Он и сам любил погонять шары и энтузиазм местного бильярдиста подействовал на него вдохновляюще. Как и внешний вид этого азартного человека, решившего зарядиться ни свет, ни заря. Лет примерно одних с Коромысловым, но не в пижаме, а в растянутых, мешковатых джинсах на подтяжках и цветастой рубахе с отложным воротом.

— Какое там «помешал», — человек лучезарно улыбнулся и протянул Коромыслову широкую ладонь. — За честь почитаю увидеть вблизи. Восхищаюсь вами и вашей партией, как и все патриоты земли русской.

Коромыслов погримасничал (дескать ни к чему такой пафос), но тут же поймал себя на мысли, что грубая лесть ему понравилась. «Мужик необразованный, но от всего сердца шпарит, от души…».

— Да… — бильярдист почесал свою бороду, черную, но с сединой, коротко стриженую, как у английского или американского боцмана (точь-в-точь как борода Коромыслова), — обязан представиться. Тренькин, Евгений Викторович. Завхоз посольский. Всем вас снабдил, а если надо — еще снабжу. То есть, снабдю… Эх, дела! — Чернобородый гулко рассмеялся. — Постоянно в калошу попадаю с этим русским языком. В смысле — сажусь. А другого и не знаю! — Тут он засмеялся еще веселее и разухабистее. — Вы, конечно, интеллигент и умница, куда мне до вас, но тайну открою, раз уж вы ко мне сюда, в мое убежище. Скажу по чесноку, не таясь, вы — мой идеал мужчины и русского деятеля, и вижу в вас эталон и под этот эталон себя стремлюсь корректировать, чистить и улучшать. Внутренне, разумеется, шансов у меня нет и быть не может, но тут и экстерьер важен, потому как в какой-то степени определяет духовное содержание. Вот так. Как на духу вам признался.

Коромыслов, ошарашенный всей этой бредятиной, только и смог вымолвить: — Надо же…

Теперь он заметил, что завхоз Тренькин имеет с ним очевидное сходство: возраст, вес, рост, бородка шкиперская, видать, намеренно выращенная. Нос слегка приплюснут, глаза припухшие и широко расставленные… Волосы на черепе редкие, но тщательно зачесанные на лоб…

— Смотрите, смотрите, — победно и с некоторой вальяжности произнес Тренькин, опершись о бильярдный стол. — Мне бы от вас снимок с автографом и был бы счастлив.

— Снимка у меня нет, — пробормотал Коромыслов, — но это проблема решаемая…

— А про ваш визит расскажете? А? — доверительно и проникновенно глянул на гостя завхоз. — Ах, ну, да, все засекречено, понимаю, куда нам, техсоставу до дипломатических перипетий!

— Ну принижать-то себя не надо! — оскорбленно заявил Коромыслов, который понемногу начал приходить в себя. — Я, знаете, не делю людей по должностям и средствам, а только по уму и вере в идею. Будет возможность, поболтаем с вами по душам. А пока…

— А не сбацать ли нам партейку перед завтраком? — Тренькин хитро прищурился, явно пытаясь соблазнить нового и такого высокопоставленного знакомого.

Первым порывом Коромыслова было отказаться, но потом он себя одернул, напомнив себе, что общение с народом — его, может быть единственный конёк, даже в этом заштатном посольстве и даже если народ представляет сумасшедший фанатик-завхоз, влюбленный в него, Коромыслова, с завидным пылом буйно помешанного. И он тряхнул головой и пошел выбирать кий попрямее, получше, такой, чтобы плотно лежал в руке и обеспечивал самый точные и убийственные удары.

— Ехали мы, ехали с горки на горку, вышли мы вприсядочку, мундиры в оборку! — радостно заверещал Тренькин, собирая шары в треугольник для пирамиды.

* * *

— Ну, что же, давайте подведем итог, — предложил Рашид Асланович.

Совещание длилось уже больше часа — в кабинете посла, который по случаю отсутствия главы миссии занимал Баш-Баш. Кроме него и резидента, участвовали Ремезов и — это, конечно, была главная фигура — господин Коромыслов. Все успели устать от бесплодных дискуссий. Джамиль Джамильевич натужно пыхтел, Галлиулин тяжело дышал, Потап Никодимович покрылся красными пятнами, а Ремезов смахивал со лба крупные капли пота.

— Итак, от поездки вы отказываетесь…

— Не отказываюсь, а не вижу возможности осуществить ее! — горячо оспорил подобное неуместное утверждение Коромыслов. — Потому как ситуация в плане безопасности не удовлетворяет, я это понял сразу после приезда, и можно только сожалеть, что со стороны посольства не были даны заблаговременно по этому вопросу четкие и внятные разъяснения.

— Знаете… — Галлиулин сложил ладони в примирительном жесте и уперся в них носом, — не будем перекладывать ответственность друг на друга.

— Да-да, — запальчиво вставил Баш-Баш, — мы как раз четко излагали, что можем, а что нет.

— Поэтому давайте вместе подумаем, — продолжил Галлиулин, — есть ли какая-то возможность не допустить провала вашей миссии, Потап Никодимович. Вы собирались отправиться в Зону племен, но в Исламабаде, сразу после приезда, пришли к выводу, что это слишком опасно, хотя мы планировали послать с вами нашего лучшего и опытнейшего сотрудника …

Ремезов кивнул — в знак признательности за такую лестную оценку.

— Пакистанцы обещали сопровождение на значительной части трассы, но не в самой Зоне племен. Однако там взялся обеспечивать вашу безопасность лично Муалим Дзардан, с которым предварительно была достигнута договоренность. С ним все согласовывалось через Кази-ур-Рахмана, который, как и Дзардан, хочет усилить свое влияние и прослыть миротворцем.

— Можно ли исламистам и террористам по-настоящему доверять? — с сарказмом спросил Коромыслов.

— Бесспорно, не полностью, — развел руками Галлиулин, — но ведь вся ваша миссия — это риск ради благой цели.

— Я готов рисковать, — пробурчал Коромыслов, — но суть вопроса в степени риска. Даже если бы переговоры состоялись здесь, в Исламабаде, и то, это было бы рискованно, поскольку общение с исламистами и террористами рискованно всегда и везде. А отправляться в дикую глушь… Да у меня и в мыслях такого не было, всё это ваши мидовские чиновники со Смоленки переиначили, переврали и извратили, не посоветовавшись толком с моим партийным аппаратом.

— Ну, вот, — прошептал Ремезов, — нашли крайних, теперь можно жить спокойно. — Коромыслов бросил на него негодующий взор, хотел, видно, отпустить колкость, но его опередил Джамиль Джамильевич.

— А что! В самом деле! Почему не убедить Дзардана прибыть в Исламабад? Через Кази передадим. Пусть ему дадут гарантии.

— Он никогда на такое не пойдет, — покачал головой Ремезов.

— Но попробовать-то можно, а? Чтобы не сказали, что мы какие-то шансы упустили, а?

— Пробовать можно всегда, — сказал Ремезов. — Есть и такой вариант. Непрямые переговоры. Скажем, через человека Кази. Ну и меня, к примеру. Челночные поездки в течение недели или двух. А прессе сообщим, будто Дзардан действительно приезжал сюда, или вы там побывали, Потап Никодимович, кто проверит!

— Мысль творческая! — Коромыслов горделиво скрестил руки.

— Паки на такое не решатся, — возразил Галлиулин, — чтобы их бюрократия такое пропустила, да ни за что… Им нужны реальная миссия и реальный человек, тогда можно на них рассчитывать.

Неожиданно Коромыслов вздернул подбородок, слегка приоткрыл рот и выставил вперед правую руку с вытянутым указательным пальцем. По всей видимости, эти телодвижения означали, что ему пришла в голову конструктивная и полезная идея.

— А что, — он улыбнулся с хитрецой, — если послать вместо меня двойника?

— Какого? — эта внезапно высказанная идея ошеломила остальных участников встречи.

— Того, с которым я утром познакомился. Вашего завхоза. И моего фаната. Он и есть двойник. В бильярд меня обставил. И будет счастлив, уверяю.

— Вместо вас? — презрительно усмехнулся Ремезов. — А вы не упадете в его глазах? Продемонстрировав свою трусость? Не подумали, что он тогда уже не захочет во всем вас копировать?

— Как вам не стыдно! — Коромыслов даже подскочил от возмущения. — Я своей жизнью не раз рисковал, и когда в Чечню, между прочим, ездил…

— Ага, — пробормотал Ремезов, — с сотней телохранителей.

Коромыслов сделал вид, что не расслышал.

— …и там всяко бывало! Но сейчас моя жизнь принадлежит партии, силам оппозиции и всему народу, и я не вправе ей распоряжаться. Политбюро запретило мне подвергать себя опасности.

Коромыслов обожал советскую символику и руководящий совет своей партии называл Политбюро, правда, неофициально.

— Я-то раньше всегда под пули… Живота не щадил… По-суворовски. По-жуковски. В Джелалабаде и Шатое.

На этот раз Ремезов сдержался, хотя знал очень хорошо: в Джелалабаде в 1989-м Коромыслов был переводчиком при важной партийной шишке и за пределы штабов и прочих охраняемых объектов носа не показывал. А в Шатой в 2000-м он прилетал с группой депутатов с инспекционными целями. Прилетели на вертолете, там же, на вертолетной площадке, полчаса поговорили со специально отобранными и доставленными туда старейшинами, и тотчас улетели обратно.

— Ну, это вообще меняет дело, — с воодушевлением заметил Баш-Баш. — Партийный запрет нарушать нельзя. А к причудам Тренькина мы давно привыкли.

— Простой посольский завхоз восхищен главой Партии свободы, — размеренно и с еле уловимой иронией произнес Галлиулин. — Вообще-то, эта затея, я имею в виду ту, что вы предложили, настолько дикая и несуразная, что может удастся. А что? Согласуем с центром, проинструктируем завхоза, разумеется, оговорим особое вознаграждение… Он здесь один, семья в Самаре, это удобно, никаких прощальных поцелуев, посиделок с детишками на коленях.

— Потрясающе! — обрадованно воскликнул Баш-Баш. — В шифровке напишем так: «В сложнейшей обстановке, характеризующейся ростом террористической опасности, тщательно продумали все возможные варианты реализации задач, поставленных в связи с визитом Потапа Коромыслова, при условии обеспечения его личной безопасности, и предлагаем следующее…». В центре ахнут. Оригинально, новаторски, в духе современности. Смело, по-путински. Концептуально и с далеко идущими последствиями.

— Не сомневаюсь… — проронил Ремезов.

— Попрошу без иронии! — возвысил голос Баш-Баш. — Вам, кстати, с Евгением Викторовичем вместе ехать. Сопровождать и охранять.

— Если он согласится.

— Еще бы не согласиться! — возмутился Баш-Баш. — Такой шанс единожды выпадает. Техсостав всегда бабки срубить не прочь. Верно я говорю, Рашид Асланович?

— Насчет бабок — абсолютно, — с самым серьезным видом поддержал временного поверенного резидент. — Принуждать Тренькина мы не имеем права, но надо объяснить все доходчиво… Это дело государственной важности, и его заслуги, конечно, будут отмечены. И не только финансово.

— Орден ему, орден! — восторженно взвизгнул Баш-Баш. — За заслуги перед Отечеством. Или медаль ордена, тоже не хило. К медали 150 тысяч рублей полагается. А к ордену еще больше.

— Главное, — уточнил Галлиулин, — довести до сведения, что такой самоотверженный поступок позитивно скажется на его карьере. — Поедет завхозом в культурную европейскую страну, или в Канаду, Австралию… Вот это будет настоящей наградой. Ну, а риск… Риск конечно, есть, но все-таки он не один будет. Ремезов и этот твой парень, с пушту… Он не откажется?

— Думаю, нет.

— Дзардан ничего не заподозрит. Тренькин и Потап Никодимович как две капли воды…. Инструкции мы подготовим, наши предложения Дзардана устроят. Перемирие под российские гарантии и созыв конференции с участием вооруженной оппозиции и представителей пакистанского правительства. Талибам это выгодно. Потом вы вернетесь и здесь Потап Никодимович созовет пресс-конференцию. Как бы после возвращения. Как такой план?

— Безупречный! — с боевым задором прокомментировал Коромыслов и сжал руки в кулаки.

— Разумеется, — заметил Рашид Асланович, — вы из посольства ни шагу, никто не должен знать, что вы здесь. А для Тренькина какую-нибудь простенькую легенду придумаем… Заболел, допустим… Лихорадкой денге. Или короновирусом. Посещения запрещены. Допускаются только врачи.

— Уверен, все у нас получится, — важно и со значением сказал Джамиль Джамильевич. — Именно так следует вершить российскую внешнюю политику — честно, искренне, преодолевая трудности.

Рашид Асланович поморщился, Ремезов криво улыбнулся, а Коромыслов захлопал в ладоши.

* * *

Хамзат шел пешком, и когда он добрался до цели, было уже темно. Это был один из самых дорогих особняков в Исламабаде, расположенный в тихом месте, неподалеку от центральной городской мечети, построенной на деньги саудовского короля Фейсала. У входа, как водится, дежурил чокидар, который знал юношу и пропустил его. Однако главная охрана внутри — бравые парни с автоматами преградили путь.

У меня срочное сообщение для Кази! — возбужденно объявил Хамзат.

Охранник оттолкнул наглеца. Тот чуть не упал, однако упорно продолжал требовать встречи.

На галерее верхнего этажа появился элегантный пакистанец — в европейском костюме, туфлях из крокодиловой кожи. Гладко выбритые щеки, подвижный рот. Это был Мушахид.

Пропустите. Мушахид сделал знак охранникам.

Хамзату и прежде доводилось бывать в этом доме, и всякий раз его поражала здешняя роскошь, обилие бронзовых статуй и картин, изображавших обнаженных женщин. Озираясь по сторонам, он поднялся вверх по лестнице, следуя за Мушахидом. Наконец, они вошли в комнату, где увидели Кази. В антураже столь необычном, что у Хамзата дух перехватило.

Знаменитый клерикал, известный своими требованиями о замене светских судебно-процессуальных норм шариатом, о неукоснительном соблюдении закона о святотатстве, полулежал на широкой софе в обществе двух девиц. Кази был после бани розовый распаренный. Вся его одежда ограничивалась простыней, прикрывавшей жирные чресла. Однако седую голову увенчивала каракулевая папаха, без которой Кази практически никто никогда не видел. Юные создания, вооружившись маникюрными инструментами, возились с руками и ногами лидера партии. Рядом восседала в кресле еще одна дама — дебелая, затянутая в прозрачный шальвар-камиз, сквозь который выпирали раскормленные груди. Это была знаменитая на весь город мадам Тахира, содержательница элитного публичного дома, услугами которого пользовалась исламабадская знать.

Студент ошарашено пролепетал:

Кази…

Рахман сурово глянул на гостя и принялся отчитывать:

Ты явился без приглашения. Надо было обождать. Ты перешел границы.

Хамзат сглотнул слюну. Он растерялся, сник.

Вторгся в мою частную жизнь, не унимался мулла. Я распорядился пустить тебя, потому что… Я считаю тебя искренним юношей, ты мне близок… Я ценю твою информацию.

Хамзат стоял красный как рак, на парня было жалко смотреть.

Кази, решив, что пришла пора сменить гнев на милость «сбавил обороты».

Ну, ладно, ладно, надеюсь, это послужит тебе уроком. Ты не лицемер, не ханжа, все понимаешь… Почти все свое время я отдаю служению Аллаху, и только пару часов в неделю трачу на себя.

Повернувшись к девицам, Кази бросил:

На сегодня хватит.

Кази-сааб великий человек, важно сказала мадам Тахира. Его нельзя судить по обычным меркам.

Рахман улыбнулся.

Прошу тебя, бегум[29], распорядись насчет ужина. Когда бандерша удалилась, вновь обратился к Хамзату. Так что у тебя стряслось?

Хамзат замялся, потом выпалил:

— Это слишком важно, чтобы пересылать по смартфону. Поэтому я пришел. Чтобы лично… Они посылают не Коромыслова, а другого человека! Похожего на него. Хотят всех обмануть.

— Зачем? Почему? — Кази недоверчивом посмотрел на юношу.

— Коромыслов… испугался, — Хамзат издал виноватый смешок, словно сам не мог поверить в столь гротескную ситуацию, и принялся рассказывать.

Кази слушал с неослабевающим вниманием.

— Итак, тебе поручено сопровождать этого управляющего, как там его…?

— Они называют его завхозом, — напомнил Хамзат.

— Да, завхоза… Что за глупые русские названия. Отказаться нельзя, ведь ты платный осведомитель, секретный агент…

Хамзата покоробило, это не ускользнуло от внимания Кази, и он поправился. — Извини, я называю вещи своими именами, это они так тебя воспринимают, так к тебе относятся. Но это не значит, что я забываю, что ты вес делаешь по моей просьбе и по велению Аллаха, и в том ничего зазорного.

Хамзат потупился.

— Я бы не хотел ехать. Мне тяжело… Я устал. У меня был нервный срыв… Я чувствую себя предателем и меня считают предателем. Свои же… У нас будет неделя землячеств, а я отказался стоять под российским флагом.

Черты лица Рахмана смягчились, морщины разгладились.

Россия не твоя страна. Она убивает мусульман, обрекает их на голод и лишения. Нечего стыдиться своей позиции. Нужно иметь мужество и силу, чтобы следовать своим принципам. Разве я, наша партия не помогаем тебе? Разве ты не черпаешь силы в нашей коллективной мудрости? Говоря это, Кази укоризненно покачивал головой. Чего же тебе не хватает?

Это не все… не главное, — запинаясь, произнес Хамзат. — Когда я это сделал… Меня избили. Я хотел покончить с собой. Вот. — Хамзат выставил вперед руки, закатал рукава и продемонстрировал свежие шрамы.

Кази нахмурился.

— Твоя жизнь принадлежит Аллаху, только он имеет право отнять ее. Всевышний прогневается. Твоя вина велика, и чтобы искупить ее…

— Я как раз и хотел искупить! Там, в общежитии, я уже умирал. Но меня нашел этот русский… Отвез меня к себе. Лечил. Я ему благодарен, хотя понимаю, что я ему нужен, и не знаю, если бы не это, стал бы он…

Конечно, не стал, — Кази сурово посмотрел на юношу.

— Но без его помощи я бы умер. И меня не было бы сейчас здесь, с вами. И я бы не узнал и не сообщил вам эти важные сведения.

— Все так, — кивнул Кази, — но ты ничем ему не обязан. Это циничный негодяй. Разведчик, вербовщик. Он использует тебя, точнее, думает, что использует… Иначе бросил бы подыхать. Мы его перехитрили, но нельзя, чтобы он догадался. Так что постарайся… Ничем себя не выдавай. Должен ехать.

— Я и не отказывался, хотел с вами посоветоваться.

Во взгляде Кази просквозило одобрение.

— Молодец. Потом отдохнешь.

— Я вот что хотел спросить… — Хамзат замялся, — теперь переговоры о мире сорвутся? Снова война?

— Конечно, это многое меняет. Если умма[30] узнает, что наша партия поддержала сделку Дзардана с этим… завхозом… — последнее слово Кази произнес с видимым отвращением, — это подорвет нашу репутацию. Мы не позволим этому случиться. Разоблачим и уничтожим обманщиков и предателей.

Хамзат вздрогнул.

— Но это жестоко. Опять прольется кровь. А вы говорите, что хотите мира…

— Чтобы добиться надежного мира, сначала нужно уничтожить своих врагов… — сухо и нравоучительно сказал Кази, но подметив выражение глаз юноши, поправился. — Однако Дзардан нам не враг. Он заблуждается, попал в расставленные сети.

— Его можно предупредить.

— Не следует! — Кази поднял руку в упреждающем жесте. — Это дойдет до русских, и они отменят миссию. А мы вскроем этот гнойник. Я отправлю туда Мушахида с отрядом. Он наведет порядок, и никто не усомнится в могуществе и влиянии «Джамиат-уль-Мохаммад».

Хамзат вскинул голову.

— Русских убьют?

— Для достижения мира сынам ислама не нужны посредники. Особенно русские… Они ничем не лучше проклятых амрике… Нечего им хозяйничать на наших землях, если их вовремя не остановить, потом будет поздно… Они враги нашей веры. Теперь окончательно ясно, они на все пойдут, чтобы вернуть свое влияние. Вот это и будет мир, который им по вкусу. Тянут одеяло на себя. Их не заботит наше духовное будущее, наша вера…

— Вы сказали, что Дзардан не враг.

— Не нужно мне напоминать, что я сказал и как! — вспылил Кази. — Не враг, но лишний в этой игре. Мушахид пощадит его, если будет возможность. Ну, а ты… — Кази постарался, чтобы его взгляд излучал доброту и сочувствие, — держись от него подальше, о себе заботься. Иди и готовься к путешествию. Мушахид тебя защитит. Тебе нечего бояться.

Когда Хамзат ушел, Кази взял со стола золотой колокольчик, резко тряхнул. Через минуту на пороге возник Мушахид.

— Вот что… — словно размышляя, произнес Кази. — Тебе нужно без промедления ехать к Дзардану.

— Что-то случилось?

— Да, этот мальчишка…

Выслушав, Мушахид задумался.

— Мы позволим русским провернуть их аферу?

— Нет, придется им забыть о лаврах миротворцев. Мы их уничтожим. Вместе с Дзарданом. Щенок просил за него, но во всем нужно идти до конца. Сделаем вот что. Наши силы находятся рядом с Ваной. Срочно отправляйся туда, бери людей столько, сколько нужно. А дальше…

Мушахид слушал бесстрастно, не выдавая своих чувств. И все же Кази уловил тень сомнения, пробежавшую по лицу своего ближайшего помощника.

— Ты с чем-то не согласен?

— Какое это имеет значение, — пожал плечами Мушахид, — я все сделаю, но жаль паренька.

— Бесспорно, жаль, — Кази блеснул мелкими и острыми зубами, — но он нам больше не понадобится и ни к чему, чтобы он заговорил и всё всем рассказывал. А без жертв нельзя. Убрать его и Дзардана. Это дискредитирует русских, покажет, к чему могут привести их авантюры. А этот болван, которого они посылают вместо Коромыслова, перед казнью должен сделать заявление. Обязательно на видео. И саму казнь тоже снять. Чтобы устрашить наших врагов. Чтобы все поняли, кто настоящий хозяин.

— Блестящий план, Кази! — не скрывая своего восхищения, произнес Мушахид.

— Ну-ну, не торопись, — Кази улыбнулся уголками рта. — Он будет блестящим, если ты постараешься. Отправляйся. Этой же ночью. Нельзя терять времени.

* * *

Маленькая кавалькада продвигалась на северо-запад. Она состояла из двух джипов, поднимавших клубы пыли. В «тойоте «лэнд-круизер»» расположились завхоз Тренькин, Ремезов и Хамзат. Вел машину Ремезов. В такой же «тойоте», но старой модели — четверо пакистанских рейнджеров. В первый день пути они миновали Кохат, пересекли Инд, успели проскочить Вану и заночевали в Мирам Шахе. Там лейтенант, возглавлявший группу сопровождения, попрощался, сказав, что по инструкции обязан их оставить и вернуться в Исламабад. Это уже была Зона племен, здесь нечего было рассчитывать на защиту армии и полиции, вся надежда — на гостеприимство Муалима Дзардана.

Приезжих предупредили — по городу не разгуливать, оставаться в гестхаусе[31]. Чужаков здесь не любят. Ремезову уже случалось бывать в Зоне племен, а завхоз и Хамзат прилипли к окнам, всматривались в уличную сутолоку. День был будний, торговый. В дуканах хватало покупателей, работали автомастерские, ателье одежды, пекарни. Практически все мужчины были вооружены. С оружием в Мирам Шахе, как и во всей Зоне племен, проблем не было. Оружейники раскладывали на прилавках свой товар — российские и китайские «калашниковы», пистолеты, револьверы и пулеметы пакистанского производства. В глубине магазинов, несмотря на полумрак, можно было различить «игрушки» посерьезнее: гранатометы, безоткатные пушки и даже противотанковый ракетный комплекс «бахтар-шикан», гордость пакистанского военно-промышленного комплекса.

— Вот это да… во дают! — приговаривал Тренькин, не отрываясь от окна. — Даже выходить не надо, все как на ладони. А в городе наверняка арсеналов видим-невидимо…

— В зоне племен есть целые оружейные фабрики, — пояснил Ремезов, — пакистанцы замечательные копиисты, любую марку могут воссоздать. Но оригинальные изделия идут, конечно, дороже.

— Тут и женщины есть, — удивленно заметил Тренькин, — я думал, их всех дома держат.

— С какого перепугу? — расхохотался Ремезов. — Такого правила в исламе нет. Если девушка не замужняя, она может выходить с кем-то из мужчин-членов семьи. Главное, чтобы не одна. Иначе будет считаться как бы ничейной и на нее всякий может позариться.

— Вот как? Интересно… — завхоз облизал губы.

— А жены, матери или вдовы могут передвигаться совершенно свободно, но не открывая лица. Это не Исламабад или Карачи. На местных хиджабы, а афганки — в голубых бурках.

— Это вот такие балахоны? — завхоз выпятил подбородок в сторону двух женщин, проходивших под окнами гестхауса. В голубых бесформенных одеждах с мелкоячеистой сеткой, закрывавшей лицо. — Как паранджа, да?

— Да, — кивнул Ремезов, — типа среднеазиатской паранджи. Ну, а тебе такое нравится? — спросил он Хамзата, который в отличие от завхоза хранил молчание. — Хотел бы, чтобы такие же порядки установили во всем мире?

Юноша неодобрительно посмотрел на Ремезова.

— Это их страна, их право жить так, как им нравится.

Ремезов собирался возразить, но потом как-то скис — никакого смысла в дискуссии не было. Внезапно он понял, что Хамзата ни в чем не переубедить и все, что они делают, никому не нужно. Вся затея с подменой Коромыслова и миссией в Зону племен показалась ему бредовой, которая, даже если выгорит, ничегошеньки не изменит. Ни в Пакистане, ни в России. Только Коромыслов будет ходить гоголем, набивать себе цену и врать.

Талибы приехали вечером — на американском бронированном вседорожнике «хамви». Когда натовцы уходили из Афганистана, они побросали десятки таких машин — надежных и незаменимых в условиях бездорожья и постоянных вооруженных стычек.

Старшим был молодой и немногословный парень по имени Сакеб. Ремезов знал, что он правая рука Дзардана. Попытался его разговорить, но мало что из этого получилось. Сакеб сказал, что ему поручено встретить русских и привезти на место. И точка.

Поездка заняла несколько часов. Русских посадили сзади, талибы устроились на переднем сиденье. Все это время завхоз рта не закрывал. Возможно, от возбуждения и волнения или оттого, что регулярно прикладывался к фляжке с виски. Болтовня отвлекала от ощущения тревоги, вполне понятного и естественного. Ведь теперь они могли рассчитывать только на себя и на покровительство Муалима Дзардана.

— Какая все так жизнь непредсказуемая! — разглагольствовал Тренькин. — Так взлететь! Так подняться! А?

— Вы себя имеете в виду? — фыркнул Ремезов.

— А то! Я и подумать раньше не мог, чтобы меня с таким эскортом…

— Вы бы пить перестали. Там, куда мы едем, это произведет плохое впечатление. У талибов алкоголь под запретом. Унюхают и переговоры сорвутся.

— Успеется! Выветрится! Не о том речь! — завхоз толкнул левым локтем в бок Ремезова, а правым — Хамзата. — Вы только подумайте, чего я достиг! Никаких университетов, книжек, экзаменов, а какое задание выполняю! Тайное! По личной просьбе лидера главной оппозиционной партии нашей замечательной и великой родины. А знаете, почему я так решил, а? — Ремезов и Хамзат снова испытали удары локтями и поморщились. Локти у завхоза были острые и силу ударов он в ажитации не рассчитывал.

— Не знаю… — признался Хамзат.

— Догадываюсь, — не без иронии бросил Ремезов.

— Ну, так почему?

— Потому что иначе жить скучно и ваш маскарад перестал быть дурацкой, никому не нужной забавой и приобрел практический смысл.

— Обижаешь, Ремезов, ох, обижаешь! — взвился завхоз. — Для тебя «дурацкой», поскольку завидки тебя берут, поскольку нет в тебе широты душевной и удали молодецкой, живешь ты серо и невыразительно, газетки почитываешь, с какими-то людишками встречаешься, а потом телеграммки пописываешь. И так до пенсии. Нет в тебе звездности!

— Чего нет, того нет, — еле сдерживая смех выдавил из себя Ремезов.

— Вот, и по этой причине меня хочешь унизить, затейником представить ничтожным. Да, для меня это как молния в ночи! Мой звездный час! Но не забавы ради. А из чувства патриотической любви к родине.

— А что, бывает любовь к родине не патриотической?

— Бывает ложная любовь! — нашелся завхоз, — а моя — истинная, продиктованная светлыми надеждами!

— И к чему она приведет ваша любовь? Что она даст?

— Шанс проявить себя! — уверенно заявил завхоз. — Я уже переговорил с Потапом Никодимовичем. Он возьмет меня в партийный аппарат. Личным помощником. Мы там такие проекты разработаем… Вся страна вздрогнет. У меня идеи есть, я расскажу…

— Потом расскажете, — оборвал его Ремезов, которому надоело словоблудие завхоза. — И хватит пить! Это крутые ребята. То, что они не поворачиваются и молчат, еще ни о чем не говорит. Высадят и пустят пулю в лоб — и никакие приказы и переговоры их не остановят! — Ремезов вырвал у завхоза фляжку, открыл окно и зашвырнул подальше. Завхоз гневно заклекотал, но на этот раз Ремезов коротко и больно стукнул его локтем. — Заткнитесь, ради бога, и вспомните лучше, что будете говорить. Текст не перепутайте.

— Все равно Хамзат будет переводить, они ж русского не знают, а я могу что угодно…

— Во-первых, кто-то может знать, хотя бы немного, а во-вторых, они к интонации прислушиваются, и если вы начнете всякую чушь лепить, то быстро смогут вас расколоть. Все! Едем молча и готовимся к встрече.

Пейзаж менялся. Редколесье и каменистая почва, изрезанная стекавшими с гор потоками, уступали место плодородным полям, где выращивали пшеницу, просо. По краям дороги росли финиковые пальмы, фруктовые деревья. Начиналась долина, по которой протекала река Точа. Скоро взору путешественников открылась она сама — быстрая, изобилующая перекатами и порогами.

Рядом с излучиной реки «хамви» остановился. Здесь их ждали несколько десятков вооруженных бойцов. Самого Дзардана среди них не было. От вопросов Сакеб отмахивался — дескать, ничего объяснить не может. Дзардан ушел с большей частью отряда, зачем, куда — неизвестно, приказал ждать. И распорядился устроить приезжих в своей палатке.

Там все оказалось вполне комфортно. Толстые ковры, походные столики и стулья, вазы с фруктами, на лежанках — чистое белье.

— А что? Очень мило, — завхоз плюхнулся на ковер, перекатился на спину и мечтательно уставился в брезентовый потолок. — Отдохнем, наберемся сил.

В палатку внесли угощение — афганский плов, мясо, приготовленное в кипящем масле, жареные курицу и баранину.

О! — захихикал завхоз, — добрый знак. Раз кормят, значит, убивать не собираются. Подкрепимся. — И с аппетитом принялся за еду.

Ремезов подошел к борту палатки, нагнулся и разглядел клеймо: «Сделано в России». — Наша гуманитарка, сколько ее мы посылали в Афган и Пакистан… Чиновники тут же продают спекулянтам, а те выставляют на рынках. Талибы и моджахеды предпочитают наши палатки, считают их самыми лучшими. Так вот получается — от нас палатки и «калашниковы», от американцев — «хамви» и прочая техника.

— Вас что-то тревожит? — спросил Хамзат. — Вроде бы нормально пока…

— Вроде бы… — пробормотал Ремезов. — Знаешь, парень, у меня дурное предчувствие. Может, ерунда все это и зря я беспокоюсь… Но странно, что Дзардана нет. Возможно, этому найдется простое объяснение.

‑ Изменить мы ничего не можем, давайте ужинать и спать. Завтра, наверное, все станет ясно.

Хамзат ошибался. Все стало ясно уже через пару часов.

Дело шло к полуночи. Тишину нарушали разве что шум реки и вой шакалов, которые охотились в ближнем лесочке. Но потом ночной воздух с грохотом разорвали выстрелы. Лагерь Сакеба расстреливали из автоматов и пулеметов, свистели мины и гранаты. На атакующих были черные шальвар-камизы, это давало им огромное преимущество перед защитниками, которых легко было распознать по белым пятнам рубах. Нападавших было гораздо больше. Это был не бой, а хладнокровное избиение. Не ожидая нападения, люди Сакеба не позаботились об охране, и сейчас их вырезали: сонных и беззащитных.

Наконец выстрелы, стоны раненых, крики о пощаде перекрыл звучный бас командира чернорубашечников:

Прекратить огонь!

Ремезов и Хамзат осторожно выглянули из палатки и узнали Мушахида, помощника Кази-ур-Рахмана.

Оставшихся в живых согнали на поляну перед палаткой. Вокруг валялись трупы, кто-то еще дышал — таких докалывали ножами. Победители усмиряли пленных, охаживали прикладами, требовали тишины и порядка.

Мушахид поднял руку, призывая к вниманию:

Сердце мое полно боли и горя… Все затихли. Братья мои! — он обращался к бойцам Сакеба. — Многие потеряли жизнь в эту ночь. Нельзя не скорбеть об этом… Но кто в том виноват? Оратор сделал паузу. Вы, и только вы! Ваши командиры предали ислам! Пошли на поводу у неверных! Будто русские могут нам чем-то помочь! Думаете, им нужен мир? Ничего подобного! За ними стоит режим в Исламабаде и проклятые амрике! Все они хотят разъединить нас и уничтожить поодиночке!

По толпе прокатился гул. Он отражал смешанные чувства: одобрения, подобострастия, почитания и облегчения — нашелся, наконец, человек, который говорит людям правду.

Мы не можем победить потому, что разделены. Каждый отряд действует сам по себе, вот почему врагам так легко с нами справиться. Мы должны подняться выше мелких амбиций, преодолеть свой эгоизм… Тогда мы свергнем этих продажных прихвостней, которые засели в Исламабаде, и предателей здесь, среди нас! И знаете, что нам поможет?

— Что? Что?! — послышались выкрики.

— То, что нас объединяет!! — надрывно завопил Мушахид. — Ислам!! Учение Пророка!

Да!! Да!! — возликовала толпа. Ислам!! Учение Пророка!

Только одна партия, одна сила ведет нас к пониманию этой истины! «Джамиат-уль-Мохаммад»! «Джамиат-уль-Мохаммад» и ее великий вождь!!

Толпа восторженно взревела:

Кази!! Кази!!

С Кази мы едины, вдохновенно вещал Мушахид. Наша задача — взять власть в стране, искоренить всех неверных и предателей! Если будем вместе, никто перед нами не устоит! Ни русские, ни американцы не посмеют ступить на священную землю ислама!!

Кази!! Кази!! — неистовствовали люди Мушахида и уцелевшие боевики Сакеба.

Мушахид спрыгнул с машины и подошел к русским и Хамзату, которых выволокли из палатки. Хамзат вскинул голову, в его глазах появился проблеск надежды. — Это вы… — хрипло произнес он и рванулся к Мушахиду. Но тут же получил удар в лицо прикладом автомата от одного из чернорубашечников. Захлебываясь кровью, простонал: — Мушахид, что же … Это же я, Хамзат…

Ответа не последовало. Мушахид зло прокричал: — Дзардан! Где Дзардан? Мне нужен Дзардан!

— Нам он тоже нужен, — пытаясь сохранять хладнокровие сказал Ремезов. — Мы приехали на переговоры. Я требую уважительного отношения к представителям России. Перед вами лидер Партии свободы господин Потап Коромыслов. Наша миссия одобрена Кази…

— Ха! — Мушахид ухмыльнулся. — Хотите нажить капитал на наших страданиях?! Вы не представители, вы русские мошенники. Нам всё известно. Господин Коромыслов испугался, потому что свою безопасность он ценит выше мира и благополучия других людей. Послал вместо себя двойника, который впал в грех обмана! Все вы мошенники и заслуживаете смерти. Но если хотите умереть быстро, без мучений, выкладывайте — где Дзардан?!

Ремезов покачал головой, Хамзат закрыл лицо руками, а завхоз истерично проблеял: — Я Коромыслов! Ничего не понимаю! У меня дипломатический иммунитет! Я Коромыслов! — Отчаянно жестикулируя, он бросился к Мушахиду и тот, коротко размахнувшись, нанес ему рубящий удар по шее. Завхоз обмяк, осел на землю и завалился набок.

Чернорубашечники подтащили Сакеба. Лицо у него было в кровоподтеках. Одна рука беспомощно свисала — ее либо прострелили, либо сломали.

— Я готов сохранить тебе жизнь, — с расстановкой проговорил Мушахид. — Нам нужен каждый воин для джихада. Но ты должен сказать мне, где Дзардан. С ним ушел почти весь отряд. Куда? Зачем? В лагере почти никого не осталось. Бросил тебя без защиты.

Сакеб хрипел, сплевывал кровь.

— Твои люди… — с трудом выдавил он, — перебили мне горло… Это хианат[32]… Не мы предатели, а ты и твои люди… Дзардан покарает тебя…

— Какой же ты простак! — Мушахид презрительно выпятил верхнюю губу. — Я дал тебе шанс, ты им не воспользовался. Мне нужен Дзардан, но я его не боюсь. Сколько у него бойцов? Пятьдесят? Сто? А у меня больше и каждый готов умереть во имя победы. Везде выставлены дозоры, у нас пулеметы и американские винтовки. Пусть только сунется! А если не сунется, мы пойдем по его следу, найдем и сотрем в пыль. А ты, раз не захотел принять нашу сторону, пеняй на себя! Умрешь вместе с русскими собаками.

К Мушахиду подскочил один из чернорубашечников. Выхватил широкий крестьянский нож чара, показывая всем своим видом готовность привести в исполнение угрозу своего предводителя. На всякий случай глянул на Мушахида, тот утвердительно кивнул. Чернорубашечник отрезал Сакебу уши, выколол глаза и только потом воткнул нож в сердце. Изуродованное тело забросили подальше в лес.

Палач схватил за шиворот завхоза, издавшего протяжный вопль. Со страху он обмочился, и чернорубашечник радостно захохотал, призывая всех посмотреть на мокрое пятно на брюках. Затем взмахнул чарой, но Мушахид погрозил ему пальцем. — Нет, нет. Этих утром. Мы будем снимать казнь, чтобы все увидели, как подыхают неверные. Сейчас слишком темно… А пока — связать…

— Где вы держите пленников? — обратился он к одному из людей Сакеба. Тот подобострастно поклонился, прижимая руки к груди и преданно взирая на Мушахида: — Яма на краю лагеря. Глубокая. Поставим часовых. Оттуда не выбраться.

Мушахид поощрительно кивнул и скрылся в командирской палатке, которая совсем недавно служила пристанищем Ремезову, завхозу и Хамзату. Вокруг расположились чернорубашечники — задремали, не выпуская из рук оружия.

Яма была действительно очень глубокая, выбраться можно было только по лестнице, которую убрали. Для надежности пленников не просто связали, а буквально спеленали. Впрочем, рты затыкать не стали, и они могли переговариваться. Завхоз стонал и клял свое непомерное честолюбие, ругал Коромыслова вместе с его партией, а заодно Ремезова, Джамиля Джамильевича и Галлиулина. «Заставили меня, подловили, хитрые, проклятые бестии, провели маленького человека, подставили, не имели права». Ремезов терпел эти причитания, потом не выдержал и обложил завхоза матом, сначала на русском, потом на фарси и урду. Лже-Коромыслов затих, только сопел и всхлипывал.

Взрыв прогремел около трех часов утра. Заряд находился прямо под командирской палаткой. Дзардан признавался, что сам не знал, сколько гексогена и тротила туда заложили. Все, чем он располагал, это уж точно. Ударная волна прошлась по лагерю, срывая палатки, опрокидывая машины и расшвыривая дизель-генераторы. Мушахид и окружавшие его чернорубашечники не просто взлетели на воздух, а исчезли без следа. Еще несколько десятков чернорубашечников разорвало в куски. Оставшиеся в живых были ошеломлены и не сразу сообразили, что случилось. Люди Дзардана взяли их в кинжальный огонь, не щадили никого.

Пленников вытащили из ямы, освободили от пут. Они не сразу пришли в себя — слишком внезапным оказалось избавление от смертельной опасности. Завхоз совершенно утратил самообладание, беспричинно смеялся, пытался целовать бойцов Дзардана и лопотал какую-то невнятицу. Ремезов никак не мог унять дрожь в руках, а Хамзат на какое-то время потерял голос, лишь сипел, когда пытался что-то сказать. Но шок вскоре прошел. Всех усадили за наскоро сколоченный стол, на который водрузили закопченный самовар. Дзардан сам раздавал пакетики с чаем и наливал в чашки кипяток.

«Забавная шутка — эта нынешняя жизнь, — подумал Ремезов. — Час назад мы готовились к смерти. А сейчас, в самой глуши Зоны племен, среди талибов, чай пьем. И полевой командир, убивший не меньше сотни врагов, за нами ухаживает».

К завхозу вернулась членораздельная речь и он принялся изумленно изучать самовар. — Из России? Советского Союза? Гуманитарная помощь?

Хамзат перевел и Дзардан расплылся в снисходительной улыбке.

— Мы считаем самовар не русским, а афганским изобретением. Чай сначала пришел к нам, из Китая. И гораздо позже с ним познакомились вы, русские.

— А-а, — только и сказал завхоз.

— Но, наверное, вам хочется узнать, каким образом я организовал ваше спасение, как узнал о том, что замышляли Мушахид и Кази.

— Ну, да, — кивнул Ремезов, — хотя начинаю догадываться… — он бросил взгляд на Хамзата, который покраснел и поспешил признаться:

— Когда мне стало известно о планах Кази, я испугался и сразу все передал Муалим-саабу.

— Вот как закрутилось, — Ремезов покачал головой, — слуга трех господ. Надо же!

Никто из присутствующих комедию Карло Гольдони не читал и вообще не слыхал о ней, но смысл уловили все. Дзардан улыбнулся в бороду, Хамзат опустил глаза, а завхоз расслабленно хрюкнул. Страшная ночь в яме отодвинулась в прошлое, и он вновь с оптимизмом смотрел в будущее.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Ремезов у Дзардана.

— Все просто, — талиб сложил руки на груди. — Созовем пресс-конференцию в Мирам Шахе. — Там выступит господин Коромыслов, — Дзардан с усмешкой бросил взгляд на завхоза, — и расскажет о том, что произошло. Как Кази-ур-Рахман попытался сорвать мирные переговоры.

— Я не могу без указания… — неуверенно попытался возразить завхоз. Но его оборвал Ремезов, понимавший, что в сложившейся ситуации спорить не следует.

— Будешь делать, что говорят. Других указаний не будет. Ты Дзардану жизнью обязан, ввек не расплатишься. Поэтому слушай и запоминай.

— Скажете, — пояснил Дзардан — что приехали договариваться о мире, а Кази-ур-Рахман решил помешать. Направил свой отряд, мы приняли бой и победили. Этого достаточно. Никаких подробностей… Подробности они услышат от меня. — Сказав это, Дзардан посуровел.

— Господин Коромыслов в Исламабаде… в посольстве… с некоторой растерянностью заметил завхоз. — Он там планировал пресс-конференцию, чтобы самому…

— Для меня существует один Коромыслов, это вы, — отрезал Дзардан. — Другого не знаю. Кто там у вас прячется в посольстве, не мое дело.

— Тот, кто прячется, пусть катится ко всем чертям! — весело заявил Ремезов и заслужил поощрительный кивок Дзардана.

— Значит… — взволнованно поинтересовался завхоз, — потом мы поедем в посольство? После пресс-конференции?

— Конечно, — подтвердил Дзардан. Похоже его забавлял опасливый завхоз. — Прямиком.

— Кроме меня, — понурился Хамзат. — Кази не простит. А защитить меня некому.

Дзардан воспринял это как само собой разумеющееся и, глядя на Хамзата, сказал: — Конечно, бачча[33], оставайся в отряде. Но на твоем месте я бы подумал. В Зоне племен можно легко голову сложить и без помощи Кази.

— Так и есть, — подхватил Ремезов.

— На вас я больше не буду работать, никогда! — на глаза Хамзата навернулись слезы.

— Хорошо, пусть так, но тебе нужно учиться. В Исламабаде действительно может быть опасно, поедешь в Эмираты, тебе полагается вознаграждение, я и сам дам тебе денег. Найдется, чем заплатить за учебу.

— Я не знаю, как мне жить… — с какой-то надрывной безысходностью произнес Хамзат.

* * *

О пресс-конференции в Мирам-Шахе написали все пакистанские и афганские СМИ, видеозапись разошлась по соцсетям. Особенное впечатление произвел завхоз, который разошелся и полностью перевоплотился в главу Партии свободы. Его выступление получилось сочным, колоритным и захватывающим: «Исламизм не пройдет! — с завыванием декламировал он. — Отстоим последний рубеж! Броня крепка и танки наши быстры. С нами бог и Андреевский флаг! Россия будет крепить сотрудничество с дружественным Талибаном и Пакистаном!».

Журналисты и политологи тщательно анализировали эту ахинею и приходили к далеко идущим выводам о внешней политике России в Центральной Азии.

В посольстве Ремезова и Тренькина встретили как героев. Судьба Хамзата не интересовала ни Галлиулина, ни Баш-Баша. Остался юноша с талибами — что ж, не он первый. Уже немало выходцев с Кавказа сражались в рядах исламистских группировок в Афганистане, Пакистане и на Ближнем Востоке. При случае этот факт можно будет упомянуть в телеграмме, но в том не было ничего нового.

Потап Никодимович сначала расстраивался, поскольку не удалось ему лично блеснуть на пресс-конференции, но потом не скрывал своего удовлетворения: лавры все равно ему достанутся. Можно было считать, что визит удался, переговоры прошли успешно. Он уже набрасывал тезисы своего выступления в Комитете Госдумы по борьбе с терроризмом. И предвкушал встречу с Президентом Пакистана на церемонии в Исламском университете.

— Я скажу, — захлебываясь делился он с Джамилем Джамильевичем и Галлиулиным, — что ислам, он разный, и мусульмане, они тоже разные. Плохие и хорошие. Как и христиане. Мы за хороших, которые порядок, стабильность и верховную власть поддерживают. Свобода — это не демократия вовсе, как считают всякие либералы на Западе. Свобода — это осознанное подчинение, эту формулу я лично вывел! Пакистанский президент меня поймет. А российский давно понял.

Завхоз Коромыслова уже мало интересовал и на вопросы о трудоустройстве в партийном аппарате отвечал сухо и коротко: «Не сейчас. В Москве звоните в секретариат. Место найдем. Но где, пока трудно сказать. В Заполярье ячейки создавать собираемся».

Тренькин чуть не плакал. Пришел к Баш-Башу с просьбой взять его на церемонию в Исламском университете, чем привел временного поверенного в состояние исступления. Он топал ногами и обвинил завхоза в политической близорукости.

— А если догадаются? Скандал! Два Коромыслова под ручку! Подкоп под двусторонние отношения! Миссия Потапа Никодимовича будет сорвана!

Завхоз клялся, что по-другому оденется и причешется, изменит свой облик до неузнаваемости, но Баш-Баш был неумолим. Тренькин рассчитывал на заступничество Коромыслова и зря. Тот не заступился.

Вечером, накануне мероприятия, завхоз пришел к Ремезову и горько рыдал. Ремезов как мог его успокаивал.

— Вы так хотите попасть туда? Уверяю, ничего особенного…

— Это для вас «ничего особенного»! А у меня в жизни больше ничего такого не случится! Когда я смогу еще хоть разок побыть очень важной персоной. Лидером партии и главой российской оппозиции! Про меня снова напишут, а президент руку пожмет.

— Он пожмет настоящему Коромыслову, а вы, даже если бы попали на церемонию, то в роли Тренькина, а не Коромыслова. И вам там будет гораздо тяжелее, чем здесь, в посольстве. Видеть все это…

— Ну так что же! — не унимался завхоз. — Пусть я будут стоять там трагически неузнанный. Я-то буду знать, кто чего стоит. У меня самооценка поднимется. Почему это ничтожество, этот Коромыслов? А?

— Действительно несправедливо… и насчет самооценки все верно, — пробурчал Ремезов. — А знаете… У меня появилась идея. Не обещаю, но попробую.

— Святой человек! — воскликнул завхоз.

Тем же вечером Ремезов пришел к Галлиулину и имел с ним продолжительный разговор. Рашид Асланович колебался, но в конце концов согласился. Последний аргумент Ремезова оспорить было невозможно. В телеграмме центр что указывал? Всеми средствами обеспечивать безопасность высокого гостя.

Наутро Галлиулин и Ремезов обсудили ситуацию с Баш-Башем, а затем пригласили Коромыслова.

— Вот что… — объявил Рашид Асланович, — и в голосе его зазвучала озабоченность. — Поступила информация, что готовится покушение. На вас. Во время церемонии. Террорист-смертник. Или террористка. Пока трудно сказать. Но потому узнаем. Когда взрывпакет сработает.

Коромыслов сглотнул слюну и побледнел.

— Несмотря на президента… Там же столько охраны…

— Университет исламский, студентов из кампуса не выгонишь. А они из Пакистана, Афганистана, Саудовской Аравии, Ирака… Надел пояс шахида или взрывчатку в рюкзачок положил.

— Но почему, с какой стати?

— По непроверенным агентурным данным, это месть Кази. Не может простить вашего успеха в зоне племен.

— Непроверенным?

— Да, не полностью. Но очень убедительным. Вероятность процентов 70. Или 80. А когда проверим, может быть уже поздно.

Коромыслов нервно клацнул зубами. Дрожащими руками достал сигарету, попытался закурить, но не смог. Тем не менее, Галлиулин не преминул заметить:

— У нас не курят. Надо принимать решение.

— Какое там решение! — Коромыслов вскочил со стула и дважды обежал кабинет. — Одно решение. Я не вправе… не могу… родина не простит. Когда ближайший рейс на Москву?

— На Москву рейсов из Исламабада не бывает, — напомнил Ремезов. — Только через Дубай. Или Абу-Даби. Или Доху.

— Какая разница! Давайте Дубай. Там дьюти-фри лучше.

— Хорошо, что у нас есть двойник, — аккуратно заметил Ремезов. — Кто-то должен вас заменить. Иначе в администрации не поймут.

— В какой? — оживился Коромыслов.

— В обеих.

— В этом есть своя логика, — добавил Галлиулин. — В том, чтобы Тренькин снова заменил Потапа Никодимовича. Грудью защитил. К тому же, это его выступление на пресс-конференции в Мирам Шахе привело в бешенство Кази. Сдержанности не проявил. Опыта не хватило. Пусть отвечает.

— Однозначно! — обрадовался Коромыслов. — По всей строгости! Каждый сам должен расплачиваться за свои ошибки. Вот пусть и расплачивается. В следующий раз будет скромнее. Если следующий раз представится. Пусть едет к исламистам и террористам. А мне билет. И машину в аэропорт самую неприметную. Без дипломатических номеров.

— Заменим, — твердо пообещал Галлиулин. — У нас пакистанских номеров целый набор. На любой вкус.

— Итак, — подытожил Ремезов, — отправимся втроем. Мы с Джамилем Джамильевичем и завхоз. Достойно представим великую державу. А Рашиду Аслановичу надо остаться, я так думаю, да, Рашид Асланович? Посольство не оголять. Ситуация чрезвычайная.

— Настолько чрезвычайная, — подал голос Баш-Баш, — что я тоже не могу оголять. Пожалуй, и мне следует остаться. Террористы могут не только там, но и тут ударить, правильно я говорю? Возьмут и нападут. Поэтому, я считаю, надо создать штаб и организовать непрерывное дежурство. Составим график. Комендантам раздадим оружие.

Галлиулин вначале оторопел от такой прыти временного поверенного, но не стал спорить:

— Штаб так штаб.

* * *

Праздник в Исламском университете был в самом разгаре. Вдоль большой лужайки выстроились стенды землячеств: малайзийского, саудовского, египетского, индонезийского, бангладешского… Разложены были яркие буклеты, журналы, книги, всевозможные народные поделки, географические карты. У каждого стенда — национальные флаги. Студенты добросовестно потрудились, стараясь перещеголять друг друга. Флаги поражали своими размерами. Из тяжелого дорогого шелка, с бахромой, кистями. Российский впечатлял — длиной около трех метров, с окантовкой из золотистой материи. Рядом с флагом вытянулись, чуть ли не по стойке «смирно», Исмаил и Чотча. Ребята несколько напряжены, но это вполне объяснимо. Ведь рядом с ними — руководитель одной из крупнейших партий в России — Потап Коромыслов! Важный, в темно-синем костюме, в белой рубашке и галстуке.

Официальный наряд Ремезов выпросил у Баш-Баша — чтобы, как он выразился, добиться полной аутентичности. Это подействовало, и Баш-Баш отдал костюм, но при этом слезно просил обращаться с ним бережно. «Итальянский, индпошив, холодная шерсть, в Москве двести тысяч заплатил». А когда завхоз удалился, с волнением заглянул в глаза Ремезову:

— Лишь бы не бомба! Я такой ткани и мастера уже не найду. Мойше Соломонович, старая школа. Дырки от пуль не проблема, художественная штопка…

Настал самый торжественный момент. Президент обходил стенды, здоровался со студентами и дипломатами. У каждого стенда задерживался на одну-две минуты, давая возможность музыкантам, расположившимся в центре лужайки, сыграть государственный гимн.

В это время черно-желтое исламабадское такси подкатило к арке, установленной у входа на лужайку. Ее украшали цветы и изречения Пророка. Из такси вылез Хамзат, расплатился с водителем. Показал охране студенческий пропуск и зашагал прямиком к российскому стенду. Ремезов увидел, бросился навстречу.

Эй, парень, что случилось? Ты же не хотел приезжать. Наверняка люди Кази тебя ищут. Они могут быть здесь.

Хамзат на секунду остановился, посмотрел на Ремезова, в его взгляде на этот раз не было ни страха, ни сомнения.

— Умереть можно в любом месте. Какая разница где!

— А забыл, что говорил прежде? Что Россия тебе не родина?

— Не забыл. Но я еще не во всем разобрался. Когда нас собирались убивать, там… То хотели это сделать потому что мы русские. И я подумал, что это важно — иметь то, за что можно умереть. А не просто потому что подвернулся бандитам под руку. У человека должно быть то, за что можно умереть. Семья, любимая девушка, страна. Семьи у меня нет, девушки тоже. А страна… Страна все же есть. Пускай, это Россия. И я не хочу, чтобы меня считали трусом и предателем.

Они прошли через лужайку, туда, где в напряженных позах застыли Исмаил, Чотча и завхоз.

Студенты опешили от неожиданного появления сокурсника. Он подошел к карачаевцам, стал рядом — под широким полотнищем флага. Исмаил и Чотча принялись выпытывать, где он был, да что делал, но Хамзат только улыбался и отнекивался.

Извините, парни, устал. Боялся — не успею…

В поведении чеченца, в его взгляде было нечто такое, что удерживало от дальнейших расспросов. Да и какие расспросы, когда к ним уже подходил президент! Оркестр заиграл государственный гимн. Президент пожал руки студентам, Ремезову и оцепеневшему завхозу.

— Ну, не молчи, вспомни, что должен сказать, — прошипел Ремезов. — И завхоз вспомнил. Очнувшись от сомнамбулического состояния, неожиданно для самого себя, не сказал, а рявкнул, да так что президент отшатнулся: — Пакистан зиндабад! Россия пайндабад![34]

Президент поощрительно улыбнулся и на мгновение задержал руку завхоза в своей.

— Вы мужественный человек. Ваша страна должна гордиться вами.

Глаза у завхоза были на мокром месте и позже он признавался, что большего счастья в своей жизни не испытывал.

После церемонии водитель увез его на посольском лимузине. А Ремезов пошел за Хамзатом в общежитие, поднялся вслед за ним в его комнату. Парень собрал свои вещи, их было совсем немного. Несколько маек, свитер, кроссовки, пара дисков.

‑ И что теперь? К Дзардану?

— А куда еще? В Эмираты?

— К дьяволу Эмираты! — вырвалось у Ремезова. — Он вдруг понял, что решать нужно здесь и сейчас. Другого шанса не будет.

— В Москве до тебя Кази не доберется.

Хамзат недоверчиво покосился на Ремезова.

— А что? Давно надо было об этом подумать. Продолжишь учебу, только не в исламском университете. Выберешь, в каком. А жить можно у меня. Квартира пустая. Мне еще два года в командировке трубить.

Хамзат забросил на спину рюкзак, сделал несколько шагов, потом остановился.

— Зачем вам это?

— Ну, скажем, чтобы в зеркало без стыда смотреть. По утрам, когда бреюсь. Это во-первых. Во-вторых, чтобы квартиру кто-то стерег и пыль вытирал. По-моему, ты с этим справишься. А если серьезно, то мне трудно сейчас объяснить. Но я бы этого очень хотел. Честно. Давай, понесу. — Ремезов забрал у Хамзата рюкзак. Они спустились вниз и вышли из общежития — в марево жаркого дня.

Примечания

1

Магазины (урду, пушту).

2

Имбирем (урду).

3

Т.е. пакистанцев.

4

Дело сделано (урду).

5

Спасибо (пушту).

6

Господин, уважительное обращение.

7

Участники Движения Талибан — исламской радикальной политической организации, которая признана террористической в России (и во многих других странах) и запрещена.

8

Города Белуджистана.

9

Провинция Афганистана.

10

Что за дьявольщина (англ.)

11

Не волнуйтесь (англ.).

12

Парламентеры, посланники (англ.)

13

Пайса — это сотая часть рупии, на нее в Пакистане сегодня купить ничего нельзя, как, впрочем, и на одну рупию. На уличном жаргоне это означает просто «деньги».

14

Наружное наблюдение, которое устанавливает контрразведка.

15

Если будет на то воля Аллаха.

16

Движение Талибан — исламская радикальная политическая организация, которая признана террористической в России (и во многих других странах) и запрещена.

17

Города в пакистанской Зоне племен.

18

Зеленый чай (пушту).

19

Преисподняя.

20

Разрешение на пролет через воздушное пространство страны пребывания.

21

Предупрежден значит, вооружен (лат.).

22

Струнный музыкальный инструмент, распространенный в Пакистане и Индии.

23

В отсутствие одной из сторон.

24

Унаби — одно из распространенных в Пакистане растений. У него очень сладкие и вкусные плоды.

25

Амрике — американцы, американец (урду, пушту).

26

Имеется в виду «сеть Хаккани», террористическая исламистская группировка.

27

Древний город рядом с Исламабадом.

28

«Птичка», то есть шифровка — посольский жаргон.

29

Уважительное обращение к женщине (урду, пушту).

30

Мусульманское сообщество, община.

31

Guest house (англ.). гостиница.

32

Предательство (пушту).

33

Паренек.

34

Да здравствует Пакистан! Россия победит! (урду).

Content

Артем Рудницкий
Кольцо Пророка

От автора

Часть первая

1. Жена для пакистанца

2. ХАТФ-I

3. Приговорённый

4. Талиб

5. Псих ненормальный

Часть вторая

1. Эмоциональный контроль

2. Важнее фактов

3. Устраши врагов своих

Примечания