Наталья Исаева

Годы странствий Васильева Анатолия

© Н. Исаева, 2022,

© А. Васильев, предисловие, послесловие, рисунок на обложке, 2022,

© Т. Пендюрин, фото на обложке, 2023,

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2023,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

Я хочу, чтобы до моей смерти вышла моя книга о тебе, я хочу ее подержать в руках, моя двадцатая книга, «Годы странствий…»

Предисловие (к послесловию)

16 декабря. Утро. Два года тому назад (в 19-ом году) меня разбила болезнь, которая поменяла мою жизнь, знак моей жизни. Означает — во мне прожитая, настоящая и следующая после настоящей жизнь, теперь есть что-то иное. Из меня высыпалась моя уверенность, или вера в себя самого, или вера в судьбу, которая меня вела, — это! Будто тот, кто меня вел, отпал, потерялся, скончался, я остался один без судьбы моей, или же — проводник поменялся: тот был с верою, а этот пришел с унынием. Не оставляй ты меня, судьба моя первая, болезного, в унынии и печали пребывающего!..

Вечер 4‐го июля. Мне сегодня 78 лет и два месяца. С 13 апреля я в больницах и до понедельника 29‐го числа. Семьдесят семь дней. Пару раз возвращался в дом на Пятницкой или в Воротниковский переулок. Я схватил острый панкреатит с некрозом — поджелудочная железа! — заразился ковидом в 1‐й Градской им. Пирогова, хвала ему, основателю отечественной хирургии, лечил две заразы в Европейском центре на проспекте Мира, заканчивал в Центре реабилитации, что в Отрадном, там открылась еще одна зараза — желчный пузырь, закончилась «одиссея» резким падением лейкоцитов от перенасыщения антибиотиками. Сделали пункцию, нет, не онкология, и выписали. Выписанным красавцем вернулся в человеческий город…

Число 13‐е. Апрель. Страстной понедельник. На завтрак яичница из двух яиц на сале с зеленью и зеленым острым перцем для бодрости. Страшнее этой «страстной диеты» за грехи не выписывают даже в аду! Через 10, может быть, 15 минут приступ резкой боли. На Пасху — в 1-ой Градской…

Утро, день и вечер 16 декабря в Лондоне. Гражданская панихида по Алексею Блинову. Бар. Двор. Капсула. Скрипка. Мороз. Скорбь. Камиль Чалаев из Парижа со скрипкой. Рюмка водки, не больше. Такси. Лекция. На улице в Сохо с полчаса стою под дверью, меня трясет. Как войти в закрытую дверь! Последняя пятая лекция окончена. Домой на Хилл-стрит. Температура 38. Я слег на четыре дня и четыре ночи. На пятое утро вышел. Антибиотиком не долечился. Бар на набережной Темзы. Прощание с Лондоном. Я возвращаю пачку антибиотиков Георгию Дзержановскому, спасибо и прощай, дособираю в студии материал «Империи», там вторая, третья и четвертая книги романа, и — возвращаюсь в Москву в число 27‐е декабря, года 19-го…

Два удара — холод, сырой, речной, с мелким снегом, и «смерть в капсуле» от рака поджелудочной железы. Лекция о теории игровых правил для учителей актерских школ и безбожный ритуал прощания во дворе бара с уже нечеловеком по имени Алексей, банда рок-музыкантов, верные друзья и сумасшедшие подруги, прощальные речи к тому, кого уже нет и кто запаян в стеклянную пулю размером с ракету для выстрела в никуда. Накануне, именно 15-го, мое позднее возвращение в квартиру на Хилл-стрит под крепким ледяным дождем, истерики смущенной души, страхи по незавершенному фильму, я устал вспоминать… Три человека на студии, которая навсегда закрывается, «Дау» — закончен, Берлин и Париж позади, Лондона не будет, три человека во всем, теперь ненужном, здании на Пикадилли 100, тихо, пусто. Романова, Слюсарчук и я (еще два верных проекту звукаря, иногда Катя Эртель) — в одиночестве и неизвестности. Так в меня входило отчаяние…

Два удара — холод отчаяния и рак поджелудочной железы. Специалист высшей квалификации Алексей Блинов, отдавший «Дау» часть лучшей жизни, а еще память Василия Скорика, ушедшего из бытия слишком рано и не по таланту его, внезапная болезнь, та же самая, схватившая Кострова Геннадия, готовая отправить на тот свет, та же самая, и эта мертвая, темная душа, колышущаяся в ампуле вместо покойника, сквозящая по ветру, этот дьявольский сквозняк входит с холодом в мои отчаявшиеся нервы… Если из молитвы вытащить слова: «не дай лукавому демону обладать мною посредством смертного этого тела» — вот что произошло в то утро. Я раскручивался!.. Лекция для педагогов ведущих театральных вузов города Лондона в здании бывшей баптистской церкви (теперь под реконструкцией и управлением Инны Ковалевой), и ветер ледяной силы… две жизни — до и после… И такая тоска от непрожитой первой! Да что же тебя так тревожит, душу раздирает? Внезапная болезнь!.. Зачем я накануне подался на ночь, до после двенадцати, в китайский квартал поужинать, а не вернулся в квартиру, не знаю!.. Вот я дрожу на морозе, Блинов лежит, блин, в капсуле стеклянной, сам оловянный, да его и не видно в гробу, ящик в боевой ракете, а сам ящик-гроб накрыт черным куском ткани. Две силы, две черные силы вошли в меня в то утро панихиды во дворе бара на краю Лондона, а может быть, и не на краю, только от центра в кебе минут сорок или пятьдесят ползти. Две силы черных: холод и смерть!..

6 июля. День моего ангела. Читаю записи от 73‐го года, какая личная литература! Хочу опубликовать, нет, хотел — только факты, факты о том, как делался спектакль «Соло для курантов», но фактов так мало, хотя для статьи об игровом методе достаточно. Есть три версии одной и той же пьесы, во второй полицейский Митч — старик из богадельни, по моему (режиссерскому) предложению, не бравый полицай, но старик по «пятницам», так неожиданно будет и убедительно сыграть — кто же режиссер этого «Соло»! Для часов с боем! Есть запись про Леонида Аристарховича Пчелкина, известная фигура, ему моя благодарность, сорок лет прошло, больше, выкинул имя мое из титров фильма навсегда (из экономических расчетов). Вот и второй акт, и пан Авель, Михаил Михайлович Яншин — этот тюлень малиновый с малиновыми губами, царство ему небесное! — портреты и других стариков Художественного, этих великих «гопников» Академического Художественного начала семидесятых годов. Это не пьеса для МХАТа!.. Пьеса не будет понятна публике!.. Фактов хватит, зачем слишком много, достаточно. Есть и Анатолий Смелянский с его критикой «лестницы Васильева» через 27 лет (после премьеры «Соло» 13 декабря), критикой мистерии «Моцарт и Сальери» на сцене «Школы драматического искусства», нет Олега Николаевича Ефремова, можно вспомнить, мы были дружны, я очень любил этого человека, он мне трубку мира подарил и письмо моей матери написал, удивительное… Итак, о теории, методе и практике злосчастных репетиций «Соло для часов с боем» от распределения ролей до премьеры на сцене филиала театра (бывш. Корша), есть материал. И еще — самое неожиданное — новый театральный роман от лица чужого человека — это я «чужой» (чуждый) — бесконечный монолог души молодой, иной, «униженной и оскорбленной»…

Декабрь 2021 года. Я рожден Художественным театром в декабре семьдесят третьего года как профессиональный режиссер, нельзя не помнить!.. На май 23‐го года намечена премьера «Западной пристани» Кольтеса на основной сцене МХТ. Начинающий художественный руководитель, как он сам себя называет, Константин Юрьевич Хабенский пригласил меня в дом. Чайка медленно поползет за кулисы, занавес распахнется и на планшете сцены предстанет, но — что? Что ожидает меня на священной сцене Художественного через пятьдесят лет помолвки, брака и развода? В мае — июне 73‐го Ефремов принял меня в стажерскую группу, ровно пятьдесят лет от этой даты до премьеры, вся жизнь, какая она будет, премьера, по какому тексту, автор кто? Не русский, нет! В Париже, в 92 году на сцене «Комеди Франсез» представлена была русская трагедия М. Ю. Лермонтова «Маскарад», так почему бы на сцене московского театра не представить французского классика авангарда, автора «Западной пристани», ушедшего из жизни от спида в сорок один год, Бернар-Мари Кольтеса!.. Вот что скажу — вот оно! Западная пристань — ангар мира, реальность, которой нет. Место условное, эпическое, мета-место, о чем свидетельствуют авторские ремарки, описывающие состояние погоды и времени, нет такого реального места с такой космической погодой. Будто Кольтес не пьесу писал, а поэму в монологах, диалогах и сценах. Жанр этой вещи — поэма в драме. Поэма в форме драмы. Поставить — невозможно! Невозможное — трудно!..

Я вернулся из Европы в Россию и застрял в Москве из‐за эпидемии и панкреатита на два года. В студии на «Белорусской» у Геннадия Кострова я продолжил работу над фильмом «Дау. Империя», блистательно снятым режиссером Ильей Хржановским. Теперь фильм, а для меня роман, окончен, восемь с половиной часов из жизни «утопии зла». Но не о том я беспокоюсь, кино — моя любовь, о которой никогда не забываю, от детских лет я охвачен этой волшебной страстью к образам сна в темном зале под треск кинопроектора, я о театре — в котором мой труд, мое терпение, мое рабское послушание выдуманному мной божеству, идолу, кумиру, господину. Я часто теперь из зрительного зала рассматриваю актеров, я всякий день встречаюсь с молодыми актерами последнего поколения на уроках мастерства. И я в тихом отчаянии от «плодов просвещения» последней четверти века. Что же сделалось со школой, которая мне была передана по наследству! Громко будет сказано, но простит меня всякий, кто прочтет небрежно эту случайную эмоцию, — я рукоположен моим учителем, Кнебель Марией Иосифовной, прямой наследницей патриархов отечественного театра, может быть, я самый неудачный наследник, но что поделаешь, если так случилось. Наследников не выбирают. И мне не стыдно заметить — что плоды театрального просвещения не настоящие, но пластмассовые, нет, не гнилые, они свежие, отличной формы, цвета, вида презентабельного, дорогого, но иллюзорные, правдоподобные, — постучишь пальцем по яблоку, а оно голосом змея тупо отвечает стучащему — не стучись, приятель, не откусишь, я пластмассовый фрукт… Что же делать, Адам?!

Но разве я сам не часть целой культуры и разве я чем-то и кем-то убережен и спасен от мертвых плодов из мертвого сада, если и сам могу быть таковым? Вот мое беспокойство, вся моя паника от будущего, или мои страхи по будущему: кто есть я сам, как незначительная часть всего, что называлось славным именем русского — и не злись на меня случайной молодости случайный почитатель — русского психологического театра. Я, разгромивший эту школу, выращенную на псевдорусской и совково-советской поляне, сам, вчера еще рубящий деревья под корень в саду патриархов, с отчаянием наблюдаю перемены. Невозвратимое, необратимое, бегущее в культурную «пробку» время спрашивает меня — зачем и про что я прожил пятьдесят лет в театре и не обманывался ли я!.. Хватит ли у меня бодрости, энтузиазма воскликнуть: Здравствуй, племя молодое, незаконное!.. Хватит ли у меня недюжинной силы, чтобы возродить традицию, которую вновь — другие обворованные поколения разрушат во славу прошлого!..

Из «Апокалипсиса»

И Ангелу Сардисской церкви напиши: «Я знаю о ваших деяниях и о том, что вы считаетесь живыми, хотя на самом деле вы мертвы. Будьте бдительны и укрепляйте то, что осталось, пока оно окончательно не умрет».

21 сентября 2021 года

Прохоровой Ирине Дмитриевне

(письмо в объяснение моих намерений)

Ирина Дмитриевна, добрый вечер, у нас в Париже теперь вечер. Наталья Исаева показала мне Ваше к ней письмо, хочу Вам ответить.

Первое и самое важное. Прошу Вас пока взять текст без моего Предисловия и познакомиться с ним.

Эти эссе Натальи Исаевой — особый, редкий случай. Они содержат в себе четыре составляющие: впечатления от увиденного произведения, пересказ видимых форм и действий, а также содержания произведений, и третья — толкования философские и метафизические — вместе с четвертой составляющей, которая и дает нам собственно теоретическую часть. Третья и четвертая составляющие прошли через мою проверку и редактуру (третья для меня была подлинным открытием, в четвертой же я профессионально компетентен) — и так, вместе с моими письмами и комментариями, был закончен этот текст. В других частях потребовались мои незначительные фактографические и всякие иные уточнения.

Что я могу как автор произведений (спектаклей) сказать, что мне говорить о превосходной компетентности материала этих эссе Натальи Исаевой! Мне нравится название, предложенное Натальей, «Годы странствий», нет, не об этом хочу сказать… Кто не мечтает прочесть убедительный текст о себе и своей работе, на которую положил лучшую часть прожитой жизни, и кто не мечтает оказаться внутри контекста единой мировой культуры, кому во снах не нашептывали великие имена: ты не ошибся в выборе друзей и наставников, кто не выращивал в себе амбиции первенства среди равных, если скажет кто-нибудь — только не я, мне все равно — не поверю! Наталья поверила в меня и с этой верою и верностью была рядом долгие годы и участвовала в творческом дискурсе, она соединила в цельную монографию воспоминания, заметки и тексты за двадцать лет и эту книгу эссе назвала «Годы странствий».

Теперь мне необходимо внимательно прочесть весь текст книги, чтобы составить Предисловие. О чем оно — оно для читателя с задачами определить его чтение не только как интересное и познавательное, но также и как научное, методологическое и теоретическое. Мне нужно время, но, может быть, мое Предисловие станет совсем иным, не таким, как планируется, время покажет, всякие события могут случиться! Да и Вам, дорогая Ирина Дмитриевна, нужно время на то, чтобы выстроить логистику издания. Пока Вы начнете и продолжите Вашу работу, я поспею с Предисловием. Этот вариант продуктивнее, чем ждать моего текста с целью избежать ошибок, я часто подвожу партнеров — и не по вредности характера, но по суете обстоятельств, в которых оказываюсь, а теперь еще и по болезни и нервному негативу, который меня преследует, я, как непроявленная черно-белая фотка, прячусь в письменном ящике московской квартиры.

Прошу Вас прислушаться к моему совету, впрочем, Вам виднее, как быть. Мне же нужно время! Не полгода, разумеется, но минимум месяц, постараюсь в два уложиться. Мне не резон расхваливать книгу о самом себе, но скажу Вам «тет-а-тет», что был бы счастлив, если бы русский читатель, любитель или профессионал, открыл для себя вдруг жизнь мою, ему незнакомую, длиною в двадцать лет на чужой территории. Этим изданием я лично хочу положить предел самодеятельному и беззаконному высказыванию многих квазиспециалистов о театре и режиссуре. Простите за подробное и потому долгое письмо.

Ваш Анатолий Васильев.

31 декабря 2021 года

Вступление

Вот такая складывается книжка… Скитания Анатолия Васильева за границей… Все-таки и сейчас для меня это немного — как пересечь Стикс, как выплыть на другой стороне. Это будут прежде всего васильевские годы изгнания, которые официально начались в 2006‐м (с моментами кратких возвращений, например, на постановку «Старика и море» как «оммажа» Юрию Петровичу Любимову — стена не была столь уж непреодолимой, или на более длительный период обманной, фальшивой операции по возвращению статуса художественного директора на Поварской). И еще немного — про временны´е рамки. Я начинаю свой рассказ с постановки «Амфитриона» в «Комеди Франсез» и довожу его до работы над «Дау». Потом что-то будет существовать еще, в этом нет сомнения, но «Дау» был прекрасным поводом подвести вот эту предварительную черту, он был примером общей работы, в которую Васильев так прекрасно вписался и где — все равно, на свой лад, по своей вечной привычке — остался стоять особняком. Да и само это мое решение все-таки обрезать историю нынешним, 2021‐м годом — оно сложилось почти случайно, просто потому, что в проекте «Дау», где Васильев принял самое деятельное участие как актер и как соавтор со своими четырьмя (а может, и с шестью?) фильмами, — в «Дау» Ильи Хржановского проявились и некоторые общие закономерности самого подхода к перформативным искусствам, к принципам физического действия, к визуальному образу, а также к работе с актером.

Книга выросла на основе моих статей и записей, которые я вела все это время, поскольку почти всегда была рядом — как сотрудник (сообщник), переводчик, отчасти — литературный консультант и критик, как ассистент. Трудные, мучительные, счастливые дни… Я рада сейчас, что какие-то мои тексты от тех времен остались в записях или публикациях, — сейчас вряд ли мне удалось бы вспомнить все эти подробности так ярко, непосредственно… Вряд ли нашлась бы заново та легкая, отчасти непочтительная интонация, которую дает лишь непосредственное общение. И вряд ли без этих текстов я вообще взяла бы на себя смелость рассуждать о режиссере Васильеве — хотя находилась в особенно ловкой, удобной позиции, чтобы видеть все одновременно изнутри и снаружи.

Ну и, наконец, это книга не обо мне, хотя глаза свидетеля здесь — мои, глаза поневоле пристрастные, — и голос тоже — мой. Я должна с полной честностью признать, что отношусь к каждому проекту, свидетелем которого была и в котором участвовала, как к своего рода детективной головоломке, пытаясь в первую очередь разгадать тайну, пытаясь понять смысл, метафизический смысл увиденного. И поверьте, все тут вовсе не так очевидно! Анатолий Васильев никогда не разъясняет последние смыслы ни актерам, ни помощникам: он считает, что если что-то назвать и объяснить — оно попросту исчезнет! На самом деле я стремилась в какой-то мере к моему собственному (очень субъективному) анализу и даже деконструкции, разбору его работы на элементы… Ну и, в конце концов, как учил и проповедовал датский теолог Сёрен Кьеркегор (а он-то уж был поистине великим философом!), в метафизике все должно основываться на субъективности и страсти (Lidenskab).

Книжка эта не столько даже об итогах, сколько о корябающем, обжигающем присутствии, о свидетельстве истинного творчества. Не столько о спектаклях или фильмах, сколько о том ошеломляющем удивлении, которое на тебя обрушивается, пока смотришь, как это делается, смотришь на уже сделанное, — и пока одновременно можешь реально обсуждать, спорить, восхищаться живой работой… В общем — мне повезло. Надеюсь, что отпечаток, тень этого везения видна и тут, продолжая просвечивать сквозь все эти тексты.

Сама я начала работать с Васильевым с весны 2001 года, на Международной театральной олимпиаде, многие театральные события которой проходили в новом здании театра «Школа драматического искусства» на Сретенке. В той работе — еще достаточно технической, в основном переводческой — не было ничего примечательного. Я вообще плохо тогда понимала, куда попала и чем занимаюсь. Позвал меня на Сретенку Василий Скорик, соратник мастера по «Шести персонажам», ну а со стороны Васильева решение пригласить меня было актом чистейшей филантропии (или сострадания), когда он по мере сил вытаскивал меня из той ямы, куда я рухнула после гибели мужа, Сережи Исаева, ректора ГИТИСа, расстрелянного летом 2000‐го года заказными убийцами… (В этот год в июле месяце убили актера театра Владимира Лаврова.) Я очень смутно помню и конец 2000-го, и начало 2001-го. Помню яснее, как среди прочих мероприятий, пусть даже значительно более ярких и уникальных, Коко, наша несравненная Мишель Кокосовски (Michelle Kokosowski), сподвижница Кантора и Гротовского, французская подруга Васильева и директриса Экспериментальной академии театров (L’Académie Expérimentale des Théâtres), организовывала серию показов молодых французских режиссеров и выставку «Оружие поэзии» («Les Armes de la Poésie»). Там были представлены четыре западных имени: Пьер-Паоло Пазолини, Бернар-Мари Кольтес, Жан Жене, Хайнер Мюллер. К импровизированной выставке на Поварской были спешно добавлены фотографии и материалы о Сергее (у него в серии «Классики авангарда. Открытое пространство» вышли к тому времени наши с ним переводы и небольшие исследования Кольтеса, Жене и Беккета). Я клеила фотки и картинки на планшеты, переводила тексты и надписи, была уже им всем бесконечно благодарна за эту память, — но никогда не забуду мастера, ползающего на коленях среди рулонов бумаги и приколачивающего гвоздями рамы к выбеленным стенам класса физических тренингов… Никогда не забуду этого первого настоящего знакомства…

После всех пышных и невероятных событий Олимпиады я уехала в Англию, где друзья нашли мне постоянную работу в Лондоне и Оксфорде (к тому времени у меня за плечами уже были две индологические книжки на английском и постдокторантура в Оксфорде, «Wolfson College»). Я продолжала и какие-то проекты в Лионе: важнейшем городе для Сергея, куда переехала из Парижа знаменитая театральная школа ЭНСАТТ с улицы Бланш (ENSATT — École Nationale Supérieure d’Arts et Techniques du Théâtre / Национальная высшая школа театральных искусств и техник). Там Сергей поставил два дипломных спектакля со студентами-выпускниками. Директор этой театральной школы, Патрик Буржуа (Patrick Bourgeois), по собственной инициативе и собственному сердечному желанию организовал вечер памяти Исаева… Я приехала в Лион из Лондона вместе с полудюжиной других приглашенных; тогда-то и возникла неожиданная идея по поводу создания в ЭНСАТТе режиссерского отделения… (Я еще расскажу об этом подробнее в главе о театральной теории и педагогике Васильева.) Патрик Буржуа тогда впервые задумался о приглашении мастера художественным руководителем всего факультета. Буквально же было произнесено следующее: «Если ты приведешь мне Васильева, я дам ему карт-бланш. На учебную программу, структуру курса, на число студентов в группе; я выбью ему приличный трех-четырехлетний бюджет…»

Но пока что я занималась своей индологией в Лондоне и Оксфорде, откуда меня по соглашению отпускали всякий раз на полтора месяца в году на устные переводы в ЭНСАТТе (там над дипломными спектаклями студентов-актеров работал теперь не Сергей Исаев, а Сергей Голомазов, педагог из ГИТИСа)… Между тем еще летом 2001 года Васильев начал в «Комеди Франсез» переговоры о постановке мольеровского «Амфитриона». Я приезжала тогда к нему из Лондона в Париж на один день, с утренним и вечерним билетом «Евростара» в кулачке, без багажа, с каким-то глупым елочным шариком, прицепленным к дамской сумочке, мы говорили о возможном спектакле — а я о первых предложениях лионской школы… Это было летнее, солнечное воскресенье, мы вошли возле Северного вокзала в ресторан «Терминюс» с этими всякими их гадами морскими, Васильев заказал огромное двухэтажное блюдо немыслимых устриц, крабов и ракушек, при этом отрывавшаяся подметка его ботинка была прикручена к ноге шнурком. Вышколенные официанты в длинных фартуках до земли и бровью не повели: солидный клиент, сразу видно, ça se voit! А я уже знала, что начиная от французского Рождества буду так или иначе работать в Лионе на актерском факультете, в общей сложности почти два месяца подряд, так что — на скоростном ТЖВ — я могла легко удирать в Париж в какие-то дни репетиций — и, конечно же, могла договориться и приехать на премьеру в начале февраля… Такая была удача, такое было везение! Я просто боялась поверить этому раскладу.

С него-то все и началось!

И несколько слов о названии книги. Оно украдено у Гете: первые мысли о написании романа «Годы странствий Вильгельма Мейстера, или Отрекающиеся» («Wilhelm Meisters Wanderjahre oder die Entsagenden») возникли у Гете, еще когда он заканчивал свои «Годы учения Вильгельма Мейстера» («Wilhelm Meisters Lehrjahre»)… «Главный вопрос, о котором предстоит говорить по поводу романа, — писал Гете Шиллеру в июле 1796 года, — это где оканчиваются „Годы учения“, которые, собственно, и должны быть даны, а затем — насколько нужно в дальнейшем еще раз выводить на сцену все тех же действующих лиц… Что необходимо по отношению к предшествующему, должно быть сделано, так же как нужно предуказать последующее, но для читателя должны остаться зацепки, которые, как и сам план, указывают на возможное продолжение…» Однако к работе над романом Гете приступил только одиннадцать лет спустя, о чем есть запись в его дневнике: «Утром в половине седьмого начал диктовать первую главу „Годов странствий Вильгельма Мейстера“ (17 мая 1807 г.)». Сюжетно это сочинение открывается письмами к Натали (Natalie)… Таким образом, с самого начала «Годы странствий Вильгельма Мейстера» (мастера Вильгельма) были задуманы как собрание новелл, скрепленных обрамлением — повествованием о путешествиях, предпринятых по велению тайного «Общества башни» (в новом романе его члены называются — «Отрекающиеся»).

Еще один текст, к которому отсылает название книги, — это пьеса Алексея Арбузова, которого Васильев знал со времен своей режиссерской юности. Арбузов видел и очень ценил «Сказки старого Арбата», поставленные студентом Васильевым в Учебном театре ГИТИСа…

Из пьесы «Годы странствий»: «…Уходят дни. Когда я был мальчишкой, я думал, что дни не исчезают бесследно, а уходят куда-то и там живут своей постоянной, неизменной жизнью. — Куда уходят дни, сержант? — А куда им уходить? Они тут, при нас. Хорошо прожитый день и после нашей смерти жив остается…»

Глава нулевая, предварительная. Онлайновый показ «Маскарада» Васильева, поставленного в «Комеди Франсез» тридцать лет назад

Премьера спектакля состоялась 23 мая 1992 года

Постановка Анатолия Васильева

Текст Михаила Лермонтова

Производство «Комеди Франсез» («Comédie-Française»)

Хореография: Сесиль Бон (Сécile Bon)

Сценография: Игорь Попов (Igor Popov)

Костюмы: Борис Заборов (Boris Zaborov)

Свет: Анатолий Васильев и Игорь Попов (Anatoli Vassiliev, Igor Popov)

Музыка: Александр Глазунов и Камиль Чалаев (Alexandre Glazounov, Kamil Tchalaev)

Играют: Jean-Luc Boutté, Richard Fontana (потом Christian Blanc), Valérie Dréville, Eric Frey, Jean Dautremay, Céline Samie, Catherine Salviat, Nathalie Nerval, Didier Bienaimé, Sohpie Caffarel, Caroline Appér

Беатрис Пикон-Валлен (Béatrice Picon-Vallin): «Маскарад» Михаила Лермонтова, поставленный Анатолием Васильевым в Доме Мольера в мае 1992 года (это была новая пьеса, вошедшая в репертуар «Комеди Франсез», а вместе с тем спектакль первого российского режиссера, приглашенного в эту труппу), несомненно, стал приключением, — со всей храбростью и рисками, которые это повлекло за собой. Прежде всего риск существовал для Жака Лассаля, вставшего во главе учреждения, члены которого (также и в связи с постановкой «Маскарада») с удовольствием начали отстаивать чисто французскую идею творчества, — он возглавил энергичную программу, начатую еще Антуаном Витезом и открывающую дорогу зарубежным авторам и режиссерам с других континентов, будь то континенты географические или художественные (скажем, кинематографические)…

Французские критики почти единодушно отвергают спектакль. Тут нужно сделать два замечания: с одной стороны, трудно, если не невозможно, составить себе представление о премьере, то есть, в общем, о первой встрече с публикой спектакля, который пока еще не существует и будет действительно существовать только тогда, когда сцена и зал сформируют его вместе, общими усилиями; с другой стороны, это ведь те же самые критики, которые были крайне раздражены показом «Серсо» в Бобиньи, — а ведь это спектакль, который вызвал безоговорочный энтузиазм их европейских коллег. Итак, создает ли театр, который практикует Васильев, особые проблемы для французской публики?

«Un combat sans merci» («Безжалостная битва»). Revue «Théâtre / public», 1992 год

За стеклом: «Маскарад» тридцать лет спустя. Естествоиспытатель Васильев дает сеанс игры в «Комеди Франсез»

Вот прекрасный пример, чистый пример опыта на выживание предмета искусства: первый спектакль, поставленный Анатолием Васильевым за границей, а теперь, в ковидные времена, представленный онлайн. Прошло почти тридцать лет. Я, скажем, вообще увидела его впервые — вживую не привелось, а на экране Васильев всегда показывал две-три сцены своим ученикам: в Москве, во Флоренции, в Афинах, записи на видео не попадались, да и не могли (фильм-спектакль был снят и смонтирован французским Институтом кинематографии и охранялся правами театра сроком в 20 лет)… Поставленный в роковом 17‐м году «Маскарад» Мейерхольда стал (в не менее тяжком 38‐м!) последней постановкой Мастера в Ленинграде… Знаменитые картинки северной Венеции Головина с его пятью расписными занавесами и роскошными, причудливыми маскарадными платьями, своеобразная «комедия дель арте» в сталинском травестийном Петербурге… В конце столетия, в 92‐м, — тот же Лермонтов, та же пьеса в стихах — первая постановка русского режиссера перестроечных времен в космополитичном Париже, первая постановка Лермонтова на французской сцене и первая — русского режиссера в «Комеди Франсез»…

Неожиданный подарок судьбы, или роковой случай: молодой еще (не по возрасту — ему 47 лет) московский режиссер после ошеломительного успеха «Шести персонажей» вдруг получает в 89‐м году приглашение в Пикколо театр (на постановку) от самого Стрелера и не соглашается, а в 91‐м году приглашение от Жака Лассаля (Jacques Lassalle) поставить спектакль в главном театре Франции, в легендарном «Комеди Франсез», — и соглашается… Сам Лассаль вспоминает в одном из интервью о том, как ему хотелось раскрыть свой театр новым веяниям и новому репертуару, он без запинки перечисляет множество русских авторов: от Грибоедова и Гоголя до Булгакова…

Васильев уже принял предложение Лассаля, но ему хотелось «размять пальцы» перед игрой. В феврале 92‐го года он проводит стаж в Брюсселе, куда на две недели приезжает и совсем молоденькая Валери Древиль (Valérie Dréville), только недавно потерявшая своего наставника по русской душе и русской тематике — Антуана Витеза (Antoine Vitez). Там же, на стаже, сидит и переводчик — новый французский перевод пьесы был заказан Андре Маркóвичу (André Markowicz). Работа идет в привычной для режиссера технике психологического этюда (для жанровых сцен, которых много), но очевидно, что диалоги будут разобраны в концептуальных, игровых структурах, — Васильев пробует эту технику для новичков стажа. Валери не участвует в общей актерской практике, она тихо сидит в уголке, недоумевает, любопытствует, восхищается… Она уже прошла конкурс на роль Нины, за плечами у нее несколько серьезных ролей в театре, но вот перед глазами начинает складываться что-то совсем новое… Рассказывая через несколько лет об этом начальном этапе работы, Васильев говорит, что благодаря бельгийскому стажу Валери пришла в спектакль на две недели раньше прочих, а Жан-Люк Бутте (Jean-Luc Boutté), сыгравший роль Арбенина, присоединился к команде на две недели позже, к его огромному сожалению, — поскольку был занят в другой постановке как режиссер.

Так или иначе, работа пошла. Валери сама теперь часто бралась за этюд, хотя пробовала эту незнакомую технику с более молодыми партнерами, с Дидье Бьенеме (Didier Bienaimé), например, игравшим роль Князя. Бутте, по ее словам, две недели довольно замкнуто и мрачно просидел на стуле в репетиционном зале, слушая длинные тирады Васильева, а по большей части просто уткнувшись колючим носом в текст. Пока, наконец, в один прекрасный день не сказал режиссеру: «Успокойся, не нервничай, не волнуйся. Я все понял».

Над сценографией с Васильевым работал его постоянный художник, верный рыцарь до самой своей смерти — Игорь Попов. Филипп Лягрю (Philippe Lagrue), который был завпостом и отвечал за «Зал Ришелье» («Salle Richelieu») (а потом, позже, работал при Васильеве и техническим директором и даже художником-декоратором), вспоминает сейчас, что Васильев максимально обнажил и раздвинул пространство, содрал со сцены боковые кулисы, всю лишнюю обшивку, но зато перегородил пространство поперек, от арьера до «красной линии», прозрачной стеклянной стенкой с прорезанными арками (стекло должно было выходить в зал и упираться в первые ряды, но такую «смелость» пожарники запретили)… В деревянном настиле планшета сцены были предусмотрены дыры, продольные щели: в них должен был помещаться небольшой оркестрик музыкантов — торчать там на всем протяжении маскарадного действия. В конце концов композитор и музыкант Камиль Чалаев, его команда и хор оказались за кулисами, в арьере и в ложе бенуара со стороны «сада» («côté jardin»). Попов таким образом зеркально продлил по левой стороне архитектуру «Зала Ришелье»… А по самому краю авансцены, шурша юбками, проходила Баронесса Штраль (Catherine Salviat)…

Про костюмы надо сказать особо — их делал недавно ушедший от нас выдающийся художник и сценограф Борис Заборов (совместно с Васильевым и при участии Попова). Они вместе шли, конечно, от маскарадных прикидов для вполне искусственной, барочной игры, но Борис довел идею праздничных перевертышей (в эскизах, а потом и в самом изделии) до предела. С одной стороны, костюмы зачастую подчеркнуто элегантны: что-то вроде изысканных вневременных нарядов, бальных, белых платьев на корсетах с затянутой талией для дам, мундиров или черных фраков, сюртуков и узких длинных пальто для аристократичных господ… Но вот маскарадные юбки на неведомых, скрывающих лица фривольницах и субретках оказываются оформлены полукружием спереди, так что видны животы, ножки и «треугольники» на белых колготках (актрисы наотрез отказались показывать свои обнаженные «треугольники», о чем они дружно заявили Васильеву!). Сами же маски (никакого намека на длинные клювы, на «венецианскую бауту») — это либо круглые черные очки, какие обычно носят слепые, либо закрывающие всю голову, зашнурованные чехлы, похожие на личины женщин-доминатрикс в садомазохистских забавах. Кажущееся — нереально: зеркала и многослойные стеклянные перегородки, многократные отражения, двойники и неузнанные маски, наперсницы и любовницы с закрытыми лицами — настоящее марево сна, натуральное продолжение игорных салонов и музыкальных гостиных… Для меня же, с экрана монитора видно не столько светское общество в его бездушной механике этикета, сколько струящийся маревом, двоящийся, пугающий и насмешливый мир автоматов из «Песочного человека» Гофмана.

Да что там говорить — навсегда запоминаются и попарно танцующие барышни, похожие на заведенных механических кукол, и железный павлин, кружащийся на своем пятачке в углу залы, вскрикивающий по-человечьи и поминутно распускающий фиолетово-зеленый хвост. И болезненно чувственный, андрогинный контртенор в прилегающей к черепу шапочке с прицепленными снизу перьями, с крашеными губами и обведенными синевой веками. Его ария (романс Нины композитора Глазунова) повторяется и в сцене бала, и в сцене гибели Нины, но вся вычурная глазуновская музыка, написанная специально для постановки Мейерхольда, адаптирована и перестроена Камилем Чалаевым, дотянута до диссонансной крайности, до высокой, срывающейся струнки извращенной страсти… А обраткой всегда служит преувеличенная, подчеркнутая невинность и детское простодушие: вот Валери поет, сидя у пианино, этот романс срывающимся, нестройным детским голоском — но как же он одновременно отражает и дублирует вокальное «кукольное» исполнение! Вообще, роскошь и декадентская нега всего головинского стиля здесь либо существенно упрощена, избавлена от нагромождения деталей, либо наоборот — утончена, вытянута в тонкую проволоку, острую, обвивающую глядящего, осторожно колющую своим острием… Совсем как проволочные каркасы, которые полагается прятать в юбках, здесь играют не только роль кринолина, но и бесстыдно вытаскиваются наружу, куклы носят их на голове как странные абажуры, Валери в финальной сцене раздета до трогательной льняной блузочки с падающими лямками — и до нижней каркасной юбки, так похожей на прозрачный жесткий кринолин любимой куклы Казановы у Феллини (как говорил Васильев). Может, только баронесса Штраль осталась по стилю истинным «оммажем» предшественнице в своем пестром тяжелом платье, словно напрямую пришедшим к нам из петербуржской Венеции Головина… Мне виден тут очень четкий расклад, явственно проступающий уже в костюмах: Баронесса и Князь (почти «старый театр»), а напротив — другая пара (Нина и Арбенин), для которой все смыслы и силовые линии проходят совсем иначе. Облик Князя меняется внешне гораздо позже, ближе к концу — когда тот начинает понимать, под какие колеса попал…

Смерть. Разнообразные, разномасочные лики смерти, от которых некуда деться. Не стоит забывать о том, что она заглядывала на эту постановку и реально, по человечьей судьбе — совсем еще молодой Ришар Фонтана (Richard Fontana) умер через два дня после премьеры от спида, сам Бутте, уже тяжело болевший к первым репетициям, скончался через полтора года (рак), исполнитель роди Князя (Дидье Бьенеме) скоропостижно умирает на съемках через несколько лет (сердце). Сам режиссер заболевает на многие годы депрессией… Но эта же стихия глубоко встроена, внедрена в самые ключевые, забойные образы спектакля: это лицо механической смерти, смерти-игрушки, — или же смерти-игрока. Сухая нога, костяная, мертвая нога Арбенина, заключенная в кожаную лангету, как в ботфорт. Его черное инвалидное кресло — словно небольшой катафалк, победно въезжающий в скопище гостей (это кресло заприметил Васильев в Брюсселе еще во время стажа)… Светлый ангелок-ребенок в прозрачных одеяниях, в юбочке и коротких штанишках: ему так хочется уберечь Нину, он все крутится-вертится вокруг бокала с отравленным мороженым, рассыпает вокруг сухие смолотые травы, тайный порошок — защитным оберегом?.. опасным зельем?..

Но и само представление — это игра со смертью, забава по ее правилам. Анатолий Васильев любит пугающие аттракционы. Карточная, азартная игра в банк, с ее ожиданием (в настоящем, не сценическом времени), когда же выйдет нужная «девятка», и с этим духом последней интриги, а вместе и шулерского фокуса — а ведь на эту самую «даму пик» поставлена и человеческая жизнь! Арбенин, игрок (до мозга костей), демон игры, — он в родной стихии только за карточным столом — там он и царь и бог, жаль, достойного соперника не видно (ну да, это партнерша смерть так удачно спряталась снова под распечатанной колодой карт!)…

А вот слова Васильева, когда он вспоминает о действии сейчас, двадцать восемь лет спустя (в это время он находился в стационаре больницы, в которую вдруг загремел с двумя болезнями сразу):

Спектакль не работался на ситуативных структурах, ты ошибаешься, если так думаешь, — это диалоги, концептуальные диалоги. Параллельно на Поварской во время репетиций «Маскарада» был сыгран вечер диалогов на пятилетие театра, 24 февраля, я не прилетел из‐за стажа. Именно в тот вечер были сыграны: Платон, «Государство» с Владимиром Лавровым, ты видела, и Томас Манн с Ларисой Толмачевой, а также Достоевский, которого я никогда не показывал, с Чиндяйкиным… Вся работа над «Маскарадом» вышла из диалогов с Казариным, но из‐за того, что актер изо дня в день кончался (проклятый спид!), я не сделал до конца эти диалоги и затем их купировал. Нет, ты можешь очень круто ошибиться, не зная предыстории и самого предмета. В чем же он? В антиномии: паражизнь — метафизика. Поскольку русская метафизическая драма всегда «перемешана» и в ней всегда присутствует крутая жизнь фигур, то психика просачивается низбежно сквозь концепт и заявляет о ситуативности… Ну а сами эти диалоги двух игроков, которыми прошита вся ткань пьесы, звучат, к примеру, так: «Арбенин: Вам надо испытать, ощупать беспристрастно / Свои способности и душу: по частям / Их разобрать… Казарин: Что ни толкуй Волтер или Декарт — / Мир для меня — колода карт, / Жизнь — банк; рок мечет, я играю, / И правила игры я к людям применяю»… В итоговом сценическом варианте «Маскарада» обе эти фигуры по существу скатились вместе ртутными шариками, слившись в образе Арбенина, чтобы в эпилоге снова раскатиться по разные стороны (в пугающее и гротескное двойничество теряющего рассудок Арбенина и фантома-преследователя Неизвестного)… «Имя это впервые появляется на французской сцене в 1992‐м году, а в последний раз в 2018‐м, с этим именем я и ухожу со сцены» (Васильев. Из «Записок неизвестного режиссера»).

Но какой же красоты и убедительности получился спектакль! И как — по прошествии времени — все видится иначе… Потому что был потом у Васильева и чеховский «Рассказ неизвестного человека», ну и, конечно, «Дау»… Вспоминается еще одна игра с куклами и автоматами — это его «Тереза-философ» в «Одеоне», где для Валери ироничная роль была выстроена на вербальных структурах. Однако же все автоматы и игрушки в «Терезе» — автоматы веселые (потому что порнография довольно холодна внутри — но сама-то функция игрушек более радостная, «плезирная»). Внутренний же вектор «Терезы» для меня прямо противоположен — в игре выигрывает женщина — и она уходит на сторону жизни. Через женщину все меряется и вознаграждается… Там-то любовь вполне нашлась — и всё прикрыла краешком своего платья. А вот в Лермонтове и Чехове (как их прочитал режиссер Анатолий Васильев) центральный персонаж — игрок, и он играет со смертью (как в «Седьмой печати» у Бергмана), разве что — за неимением достойного соперника — еще и за саму Смерть, от ее лица…

Здесь, в «Маскараде», внутри лабиринта действия постепенно обнажаются непреодолимые, демонические силы. Ведущие свою родословную буквально от лермонтовского «Демона». Тут просматриваются все измерения: и тонкая, вывязанная бисерным плетением психология, и невероятная визуальная красота, и чистая метафизика диалогов… Но еще, в дополнение к этому — как ни странно (хотя чего уж странного, если искать переклички с последним спектаклем Мейерхольда) — соединение с нашей историей, русской историей, этой страшной судьбой, которая ведет свой, отдельный счет в этой игре. Рок, но не просто трагедия запутавшихся людей — одновременно и трагедия народа, нации… Признаться, я не ожидала, что проступит именно эта сторона. А она очень видна под лупой времени, как раз на поверхности телеэкрана… Вот это понимание суда Божьего, вплетенного в кровавую раму страны…

И я не имею в виду противостояние Арбенина как романтического героя обезличенному, конформистскому обществу. Скорее видна безнадега, вот эта погребенность под слоями земли, что чуть прикрыты досками, под слоями разбитого стекла, под разводами крови — как в «Дау» (в Институте внутри его «Империи»), — из которых нет выхода. Потому что под таким углом — меняется и сама рама, в которую вписано действие. Не просто тонкое понимание человеков (стоящих пред оком Бога), но понимание еще и судьбы страны (пред тем же оком Божьим). Вся наша история в ее лермонтовском изводе — то есть взятая под знаком Рока и свободы… А вот метод постижения тут чисто васильевский — это свобода, о которой скажет в недавнем своем интервью Валери Древиль… (отсюда — насущная необходимость школы этюда, спонтанности, почти болезненного внимания к индивидуальности, к внутренней натуре актера). Того, кто играет? Нет, не так. К персоне! Того, кто участвует в действии. В своей жизни и в чем-то большем… В своей жизни, в искусстве, в общей судьбе.

Сейчас становится очевидным, насколько сложно задуман Арбенин. Он идет для Анатолия Васильева внутри какой-то очень важной линии его представлений о вселенной — и об истории: это лермонтовский Демон — Арбенин — Неизвестный (из новеллы Чехова) — Директор Института Крупица (пожалуй, и Медея Хайнера Мюллера, которая по самой сути своей — «ни женщина, ни мужчина»)… «Обсидиановый нож», как сказал недавно мой приятель по иному поводу. Не железный, нет, из другого материала, более древний. Рассекает так же отлично, как сталь. Ломкий и острый камень. Этот нож не против другого, не против любимого человека (хотя только любовь разрешит подойти на расстояние достаточно близкое для ножа), даже не против конкретного общества. Этот нож направлен против мироздания в целом!..

Да, речь идет именно о концепте, о том, что это вовсе не история психологических отношений, хотя Нина вполне чувственна, вполне ранима. Валери прекрасно развернула, раскрыла свою героиню (с ее «девчачьим» кокетством перед Князем — и до трагического умирания, до размазанной синей туши, которой она плачет, до этой души, которая отрывается от тела, встает и как бы медленно выходит в дверной проем ложи бенуара). Через Нину (как через женский персонаж) можно увидеть прежде всего чувственную стихию — и только в последнем диалоге с Арбениным она входит наконец в концептуальные построения. (Еще от древних греков, от пифагорейцев: женское/влажное — мужское/сухое; женское скорее как душа (ψυχή), а мужское как дух (πνεύμα), хотя они и переплетены, и соединены…) В эпилоге Нина, как эта вечная мировая душа, так и останется немым свидетелем сидеть и смотреть на происходящее — совсем как мертвая Зинаида Федоровна выслушивает последние признания героев в Чехове… Арбенин воплощает иную сущность, он и находится в ином, подлунном мире, это там он наматывает круги диалога вокруг своей жертвы и любимой, едва успевая пригибаться в арках, яростно проезжая сквозь них в своем инвалидном кресле… Как черный коршун, — да нет, как Мефистофель, любящий и ученых схоластов, и алхимические опыты, и игру… И все-таки это не чистое Зло как противоположный Добру математический знак. Это скорее любопытствующий, недоумевающий, испытующий дух, который всегда жесток. Как жесток революционер или художник. Он ведь всегда останется террористом по отношению к наличной действительности… И сам спектакль, хоть и отталкивался от психологических структур и мотивов, укоренялся в них, в последнем диалоге явственно выходит за их пределы. Та сценография, которую придумал и вытребовал себе постановщик, и те костюмы и маски, и те дыры в полу, и тот «карточный» характер Игрока — это все нужно было для чего-то большего.

Арбенину хочется «проверить», «испытать» мироздание — а вовсе не только Нину, как бы попробовав на зуб чистоту ее любви и свет ее смерти… Внутри своей физической лаборатории, как алхимику, ему хочется посмотреть: а нельзя ли переменить все устройство вселенной, саму человеческую природу, если уж она явно недоделана? Или же сделана недостаточно хорошо? Я вспомнила, как Неизвестный в постановке по Чехову собирает в сетку-авоську стекло (пустые, распитые бутылки), чтобы потом превратить его в символическую фигуру Генерала, тайного советника — да потом и взорвать его к чертовой матери…

Естествоиспытатель! Испытатель естества: как из него получить, силой выжать дух? Как получить его возгонкой не из жалости или сострадания, а внутри вот такого пристального наблюдения художника?.. Где жалость и любовь заранее сублимированы — или же употребляются как инструменты: как щипцы, которыми тягают расплавленный металл, как масонский молоток, как алхимический тигель. Чтобы вначале посмотреть — а потом выжечь лишнее… И еще одна вещь: в том, что Арто звал «жестокостью», а я зову страстью, иногда заложен очень мощный импульс — любви, страстного, мучительного милосердия… Болезненного сострадания? Короче — преобразованной чувственности. Трансформированной… Она более верна, что ли… куда более точна, чем то, что просто подарено природой…

Я помню, как всегда удивлялась, что Васильева называют неоклассиком (видимо, из‐за его перфекционизма, а также любви к Античности, к белому цвету, к чистым линиям). Он-то, конечно, неоромантик! Ему с Пушкиным легче, но сердечное влечение, иррациональное — пожалуй, подтягивает его как раз к Лермонтову…

Но как бы то ни было, эта постановка во многом осталась для самого режиссера Анатолия Васильева воспоминанием о тяжелой травме: на премьере французская критика разнесла «Маскарад» полностью и единодушно, французская публика поодиночке вставала и выходила из зала со словами — «стыд!», дружно орала с галерей — «merde!»… Притом что это один из самых цельных и ясных, самых прозрачных его спектаклей, как я это увидела сейчас… Но французы очень тяжело отлипают от театра не-рутинного, не-риторического… Вот понадобилось почти тридцать лет, чтобы «Маскарад» был причислен к лучшим, магистральным постановкам «Комеди Франсез». Ну что же! Тут напрямую прочитывается и печальная миссия французской критики, которая в большинстве своем исключительно консервативна и эстетически развита, да и в целом — недалёка: особенно те рецензенты, что предпочитают по приглашениям ходить в эту самую «Комеди Франсез» на премьеры и фуршеты (как, впрочем, и русская критическая команда нынешнего поколения, по мнению Васильева, уже безнадежно прикормленная двумя МХАТами — на Тверском и в Камергерском)…

«В Москве два МХАТа — старый и новый! И оба каменные!» (Васильев. Капитан Лебядкин из «Параутопии»).

Правда, тут сказывается и разница тишины (паузы), разница языка, разница культур: интонации, которых добивался режиссер, — это интонации вполне русские, вовсе не просторечные, даже аристократические, но и другие, очень отличные от французской банализованной светскости… Ну а переводчик Андре Маркóвич совсем недавно, уже спустя чуть ли не тридцать лет так высказался в своих публичных фейсбучных записях: «„Чужие, или Иностранцы в доме Мольера“. Так Мишель Курно (Michel Cournot) назвал свою газетную статью в „Монде“, чтобы уж наверняка уничтожить нас, иностранцев, то есть Васильева и Маркóвича. Я никогда так и не простил ему этих слов, я никогда в жизни даже не заговаривал с ним снова, но, как я признал потом в своей заметке 2015 года, Курно по сути был прав. Мы чужие здесь… и даже то, как я перевожу, так и осталось здесь чужим».

И в заключение — слова о Жан-Люке Бутте из письма Валери — письма, полученного опять же совсем недавно, уже после онлайнового показа:

Затем однажды вспыхнула какая-то искра, и он явил вдруг сияющий, огненный образ Арбенина.

Мы были очень близки.

Друзья? — да нет, не особо. Он произвел на меня глубокое впечатление, оставаясь при этом очень скромным.

Но работа этюдом уже… как бы это сказать? Заставила нас встретиться, заставила сблизиться.

А что там было между нами? — была любовь, конечно, но не любовь по жизни, а любовь артистическая…

В последний день представления «Маскарада» он выставил всем выпивку и произнес речь в мою честь.

Это был его способ остаться рядом со мной и явным образом показать мне это — я ведь уже сообщила всем, что ухожу из «Комеди Франсез»… Чувствовалось, что мои товарищи почти сразу же стали со мной заметно холоднее.

И в тот вечер, после последнего представления, после прощального стаканчика вместе со всей нашей командой, я забрала вещи из своей гримерки и покинула этот театр.

Я никогда больше не видела Жан-Люка, он умер полтора года спустя. (Из письма Валери Древиль автору книги.)

Ну а Валери… она уехала в Россию, в театр «Школа драматического искусства», для нее открылась совершенно новая творческая жизнь… В Москве, куда она так и продолжала приезжать к мастеру, в конце концов началась ее работа над спектаклем-мистерией «МедеяМатериал» Хайнера Мюллера.

Глава 1. «Амфитрион» Васильева в «Комеди Франсез»

Режиссерская постановка: Anatoli Vassiliev

Актеры «Комеди Франсез»:

Thierry Hancisse: Созий

Jean-Pierre Michaël: Юпитер

Éric Ruf: Амфитрион

Éric Génovèse: Ночь

Florence Viala: Алкмена

Alexandre Pavloff: Навкрат

Jérôme Pouly: Меркурий

Céline Samie: Клеантида

Jacques Poix-Terrier: Аргатифонтид

А также:

Gilles Delattre: Полид

Pierre Heitz: Позикл

Daryoush Tari: сантур и ударные

John Livengood: звуковой синтезатор в реальном времени

Kamil Tchalaev: сольное пение и музыкальные инструменты

Ассистент: Sergueï Vladimirov

Сценография и свет: Anatoli Vassiliev и Vladimir Kovalchuk

Оригинальная музыка: Kamil Tchalaev

Визуальная идея сценографии Амфитеатра в Помпеях: Boris Zaborov

Тренинг по тай-чи: François Liu Kuang-Chi

Вербальный тренинг: Valérie Dréville

С 16.02.2002 по 30.06.2002 спектакль шел в «альтернанс» с другими постановками в «Зале Ришелье».

Жан-Пьер Тибода (Jean-Pierre Thibaudat): Белое пространство. Начиная с 1 декабря по четыре раза в неделю Валери Древиль тренирует актеров этого дома, который когда-то принадлежал и ей самой. «Это просто вербальный тренинг», — говорит она, — тот, что она практиковала «месяцы и месяцы кряду» в Москве. «Это их интересует, потому что все тут невероятно показательно и наглядно. Все дело в сознании, все происходит в спокойствии и не зависит от физической силы: мышцы тут практически не задействованы. Мы не просто посылаем голос, звук должен лететь как стрела. Конечно, двух месяцев тут недостаточно», — признает Древиль. Сам Васильев говорит об этой работе над «Амфитрионом» как о «позитивном компромиссе». Тем не менее, уточняет актриса, «все это вызывало явное беспокойство среди французских актеров. Такой ведь и должна быть настоящая встреча. Возможно, для них время тоже разделится на две части — до и после Васильева».

Французские актеры обнаружили само это сонорное пространство довольно поздно. В дополнение к работе с Валери Древиль и уроками тай-чи Васильев долгое время работал с ними над звуковой партитурой и «утвердительной» интонацией повествования. Нерегулярный метр, использованный Мольером для написания этого произведения, весьма в этом помогал. «Уверенность пришла постепенно, по существу только ко второму месяцу репетиций; я это вдруг почувствовал», — улыбается Васильев. Эта работа над диалогом (по существу без какой-либо режиссерской постановки) заняла две трети репетиционного времени. Будем надеяться, что и сама постановка останется «прозрачной»: «Нам нужно теперь объединить текст диалогов и текст постановки», — сказал Васильев две недели назад после первой репетиции, на которой была проведена работа по соединению, «сшиванию» вместе двух этих элементов. Правда, на подмостках все это вызвало у актеров вполне понятное напряжение. Ответ будет дан сегодня.

«„Amphitryon“ va vous… intoner» («„Амфитрион“ заставит вас… интонировать»). «Libération» («Либерасьон»), 18 февраля 2002 года

Битва в двух цветах. «Амфитрион» Анатолия Васильева в «Комеди Франсез»

Вот история, которая изначально строится на удвоениях, на зеркальных отражениях. Белое сияние, белое свечение, синие тени внутри античной раковины. Что там — в завитках и хитрых переходах? Ну конечно: Юпитер, влюбленный в Алкмену, принимает облик ее мужа Амфитриона, ночь удваивается и утраивается сообразно силе и умению его страсти, а Меркурий временно замещает собой верного слугу Созия. Это Мольер — предшественник Пиранделло, насмешник и ироник, это он все спрашивает: «Если ты — это я (а, заметим в скобках, это уравнение в „Шести персонажах“ убедительно доказано!), то кто же тогда — я сам?» Но есть еще и режиссер Васильев, который создает свою встречную конструкцию — очередную историю о том, каким бывает наше усилие, когда мы пробуем соединиться с Богом — или хотя бы обратить на себя его внимание… И потому — посредине сцены — многоярусная башня и зиккурат — Помпеи, Вавилонская башня, башня Пизанская — что-то, что в природе вещей не стоит прочно, нечто хрупкое, наивное, смешное — лестница Иакова, или прозрачный, летящий корабль из путешествий и снов, который всплывает снова и снова, в разных обличьях, и узнаваем по хлопанью парусов, по мачтам и корабельным канатам. Такова по архитектуре — насквозь — была и вся Сретенка, выстроенная Игорем Поповым (с Васильевым вместе): белые анфилады, пространство, перетекающее из одного объема в другой, нигде не задерживаясь, нигде не застывая. Такой же стала и сцена «Комеди Франсез» после того, как по ней прошлась русская команда (постановка, сценография и костюмы — Анатолий Васильев, визуальная идея амфитеатра в Помпеях — Борис Заборов, художник — Владимир Ковальчук, музыка и живой вокал — Камиль Чалаев).

Из письма Анатолия Васильева автору этой книги:

Я не должен был выезжать из Москвы в октябре 2001 года, но контракт был подписан, роли распределены, и я поехал… В мае четвертого числа (мне исполнилось пятьдесят девять) здание для театра «Школа драматического искусства» на Сретенке было в основном выстроено. Началась III Всемирная театральная олимпиада… Осенью строители продолжили работу по второму и третьему заключительным этапам. А в апреле 2002 года, через пару месяцев после премьеры «Амфитриона» в Париже, от мэра города Москвы господина Лужкова выходит «протокольное постановление» о передаче здания на Сретенке театру П. Н. Фоменко. И началось…

«Амфитрион» Мольера (в восьми диалогах) был срепетирован для русской труппы актеров театра — то есть для Яцко, Лаврова, Анурова, Колякановой, Дребневой, Белогуровой — как опыт вербальной техники для метафизической драмы. И представлен в Москве, а потом в Польше и Германии, Италии, Македонии, добрались даже до Колумбии. В июле 97‐го года мы играли Мольера на Авиньонском фестивале вместе с «Плачем Иеремии» — в русскую команду спектакля вошла француженка Валери Древиль, диалоги звучали на двух языках, согласованных одной речевой техникой. Под сводами бывшего католического монастыря, в алтаре храма размещались подмостки, под куполом — кресла для короля и знати («сад» и «двор»). Присутствовали помимо сердечных друзей и строгих критиков — Анна Юберсфельд (выдающийся ученый-структуралист) и Марсель Бозонне (художественный администратор театра «Комеди Франсез»).

Русская команда играла «Амфитрион» неровно, всегда с проблемами — творческими и нетворческими. Я порядочно намучился с этим произведением, и мне хотелось прекратить душевную боль, запретить самоискушение мечтой о возможном, но мне очень нравился этот вербальный эксперимент и сама постановка вопроса — как быть с природой веры и началом разума, что имеет силу креации, чему отдаться — мне, с моим университетским опытом знания и исследования. «Амфитрион» задумывался как опыт эволюции драматического театра, без привычных для него мизансцен (или как говорят французы — «мизанплясов») и разнообразия поведения персонажа от бытового до «означающего», от натурального до символического. В московском «Амфитрионе» я разрабатывал мизансцену речи — сольной, дуэтной, речевые трио и квартеты меня воодушевляли на подвиги минимализма поведения… Пожалуй, поэтому я продолжал удерживать эту вещь, которую давно надо было снять с репертуара и просто запретить. Во французской версии Мольера я вернулся к подвижному телу и акробатике… И опять проиграл! На этот раз жестокая и хитрая судьба выиграла у меня не спектакль, а жизнь, сам театр, театр «Школа драматического искусства» на Сретенке.

Я не должен был выезжать из Москвы в октябре первого года, но я собрал чемодан и поехал…

Итак: белые прорезные цилиндры башни (один в другом), спиральные пандусы, внутри — вертикальный трап, лестница и ярмарочный шест-мачта, по которому тоже можно карабкаться наверх, корабельные веревки, полотнища знамен, архаичные просторные кимоно из прошитого конским волосом небеленого холста — мобильные, цвета сырого шелка или льна. Два главных цвета: синий и белый. Сопряжение двух идей, что никак не могут благополучно ужиться вместе: вера и разум. «Если ты — это я, то кто же тогда я сам?» Иными словами: на чем держится все мое существо, на что мне опереть свое «я», которое заведомо столь текуче, так часто меняется, колеблется, страдает? Что выбрать в качестве опоры: прочную подкову разума, что ложится на дно ментальности мощным грузом, обеспечивая устойчивость внутри сменяющих друг друга подвижных «персон», — или же колеблющийся невидимый вектор, направленный к небу, — легкую оперенную стрелу веры, стрелу, царапающую сердце своими перьями, постоянно пробивающуюся вверх. Стрела веры — как стрела любви, эротического желания, впервые узнаваема и ощутима по этому стремлению выйти наружу, за пределы собственного «я»: я хочу другого, как раз потому что недостаточен для себя сам.

Мне всегда казалось, что у Анатолия Васильева первая, изначальная идея комедии, которую он разыгрывает как мистерию, состоит в том, что сам Амфитрион как Юпитер впервые пытается нащупать нечто за пределами упорядоченных добродетелей закона. Иначе говоря, в начале театрального действия нет ни Юпитера, ни Амфитриона, — это все лукавый полубог-получеловек Амфитрион/Юпитер пытается получить от верной жены нечто иное, нечто большее, чем прежде было возможно. Амфитрион, чей выбор был всегда — в пользу разума, в пользу рациональных оправданий и объяснений, вдруг ощущает (как Юпитер) некую недостаточность, нехватку. Казалось бы, у него есть все — верность, великодушие, дружба, «нормальная», умеренная любовь, короче: все то, что можно заранее просчитать и рационально измерить, о чем можно разумно договориться. Идеал архаики (или эллинизма), идеал — если угодно — античного общества вообще с его гражданскими добродетелями, верностью слову, крепкими юридическими обоснованиями, четкой социальной структурой… Но наступает это странное время, приближается поворот — тот образ времени, о котором потом скажет апостол Павел: если мир основан на законе, значит, мы все пропали… Для Амфитриона, чье знамя — белый ясный свет разума, — все это не может не ощущаться как надрыв, как смутная тревога, как томление по чему-то, чего еще не было. Для странностей веры нет лучшей метафоры, чем эротическая любовь, и Амфитрион/Юпитер требует именно этого, получая от женщины то, на что, может быть, не решается сам, заставляя ее раскрываться, отдаваться, плакать и любить.

И конечно — внутри французской драматической традиции все эти эротические игры отслеживаются прежде всего в пространстве, в толще самого языка. Кто видел в Москве или Страсбурге пугающе-страстную Медею («МедеяМатериал» / «Medeamaterial» Хайнера Мюллера в постановке Васильева), никогда не сможет забыть настойчивого, завораживающего голоса Валери Древиль. Для подобных драматических текстов важен не нарративный сюжет, не понимаемый смысл — потому что ударными оказываются все слова подряд, и предлоги, и незначащие частицы, и случайные оговорки. Действительна только мера страсти, она одна реально присутствует — как тусклое свечение зари, как неотвратимый приговор, как коридор, куда входишь — и деваться некуда, как во сне, не получается, всюду стенки, — так и идешь себе вперед и вперед… В 92‐м году, за десять лет до этой постановки, Валери стала для Васильева изумительной Ниной в «Маскараде», и вот теперь она вернулась в «Комеди Франсез», вернулась педагогом, чтобы вести с актерами вербальный тренинг для «Амфитриона».

Французский язык — цепкий, паутинный, слишком аналитичный и однообразно-прозрачный. Но он же одновременно позволяет опереться на пружинящую сетку повторов, он дает возможность разворачиваться, бесконечно блуждать внутри лабиринта риторических приемов, внутри упрямой и прекрасной софистики, которая поддерживает своей кристаллической решеткой стихию самой речи. Для Валери Древиль, как инструктора в этих вербальных тренингах, важнее всего было сделать то, что сам Мастер именует «утвердительной» интонацией, той особой интонацией высокой трагедии, которая, по его намерению, должна вернуться в драматический театр. Речь, поднятая, вздыбленная до уровня поэтики, всегда произносится как бы из единой точки, центра, вынесенного за скобки психологии, человеческих отношений, человеческих капризов и столкновений. Градус этой речи, ее жар неизменно выжигает всякое личное начало: слышен лишь чей-то голос, та метафизическая основа, которая существует в каждом из действующих актеров — но лишь проговариваясь — и в зависимости от случая. В вербальной технике сами слова существуют внутри странных провалов, они тычутся друг в друга, как бильярдные шары, отталкиваются друг от друга, смотрятся друг в друга как в зеркало… Французская культура неизмеримо более вербальна и рациональна, чем наша, но есть и одна особенность, которая, пожалуй, объединяет русских и французов в их глубинном отношении к языку. Мы знаем, как им можно опьяняться, на собственной шкуре ощущаем, как может захватить и унести сама эта стихия языка, хорошо представляем себе безумный соблазн поэтического слова и его внутренней энергии.

В парижском «Амфитрионе» на сцене «Комеди Франсез» был найден замечательный, на мой взгляд, визуальный образ для этого полета речи… Два стула. Два протагониста в основании башни. Подмостки, уровень «ноль». Один протагонист начинает — это монолог, обращенный к партнеру, или в зал, но вместе с тем начинается и некое риторическое упражнение, начинается эта завораживающая магия языка, которая действует неостановимо, стучит в закрытую дверь неотступно, и наконец — наступает момент, когда актер поднимается со стула и по спирали пандуса взбегает туда, — на самый край, на верхний обод башни зиккурата. Он хватается за одну из свисающих веревок и начинает бег по кругу, несколько шагов — и вот он уже летит, держась за веревку, несколько шагов для разбега — и вот оно — свободное парение легкого слова! На школьной площадке «гигантские шаги» в их вербальном варианте — если хорош разгон предыдущей риторической фразы, кто знает, как далеко тебя вынесет энергия речи, ее живое биение… (Газета «Фигаро» напишет потом: «…к чему нам этот цирк, что они сделали с нашим Мольером!») — Да только ведь их драгоценный Мольер именно так и устроен, это и есть первичная конструкция, базовый элемент — некий длинный риторический монолог, который раскачивается, вращается, гигантский маховик, постепенно набирающий внутреннюю энергию механического, поступательного движения… Ах, все эти любовные споры героев-персонажей, построенные как публичные словесные прения в суде, как ученые диспуты философов-схоластов или упражнения буддистских монахов — с той лишь разницей, что зрителю (слушателю) нужно не столько следить за аргументами сторон, сколько вслушиваться в нарастающий пафос, в тот гул, в тот белый шум страсти, что странным образом рождается не из психологии персонажей, но как бы из самой фонетики проговариваемых слов.

Стихия речи, — да, конечно, но этот порыв может вынести нас куда угодно, эта волна может оставить захлебнувшегося пловца лежащим без сил на каком угодно забытом побережье… Для французов главный встроенный механизм безопасности здесь — их рационализм, сухой картезианский скептицизм, — оборотная, изнаночная сторона по определению вербальной культуры. Однако не станем забывать и об иной традиции — не о Декарте, о другом великом современнике Мольера — теолог Блез Паскаль говорил о тех, кто опьяняется языком: «Пусть они упьются им — и там сдохнут!» («Qu’ils en soûlent et qu’ils y crèvent!»)… Такие игры опасны, потому что потная лошадка страсти (то, что в тантристской религиозной философии определялось как «ездовое животное» — «vāhana») может в принципе увлечь всадника куда угодно — если сам не знаешь точно, куда собрался. Анатолий Васильев, для которого метафизические идеи — это всегда нечто, что можно потрогать, увидеть, ощутить в опыте («мета-физика», «над-физика», но все-таки сублимированное вещество, тонкая материя, достигаемая алхимической возгонкой Антонена Арто), — Васильев отмеряет меру этой свободы весьма точно. Почти свободный полет — действительно: почти цирк, почти воздушные гимнасты, — но протагонисты здесь всегда летят по кругу, по периметру построенной башни, цепляются за толстые корабельные веревки. И веревки эти куда-то уходят вверх, веревки эти кто-то держит, веревкам этим некто позволил свисать, позволил с их помощью летать и прыгать… И Созий, и Амфитрион, и даже Ночь, которой богами определена мера, — все они движутся в положенных пределах, на привязи, внутри сетки, пуповины определенных свыше связей…

Еще одна визуальная метафора, которая напрашивается, которая высвечивает на протяжении всего действия: внутри этого узкого цилиндра, прорезанного арками, — (и еще один образ, который, конечно же, всплывает в памяти: высокая белая башня Де Кирико «La grande torre bianca», с ее ярусами чередующихся этажей, сводчатыми окнами и колоннами) — вот что: актеры движутся еще и вертикально, привычно цепляясь за канаты, спускаясь и поднимаясь по веревочным лестницам и деревянным шестам… Как кувшин, который опускается в колодец, — кувшин, который кто-то держит в руках, кувшин, который можно опустить глубже, позволив ему зачерпнуть больше воды, — или же придержать на полдороге, оставив кувшин наполовину пустым… Страсть — страстью, но результат в конечном итоге не зависит от человека, результат всегда даруется.

А потому и человек, который столько сил положил на построение собственных рациональных конструкций, так неохотно признает, что его собственный удел не зависит от него самого… Смешная, немного наивная, прямо-таки средневековая картинка из спектакля: прение человека и Бога, рыцарский поединок между Амфитрионом и Юпитером, борьба разума и веры, белое рыцарское, самурайское знамя против знамени синего, лоскутка милости и каприза… Тут и битва Иакова с ангелом, и жалобы Иова, и вечная история Божественной ревности к человеку все с тем же непременно вменяемым требованием — отбросить все и положиться только на любовь. И встречное упорное желание человека, чтобы непременно засчитали в актив все его подвиги и благие дела, все те конкурсные очки, которые набирал собственными усилиями, в меру собственного разумения. Вот она, архаика, Античность (она же — «век разума», следующий за Мольером «век просвещения», великий «siècle des Lumières»), она же — всякая цивилизация, мнящая себя способной благодаря неуклонной поступи прогресса обеспечить человеку рай на земле. Противостоящая событию, в котором само время раскалывается надвое!.. Слава богу, справедливый поединок невозможен, и Бог непременно сжульничает — хотим мы того или нет, прикроет все наши глупости, все наше тщеславие и самомнение краем синего плаща, треугольного штандарта на шесте, пологом милосердия, а не белым бумажным листком справедливости…

Ну а в конце поединка, войны с Богом, для Амфитриона наступает разгадка. В историю вступает Юпитер; тот, кто сверху наблюдал все эти игры людей и решил вмешаться. Башня зиккурата разворачивается по кругу (еще один визуальный образ-метафора), поворачивается не сама по себе, не потому, что вдруг как бы зритель меняет угол зрения, — о нет, этот поворот подготовлен человеческим усилием, и две машины, два корабельных ворота, на которые наматываются канаты, разворачивают всю эту конструкцию амфитеатра из арок, цилиндров и трапов, как бы швартуя корабль к берегу, — ну вот, мы наконец приплыли, что же теперь! Тут становится видно, что с обратной стороны башня завершается куполом — и в арке этого купола, внутри этого храма Юпитера стоит сам Юпитер. Он стоит у опасного края, под небесами театра, основанного самим Наполеоном, и вещает свою речь громовым, нечеловеческим голосом, сама речь длинна, пространна, призвана успокоить всех собравшихся, всех тех, кто запутался в этой истории двойников, супружеской неверности, эротической любви и прочих лукавых штук и обманок веры. Он молвит, в его руках сверкают молнии в стеклянной сфере, и вдруг в какой-то момент мы угадываем, что ноги его больше не касаются края башни, но висят над ней, что сам он уже давно свободно парит в воздухе и для этого ему, Богу, не нужно никаких веревок…

После искушения, только после того, как сознание человека нащупает этот внутренний раскол, трещину, проходящую между верой и разумом, становится возможным говорить с людьми иначе и обещать иное… Главное обещание, конечно же, — Алкмене суждено родить победителя, полубога Геркулеса, — или, иными словами: теперь смешение натур стало возможным, а значит, наступит момент, когда Бог войдет в человеческую плоть и вся история повернет в другую сторону. В залог этого будущего обещания Васильеву было принципиально — дать Алкмене в руки именно крест, хрустальный крест в подарок (это как раз та подвеска, та усыпанная бриллиантами инсигния, что была завоевана Амфитрионом в бою, но Алкмене досталась даром, просто за долгую ночь любви с Юпитером), что на французской сцене, в пьесе Мольера, конечно же, почти равносильно скандалу! Иисус не назван, но вдали, на площади уже прозвучал колокол (интермедия-эпилог), а на сцене начинается общий праздник, пастораль — детское наивное веселье горожан, народной толпы, тех, кому обещано, что они повзрослеют и станут вровень с Богом — Его возлюбленными, а не рабами… Играет аккордеон, гудит волынка, живые музыканты смешиваются с толпой, идет ярмарочное рождественское гулянье, игры, огромная желтая механическая пчела летает по кругу над головами собравшихся, мерно хлопая крыльями, царит общее ликование…

И только Амфитрион одиноко сидит на авансцене, у невысокого брехтовского занавеса, не принимая участия в общем веселье. Для него трещина проходит через сердце; и надрыв этот — не игра в поддавки, но истинная битва внутри самого человека. То, что с легкостью далось Алкмене, — безумно трудно для мужского независимого, фаллического духа. Что бы там ни думать, любовь и вера — вовсе не утешение, вовсе не умеренное удовольствие, и момент соития — из самых страшных. (Помните Магритта — «Покоренная читательница» — «La Lectrice soumise» — не барышня, окунувшаяся в сладкую грезу, увлеченная рассказанной историей, но та, чей рот искажен криком, та, что разодрана, располосована ужасом и наслаждением.)

И несколько слов в постскриптуме. Постановка эта, конечно же, имела свою предысторию. Генеральный Администратор «Комеди Франсез» Жан-Пьер Микель предложил сделать спектакль на большой сцене «Зала Ришелье» («Salle Richelieu») и снять фильм по нему в коллекции двадцати лучших постановок Мольера в «доме Мольера»; разумеется, Васильев согласился и назвал ему «Амфитриона». В 2001 году полномочия Генерального Администратора заканчивались и его сменил новый, только что пришедший директор, Марсель Бозонне (Marcel Bozonnet), который видел «Амфитриона» на Авиньонском фестивале. Васильев сам выбирал себе актеров — все они молоды, каждому нет и сорока (поскольку было заранее известно, что придется заниматься и вербальным тренингом, и восточными единоборствами). Как написала потом в блестящей рецензии в «Монде» Брижит Салино (Brigitte Salino): «Поберегись! Идет молодая гвардия с Васильевым!» Назову основных: Созий — Тьерри Ансис (Thierry Hancisse), пожалуй, лучше всех овладевший словом, уловивший ту особую интонацию, одновременно разговорную, спонтанную, — и укорененную в перекличке звуков, игре слов, в подчеркивании всех поэтических возможностей языка, Созий, отважно отбивавшийся от палки хозяина большим металлическим веером. Алкмена — Флоранс Виала (Florence Viala), хрупкая и страстная, серьезная в спорах, серьезная в страсти, отважно манипулировавшая горящими факелами на длинных шестах, насмешливый Меркурий — Жером Пули (Jérôme Pouly), трагичный Амфитрион, великолепный Эрик Рюф (Ėric Ruf), одновременно искушенный и наивный (позднее ставший художественным руководителем, Генеральным Администратором театра). Эрик Женовез (Éric Génovèse), неизменно элегантный и гибкий в своем почти акробатическом образе Ночи, — соблазнительная хохотушка Селин Сами в образе Клеантиды, и все другие — те, кто был готов довериться режиссеру и попробовать нечто иное, нечто, существенно отличное от нормальной, изысканной — и совершенно музейной — рецитации «Комеди Франсез».

Но не могу не сказать и о дурном: премьера в театре была по существу сорвана. Такое, наверное, возможно только во Франции — либеральной стране, стране победившего разума и прогресса, в стране, где независимый режиссер (и покорные актеры) практически лишены права голоса, но вот зато демократически настроенные пролетарии могут себе позволить все что угодно. Примерно за неделю до назначенного дня забастовали машинисты сцены, премьеру отложили на неопределенное время, причем профсоюз формально запретил актерам и режиссеру репетировать в сценическом пространстве с декорациями. Вместо 9 февраля спектакль премьерно игрался на публике только 18-го, и это на деле был просто генеральный прогон (в середине первого — с десятидневным пропуском на забастовку — накануне репетицию пришлось прекратить, потому что Селин Сами (Céline Samie), игравшая Клеантиду, вывихнула ногу, ступив на пандус, который техники то ли забыли, то ли не сочли нужным закрепить)…

Третью часть «Амфитриона» — Осаду башни и праздник Рождества — мы играли без продольной арочной стенки по линии авансцены, машинисты сцены отказались управлять механикой стенки: «Мы не хотим загибаться по-русски!» — во время осады стенка должна была загораться и медленно сползать вниз под планшет сцены, все было в исправности, но стенка была слишком длинной — от портала до портала — и всегда застревала в узкой щели планшета (Васильев. Из «постановочных» записок режиссера).

Первое представление (или генеральная репетиция) закончилось за полночь, но при этом, в полном соответствии с трудовым законодательством, все рабочие, электрики и машинисты ушли домой ровно в двенадцать, а потому Юпитер вообще так и не полетел, как и всякие другие боги… Я смотрела спектакль еще раз, в марте, к тому времени все более или менее утряслось, темпо-ритм собрался, публика была счастлива, но сам Васильев уже давно уехал в Москву, так ни разу и не увидев целиком, что именно у него получилось. Что делать!.. Остается только вспоминать в утешение, как в первом и втором актах, всякий раз, когда персонажи, отчаявшись и запутавшись, восклицают: «О Небо!» («Ô Ciel!»), по полотняному заднику, дрогнув, все ниже и ниже сползает синильный трескучий занавес, расплываясь, как чернильная туча, так или иначе — не мытьем, так катаньем! — постепенно отвоевывая все больше и больше небесного пространства у разумных социальных человеческих отношений.

Глава 2. Педагогическая работа в Европе (Лион, Венеция, Париж)

Работа Васильева-педагога за границей: главные вехи

В 2004 году по приглашению тогдашнего директора ЭНСАТТ (ENSATT — École Normale Supérieure des Arts et Techniques du Théâtre), то есть «Высшей нормальной школы театральных искусств и техник», Патрика Буржуа (Patrick Bourgeois), Анатолий Васильев впервые во Франции набирает образовательный курс режиссеров и основывает кафедру и режиссерский факультет (Département à la Mise en Scène). Система «Высших нормальных школ» — это самая высокая ступень высшего образования во Франции, она обычно котируется выше университета… Курс был рассчитан на три с половиной года режиссерско-актерского образования с тем, чтобы на последнем, четвертом году молодые режиссеры могли перейти к самостоятельным постановкам. По конкурсу, довольно суровому, прошли двенадцать студентов и три вольнослушателя. Не все добрались до конца, не все шло гладко, да и продолжения эта работа Васильева не получила — в Школе полностью сменилась администрация, а новые управленцы из региона решили, что учеников должно быть не больше двух-трех. И лучше их образовывать в практических навыках постановочного театра, отправляя на пару лет ассистентами к известным театральным режиссерам. Однако в результате этих четырех лет педагогики для режиссеров в Лионе выпускники подготовили 23 индивидуальных спектакля (по теме «Платон/Магритт» и по современной французской драматургии) плюс общее, коллективное режиссерское сочинение по «Версальскому экспромту» («L’Impromptu de Versailles») Мольера.

В работах по Платону/Магритту заданные рамки предполагали параллельное развертывание действия в двух плоскостях: с одной стороны, своим чередом выстраивается концептуальный текст, предполагающий свободное игровое взаимодействие, игровой обмен «вживую» между двумя или несколькими партнерами, с другой же — расцветает или распухает изначальный визуальный образ, который представлен вовсе не в виде застывшей иллюстрации (даже сколь угодно метафорической) к живому тексту. Образ тут сам меняется, переживает странные метаморфозы, для него тоже есть некая кульминация смысла, вслед за которой все переворачивается… Не просто сценографическое и художническое предложение режиссера, но как бы еще один параллельный спектакль, наброшенный на четкую структуру диалога. Наброшенный не метафорической иллюстрацией, но скорее подвижной метонимической кисеей — поверх. Вообще, в современном театре, прошедшем искус постмодерна и постдрамы, метонимические связи кажутся заведомо более плодотворными: мы имеем дело не с простым пересчетом одной художественной среды в другую, не с иллюстрацией, — но как бы с отдаленным намеком, подвижно приделанным к другому произведению (точнее, к произведению, существующему в иной среде, в ином медиуме). Визуальная картинка, подчиняющаяся иным законом восприятия. А в результате: через сетку, марлю, полупрозрачную кисею иных закономерностей — как это всегда происходит при «подглядывании», невольном постмодернистском «вуайеризме» — начинает просвечивать новая реальность, которая уже несводима к двум прежним порознь, однако же вполне сводима к своей метонимической основе…

Я и сейчас помню, как в работе одной из наших учениц — Аньес Адан (Agnès Adam) соединился один из самых глубоких и мистических диалогов Платона — «Федр» — и картина Рене Магритта «Щель» («La Fissure») с ее распахнутым окном, глядящим из пустой комнаты на мутное серое, сырое море, где нет уже людей (оно очень похоже на сокуровский образ пугающей потусторонней вечности из финального эпизода «Русского ковчега»). Аньес, сама игравшая художника в его мучительном восхождении к красоте, проходила анфиладой окон, создавая прямо перед нами ряд размашистых набросков моря на череде иллюзорных холстов, — проходила, последовательно распарывая ножом прозрачную, жесткую ткань в рамах, — чтобы оказаться наконец перед нами, на нее глядящими, в конце пути. Просто чтобы заглянуть в глаза новой реальности нам, людям, сидящим в зале, как общей совокупности тех — живых и мертвых, — кто от века ждет главных откровений именно от искусства… Или Юг Баде (Hugues Badet), разложивший иронический текст «Хармида» о благоразумии, или рассудительности, поверх магриттовского образа «Воспроизведение запрещено» («La Reproduction interdite»), где «зеркально», а на самом деле обратным зеркалом, «зазеркально», отраженные позы ловят перебегающих и меняющихся местами персонажей, пока мы не понимаем, что никакие правила и шаблоны никогда не схватят самой нашей текучей человечности…

Когда учебный курс уже был закончен, где-то в мае на заключительные показы к нам в ЭНСАТТ приехал Венсан Бодрийе (Vincent Baudriller), директор Авиньонского фестиваля — в надежде выбрать у Васильева пару работ для своих площадок. Но в конечном итоге в официальную программу Авиньона в 2008 году была приглашена вся группа режиссеров в полном составе. Помню, как ехали туда из школы с грузовиком, в который были загружены все декорации, построенные в цехах Школы (поскольку для всего цикла, как это часто бывает заведено у Васильева, выстраивалась вся игровая площадка целиком — общая для всех, тоже своего рода живописная рама, куда вставлялись необходимые элементы, придуманные каждым художником порознь). Васильев параллельно мотался в Грецию, где у него репетировалась Еврипидова «Медея» для Амфитеатра в Эпидавре, а я ехала из Лиона в Авиньон с нашим художественным директором в его тесно заставленной реквизитом легковушке под звуки птичьих голосов, вплетенных в партитуру Оливье Мессиана, выкрученную на полную громкость в этот летний день! Наши ребята показывали композицию лучших диалогов Платона больше двух недель подряд: трехдневные циклы по два авторских спектакля в день, а также «Версальский экспромт» — своего совместного Мольера, по типу более всего приближавшегося к чему-то вроде импровизационной джазовой jam-session. Васильев за несколько часов сложил мизансцену всего многофигурного действия и уже на премьере подложил под нее — под общий восторг участников «Экспромта» — музыку из Феллини.

За лионским приключением последовал трехгодичный проект «Остров педагогики» / «L’Isola della Pedagogia» в Венеции (совместно с миланской школой имени Паоло Грасси — «Civica Scuola di Teatro Paolo Grassi»). Изначальное название проекта — «Педагогика для педагогов» / «Pedagogia per gli insegnanti». Тут параллельно работали две группы участников: с одной стороны, актеры и молодые режиссеры (которые проходили школу актерского мастерства и играли во всех этюдах), а с другой — молодые педагоги итальянских театральных школ. На третьем году подключился «Институт Гротовского» («Instytut im. Jerzego Grotowskiego») во Вроцлаве под руководством Ярослава Фрета (Jarosław Fret), предложивший Васильеву «резиденцию», — там-то и прошло несколько открытых презентаций по пьесам Пиранделло. Результат — высшая итальянская театральная премия, «Кубок Убю» («Coppa Ubu»), основанная Франко Квадри (Franco Quadri). У Васильева это уже второй кубок, но нынешний был присужден как раз за театральную педагогику.

Вспоминаю сейчас церемонию награждения в Пикколо театре в Милане (Piccolo Teatro di Milano)… Огромные эти кубки-чаши — прямо как у знаменитых футболистов или боксеров… И Васильев, позвавший с собой на сцену всех учеников, которые три года работали с ним на проекте «Isola della pedagogia» в Венеции. Строго говоря, «остров» здесь — это Джудекка в венецианской лагуне да вдобавок еще как бы отдельный, выгороженный монастырь на острове, где молодые итальянские театральные педагоги и режиссеры занимались чем-то малопонятным для обычной западной театральной жизни или театрального преподавания. Слушали теорию — и тут же пробовали, проверяли, «изучали ногами» (равно как и сердцем, и головой). На самом деле — это довольно странная и чуждая для Европы культурная и театральная традиция — схватывание художественного образа и эстетической теории изнутри, живым чувством. Но вот, поди ж ты — и заметили, и приветили, и поверили! Премия Убю / Premio Ubu была придумана Франко Квадри (Franco Quadri) в 1977 году (тогда — тридцать пять лет тому назад) и названа им в честь «Короля Убю» Альфреда Жарри. Кубок этот всегда оставался самой престижной и прельстительной итальянской премией, — она продолжает существовать и сейчас, после смерти Квадри. У Васильева, как я сказала, это уже второй кубок (первый был за режиссуру, в 88‐м году, за лучший иностранный спектакль, представленный в Италии, — «Шесть персонажей» Пиранделло). На церемонии в декабре 2012 года, когда награждали Васильева, в зале был и Якопо Квадри — сын Франко, который хочет продолжить дело отца, разобрать архив, заняться издательством.

В центре внимания с венецианскими учениками были Пиранделло, Чехов и Данте («Божественная комедия» в четвертый дополнительный год). Рассказы Пиранделло, а также две его пьесы — «Одеть нагих» («Vestire gli ignudi») и «Прививка» («L’Innesto») — не просто послужили учебным материалом, но были разобраны и поставлены методом этюда, а затем, в 2012 году, показаны публике во Вроцлаве (и в Понтедера). Девять актеров (некоторые из них к тому же профессиональные режиссеры) второй год вот так, сессиями, с длинными перерывами, в основном итальянские ребята (с отдельными иностранными вкраплениями), тянули с Васильевым две пьесы Пиранделло… Так хотелось верить тогда, что будет и спектакль на сотни две зрителей (в тот день единственного показа во Вроцлаве в зале Гротовского поместилось дай бог двадцать — по специальным приглашениям)… А Васильев еще хотел ставить фильм по своему сценарию, написанному поверх текста «Одеть нагих», — от этого мечтания остался только постдокументальный, тоже итальянский, пиранделлианский фильм «Осел» («L’Asino»).

Вот так и полжизни проходит — будто в этюдах…

Этот непочтительный к привычным авторитетам мастер Васильев, который не стеснялся повторять своим студентам: бóльшая часть классической театральной традиции мертва, все те почтенные каботинские навыки, которые европейские студенты обычно приобретают в театральной школе или в своем ремесле, — всего лишь технический мусор — может, и полезный утилитарно для жизни и профессии, но по сути всего лишь шелуха, скорлупа, которая, тем не менее, эффективно преграждает артисту путь к творческой свободе… Но, собственно говоря, важен тут был даже не этот всем известный хулиган и скандалист на сцене! Он не ждал от учеников даже вполне искренних клятв в любви, восхищении и верности. Рискну сказать, что дело тут было даже и не столько в его знаменитом методе. Нет, на мой взгляд, весь тот опыт, который пережили ученики, — это, по иронии судьбы, еще один пример неожиданной «прививки» — того, что пришло в качестве, возможно, и нежелательного, непрошеного подарка от нашего русского брутального творца. Все, что нужно помнить крепче всего, — это тот мимолетный момент страсти и опасной свободы, — то мощное и бесстыдное удовольствие, которое в конечном итоге дарит вам вкус к творчеству. В кашмирском шиваизме — религии, включающей в себя в качестве одного из составных модулей театральную эстетику, — можно найти достаточно близкий узор образов, где rasa («эстетическое наслаждение», «вкус») означает именно тот «сок», о котором Лаура украдкой говорит с садовником. Не просто «вкус», или «понимание», характерное для проницательного знатока, — но скорее неповторимый момент ослепительной страсти, мгновение переполняющего тебя эротического блаженства, сущность которого так близка к чистому творчеству… Нечто, задуманное в свободе и радости. Нечто, как раз и испытанное реально в работе над «этюдами», — оставляющее своеобразный вкус на губах, не похожее ни на что другое, толком не повторяющее ничего из привычных сущностей этого мира. Тогда, после такого опыта, только и появляется надежда, что постепенно каждый из учеников сам в какой-то степени станет творцом, креатором, но одновременно — и той чашей, до краев наполненной этим опьяняющим соком, в котором и растворена суть онтологической страсти с точки зрения восточного религиозного театра, — она наполнена той волшебной энергией, которая на протяжении многих поколений создавала свои собственные фантазии и образы как возможное отражение будущих миров.

Параллельно, своим чередом шли стажи и мастер-классы в исследовательском и образовательном центре ARTA («Association de Recherche des Traditions de l’Acteur», то есть «Ассоциация по исследованию актерских традиций»), основанном в парижском пригороде Картушери еще Арианой Мнушкиной (Ariane Mnouchkine). Сейчас им руководят давние друзья и коллеги Васильева Жан-Франсуа Дюсинь (Jean-François Dusigne) и Лючия Бенсассон (Lucia Bensasson). На моей памяти и при моем участии как переводчика это были стажи «Словесное действие в поэтическом тексте: Бодлер и Рембо» («L’Action verbale dans le texte poétique: Baudelaire et Rimbaud»), 2004; «Действенный анализ: новый подход к Горькому» («L’Analyse-action: une approche nouvelle vers Gorky»), 2007; «Поэтическое слово — речь как действие» («La Parole poétique — la parole comme action»), январь — февраль 2009; «Театральная педагогика как художественная страсть» («La pédagogie théâtrale comme passion artistique»), ноябрь — декабрь 2011; «Физические действия в сценической практике» («Les actions physiques dans la pratique scènique»), январь 2016; «Ион, или искусство рапсода. Присутствие и отсутствие» («Ion, ou l’Art du rhapsode. Présence et absence»), декабрь 2018, а также стажи и мастер-классы в Гренобле и Нанси (на фестивале «Les Passages»), встречи со студентами в университетах и театральных школах…

Жан-Франсуа Дюсинь (Jean-François Dusigne): Анатолий Васильев считается одним из величайших русских режиссеров современности. Он продолжил и развил творческий процесс, очерченный еще Станиславским в его последний — и самый успешный период. Как живой акт, живое действие, превращение текста пьесы должно стать опытом самим по себе; ценность такого опыта существенно перекрывает собой любую реализацию завершенного художественного объекта. Речь идет о том, чтобы верно направить гибкую и податливую энергию актера. Тогда она начинает порождать видения, создающиеся в формах и структурах, которые невероятны, потому что остаются живыми, через композиции, умноженные на творческое присутствие других людей, художников и со-творцов.

Вступление к встрече с Васильевым в Парижском университете-8 (Saint-Denis). 11 марта 2011 года

Педагогическая работа с актером как пропедевтика бессмертной страсти

Без фундаментальной науки не бывает науки прикладной, без серьезной лаборатории театр обречен на вымирание. За оба разряда театральной науки в России отвечает — кажется, один за всех — Анатолий Васильев: «А что считать в театре — фундаментальной, а что прикладной, если это — наука и искусство режиссуры?»

Анатолий Васильев — это, пожалуй, одна из последних легенд режиссуры современного театра, — и Анатолий Васильев смотрит на режиссера прежде всего как на педагога. К актерам он относится как к самостоятельным творцам в театральном ансамбле и — в то же самое время — как к своим ученикам, всегда вовлеченным в процесс обучения и исследования. Васильев, который из года в год проводит курсы, семинары, мастер-классы по всему миру… вот человек, получивший, наверное, все мыслимые и немыслимые театральные призы (как мы только что вспоминали, в декабре 2012 года в Милане ему как раз за театральную педагогику вручили самую значительную итальянскую премию), легко создававший и ансамбли единомышленников, и группы «на один спектакль», строивший театры, писавший книги и статьи… Этому человеку не нужно, по существу, ничего, кроме репетиционного зала с выбеленными стенами, с окнами, в которые льется солнечный свет, с деревянным планшетом. Ему не нужно даже отечества, потому что в этом зале могут стоять рядом два деревянных стула — для самого Васильева и для его переводчика. Даже родной язык не обязателен! Важно иметь постоянную (и вместе с тем постоянно обновляемую) группу и постоянное же — поистине гвоздями прибитое — хоть в России, хоть в Колумбии, хоть в Эльзасе или Провансе — место для упражнений с учениками. Именно так: упражнений, «опытов», того, что Васильев вслед за Марией Кнебель называет французским словом «этюд» (étude).

Антонен Арто: алхимическая возгонка

Невольная параллель, которая тут напрашивается, — это, конечно же, Антонен Арто (Antonin Artaud): «алхимические опыты» с человеческой природой как «испытание» и «выпытывание» истинной страсти, присущей творческому акту, — страсти, которая приводит к трансформации сознания, чувственности, даже самой органической, телесной жизни артиста. Но ведь и русская школа толкает актера прежде всего к этому внутреннему движению, к самочувствию, или самоощущению, к тому, что и впрямь переживается как реальный опыт в процессе самого творчества. Ученика Васильев нежно любит и ему всецело предан, но только пока этот ученик пробует и мучается, преодолевает неловкость и страх. Пока тот верит, пока податлив, короче, пока искренне готов быть «лабораторным испытуемым» человеком или же особым инструментом (наподобие ножа или отвертки), чтобы разъять небеса. Но на самом деле еще больше этой человечьей преданности нужна теория, которая все время достраивается, вынашивается. А вот для испытания (и продолжения) теории как раз и нужны ученики. Это ведь безумец Арто говорил: «Необходимо прежде всего разрушить привычную зависимость театра от сюжетных текстов и восстановить представление о первичном языке, стоящем на полпути от жеста к мысли» («Театр и его двойник» — «Le Théâtre et son double»).

Именно Арто желал любой ценой вырвать театр из его «психологического и гуманитарного прозябания». Это он требовал «алхимической возгонки» самой материи театра, самой натуры человека, коль скоро та оказывается задействованной в рискованном драматическом процессе: «Недостаточно обращают внимание на то, насколько символизм материи, призванный обозначить этот таинственный труд, по самому своему духу отвечает некоему параллельному символизму, тому воплощению идей и видимостей, посредством которого все театральное в театре определяется и может быть философски разграничено» («Алхимический театр» — «Théâtre alchimique»).

Только таким способом Арто надеется выйти к новому театральному языку — не только к новым средствам выражения, но и, буквально, к тому новому языку, который заново должна осваивать человеческая натура. По его словам, «сам этот язык, развертывающий все физические и поэтические следствия во всех планах сознания и во всех смыслах, необходимо вынуждает мышление выбирать те глубинные отношения, которые только и можно назвать метафизикой в действии» («Режиссура и метафизика» — «La mise en scène et la métaphysique»). Арто, всегда отдававший приоритет телесной чувственности, занимавшийся возгонкой ощущения до уровня мистического транса, в поле театра вдруг чудесным образом совпал со многими идеями французских семиологов и постструктуралистов (начиная с Ролана Барта), внезапно уставших от «логоцентризма», от подчинения строгому вербальному порядку и одному единому смыслу. Сейчас острый интерес к его идеям остался, но подобрать это — как горящую головню — в самой Франции просто некому.

Гротовский, кашмирские шиваиты, возвращение к архаике

Ежи Гротовский (Jerzy Grotowski) сказал бы — не драматический театр, украшенный вставными пластическими номерами, не трюки, помогающие держать ритм и напряжение действия, но некие телесные, чувственные субстанции, которые возгоняются, разгоняются, как в ускорителе электронов, чтобы дать на выходе иную материю — иную плоть актера, иную чувственность, иной смысл. А я бы еще добавила сюда кашмирских шиваитов, которых так любил Гротовский, с их идеей пресуществления психофизической природы человека в акте театрального творчества. Сама идея Ежи Гротовского об «искусстве как проводнике» («Art As Vehicle») была заимствована, а затем переоборудована им вслед за кашмирцами Абхинавагуптой и Кшемараджей: vehicle, или «ездовое животное» (vāhana), — это психофизика человека, которая шпорами эстетики и творчества насильно выталкивается на дорогу к спасению и бессмертию. Творец — режиссер, педагог, мастер (в восточном смысле этого слова), который выступает не просто создателем новой истории или нового образа, но вначале претворяет, пресуществляет своих актеров, залезая внутрь, умело и грубо — как Гротовский с Рышардом Чесляком, как Васильев с Валери Древиль.

По словам Ханса-Тиса Лемана (Hans-Thies Lehmann), «для перформанса, равно как и для нынешнего постдраматического театра, на первый план выходит „живое“ само по себе (das Lebende, liveness), так что высвечивается прежде всего провокативное присутствие человека, а не воплощение некой фигуры» (из книги «Postdramatisches Theater»). Именно лаборатория позволяет мастеру работать изнутри, опираться не просто на психологию актера или его технические умения, она дает возможность работать с тем сгустком первичной энергии (в индийской традиции — «бинду» — bindu), где еще нераздельны, где сцеплены вместе и фоническое звучание распева, и изначальный жест, и звучащее слово. По Гротовскому (это частично опубликованная машинопись текста «Фарс-мистерия», хранившаяся в архиве Людвика Фляшена), «…секрет современной мистерии, напротив, должен быть чем-то неотделимым от самих ее участников… тогда обновление текста становится живой плазмой, живой материей…» («Testi e materiali di Jerzy Grotowski e Ludwik Flaszen»).

Здесь мы и возвращаемся к учебной лаборатории Анатолия Васильева. Мне трудно назвать все увиденное театральным экспериментом. По первому, личному впечатлению: скорее уж возвращение к архаике. Скорее уж бурение дыры, скважины, чтобы попасть в пласт подземных вод, чтобы соединиться наконец с тем первородным, первобытным океаном поэтической речи, требующей себе собственной фонетики, собственных ритмов. Можно говорить о «Диалогах» Платона, которые неизменно — вот уже более двадцати лет — используются Васильевым в качестве учебного материала, на котором отрабатывается структура диалогического мышления и диалогического обмена. Можно говорить и об особой «вербальной технике», с ее построением «утвердительной интонации», предполагающей (совсем как в кашмирском шиваизме) построение пространства, опирающегося на постепенное чередование и развертывание гласных.

Вообще, законченная форма, визуальный рисунок спектакля (пусть даже речь идет всего лишь о презентации работы учеников) — это, конечно, важно. Но куда более важным, с точки зрения Васильева, становится подготовительный период, недаром в русском театральном языке существует противопоставление постановки или «постановочной разводки» (та всегда несет в себе некий уничижительный смысл, сколько бы режиссер ни трудился над визуальными знаками, жестами и движениями) истинной режиссуре. Но Васильев тут куда более суров, даже жесток: он использует драгоценное подготовительное время не только для того, чтобы прочертить путь, но и чтобы проделать эту дыру, щель в защитных бастионах ученика. Видимо, это совершенно необходимо, чтобы оттуда могла наконец брызнуть «чистая креативность», — прямо как это описано у Хайдеггера в его «Истоке художественного творения» («Der Ursprung des Kunstwerkes»), где тот говорит о «разъеме», «щели» («der Riß»). Хотя тут ее приходится проделывать каждый раз не просто в толще бытия, но в хрупкой и страдающей природе самого артиста, зная, как использовать не только сильные его стороны, но и его слабость, его стыд, страх перед самим собой, с тем чтобы привести его в конце концов к этому светящемуся и пугающему мгновению действия, чистого творчества. Режиссер тут скорее призван стать мета-творцом, тем, кто сумеет повернуть и по-новому сформировать художественные импульсы других. Создать собственный рисунок из свободной воли других подлинных художников, создать целый мир, новую вселенную — не из неподвижных объектов и элементов, но из одушевленных, живых существ, из их душ и тайных порывов, которые порой скрыты и от них самих. Знать, что сделать, если нужно подлинно действовать — как прежде всего прикоснуться к живой ране каждого — болезненно, но не причинив ущерба. Иначе говоря, тут мы каждый раз неизбежно возвращаемся к фундаментальным отношениям между мастером и учеником.

Дорогой Константин Сергеевич

Ролан Барт (Roland Barthes) говорил, что письмо, сам творческий акт написания, превосходит собой любое законченное произведение. А Фернанду Пессоа (Fernando Pessoa) признается в автобиографии: «У меня столько фундаментальных размышлений, столько взаправду метафизических вещей, которые я мог бы произнести, что я вдруг устаю и решаю ничего больше не писать, ни о чем больше не думать, но позволить лихорадке говорения усыпить меня и в конечном счете убаюкать — как спящего кота — все, что я мог бы вам сказать…» («Книга непокоя» — «Livro do Desassossego»).

Хорошо поэту: он может вдруг «окуклиться», превратить мысль и острое чувство в жемчужину поэтической строчки — дальше с него и спроса нет, все и так блестит и переливается. А режиссер (или, скажем, философ) все роет, роет: внутри языка, но с учетом гораздо более рыхлой среды самого психофизического естества.

У режиссера Васильева все начинается с анализа текста. Только это вполне конкретная работа, построенная на умении различать между плоским массивом текста, бесструктурным «чтением слов» и линией реального действия, скрытой внутри партитуры письменной речи. Когда мы говорим о «ситуативном» театре («ситуативных структурах», или «структурах психологических»), что для Васильева — быть вполне в русле русской театральной школы, — это означает, что при анализе драматического текста все действия роли разбираются от условий и предпосылок человеческой ситуации, которая определяет собой начало пьесы, то есть от «исходного события». Дальше персонаж продолжает свое путешествие по запутанной сумятице обстоятельств, столкновений и пересечений драмы. При этом он все время чувствует, как нечто подталкивает его в спину: судьба его предопределена прошлым, а все силы уходят на выявление и осознание этих предпосылок. Персонаж, по существу, становится беспомощным узником цепи причин и следствий, в числе которых и его собственный характер, его собственная натура. Вроде бы все ясно: «почтенная» русская психологическая школа в изложении ее последователей, дорогой Константин Сергеевич… Вот и не все! Помню, мне пришлось работать переводчицей на уроках московского режиссера, который все время восклицал, глядя на своих учеников: «А оценочка где? Дай мне оценочку! Покажи, где задачка!» Здесь, с «оценочки», наверное, и начинаются всяческие запинки, когда порой кажется, что время апологетов психологического театра и впрямь ушло: очень уж тоскливо действовать (даже вполне правдоподобно) по принципу «задача — реакция».

Васильев рано понял (знаю, еще с «Первого варианта „Вассы Железновой“»), что рыть надо гораздо глубже — вплоть до самых корней темного подсознания всех участников драмы. Только там, внизу, в изначальном водовороте всех наших страстей, постыдных и пугающих комплексов, мы и можем найти истинные причины зарождения чувства и действия. Однако даже такой рискованный шаг не меняет самой сути наших эмоций, самого характера наших самых возвышенных, самых лучших и спонтанных движений: все они с точки зрения ситуативной практики представляют собой не более чем звено в этой бесконечной причинно-следственной цепи и принадлежат царству природы. Васильев, который — без преувеличения — был настоящим виртуозом ситуативных, психологических структур, очень рано стал осознавать их недостаточность, ущербность. Можно было сколько угодно искать внутреннюю свободу актеров, создавая «творческую среду» для репетиционных этюдов. Сам метод этюда уже дает немало: способность свободно импровизировать, опираясь на структуру текста и на собственную природу, в которой уже заложены глубинные корни наших реакций. Но в конечном счете (как вспоминал мастер) мы все равно получаем либо текучую материю детерминизма и сантиментов, либо — если хватает храбрости — возможность заглянуть в стоячие воды подсознания, меняя радостную материю театральной игры на гораздо более тяжкие, резкие, болезненные и патологические состояния психики… «Или еще возможны в теории и практике парадоксы беспричинно-следственных отношений?!» — по неожиданному определению Васильева… И думаю, что его решение выйти к чему-то иному было обусловлено не столько мрачной окраской предельных психологических состояний, сколько этим фатальным отсутствием персональной свободы.

Обратная перспектива

Еще с легендарных «Шести персонажей в поисках автора» Пиранделло режиссер Васильев начинает разрабатывать и практиковать концепцию «игровых структур перехода или промежутка», где все еще определяется исходом, но завязано как раз на «основном событии». Меняется не только вектор, но и сама природа участника этого действия. Игровые структуры всегда направлены к цели, к пределу и вершине всей композиции. И теперь уже не чужой персонаж определяет собою путешествие — о нет, это реальный человек, личность (persona) актера решает собой весь опыт действия: он начал эту авантюру и хочет любой ценой дойти до конца. Тут все определяется будущим, той разгадкой, развязкой всей драмы, — которая в практике ситуативной еще неизвестна персонажам, но уже существует для них в виде смутного предчувствия, предвосхищения. Персонаж предчувствует, исходное событие неумолимо толкает в спину — не хочешь, да пойдешь, обстоятельства, отношения, твоя собственная натура не дадут отклониться от набитой колеи, выверенной дорожки, о которой ты сам, может, и не подозреваешь, но вот она-то тебя знает.

В игровых структурах перехода или промежутка, в «буферных структурах», как определял Анатолий Васильев на репетициях «Шести персонажей», персона сведуща, а необходимость поступка от прошлого размыта: не какая-то непременная судьба, склонность, укладка, но скорее туманный (или яркий) свет дальнего маяка, то, что не толкает, а только «соблазняет собой и направляет».

Да и к тому же, как прекрасно показал Васильев в своих поздних спектаклях, манят тут не события, не конкретные факты и цели, а куда более расплывчатые, неопределенные, но оттого не менее сильные истины, метафизические ценности; они не представлены в виде готовых формул, рецептов и руководства к действию, отношения тут гораздо сложнее. Вот ведь, странная истина, которая все возникает и возникает — от нее уже не отмахнешься. Вот этот назойливый, настойчивый абсолют, что где-то маячит, — вроде бы зов его обращен не ко мне, но все никак не отделаешься. Возвращаясь к кашмирским шиваитам, можно вспомнить об эстетической концепции «бхавана» (bhāvanā) как некой мистической силы предвосхищения, постепенно прорастающей в человеке (и в персонаже) и постепенно — если будет на то его позволение — захватывающей, заполоняющей собою всю его психофизическую природу. Васильев же предпочитает говорить об обратной перспективе русских икон, ссылаясь на отца Павла Флоренского: когда то, что далеко от крупного плана, от обстоятельств обыденной жизни, начинает вдруг обретать немыслимые размеры, все вырастать и вырастать, когда далекое как раз и становится постепенно самым близким. Но там, где Флоренский предпочитает говорить о чистой идее, императивно навязывающей себя воспринимающему, Васильев думает и практикует (как я наблюдаю это в европейском пейзаже театра и образования) в терминах некой удивительной, неожиданной «встречи», или развязки. Сама идея как бы замышляет тут поворот, некое сальто-мортале, сама идея скрывается от нас, убегает, не хочет быть названной. «Мы играем отрицанием и с такой беспечностью, — можно сказать: с такой легкостью, — только потому, что с самого начала эта идея нами отрицается, вернее, отрицает саму себя…» (Васильев. Записки на репетициях Платона). Сама идея как бы нас дразнит, с нами отчасти лукавит.

Существует целая область смыслов, достаточно размытая и уклончивая, где каждое определение уже несет в себе отрицание, а каждая попытка понимания уже основана на апофатике. Мы свободны, потому что творим в текучей среде вездесущей иллюзии. С онтологической точки зрения это «майя» (māyā), то есть космическая иллюзия, однако это не просто завеса неведения: для кашмирских шиваитов она всегда остается «лилой» (līlā) — театральной игрой, по сути тождественной «шакти» (śakti), или страстной энергии творения. Цель же присутствует здесь лишь косвенно, почти незаметно — как невечерний свет, согревающий нас на пути, как свет черного солнца истины, ее «черного квадрата», почти физически внятный и ощутимый для всякого живого существа…

Таким образом, любое сценическое представление трансформируется в увлекательный философский детектив с неожиданным финальным ходом, напоминающим бросок костей или выход крапленой карты, что раскрывается только в конце игры (или — встречи). Так что потрясение, настигающее нас в финале, непременно несет в себе элемент радостного удивления, которое охватывает и актера, и зрителя, разделившего с ним разгадку этой тайны. Вместо нарративного понимания — почти тактильное, физическое ощущение нарастающего беспокойства и финального взрыва. Кульбит смысла — но и чисто физическое потрясение. В скобках можно добавить, что такой расклад отчасти объясняет до странности плотскую и чувственную окраску даже самых метафизических постановок Анатолия Васильева.

В своей французской книжке «Семь или восемь уроков театра» («Sept ou huit leçons de théâtre») Васильев объясняет:

Я вернулся к идее цели. Которую я не желал понимать более как преобразование одного персонажа другим, поскольку сам этот персонаж уже вышел за пределы конкретного. Цель теперь полагалась в чем-то абстрактном: я не наблюдал более людей, которые пытались осмыслить истины, но скорее сами эти истины… И персонажи более не находились в состоянии борьбы друг с другом, но в состоянии игры.

И в эту игру в конечном счете может входить абсолютно все — как упругий мячик, которым перебрасываются игроки, как точка невидимого контакта между актерами. Все, включая метафизические истины, включая и саму психологическую природу персонажей.

Как ни странно, открывая свою работу в Лионе в 2004 году, Васильев решил начать именно с игровых, а не с психологических структур. Как правило, с европейскими студентами (но не с русскими, с которыми практиковал концептуальные диалоги) он прежде предпочитал строить сценические конструкции на основе чего-то, известного всем: нашей природы (физической и эмоциональной), нашего восприятия, пусть хрупкого и нестабильного, но такого близкого, теплого. Напротив, для лионских студентов-режиссеров он взял материалом диалоги Платона — «игровые», ироничные и довольно абстрактные, — именно они и послужили тут в качестве исходной основы. А это означает, что вместо того, чтобы поставить в центр собственную эмоциональную жизнь, оказавшись внутри такого теплого ситуативного кокона, начинающий режиссер-актер должен был попытаться выйти за его пределы, держать его как бы перед собой — что по сути означало — импровизировать с этим вынесенным центром, как бы глядя на него с расстояния, создавая и обновляя возможности для игры со своими эмоциями, со своей собственной природой. (Мастер сказал бы — трогая его с расстояния, действуя!) Не стоит усматривать во всем этом нечто подобное, скажем, дистанцированию или «очуждению» («Verfremdung») у Брехта: для Анатолия Васильева пространство игры, этот промежуток заполнен не привычками или социальными условностями, но самой этой странной «…материей игровых амбивалентных энергий. Есть силовые линии, которые амбивалентность провоцирует и создает реальную игровую среду, — то силовое поле, что генерирует поток игры…» (из урока на последнем стаже в ARTA «Ион. Присутствие и отсутствие»). Именно так для Васильева устроена игровая природа. И есть, конечно, эта дыра в конце пещеры или туннеля, почти непостижимая, — зона основного события, что влечет нас к себе и располагается где-то в конце диалогического текста, когда уже все сказано, — очень часто она даже перемещается за пределы самого произведения — как окончательное решение запутанной загадки… Можно сказать, что в этой игре со структурой текстов Платона два актера-протагониста, участвующие в диалоге как «персоны» («personae»), оставаясь всегда самими собой, должны были проводить своих «персонифицированных эйдосов» (термин Васильева) через длинные лабиринты речей, через повороты и изменения целого (мастер сказал бы: через «узлы» целого) в их путешествии к основному событию, где все наконец-то раскрывается в своей полноте.

Пропедевтика бессмертной страсти

Даже для строгих философских диалогов Платона, для классических неподвижных текстов Васильев предложил своим ученикам вернуться к практике «этюда» — практике, глубоко укорененной в свободной импровизации речей и поступков (это и опыт Станиславского периода «физических действий», и особенно уроки Марии Кнебель во время ее преподавания в ГИТИСе). Между тем хорошо известно, что этюд напрямую связан с самой сущностью психического («психологического», как сказали бы основатели). В идеале этюд — это почти алхимический процесс, который позволяет актеру сублимировать собственные страсти и воспоминания, чтобы возбуждать некое внутреннее ядро (ситуативное или ментальное!) своего естества. В диалогах Мольера, Еврипида или Пушкина, в сценах из Пиранделло или Чехова, все равно — из собственного тела с его психофизическими реакциями не выпрыгнешь: психика тут же, со мной, она подвижна и спонтанна, но я сам ее больше не узнаю. Вот и получается, что даже тайная «за семью печатями» психика раскрывается ярче внутри любых игровых структур — она делается так страшна, прекрасна и неожиданна (прежде всего для меня самого), что это срабатывает как вид неловкого акробата, опасно балансирующего на натянутой проволоке. Ну да: «Канатоходец» («Le Funambule») Жана Жене (Jean Genet) — этот Абдалла, вся страстная нежность к которому ранит меня в момент его срыва, в само это мгновение падения вниз, когда и сам я, зритель, падаю туда же — бесповоротно, беспросветно вместе с этим чертовым циркачом!

Уже у Платона (равно как и у кашмирских шиваитов) мы находим эту поразительную аналогию между эротической любовью и творчеством: это чистое желание, что постоянно ищет себе новые тела, новые души, которые оно могло бы схватить и присвоить. По словам Станиславского, режиссера-учителя следует рассматривать скорее как акушерку, которая призвана помочь рождению роли. Васильев же прямо отсылает нас к архетипу Диотимы из «Пира» Платона, к этому мощному образу посредника, проводника, сопровождающего нас на подъеме к вечной красоте и бессмертию. Васильев часто говорит, что сама сила Эроса заполняет здесь промежуток — это расстояние между перформером, исполнителем действия, и предметом игры или объектом диалога (заметим, что иногда и его персонажем). Это расстояние все время меняется, размывается, но остается всегда заряженным игровым электричеством: для Васильева — в силу амбивалентной природы самого игрового как эротического. Можно сказать, что в игровых структурах творчество порождается в игровой среде, созданной этим «сдвигом» (или «зазором», по его терминологии). Этот промежуток меняется, но всегда необходим. Итак, в игровых структурах зазор расположен между человеком, «персоной» актера, — и вынесенным им действенным фактом, или проецируемым объектом, образом. Кроме того, он обусловлен неопределимой по самой своей сути, вечно изумляющей нас природой основного события — природой той конечной цели, что сокращает и укорачивает всякую перспективу, подспудно воздействуя на всех действующих актеров и на их поведение уже от самого начала игрового обмена. Вся эта «психомеханика», начиная от «Персонажей», касается, по раннему определению ее автора, «буферных, смешанных структур, когда актер сохраняет ситуацию, но центр его внимания смещается, как бы выносится вперед, или же привлекается из основного события, из цели», оставаясь теперь перед ним как некое ядро, излучающее бесконечные игровые возможности. Как говорит сам Васильев,

игровые структуры, как и психологические, — законодательны. Они не манифестируют театр, а даны ему от роду. Исполнитель чувствует игровые структуры через среду игры. Среда игры — то, что внутри человека и что посылается им наружу, отделяется, рождается внутри, но посылается вовне… Игровая среда, — продолжает он, — это не качество, а свойство. А качество этой среды имеет свое имя: ирония. Реализм versus иронизм. В «Игроках» Гоголя при ситуативном обмене один обманывает другого. В случае же игрового построения — история становится концептуальной.

Парадоксальным образом, это также и дорога любви, то есть страсти как все возрастающей жажды, как игры par excellence, причем игры заведомо опасной, — и это вместе с тем путь всякого творчества. Французский историк культуры Пьер Клоссовски (Pierre Klossowski), рассуждая о технике итальянского актера Кармело Бене (Carmelo Bene), излагал это так: «То же самое тело само по себе не гарантирует одну и ту же душу, не говоря уже о характере dramatis personae (действующих лиц) — когда все они выступают аналогом души в ожидании будущего воплощения. В любой момент, когда мы наблюдаем его жесты, когда мы воспринимаем предложенные нам крики или шепоты Кармело, мы оказываемся лицом к лицу с нашей собственной дилеммой, от которой перехватывает горло: где, при каких обстоятельствах мы можем узнать себя такими, какими себя считаем, какими мы есть?» («Се que me suggère le jeu de Carmelo Bene»). Он говорит тут о некоем «тонком теле» (corps subtil) — той разреженной области, которая включает в себя и как бы окутывает тело и душу исполнителя, являя перед нами все осциллирующие, колеблющиеся возможности, всю эту территорию пугающей свободы игры, которая существует вокруг актера. Как будто все эти виртуальные существа продолжают незримо сопровождать личность художника — почти как блуждающие души из чистилища, как возвращающиеся призраки мертвых возлюбленных из театра Но или Кабуки — вечно в поисках нового тела, новой жизни, новой судьбы. (У кашмирцев, к примеру, есть сходный образ «сукшма-линга» (sūkshma-linga), или «сукшма-шарира» (sūkshma-śarīra). Это «тонкое тело», которое сохраняет для нас выражаемый смысл (в особенности смысл «утонченный», метафорический), но в то же время является единственно реальной связью между различными воплощениями души. Можно сказать, что именно «сукшма-шарира» выступает здесь в качестве носителя «следов» пережитых ощущений, а также остается своего рода «пунктирной» линией личности во всех ее воплощениях и трансформациях.)

Возвращаясь к методике исследования, к разнице между психологическими и игровыми структурами, мы сразу видим, что есть и иная возможность, чтобы привести их в некое соответствие. (Анатолий Васильев объясняет, как достигается такое соответствие, или сопряжение двух чистых противоструктур в смешанных «игровых структурах перехода или промежутка», которые он позже назвал мета-структурами.) Конечно, всегда можно посмотреть на путешествие героя как на путь, который связывает исходное и основное событие в драме. Но, глядя с некой более высокой точки зрения, невозможно отделаться от ощущения, что в самых интересных драматургических образцах (скажем, в произведениях метафизических) основное событие неизбежно выламывается за пределы самого текста. Если «перенести, приблизить или привлечь образ за пределами текста, — согласно правилу построения игрового действия, — в настоящее время обмена», если попытаться согнуть дугой этот лук, эту арку, мы увидим, что такой более удаленный конец, более дальняя и глубокая цель для равновесия тотчас же требуют от нас начать и сам путь гораздо раньше. Иными словами, эсхатологическая цель предполагает и изначальный корень где-то в подсознании, но в подсознании, уже превосходящем индивидуальную природу человека. Да, мы не можем полностью избежать этой ловушки, — но мы способны прийти к чему-то общему — к тому, что очень глубоко затрагивает всех нас вместе. И здесь, помимо знаменитого «коллективного бессознательного» (das kollektive Unbewusste) Карла Юнга, мы можем сразу же обратиться к чисто театральным поискам Михаила Чехова, Антонена Арто, Ежи Гротовского и Анатолия Васильева (в сравнительно недавний французский период его творчества). Для Васильева единственным инструментом, способным приручить этот первичный материал, выступает ритуализация (в своей лекции в 1998 году в Сан-Паулу Васильев в первый раз говорит об искусственной ритуализации как способе, который он сознательно применил для «Илиады»). Ритуал как единственный инструмент, способный контролировать эту расплавленную плазму наших глубинных снов, наших самых рискованных и жестоких импульсов, — этих «архетипов», которые уже существовали столетиями, задолго до нас…

Скажем, наконец, главное: для Васильева психофизика, даже подвижная, даже хорошо размятая в упражнениях, — это всего лишь подходящая жердочка, подходящие ясли, где может примоститься дух. Дух имеет странное обличье, и он сам ищет и формирует себе опору и жилище.

Так вода превращается в вино

И еще одно маленькое замечание. В своем трактате, специально посвященном театральным опытам, — в работе «Повторение» («Gjentagelsen»), — Сёрен Кьеркегор (Søren Kierkegaard) говорит о повторении, которое является также возобновлением, — но одновременно говорит и об опасности таких попыток всякий раз воссоздавать вечное становление. Он признает, что можно действительно попробовать найти трансцендентность в этот момент чистого творчества, можно попытаться бесконечно раздуть этот спонтанный момент экстаза, когда актер реально, почти на ощупь ощущает присутствие духа, действующего в рамках психической имманентности. А гораздо позже, в своей книге «Camera lucida» Ролан Барт говорит о такой точке (punctum) высшего напряжения страсти (или эстетического наслаждения), которая сама по себе уже преодолевает субъективность, приостанавливает чисто психологическое «удовольствие» и тем самым как бы рассекает собой время («La Chambre claire: Note sur la photographie»).

Это состояние, которое для Кьеркегора является более или менее тождественным «припоминанию» (αναμνήσεις) Сократа (только, по мнению Васильева, с противоположным знаком — вверх по лестнице, ведущей вниз), создает канал, который соединяет нас с трансцендентным, что дает нам возможность созерцать это трансцендентное снова и снова, но только внутри некоего «вечного возвращения», вечного скольжения, не надеясь на истинное постижение. Для Кьеркегора это отношение сопряжено именно с эстетическим моментом — с созданием произведений искусства и с эстетическим наслаждением. По сути, он говорит тут об эстетической стадии существования человека, об искусстве превращать всю свою жизнь в предмет искусства — наподобие того, как это делает дзенский мастер («Заключительное ненаучное послесловие к „Философским крохам“» — «Afsluttende uvidenskabelig Efterskrift til de philisophiske Smuler»).

Точно так же в этюде как методе исследования ситуативных или игровых структур (а в нашем случае надо говорить об «игровых структурах перехода или промежутка») ученик-актер может достичь этого порыва, этой истинной страсти, которая дается ему как своего рода предчувствие, как первый вкус вечности на губах. Однако сам этот одноразовый этюд еще не может обеспечить того прокола имманентности, который был бы достаточен, чтобы отменить временность. (Необходимо повторять и повторять, — как утверждает Васильев, — ведь если бы не приходилось повторять, зачем теории и техники театру?) Напротив, по Кьеркегору, мы можем говорить о подлинном «мгновении» («Øjeblik»), которое рассматривается им как подлинная точка пересечения между временем и вечностью. (Ровно ту же функцию Сигизмунд Кржижановский — театральный мыслитель, работавший с Таировым, близко знавший Михаила Чехова и Мейерхольда, — подмечал за церковнославянским термином «реснота», то есть «последняя истина»: «Реснота — это все пестротное многообразие зримого мира, который по сути своей не длиннее ресниц, хотя и мнится огромным и многопространственным. Театр, сокращающий все пространство мира до короткого, в десяток аршин, воздушного куба сцены, тоже близок к вере, что мир наш — ресный мир, и если техника театра утончится, то, может быть, ему и удастся доказать наинагляднейшим образом, что все мнимые глубины и длины мира мер не длиннее длины ресницы» — «Философема о театре».) Но сам этот акт дарования «мгновения», этого драгоценного «плеска ресниц» искусства становится возможным только потому, что вечность когда-то уже вошла в сердце времени, — что предполагает возможность рассечения временного вектора свободным вмешательством трансценденции.

Для Васильева (так же, как и для Арто и Гротовского) построение этого канала в трансценденцию становится возможным лишь в работе с самой фонической материей звука. Он не занимался «вербальным тренингом» со своими лионскими учениками, однако эта сторона его педагогики открывается в концептуальных постановках: в «Илиаде», в русской и французской версиях «Амфитриона», в «Терезе-философе» Буайе д’ Аржанса, в «Медее» Хайнера Мюллера, в «Рассказе неизвестного человека» Чехова и в последнем акте «Второй музыки» Маргерит Дюрас… И владение этими техниками — уже после русских актеров «Школы драматического искусства», но тоже за долгие годы ученичества — выпало на долю французской актрисы Валери Древиль (Valérie Dréville).

В чисто игровых (концептуальных) структурах мы находим также ритмические словесные структуры с их особыми функциями. Их построение отчасти сходно с рытьем вертикального колодца для входа в подземный водоем, то есть для соединения с этим первородным, архаичным океаном поэтической речи, требующей собственной фонетики, собственных огласовок и ударов…

Сама интонация дает тут особый ритм, свою каденцию. В ней точно угадано главное: есть неотменимость судьбы, есть настойчивый ритм желания, оно настигает нас независимо от того, согласны ли мы вообще входить в это пространство трагедии. Гулкие удары молота — как пульсация наших собственных сердец, как фаллическая энергия любви, как волны, которые никогда не устают биться о берег… Скажем, так же в учебной венецианской программе у Васильева проходила работа над «Божественной комедией» Данте: итальянские терцины, которые вдруг делаются не сумрачными, но полупрозрачными внутри жесткой упряжи вербального тренинга. Вербальные структуры — как сбруя, harness, которая не сковывает, не тормозит, но вздыбливает, поднимает (насильно) выше, еще выше — до ярости и кремниевой пыли, когда ты сам себе — огниво, стоит лишь чиркнуть с размаха…

По мнению Анатолия Васильева, который всегда с подозрением относится к любому смыслу, рожденному повествованием, именно устная интонация передает нам истинное содержание. Он различает три основные интонации: «повествовательную» (нарративную), то есть горизонтальную интонацию обыденной жизни, «восклицательную», или преувеличенную, «театральную» интонацию, гордо задирающуюся вверх, и интонацию «утвердительную», чей вектор направлен вниз, вглубь, долу… Интонация подобна музыкальному знаку, который уже содержит в себе записанную информацию. И чтобы устранить эту обычную, привычную, горизонтальную интонацию, мы должны прежде всего отменить акценты нашей повседневной речи; только таким образом мы можем надеяться прийти к первозданной силе слова, понимаемой как чистая энергия, как некая звуковая материя, стоящая у истоков мира. За годы своей работы Васильев открыл и вместе с актерами разработал особую технику, основанную на управлении тонкими энергиями, — технику удивительно близкую определенным восточным практикам (захватывающие параллели можно найти в шиваизме Кашмира, во многих даосских школах, в суфизме — или, скажем, в традиции византийского исихазма).

Все начинается с построения пространства, которое постепенно конструируется и размечается развертыванием гласных звуков. Вот как описывает это сам Васильев в упражнениях с Валери во время репетиций «Медеи» Хайнера Мюллера (записи Валери Древиль): «Ты сидишь. С помощью дыхания от центра живота ты стремишься достичь спокойствия и расслабления. Постепенно ты начинаешь осознавать пространство… Ты осознаешь себя в этом пространстве и мысленно строишь оси: вертикальную, от макушки до потолка и за его пределами, и от центра живота вниз до пола и за его пределами, как если бы тебя кто-то тянул за волосы, а остальная часть тела висела бы свободно, как деревянная кукла. Горизонтальная ось — она естественно длится в направлении взгляда — и ты мысленно выводишь ось за стены всего объема зала, до горизонта. Ты выносишь „центр“, именно тот центр, который потом естественным образом как бы выталкивает из себя тело звука, ты мысленно выносишь его наружу, так что теперь он уже перед тобой. Ты строишь атаку: траектория звука проходит по горизонтальной оси, вплоть до линии горизонта за реальным объемом пространства. Звук как объект рассекает пространство со скоростью атаки. То, чего мы добиваемся теперь, — это чтобы звук не возвращался в восприятии отзвука, чтобы он не воспринимался как акустический, только с акустической точки зрения, но как некая энергия. Вербальная практика основана на принципах, прямо противоположных традиционной школе: физический аппарат является второстепенным по сравнению с передаваемой энергией»… Разбуженной, освобожденной и передаваемой энергией… Когда актер выстраивает себя в космосе, он формирует то же пространство и для соучастника, то есть зрителя.

«Театральное представление, — говорит Васильев (в тех же репетиционных записях к „Медее“), — это некий опыт о себе самом. То, что происходит в этой работе, является актом, который всегда случается лишь однажды, как порождение, как роды».

Именно через «утвердительную интонацию», предложенную Васильевым, здесь обнаруживает себя сама внутренняя энергия слова (как сказал бы шиваитский богослов: мы лицом к лицу встречаем здесь Вач (Vāc), богиню Слова, богиню поэтической Речи, ту живую энергию («шакти» — śakti), которую проповедовали еще Утпаладева или Абинавагупта). Ну а дальше — ее черед действовать, она разворачивается сама по себе и начинает трогать нас даже помимо нашей воли, сбрасывая и отметая в сторону привычные и «прирученные» значения обычных слов. Как говорит русский поэт-метафизик Андрей Тавров, «у каждого слова есть обратная сторона — предел внутренней формы, пространство, из которого оно вышло. Слово, не соединенное с этим пространством, будет рассказывать о чем-то. Слово, соединенное с ним, будет это „что-то“ являть. Ворон на ветке Басё — являет… Птица по-настоящему смотрит на тебя не глазами, а всей собой».

Итак: не декоративные, псевдоэтнографические вставки (пусть даже они представлены в виде аутентичных, хорошо освоенных элементов экзотических культур), но прежде всего некий инструмент — орудие, оружие, способное совладать с клокочущей магмой нижних слоев психики. Жесткая дисциплина сакрального обряда (будь то мерная, гулкая каденция «утвердительной» интонации или же повторяющиеся иероглифы восточных единоборств), равно как и мгновение страсти, реально преображающее актера, — все они годятся в качестве средства возгонки этой природы нашей психики, всей нашей чувственной природы вообще, чтобы сделать ее достойной восприемницей духа.

«Так вода превращается в вино» (это название еще одного текста Васильева, датированного 1998 годом и написанного для совместной конференции с израильским философом и библеистом Анри Мешонником (Henri Meschonnic), предложившим разобрать тему фонической, артикуляционной стороны сакральных текстов). Так происходит преображение самой ткани представления, где все еще сохраняются следы репетиционной «чувственной» импровизации — совсем как остатки фигуративности, что проглядывают в абстрактных композициях Миро или Клее, но все уже высветлено и аскетически подсушено жаром чистого духа.

Итак: с западными учениками, на западных текстах — но, по существу, делая поворот на Восток, которого так жаждал Арто.

Для меня все это очень тесно согласуется с чисто кашмирским представлением о том, что актер — это «чаша» (pātra), которая должна быть по возможности до краев заполнена «соком онтологической страсти» (rasa), и задача его — донести эту чашу до губ и сердца непосвященного зрителя, разделить с тем не просто свое эмоциональное состояние, но и все дальнейшие приключения духа. Метафизика в театральной педагогике рождается не подбором глубоких тем, а тем особым процессом, который индийские театральные эстетики именовали rasa-samkranti — «помещение страсти в сосуд», то есть ее «вливание» в подготовленное сердце ученика-актера-перформера.

Анатолий Васильев: Игровая среда — это не качество, а свойство. А качество этой среды имеет свое имя: ирония. Иронизм. Я часто привожу один и тот же пример. Парадокс об обмене и обмане. Случай этот взят из «Игроков» Гоголя. Но перенесен на нынешнюю простую ситуацию. Два человека сошлись, чтобы обменять валюту. Один из них аферист, другой — жертва. Аферист обменивает валюту и обманывает жертву. Эта ситуация обмена и обмана, и розыгрыш. Но розыгрыш ли? Можно ли этот случай сыграть на подмостках? Может ли он стать театральной реальностью? Нет. По очень простой причине. Жизненная ситуация свидетельствует о том, что аферист знает, чем закончится афера, а жертва — нет. Театральная же ситуация в «действенных фактах» — парадокс! — свидетельствует о том, что и жертва, и аферист одинаково знают, чем закончится афера. В этом случае партнеры вступают в совершенно другие правила обмена. Если это так, тогда весь обмен приобретает совершенно другие правила обмана. Они-то и называются правилами игры. Но когда обмен совершен на подмостках в «игровых правилах», тогда окончание этого рассказа не будет свидетельствовать о том, как один человек обманул другого. В этот момент сама новелла (или история о том, как был обманут игрок Ихарев) станет притчей.

Притча об обмане и обмене: Два характера вступают в отношения обмена и обмана, для того чтобы свидетельствовать об обмане. Самом по себе — как таковом. Но возможно это только в случае кардинального изменения условий взаимодействия, условий обмена. В этом случае обмен никогда не сможет быть ситуативный. При ситуативном обмене один персонаж обманывает другого. В случае же игрового построения — история становится концептуальной.

Глава 3. «Илиада» и «Моцарт и Сальери» на Авиньонском фестивале

Илиада. Песнь XXIII. Погребение Патрокла. Игры

Коллективная постановка

Режиссура: Anatoli Vassiliev

Исполнители: I. Yatsko, O. Balandina, K. Grebenchikov, M. Zaikova, A. Kazakova, O. Malakhov, G. Chiriaeva, I. Kozin, M. Chegolev, G. Fetisov, K. Ageev, N. Choumarov

Хор: S. Anistratova, A. Boukatina, E. Gavrilova, G. Zakirova, A. Yachenko, A. Goussarova, E. Serebrinskaya, A. Chlevis, K. Issaev

Танец: V. Youchenko, A. Andrianov, P. Fedossov, A. Garafeeva, E. Illarionova, I. Michina, C. Naydenova, A. Smirnitskaya, M. Tenorio

Сценография: Igor Popov, Anatoli Vassiliev

Хоральная музыка: Vladimir Martynov

Хореография: M.‐T. Santos, V. Youchenko

Движение: Ilya Ponomarev

Энергетическая подготовка и тренинги у-шу: I. Kotik, K. Ageev

Хормейстер: S. Anistratova

Горловое пение: N. Choumarov

Костюмы: V. Andreev

Реквизит: T. Michlanova

Свет: I. Danitchev

Звук: A. Zatchessov

Помощник режиссера: I. Tchirkov

Производство: Театр «Школа драматического искусства», Москва

Премьера и показы: 14–17 июля 2006 года. Авиньонский фестиваль, Бульбонский карьер

Моцарт и Сальери. Реквием (Александр Пушкин)

Режиссерская постановка: Anatoli Vassiliev

Музыка «Реквиема»: Vladimir Martynov

Исполнители: Igor Yatsko, Grigory Glady

Драматические интермедии: N. Tchindiaykin, A. Ogarev, O. Malakhov, K. Grebenchikov, O. Laptiy, V. Yuchenko

Хормейстер и дирижер: Tatiana Grindenko

Ансамбль струнных инструментов «Opus posth»: Tatiana Grindenko (первая скрипка), A. Ivanenko, L. Yegorova, E. Polouyantchenko, V. Metelev, N. Panasiuk, N. Kotcherguine, I. Solokhin

Сценография: Igor Popov, Anatoli Vassiliev

Хореография: Efva Lilja

Хор ангелов: S. Anistratova (хормейстер), E. Amirbekian, I. Baigoulova, S. Barannikov, E. Berdnikova, A. Boukatina, A. Goussarova, O. Elisseev, O. Ermakova, A. Kouzmenko, D. Poletaeva, E. Serebrinskaya, A. Chlevis, A. Yachenko

Фортепьяно: N. Nikolskaya

Педагогика: I. Yatsko

Педагогика танца: V. Yuchenko

Костюмы: V. Andreev

Свет: I. Danitchev

Звук: A. Zatchessov

Производство: Театр «Школа драматического искусства», Москва

Премьера и показы: 8–10 июля 2006 года. Авиньонский фестиваль, Бульбонский карьер

Брижит Салино (Brigitte Salino): В течение многих лет Васильев работал в огромной белой студии в Москве, которая по сути является лабораторией игры; его цель — передать мир идей на сцене, а не просто движения души. Так что давайте уйдем от психологической традиции, — короче, будем ближе к пещере Платона.

Все это заставляет актеров забыть классическое обучение, чтобы овладеть тем, что Васильев называет «игровыми структурами», артикулируя слова совершенно по-новому.

Этот подход удваивается, как в данном случае представленного спектакля, сложной работой по боевым искусствам и театру Но. Из всего текста Гомера Васильев сохранил «Песнь XXIII» с «Похоронами Патрокла» и «Играми», которые он ставит в стилизованном белом декоре, — это его любимый цвет. В представлении заняты 47 участников, в том числе 28 певцов хора, 15 актеров, 8 танцоров и один исполнитель горлового пения. Они одеты как японские актеры и участвуют в литургии, где каждый жест кодифицирован, где каждый должен занять свое место, чтобы не искажать целое, организованное вокруг харизматических движений, идущих внутри круга, квадрата и диагонали.

Иногда задаешься вопросом, не имеем ли мы тут дело с некой сектой, которая подобно волне повторяет один и тот же перифраз. Хор, кажется, умоляет Кришну вместо Зевса, но также хорошо знает, как модулировать хоровые песни подлинной красоты. Этот хор служит актерам, которые прославляют в своей игре живость самураев и медлительность театра Но. Мы далеки от Древней Греции, но Гомер при этом вовсе не всегда проигрывает. Растяжение времени и точность жестов помогают нам достичь полноты запредельного времени. И эта полнота достойна нашего внимания!

«Une „Iliade“ conceptuelle et difficile, loin de la Grèce» («„Илиада“, концептуальная и трудная, вдали от Греции»). «Le Monde», 16 июля 2006 года

«Илиада» и «Моцарт» в карьере. Праздник послушания и юбилейный дифирамб

Анатолию Васильеву на этом последнем фестивале театра «Школа драматического искусства» в 2006 году было отдано знаковое, символичное место — Бульбонский карьер, памятный всем еще бруковской «Махабхаратой». Васильев был представлен двумя своими большими спектаклями — Гомер и Пушкин — это были специально возобновленный «Моцарт и Сальери» с Григорием Гладием в роли Сальери и последний «сретенский» вариант «Илиады». В рамках специальной программы в фестивальном киноцентре «Утопия» он показывал также спектакль-фильм (первый акт) «Серсо» и два постдока: «Каштанка» и «Не идет» (первый — на материале монолога Натальи Андрейченко из третьего акта, второй — репетиции самого спектакля). И выставку своих новых неожиданных по изображению фотографий под названием «Фотокинез» (в любимейшем месте ночных тусовок всей фестивальной элиты — гостинице «Миранда»).

Об «Илиаде»… Многострадальный спектакль! Звонконогий, среброгласный, ловко скроенный бег наперегонки со временем. Работа, начатая много лет назад не просто ввиду будущего спектакля, но скорее как необходимая, важная работа над сущностью эпического текста, над возможными подходами к мистериальной трагедии. И все трудности и трагические преткновения на пути. Погибший Илья Пономарев — наставник в восточных единоборствах и актер (Ахиллес). Сменивший его Иван Котик, закончивший партитуру и вошедший в действие на роль Ахиллеса, но в какой-то момент уехавший — навсегда — к своему китайскому Мастеру. От Владимира Лаврова до Ильи Козина передавалась эта сложная партия Ахиллеса… Сама 23-я песнь Гомера, послужившая драматической основой постановки, — это погребальная тризна над телом Патрокла и военные игры в его честь и память. И сам вышедший спектакль посвящен Васильевым памяти мертвых… Убиенные актеры Юрий Гребенщиков, Владимир Лавров, Илья Пономарев (убитые вольно или невольно!), умерший несколько лет назад педагог Василий Скорик — все эти воины — служаки — артисты, так и не дошедшие с нами до авиньонских дней…

Визуально — это совершенный, подробно расписанный, многофигурный спектакль, существующий в изумительной партитуре образов, движений, звуков. Невозможно забыть длинное полотнище синего Ксанфа, Скамандра как знак приречного боя, — полотнище, которое вьется, и плещет, и бьется о берег, занимая собою всю сцену, обволакивая от фонарей до планшета, синяя змея воды, участница битвы, укрощенная Гефестом… И черные птицы — грифы, стервятники, танцующие на длинных шестах, — птицы, парящие над полем, над трупами воинов… И те же шесты-реи и палки-весла, луки и стрелы, — вот уже перед нами корабли ахейцев, что мерно колышутся в такт поворотам распластанной розы ветров… Костер Патрокла, сплетенный из канатов, с которых свисают красные нити, языки пламени, — костер, что все силится разгореться — и снова затухает… И воинские схватки, которые встают перед нами в своей точной хореографии и ритмической координации… Мир здесь уже расписан ритмами, разграфлён, как школьная тетрадь. Скандирующая интонация — да и сам русский гекзаметр Гнедича — тут как бы вырастает из дыхательных китайских упражнений: «Йа-а! Йа-а!» — то есть: «Я, Ахиллес» — вот я, герой, я попал в эту передрягу и вместе с тем — в свою линейку, свою судьбу, в свой рок, я дышу в лад со вселенскими ритмами, вот она, моя жизнь: слово — выдох — выпад — в той графе, в той мерной поступи судьбы, что мне обозначена, коей — причастен…

Греки, ахейцы — и на удивление авиньонскому зрителю, свидетелю мистерии: вся воинская сторона зрелища выстроена на китайских боевых искусствах, на упражнениях и формах тай-чи, у-шу… Потому, наверное, что «военная игра» — это всегда некая упорядоченная, жесткая последовательность движений — и можно взять какую угодно традицию, любой стиль, доведенный до совершенства — отполированный до блеска, до последнего миллиметра, рассчитанный вплоть до краткого момента взрыва, боли. Жест — как точно выверенный спазм — мгновение совокупления с врагом — сведения счетов — сверки часов — один знак, один жест — и этого довольно. Милитарный балет, хореография смерти — только без «тарантиновских» фонтанов и брызг крови. Истинный, столь любимый Васильевым бесконтактный Восток: живем природой, но не соприкасаемся внутри нее. Каждая планета ходит по своей орбите, законы те же, — но что мне за дело до твоей — все равно никогда не столкнемся: именно так предназначено богами, природой, той воздушной сеткой, космической похлебкой «ци», в которой мы и плаваем отдельно, врозь — но все сразу.

Тут сразу же хочется оговориться, предупредить. Пожалуй, единственное, чего не может дать хорошо организованная военная выучка, — так это ощущения опасности. Умелость, веселость, крайняя сосредоточенность воина, красота движений — все это и для нас, зрителей, то есть наблюдателей этого сражения, мистерии кровавой битвы, снимает любой холодок ожидания; при таком мастерстве исход вполне прозрачен. Тогда и битва на поражение становится неотличимой от воинских состязаний за «ушатый серебряный умывальник, еще не бывший в огне», за плененную деву — прекрасную мастерицу, не помню уж, ткачиху ли, повариху… За быстроногих коней… Но есть у этих выверенных ясных игр и иная подкладка. Бои на палках продолжаются — да только длятся они будто на кромке льда, на тонкой коже ледяной земли, под которой — бездна, черный провал.

Вначале об этом только догадываешься: четкая дикция, четкие, рассчитанные движения, — а на все это накладываются гортанные выкрики — два голоса перекликаются через пространство игры — нет, уже не два — все больше голосов, хриплых или протяжных. Архаика! Пение, цепляющее, царапающее изнутри — глубже, чем понимание, первичнее, чем стих. Та первая плазма, расплавленная магма звуков — гортань, производящая и пение, и щелчки, и хрипы, и страшное поскрипывание движущейся, накатывающей — бродячей повозки, волны, стихии первоэлементов. Хор, то распадающийся на две антифонные половины, то снова сливающийся в единую массу: как капли ртути, не существующие по отдельности, стремящиеся снова скатиться, слиться, слипнуться — в единое озеро черной, отливающей металлом воды, в единый звучащий поток, шуршащий и бьющийся о край мира живых. Страшно становится лишь здесь, поскольку, да! — конечно же — эта первородная звуковая стихия целиком принадлежит миру мертвых. Слипшаяся воедино, расплавленная масса — тех, кто ушел, тех, кто — как перегной — составляет основание нашей культуры и нашей памяти. Там, в царстве духов, неразличимы отдельные существа, там бродят закваской и перетекают друг в друга нерасщепленные образы и спутанные звуки…

Когда Ахиллу во сне является тень Патрокла, на арену выходит — выдвигается — проливается — весь хор целиком, и повторяющееся заклинание друга «Погреби ты меня, погреби ты меня, — / да войду я в обитель Аида!» доносится оттуда же — из мутной и склизкой, тесной общности умерших, временами растекающейся на отдельные, узнаваемые голоса, но тут же собирающейся воедино. Сумрачная архаика, но и наша культура вообще, культура, что в принципе хтонична, — царство мертвых как царство первых смыслов, что создавались не нами, царство архетипов, что нам не принадлежат.

Васильев, привычно бросающий на ходу обидные слова о филологах, историках, о гуманитариях вообще: «Трупоеды! Жалкая, бледная моль, питающаяся мертвой тканью чужих слов!» Но что тут сделаешь: говорят же обычно, что мы стоим на плечах предыдущих поколений, — да разве только стоим? — скорее уж гуляем, как хотим, по этому болоту, по зыбучим пескам, бродим по податливой массе чужих сгоревших жизней и спутанных образов… Но и сам он, и сам он — да разве бродит он в каком-то ином месте; иного места попросту нет на этой земле, вот разве что потом, когда сами спустимся в Аид, пейзажи будут другими…

Интерпретация Анатолия Васильева — и чудные хоры Владимира Мартынова звучали здесь, на «Авиньоне», в Бульбонском карьере, а до этого — на Сретенке и на Поварской, в Первой студии, звучали и в других васильевских спектаклях — в «Плаче Иеремии» и в «Моцарте и Сальери»… «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, грозный…»

На этом холсте хоров и страшной, пугающей фонетики видимым и понятным становится, откуда берется сам античный герой. Два мира — частично перекрывающиеся, частично проницаемые друг для друга. Бродит страшной, опьяняющей брагой тот мир (и в самом деле — «тот», не «этот», мир луны, пены, мир Дионисовых трансов). На его-то зыбком основании и громоздится, едва сохраняя равновесие, мир живущих. Протуберанцем выплескивается из хтонической толщи на время отдельное сознание, отдельная личность — будь то Ахилл, Гектор или кто другой (или ты и я) — и туда же уходит в свой срок, поглощаясь все тем же жерлом — жралом, — перемалываясь в мелкую муку все тем же жерновом. В зыбучие пески. В стоячую воду. Герой!.. Отдельно живущий, четко формулирующий, ясно жестикулирующий, отменно разящий… Дисциплина действий, расчет, исчисленное перформативное движение битвы — баланс и эквилибр, цирковой трюк воздушного гимнаста под куполом, только недавно отнятого, отлученного от материнской груди, от материнского лона на время битвы, боя, сражения. От глубин Геи-праматери, куда все уйдем… Так скажем: всплывает образ, архетип — поклон Юнгу! — всплывает из коллективного, общего бессознательного человечьих снов и смертных грез. Но что и кто всплывает оттуда? — не мы ли сами, не наш ли язык, составленный из бродящих вместе нераздельных, не разъятых еще звуков? Не мы ли сами — с нашим ясным сознанием, так боящимся собственной тени, с нашей искусной машинкой по производству движений, с хорошо обученными косточками и сочленениями — все то, чему в будущем лежать и смешиваться с таким же прахом, плавиться в том же предвечном огне, виснуть случайной водорослью, ракушкой в том же смутном океане чужих воспоминаний. Из этого котла всплеском поднимается протуберанец — как волна на море, следующая за луной, как Герой, следующий в сражении за божеством, послушный своему Мастеру, повторяющий его жесты. Как Ахилл, которого ведет Афина.

Герой в «Илиаде», у режиссера Васильева, с этой заемной техникой ориентальных единоборств, точно попадает именно в такую динамику отношений. Отточенные, тщательно выстроенные движения-формы, что годами разучиваются с мастером (Илья Пономарев, Иван Котик). Искус послушания, то есть не просто неукоснительного следования указаниям, но скорее радостной отдачи себя действию чужой воли — вот оно: «на волю!», весело и согласно подчинившись жесткому рисунку наставника. От «тверди» — «утвердительная интонация», внутри которой слова разъяты на атомы смысла, и каждая частица — ударная, и каждое слово существует не случайно, отдельно. Да и сам Герой присутствует в этой временной, земной жизни неслиянно, атомарно: гладящий любовно и меч, и щит, и длинное копье, — наверное, и своего коня, выигранного в состязании, — но нет! не касающийся другого человека, не смеющий подойти к нему слишком близко: позволены только отдельные жесты боя (тай-чи, у-шу) в движении жизни, — и так же порознь, атомарно, разъято. Где там забытая Брисеида, из‐за которой так величественно гневался Ахилл? Ему же предлагали ее вернуть!.. Да они уже снова возлежат вместе — но что с того? «Бессонница, Гомер, тугие паруса… / И трижды приснился мужам соблазнительный образ…» Где Елена? За что бьемся — Бог весть! Долг воина, кшатрийская, самурайская добродетель бойца и героя… По-настоящему соединяет, склеивает только смерть, и Ахилл срежет свои длинные волосы, чтобы положить их последним даром в гроб Патрокла, и пообещает: кости наши не будут лежать розно.

Вот такая мистерия, вот так развертывается здесь васильевское понимание Античности, почти телесное в ней существование, когда храм Аполлона — поэта и ясноглазого, выжигающего огнем справедливого убийцы — это всего лишь карточный домик над болотистым царством Гадеса или буйными виноградниками Диониса. Уже этого мира, разделенного послойно на четко разграфленное царство живых и кисельный студень царства мертвых, за глаза хватило бы для всей идеи спектакля… Казалось бы — чего уж тут требовать больше, что может вернее отражать греческую древность, чем такое ви´дение, неизменно продолжающее рождать для нас трагедию из духа музыки. Но Васильев не был бы верен самому себе, если бы не давал нам одновременно знака перспективы. Действительно, есть нечто, предшествующее классицизму и гармонии строгой Античности, действительно: вся эта Античность в конечном счете покоится на царстве мертвых, на тяжком дыхании и горловом пении хтонической архаики. Но есть ведь тут и стрела, обращенная в будущее — в то будущее, где смерти уже нет, в то будущее, которое пока что нашим героям даже не обещано.

Вот сквозь строй доблестных воинов, старательно и искусно убивающих друг друга самым разным оружием (тут и мечи, и копья, и острые секиры — а в придачу к ним: и ружья, и револьверы, и всевозможные приспособления, выдуманные для истребления живых людей), проходит женщина в фиолетовом покрывале, на руках у нее младенец… Иератические повороты, знакомая иконография… Как ее занесло, Богоматерь, на это бранное поле? Да просто, наверное, право у нее такое — идти прямиком к любой приключившейся с людьми беде: плакать, страшиться, сострадать, проходить насквозь все муки, вдоль и поперек. Право пожалеть и прикрыть, даже если сами люди не пощадят ни ее саму, ни дитя. Этот ребенок — целлулоидная кукла — Спаситель из пластика — распадается на части под ударом секиры или топора, а она в отчаянии продолжает идти, кутая в плащ свои руки, те пальцы, что минуту назад держали маленькое тело… А вот и еще одна, другая и та же самая, Богоматерь идет через то же поле боя — настойчиво, настырно являясь гневным людям все с тем же милосердием, все с той же жертвой… Друг за другом фигуры медленно проходят, оскальзываясь на запекшейся крови, пугаясь военного жара и неистовства. Все больше погубленных детей, разломанных кукол… Задолго до Беслана Васильев уже предложил чудовищный образ: голых детишек вываливают из корзин на землю, сгребают в кучи огромными лопатами, запихивают под лавки, как в траншеи… Но Богородица все так же идет через поле — и не важно, длится ли веками напролет благородная битва ахейцев с троянцами, или же от самого поля осталась одна воронка, где вот уж буквально: костей не соберешь. Кровь-то все равно та же, человечья…

Такого страстного желания отменить смерть у Гомера, конечно же, не было. Но кто же мог знать, что Античность, корнем врастающая в хтоническую, родовую архаику, другим своим краем, в предельном усилии, соприкасается с иной, благой вестью. И что послушание — наставнику ли, божеству ли — в конечном счете изберет себе образцом другого Мастера. И что сама эта черная, завораживающая прелесть смерти с какого-то определенного времени — года, месяца и минуты — станет не мутной накидкой, не препоной, отравляющей воображение, не клейкой пленкой, липко стиснувшей со всех сторон мир живущих, но всего лишь ступенькой — ступенькой в иное — в то, что когда-нибудь увидим ясно, лицом к лицу.

В том памятном июле в Авиньоне — все дни, отданные спектаклю, оказались насквозь вымоченными дождями и грозами. Вообще-то погода для Прованса невозможная (ветер вдруг может задуть, а вот чтобы ливень накатил — такого сроду не было!). Но и за неделю до Авиньона, на фестивале в Дельфах «Илиада» шла после страшной грозы в мокрой орхестре на фоне грозного неба. Ревнивы, однако же, олимпийские боги!.. В этакие-то погоды хореограф Надь прервал свой танцевальный спектакль в Папском дворце, все режиссеры, кому достались открытые площадки, тоже отменяли и переносили… К премьере «Илиады», часа за два, в Бульбонский карьер приехал директор фестиваля, Венсан Бодрийе (Vincent Baudriller); дождь так же безнадежно шел, но синоптики обещали, что туча вот-вот сдвинется куда-то дальше к югу. Сцена мокрая, аппаратура затянута полупрозрачным пластиком: прожекторы, мостики, экраны глядятся изнутри как привидения, небо в тучах, смеркается… Васильев просит отменить: здесь же воинские единоборства, реальное оружие, — это скользко, слишком опасно. Венсан грустно смотрит на команду и молчит: публика приехала заранее, задолго до десяти вечера, зрителям тоже негде укрыться, они терпеливо ждут — уже часа два с половиной, под дождем, во дворе, ничем не прикрытые, в тридцати километрах от города… К одиннадцати дождь действительно стихает, начинаем «пушками» сушить сцену и сиденья для зрителей. Ближе к полуночи Венсан вместе с Васильевым и Кристианом, техническим директором фестиваля, выходят к зрителям, Васильев говорит: «У нас тут с собой привезен шаман (это был Ногон Шумаров, тот, что исполняет Гомерово наставление Нестора сыну Антилоху в технике алтайского горлового пения), так Ногон все спрашивает: а дождичка не надо?! Вот к нему все претензии!..» Зрители смеются, дрожат, ждут, наконец-таки свет — на сцену!.. Премьера заканчивается ближе к четырем утра; кто-то ушел, не выдержав, но большинство осталось: овация стоя, и зрители, и актеры едва держатся на ногах, качаются как колосья по обе стороны сцены, но аплодируют, аплодируют… Потом прекрасная статья в «Либерасьон», где в конце говорится: но если бы в этот момент, под утро, Васильев сказал — это ведь была песнь предпоследняя, 23-я, а я могу вам теперь сыграть и последнюю, — нашлась бы уйма безумцев, готовых остаться и продолжать смотреть.

P. S. Тут я прервалась — слишком много было разных неприятных событий в московском театре… Три месяца спустя, после Авиньона, теперь уже в Лионе, дописываю…

«Моцарт и Сальери» шел до «Илиады» в Бульбонском карьере (и на фестивале в Амстердаме, за два месяца до того). Сальери — вместо Владимира Лаврова, погибшего от руки заезжего парня из лужковской «лимиты» в Троицке, — играл Григорий Гладий, блестящий актер одного из первых лабораторных призывов «Школы драматического искусства». Когда-то давно, еще в прежней своей жизни, я видела Гладия в нескольких открытых репетициях на Поварской. Вижу и сейчас — живо, как картинку, что продолжает стоять перед глазами, — как он в Достоевском (в роли князя Мышкина) непристойно и страстно танцевал с большой, в рост человека, тряпичной куклой. Знаю, что потом, на празднике Премии Европы в Таормине он вместе с Ириной Томилиной демонстрировал читку диалога Парфёна Рогожина с князем Мышкиным (Григорий показывал Парфёна)… Теперь он стал солиднее, старше, как-то массивнее, он устойчивее и решительнее чувствует себя с публикой, но я-то помню того, прежнего, истинно «лабораторного» актера (все-таки пятнадцать лет жизни в благополучной, не очень театральной Канаде сказываются — даже если ты и там — актер на первых ролях). Белый Сальери, черный Моцарт (Игорь Яцко). История, которая завершается латинским «Реквиемом» Владимира Мартынова. Смешанные приемы, коллаж: чего здесь больше — музыки? поэзии? масонской символики? Декоративные повороты и чудная музыка, все вывернуто наружу и выверено до последней детали — и башмачки ангелов, и магические орудия и сосуды на столе алхимика, и просчитанные действия волхва-отравителя. Но сказать-то хотелось не столько о зрелищной, декоративной стороне, которая была, как всегда, великолепна. «Моцарт» — прекрасный повод коснуться неких фундаментальных, базовых понятиях васильевской теории, — в той мере, в какой те связаны с главной темой фестиваля — актер действия.

…Я говорила об этом, но повторюсь… По Васильеву, движение персонажа и всей драмы можно рассматривать как некую траекторию, которая связывает исходное событие с событием основным. Мы всегда ощущаем это напряжение, которое существует между природным окружением — своего рода нашими собственными предлагаемыми обстоятельствами — и окончательным разрешением загадки и судьбы. У Чехова, скажем (а васильевские ученики-режиссеры в Лионе работали в это время как раз над «Тремя сестрами»), коллективные сцены развиваются по законам психологическим, от исходной ситуации, — иначе говоря, все движется вперед благодаря смутному прошлому, благодаря изначальному клубку страстей и желаний, что скрыты до поры до времени даже от самих персонажей. Напротив, в монологах именно дальний свет основного события притягивает тех же персонажей (персон) с неодолимой силой будущей судьбы… Однако в «Моцарте» все структурное построение кажется более сложным. Во второй части трагедии два протагониста все хоральное действие остаются как бы внутри воздушного пузыря, стеклянной капсулы, — словно на картине Босха, — она плывет, движется в вечности внутри сакрального течения «Реквиема». Эти «товарищи в искусстве дивном» — они так и продолжают перебрасываться острыми словечками, стишками, смеяться и дразнить друг друга, но лишь по ту сторону, когда все уже прощено, и прощено не ими самими, но кем-то другим…

Их легкая болтовня равновеликих художников все так же вечно длится на фоне поющего хора небесных ангелов, которые в разноцветных платьях и зеленых нимбах танцуют вкруг стеклянного цилиндра, вертятся как суфийские дервиши, обмениваясь бесстыдными поцелуями со старцами-пустынниками… Но есть и иной образ — когда будущее начинает неотменимо, непримиримо воздействовать на исход, когда именно финал трагедии начинает определять собой всю нынешнюю тварную экзистенцию. Здесь, в нашей земной жизни, все рассудится внезапно и иначе — блеснувшее лезвие эсхатологического будущего безжалостно рубанет по самой человечьей природе, иссушая скрытые от глаза истоки спонтанной креативности… Последняя картина мистерии: в своей земной жизни, в своей земной комнате Сальери останется навеки оскопленным собственным своим преступлением, он пробует писать — но слышит только скрежет дьявольского трезубца; как инвалид, он содрогается, трепещет, ерзает на стуле — желает вновь слышать свою музыку, но больше никогда уже не сможет к ней вернуться.

…Вообще, с точки зрения Анатолия Васильева, в текстах наиболее метафизичных и высоких основное событие (лучше определить его как «цель») непременно располагается за пределами самой истории. Предположим, что (в анализе действия) нам приходится раздвигать рамки нашей загадки, переступая в поисках цели и развязки границы самой интриги. Тогда получается, что, сгибая лук, чтобы ощутить напряжение между двумя крайними полюсами диалога, нам придется брать в качестве исхода некую более дальнюю, более раннюю точку. Иначе говоря, эсхатологический конец требует себе для равновесного дополнения такого же удаления, такого начала в глубинном, подсознательном корне психики, которое перекрывало бы собою саму нашу индивидуальную человеческую природу. От подсознания в конечном счете никуда не деться, вот только подсознание это будет теперь затрагивать своим темным крылом первородную природу человека вообще. Помимо «коллективного бессознательного» и «архетипов» Карла Юнга здесь сразу же приходят в опыт поиски чистой театральности у лучших мастеров. Оказывается, что единственное орудие, способное приручить эту первородную плазму глубинного подсознания, можно отыскать лишь в ритуале. На конференции в Сан-Паулу в 1998 году, пытаясь определить те инструменты, которые он сознательно выбирал для репетиций «Илиады», Васильев впервые говорит об искусственной ритуализации. Итак: не декоративные, псевдоэтнографические вставки (пусть даже те представлены в виде аутентичных, хорошо освоенных элементов экзотических культур), но прежде всего некий инструмент (орудие), способный совладать с клокочущей магмой нижних слоев психики. Жесткая дисциплина сакрального обряда — будь то мерная, гулкая каденция «утвердительной» интонации или же повторяющиеся иероглифы восточных единоборств, — все они равно годятся в качестве узды для мутной стихии необузданных желаний…

Не скажу, что во Франции Васильев всем нравится и всем годится. Есть, например, позиция «Фигаро» (в отличие от «Либерасьон» и «Монд»), согласно которой Васильев хорош, если брать его как складочку, лукавую извилину далекого экзотического мира — в пустыне песка, пожалуйста, можно и молиться, и искать за эстетической реальностью ее метафизическую подкладку… Но восстанавливать реальность ритуала, реальность «школьного», монастырского театра, реальность театра мистериального, — ну нет, это уж, veuillez m’excuser, вы просто выпендриваетесь!.. Как ни странно, критики левые, «демократического» толка (вместе с чистыми католиками газеты «Ля Круа» — «La Croix») вполне готовы оценить эстетику и поддержать философию… Вообще, Васильев на Западе — прежде всего часть общей театральной жизни, часть мощного теоретического движения; выходят и книжки о нем (нынешним годом — три новых), и статьи, и целые номера влиятельных театральных журналов… Скажу вещь для меня важную, и не для всех очевидную: Васильев, со всем своим крайним эгоцентризмом, почти аутизмом, — скрупулезно платит долги благодарности. В Москве он дал возможность состояться режиссеру Дмитрию Крымову (поклон Анатолию Эфросу через много лет и примирение с ним), во Франции — издал со своими приложениями, объяснениями, дополнительными текстами две книги Марии Кнебель (которой обязан началом всей своей театральной жизни). А вот Жозеф Надж (Josef Nadj) рассказывает в одном из интервью: «В моей жизни было три книги, которые меня сформировали, полностью определили; это была книжка Антонена Арто, книжка Васильева, и еще одна работа по японскому театру Но. Без них меня не было бы вовсе»… Говорю это к тому, что юбилей в том году был не только у Авиньона. Театру Васильева, его «Школе драматического искусства» в феврале 2007 года аккурат исполняется 20 лет, самому Мастеру в мае — 65. (После Авиньона он навсегда уходит из московского театра и переселяется в Лион.) О подарках властей все уже осведомлены, скандал был громким. Два здания, архитектурно сочиненные, строительно поднятые Васильевым со товарищи (с Игорем Поповым как выдающимся архитектором), отняты городскими властями. Васильева прогнали взашей из его дома, который был к тому же им самим и построен. Да, вот так, целиком, от идеи-картинки — до ежедневных баталий со строителями, до ночных дежурств, в сапогах, в рваных джинсах, с матом подрядчиков и молотком в руках… И параллельно с этим — создавались лабораторные спектакли, которые видел и знает весь мир, создавалась театральная теория, которая — теперь это уже очевидно — останется в истории культуры в одном ряду со Станиславским и Мейерхольдом (в Лионе вот уже три года подряд велись занятия с учениками-режиссерами — остался подробный архив и по-русски, и по-французски). Останутся ученики, последователи, критики… Говорю об этом, потому что в России, как водится, уже не оставили камня на камне от былых конструкций студии на Поварской. Можно спросить: зачем? Ну зачем? Единственный театр европейского масштаба, один из двух в России, что входил в Союз театров Европы (L’Union des théâtres de l’Europe), основанный Джорджо Стрелером (скажу, что после своего «ухода» Васильев вывел театр из этого Союза). Уникальная театральная лаборатория, где выросли не только драматические актеры, но и хореографы, танцоры, музыканты, оперные певцы. Зачем, зачем непременно уничтожать то, что не вами, чиновниками, строилось, что существовало — без вас, помимо вас? Есть простое объяснение: имущество, недвижимость (все-таки лакомый кусочек, золотая жила в центре Москвы), тут уж никого не остановит ни кампания в отечественной прессе, ни крики и возмущения из‐за бугра. Но мне кажется, что дело тут пообыкновеннее, пострашнее; похоже, это событие стоит в ряду прочих. Не нужен нам ни человек, ни «человеческий» театр, что выбивается из ладно скроенной шеренги деятелей культуры, ратующих за простые, русские, публичные и коммерческие радости. Все, шалишь, больше не надо! Побаловались либерализмом — и полно. Что это значит: театр-лаборатория? Девяносто спектаклей в сезон! Пусть уж лучше все послушно строятся унылыми рядами репертуарных рабов, которых можно и подкормить, когда надо, и развлечь, когда захочется. Времена изменились — это ясно, это видно, а ждать как-то скучно было, пока сам бросит, — он, к тому же, и бросать-то не собирался… Вот такой юбилей, вот такое поздравление! Не знаю, может, это так и должно быть — Васильев любит повторять: поэт отличается от всякого другого художника тем, что помимо дара у него есть еще и судьба. Так что, наверно, пришла пора доказывать, кто тут у нас истинный поэт.

Глава 4. «Тереза-философ» («Thérèse-philosophe») в парижском «Одеоне»

Jean-Baptiste de Boyer, Marquis D’Argens

Жан-Батист де Буайе, маркиз д’ Аржанс

Режиссерская постановка, литературная адаптация, эротические машины и аппараты: Anatoli Vassiliev

Сценография и свет: Igor Popov

Костюмы: Antal Csaba

Оригинальная музыка, живое исполнение на сцене: Kamil Tchalaev

Хореография: Rukmini Chatterjee

Грим: Magali Ohlman

Играют: Valérie Dréville, Stanislas Nordey, а также Ambre Kahan

Производство: «Odéon — Théâtre de l’Europe»

Премьера и показы: с 5 апреля по 29 апреля 2007 года в театре Odéon — Théâtre de l’Europe, Париж.

Брижит Салино (Brigitte Salino): В парижском «Одеоне» Станислас Норде играет подряд всех мужчин в «Терезе-философе». Он носит длинные мерцающие сюртуки. Валери Древиль, которая играет всех женщин, по сравнению с ним куда более раздета, а в конце представления и вовсе оказывается обнаженной под своей ажурной юбкой из блестящих металлических треугольников. Когда спектакль начинается, она находится в большой белой коробке сцены с огромной стальной трубкой, похожей на душевой шланг, с большой выразительной головкой на конце. Во время описания сексуальных сцен на подмостках появляются механизмы. Один из них заставляет веревку двигаться взад и вперед между двумя раздутыми шарами. Он связан с другим приспособлением, в котором два мешка падают на землю, как бы обессилев после любовного «экстаза». Валери Древиль и Станислас Норде улыбаются, когда это видят. Они, кстати, почти все время улыбаются.

Оба актера направляются режиссером Анатолием Васильевым, который вообще ничего не боится, и особенно не боится показаться смешным, так что ему порой даже удается сделать это своим художественным преимуществом. Этот талантливый русский режиссер несколько лет назад целиком посвятил себя вполне революционным поискам. Речь идет о чрезвычайно сложных средствах проецирования и посылки голосов таким образом, чтобы те достигали сознания слушателей напрямую, почти как некая физическая сила. Это порой дает удивительные результаты…

Таким образом, подталкиваемые к своеобразной мистике маньеризма, зрители (разумеется, те из них, кто не уходит во время действия) попадают в странное состояние — где-то на полпути между полной зачарованностью и раздражением.

«Entre érotisme et perversité, „Thérèse philosophe“ fascine». «Le Monde», 12 апреля 2007 года

Механика любви — земной и небесной

Анатолий Васильев: спектакль «Тереза-философ» («Thérèse-Philosophe») в Национальном театре «Одеон» («Odéon»), Париж, 2007; радиоспектакль «Тереза-философ» («Thérèse-Philosophe»), «Радио Франс-Кюльтюр» («France-Culture»), премьера: Авиньонский фестиваль, 2008

Странными путями бродят по свету истории вещей, истории произведений. Истории не менее чудные, чем судьбы живых людей. Вот у Анатолия Васильева — еще с раннеперестроечных времен — пылилась на полке книжка — из тех первых, полупиратских-полуподпольных изданий, фальшивый маркиз де Сад: несколько глав из «Философии в будуаре», а к ним тут же подверстан небольшой роман «Тереза-философ». Издание предваряется довольно наивным «философским» предисловием, автор которого изо всех сил пытается доказать, что эротика — это вовсе не так уж скверно, что либертинаж — это прежде всего раскрепощение человеческой плоти, резвость и милота на лужайках и в кукольных домиках, а человеку вообще-то хочется побольше всяческой радости… Между тем «Тереза» на самом деле произведение совсем другого французского маркиза века Просвещения, Жана-Батиста Буайе д’ Аржанса (Boyer d’Argens, 1703–1771), а уж порнография-то с эротикой связана весьма опосредованно и отдаленно, да и обретается она совсем в других пространствах — пространствах холодного отчуждения, а зачастую и просто мучительной жестокости. Прибавим к этому русский перевод-пересказ, стеснительно смягчающий неловкие реалии (о подлинном словесном материале «Терезы» я имею теперь довольно ясное представление — к парижской постановке Васильева мне пришлось сделать ее новый, буквальный перевод). Но как бы то ни было, сквозь убогую оболочку постсоветской книжки Васильев разглядел текст, позволивший ему создать на этой основе совсем иную вещь.

Ровно через год после триумфальных гастролей спектакля «Из путешествия Онегина», в том же знаменитом парижском Национальном театре «Одеон», на площадке «ателье Бертье» («Atelier Berthier»), режиссер ставит «Терезу-философа» с двумя элитарно-авангардистскими звездами французского театра — Валери Древиль (Valérie Dréville) и Станисласом Норде (Stanislas Nordey). Валери нам всем прекрасно знакома: давняя соратница Васильева, как французы говорят, его «эмблематическая» актриса, актриса-фетиш. Она играла еще в «Маскараде» в «Комеди Франсез», но, конечно, осталась в памяти прежде всего великой Медеей («Médée-matériau» объехала по меньшей мере пол-Европы, была на фестивалях и в Авиньоне, и в Амстердаме, и во Флоренции, и в Дельфах, и в Севилье). Станислас же имеет устойчивую репутацию актера интеллектуального, да он и сам ставит как режиссер, и работал много лет как педагог с собственными учениками в театральной школе Ренна (это профессиональная школа при TNB, Théâtre National de Bretagne — Национальном театре Бретани, — которую он долгое время возглавлял).

И вот вам, пожалуйста — после тончайших духовных упражнений, после высоколобых постановок — порнография XVIII века, пусть и не Сад, но, скажем, автор того же круга, старший современник Сада, чья «Тереза» была в личной библиотеке знаменитого либертина (Сад даже специально отзывался о «Терезе»: «Прелестное произведение… единственное, что указало нам настоящую цель, пусть и не достигнув ее до конца; уникальная вещь, в которой приятнейшим образом сплетаются сладострастие и нечестие, оно дает нам наконец-то истинное представление об образце книги, стоящей вне морали»). Вообще-то французские зрители и критики сочли чрезвычайно лестным внимание Васильева к веку Просвещения («les Lumières»), — французское интеллектуальное сообщество до сих пор дружно гордится и своими картезианскими корнями, и — уж особенно — идеями энциклопедистов; куда ни кинь, всюду у них «либерте, эгалите, фратерните», уверенно водрузившиеся на всеобщем культе разума, на воцарившемся повсеместно материализме и атеизме секулярного общества. При всем обилии восторженных рецензий после «Терезы», пожалуй, только старейший театральный критик «Юманите» Жан-Пьер Леонардини (Jean-Pierre Léonardini) с некоторым недоумением и тревогой разглядел в работе режиссера ту крайнюю степень полемики с Просвещением, которая по идее должна была читаться зрителем как программный культурный манифест.

Поглядим теперь, каким боком вывернулась у Васильева эта книжка, — ну и что там было, в самом спектакле. Каким приемом он вскрыл тайные пружины этого романа…

Из письма Анатолия Васильева автору книги:

Именно с аргументов все мое любопытство и началось. Я заменил, пользуясь законом игровых структур, содержание самих аргументов и образов посредника (или предмета игры) в диалогах «Терезы», сохранив структуру построения концептуального обмена от Платона. Но поскольку «философический» речевой дискурс предполагает бесконтактный обмен, я ввел игровые порномодули, заимствовав их у сюрреалистов. Таким образом, я использовал два приема: сетка «Пира» Платона была мною дана, положена на диалоги порноромана и — сюрреалистические порно-механизмы, которые послужили игровыми модулями или объемами, как соучастники, посредники в речевом объеме диалогов и монологов философского трактата. Тезисы. О структуре — две тактики работы с драматическим, литературным текстом: «взять» и «дать». Взять структуру из авторского текста и дать структуру авторскому тексту. Сетка же — это композиция диалога и (прежде всего!) структурная сетка самого действия и взаимодействия. В случае «Терезы». Порнография — как материал для аргументов в игровом диалогическом обмене Первого и Второго персон/партнеров. Так был открыт роман и сделана сама вещь на сцене. Так мне удалось избежать демонстрации совокупления, что в случае концептуального диалога — невозможно!

Вообще-то, несмотря на свои довольно скромные притязания, «Тереза» для мировой культуры не прошла вовсе уж незамеченной. Ее с удовольствием поминали Лессинг, Ретиф де ля Бретон, Аполлинер, Морис Бланшо, — удивительно, но даже в «Игроке» Достоевского мы находим ироничную отсылку к этой повестушке, одновременно забавной и по-своему глубокой, непристойной и вполне метафизической, не оставляющей камня на камне от суеверий и предубеждений, но несущей и более существенный скрытый смысл. Буайе д’ Аржанс сам был довольно видным мыслителем Просвещения; еще до выхода «Терезы» (1748) он опубликовал в 1737 году свою программную «Философию здравого смысла» («Философия здравого смысла, или Философские размышления о ненадежности человеческих знаний: для употребления кавалеров и прекрасного пола» — «La philosophie du bon-sens, ou reflexions philosophiques sur l’incertitude des connoissances humaines: à l’usage des Cavaliers et du Beau-Sexe»), которую приветствовал Вольтер и с которой позднее всерьез полемизировал Кант. Но — как это часто бывает с философами второго ряда — идеи, свойственные эпохе, оказываются у него несколько размытыми; они еще не имеют четких очертаний, не вписаны в единственно возможную ячейку, — а потому зачастую подсказывают нам довольно неожиданные повороты мысли. Этот роман невольное и вполне парадоксальное отрицание Просвещения одним из его вернейших рыцарей. «Дама Природа» оказывается здесь «существом воображаемым» или же «словом, лишенным смысла», а пантеистический Бог Терезы — своего рода отдаленная аватара Бога Спинозы — напротив, предстает некой реальной сущностью, находящейся по ту сторону добра и зла. Даже разум для героев книги не имеет ничего общего с чистым сознанием, с интеллектуальной интуицией энциклопедистов: в своей основе он тесно связан со страстью, окрашен самолюбием, гордостью, тщеславием… В этом смысле Буайе д’ Аржанс — уже через голову Сада и в обход века Просвещения — оказывается куда ближе Шопенгауэру или, скажем, Ницше. Именно этот, чуть сдвинутый взгляд и помогает нам понять нечто очень важное в самом этом веке Просвещения. Сколько бы нам ни твердили на разные лады о его антиклерикализме и гуманизме, о широких взглядах, что не терпят суеверия, о борьбе с любыми формами установленной и застывшей религии, о нетерпимости ко всякому жесткому морализму, не стоит, однако же, терять из виду главное — этот пафосный и открыто проповедуемый либертинаж на деле означает полное отсутствие свободы. «В центре всего мироздания — человек», — ну, может быть! — только вот сам этот человечек понимается скорее как автомат, своего рода «человек-машина» («l’homme-machine») Жюльена Ламетри, заводная кукла, чьи желания и безудержные страсти на самом деле определяются механическим сложением чисто материальных стимулов. Как говорит сама Тереза, «согласование органов, расположение клеток, некое движение жидкостей в организме и создают все эти страсти, их напряжение и ту силу, с которой они нас потрясают; они-то и определяют нашу волю как в мельчайших, так и в величайших действиях нашей жизни».

Вот этот порноробот во плоти, искусно созданный, ловко скроенный, своего рода машинка для траханья, и становится настоящим героем порнографических приключений. Если нет свободы воли, если все предопределено первичными стимулами, а всякая причина неизменно влечет за собой следствие, — мы тут же оказываемся заброшены в леденящие сферы чисто порнографического наслаждения: нажал на кнопочку, получил удовольствие, нажал на кнопочку — получил, и еще раз, и еще… Это вселенская тоска Феллиниева Казановы, который в конце своего пути, когда весь механизм автоматической страсти уже раскрыт и обнажен до последней сути, до последней косточки женского кринолина, продолжает все так же яростно и озлобленно трахать свою последнюю, единственную, по-настоящему покорную и бездушную деревянную куклу. (Васильев тоже всегда восхищался фильмом Феллини и приводил этот эпизод как насмешливый пример фигуры бесплодного творца.)

Человек, оставшийся без Бога, неизбежно остается и без своего ближнего, без того Другого, кого он мог бы любить, с кем мог бы хоть как-то соотноситься: я сам, человек, стою в центре мироздания, мне никто больше не нужен, — но это значит, что и экстазы, и наслаждения мои вполне автономны, они изначально несут на себе окраску автоэротизма, имеют оттенок чисто мастурбационного упражнения. Афиша к спектаклю, выбранная Васильевым, — это не какая-то галантная эротическая картинка, из тех, что предлагала пресс-служба «Одеона», а «Любовный парад» («Parade Amoureuse») Франсиса Пикабиа (Francis Picabia), где ловко выписан сложный механизм с колесиками и шестеренками, неизменно стукающий в нужное место, погружающий клешни в сокровенный футлярчик… Эта афиша висела на тумбе, напротив Гранд-Опера, и мы, проходя ночью по площади за неделю до премьеры, вокруг нее сфотографировались: Валери Древиль, Камиль Чалаев, Сергей Владимиров, Анатолий Васильев и я…

Васильев, этот посторонний, этот иностранец, — со стороны, с отчаянием и болью наблюдающий поле такой знакомой ему и такой чуждой французской культуры… Он различает те соответствия и схождения, которые вовсе не очевидны, — и уж тем более не бросаются в глаза тем, кто остается внутри привычных стереотипов мысли. Наверное, только Васильев и был способен соединить этот безбожный XVIII век с эпохой дада и сюрреализма; и впрямь, поглядите, вот оно — начало века XX, сюрреализм с его страстью к перестановке, рекомбинации элементов, с повальным увлечением автоматическим письмом и составными картинками типа «Изысканного трупа», с его знаменитыми «машинами-холостяками» («machines célibataires») как отражением глубоко меланхоличной и одинокой страсти самонаслаждения, самоудовлетворения. Встряхивается калейдоскоп, мозаика элементов складывается в новую картинку, и колесики все крутятся, все крутятся… Когда вспоминаешь обо всех вариантах знаменитого «Большого стекла» Марселя Дюшана (Marcel Duchamp. «Le Grand Verre, ou La mariée mise à nu par les célibataires» — «Большое стекло, или Новобрачная, раздеваемая холостяками»), начинаешь невольно подозревать, что этот темный Бог пантеистов — Бог, одновременно совпадающий с материей и растворенный в ней, — несет в себе опасную близость, опасный параллелизм со смутными безднами подсознания, откуда и всплывают все приходящие к нам идеи и образы. Небольшие гравюрки, которыми сопровождались первые издания «Терезы», эти довольно однообразные картинки с их комбинациями всевозможных поз, все эти автоматические ритурнели фигурок Жака де Вокансона (Jacques de Vaucanson), — как они до странности напоминают механизмы сна, те коллажи, которые упорно выстраивает для нас бессознательное («…некий психический автоматизм, который соответствует волнам сновидений, — то состояние, которое нам пока что трудно определить точнее» — Андре Бретон / André Bréton). Мы видим это и в спектакле: картинки наивные и бесстыдные, слова — вполне рассудительные и вместе с тем непристойные, — они встают перед нами с четкостью ловко слаженной грезы. Как смешно — прямо-таки до слез; и как же бесконечно грустно — просто умереть со смеху…

Вот она — начальная картинка всего зрелища: мы попадаем на странное и немного тревожное празднество, на городскую площадь, в ярко освещенный выбеленный мир, выкатывают огромную упаковочную коробку. Когда служанка (актриса Ambre Kahan) открывает крышку, мы видим сидящую в кресле Валери Древиль; слева от нее — фаллическая конструкция, более всего напоминающая гигантский наконечник от эмалированного душа, сзади дверь и приставная красная лестница, ведущая на верхний ярус… Надо сказать, что основная сценографическая идея спектакля уже лет двадцать существовала для Анатолия Васильева и его художника, Игоря Попова, как некий поп-артовский объект, Поповым предложенный и совсем не обязательно привязанный к конкретному тексту; когда-то они вместе сделали макет инсталляции и представили его обалдевшей дирекции театра на Малой Бронной для спектакля «Вариации феи Драже»… Валери, одетая как одалиска, как жрица в храме любви — в чешуйчатое, сплетенное из мелких треугольников металлическое платье с кринолином, бледная и полупрозрачная, начинает историю своей Терезы. Она будет играть всех женских персонажей из девичьего дневника: преданную послушницу Эрадис, богатую вдову-аристократку госпожу С., старую греховодницу, куртизанку Буа-Лорье, — ну и, конечно же, саму Терезу, проходящую свой «роман воспитания», свою жизненную историю. Как, впрочем, и Станислас Норде, который сыграет развратного монаха, отца Диррага, свободомыслящего либертина аббата Т. и, наконец, графа — возлюбленного Терезы. Играет живая музыка (композитор и музыкант Камиль Чалаев, уже работавший с Васильевым и в «Маскараде», и в «Амфитрионе» в «Комеди Франсез»); он тут же, на сцене, этот музыкант-импровизатор на площади, каждый раз заново, чуть по-иному сопровождающий все ту же историю. Под органное звучание старинной фисгармонии Тереза начинает свою повесть. Эта девушка, вечный подросток, подглядывающая, любопытствующая, легким шагом проходящая через самые странные приключения, испытующая все и самое себя до последней крайности — и чудесным образом приходящая к финалу девственницей. Испорченная школьница, бледная нимфетка в ритуальном наряде, бесстыдно готовая ко всему, уже готовая к жертвоприношению…

Шелестят страницы дневника, упаковочная коробка с металлической решетчатой страницей раскрывается как книга, а Тереза все продолжает рассказывать нам о своем путешествии в самое сердце женской чувственности, обо всех удивительных переходах, неожиданных сопряжениях и, наконец, о чудесном спасении. Ее голос звучит странными каденциями — это вербальная техника, — кто слышал, никогда не забудет: ритм слов отзывается в нас как нервное биение сердца, как темная волна, что снова и снова накатывает, ударяясь в берег, он стучит неумолимо — как пульсация безудержной страсти. Низкий регистр, «утвердительная» концептуальная интонация, — нам говорят о последних постыдных тайнах, о философских наблюдениях, о любовных перепалках или самолюбивых битвах желания. Сами слова тут живут отдельно от нас, осязаемо соприкасаются… Как когда-то хотелось Жану Жене (Jean Genet), они трутся друг о друга, и дерутся между собой, и занимаются любовью. Это речь, которая сказывается сама собой, которая не просто передает некую историю, но и строит ее тут же, на наших глазах — из самодостаточных слов, где внутри каждого — свой собственный энергетический заряд. Васильев по-своему обошелся с французским языком: пропадают даже знаменитые «liaisons» — фонетические связки, позволяющие словам плавно перетекать друг в друга; тут каждое слово существует отдельно, оно значимо по-своему и по-своему же себя утверждает. Как ни странно, эта техника артикуляции создает и особый, «архаизирующий» эффект — восприятие чуть остраняется и сложный, витиеватый письменный текст XVIII века приметно отделяется от разговорного языка повседневной жизни, — он как бы приподнимается на пуанты и становится более выпуклым. Собственно, вся предварительная работа и состояла в умении заставить текст вот так проговаривать самого себя, все репетиции проходили в классе; Васильев же продолжал твердить: на сцене, в движении, всю мизансцену соберу в несколько дней, но текст должен прежде всего выстроиться изнутри, — только тогда энергетика речи и создаст для нас содержание действия, раскроет истинный смысл всего приключения.

Валери во всех своих ипостасях заключена в змеиную оболочку того же металлического платья, а Станислас — от одного акта к другому — гордо являлся все в новых и новых пестрых одеяниях. Художник по костюмам, венгр Чаба Антал (Csaba Antal), сочинял мужские камзолы из старинных восточных тканей, выловленных на парижских блошиных рынках: это не новенькие, только что сшитые псевдоисторические костюмы, которыми обычно оперирует театр; за каждой фактурой, за каждым отворотом и лоскутком угадывается некая прежняя жизнь, своя история и свои давние страсти.

И наконец, совершенно конкретное воплощение той эротической механики, что на протяжении всего спектакля работает как упражнение, обучение, в конечном счете — как инициация и испытание, предваряющие само финальное открытие. Никакой физической близости! Партнеры говорят, только говорят, все более возбуждаясь, все более отдаваясь бесстыдной стихии речи, но в пароксизме страсти за них вздрагивают и бьются машины, механизмы… Васильев и Попов придумали и построили безумно смешные «любовные автоматы» — порномеханика собрана из случайных винтажных деталей или же сконструирована заново. Осязаемая метафора, живое воплощение доведенных до своего логического предела идей XVIII века — или же безумных фантазий сюра и дада… Вот конструкция из воротов, шестеренок и колес на подставке, — сквозь нее будет двигаться «веревка святого Франциска» нашего беспутного монаха. Сам он тяжело дышит, обливается потом, это тяжелая работа — вперед-назад, вперед-назад продергивается корабельный канат, пока и юная послушница не закричит от неземного наслаждения: вот они, небесные врата, что наконец-то разверзлись!.. Вот маленький итальянский театрик на повозочке, аббат С. раздергивает занавески — а вся сцена от портала до портала занята раскрашенной резиновой надувной куклой с формами женщин Ботеро. Когда старательная ученица удовольствий ножницами обрезает затычки в самых интересных местах, кукла начинает ритмично насвистывать свои мелодии… Вот женщина-метроном — пока маятник мерно покачивается, вправо-влево, влево-вправо, в раковине наслаждения нежно распускается бархатистая роза…

Все эти порномашины, придуманные режиссером и художником, прекрасно существовали и функционировали в спектакле. Васильеву хотелось еще — и это был центральный образ, то, на чем держался весь визуальный смысловой удар, — чтобы в монологе проститутки Валери, скинувшая свое металлическое платье, голая, залезла наконец на этот громадный фаллос, воткнула в него гвоздь и начала бить по головке молотком. Техники «Одеона» так и не смогли или не захотели добиться, чтобы вся машинерия работала, картина акта соития была бездарно смазана, скомпрометирована, — но у меня до сих пор перед глазами так и стоит голая Тереза, эта потерявшая терпение ученица, — на самом верху, в противогазе, в кошках электрика на ногах она стучит по упрямому механизму, который начинает вдруг извергаться спермой. Гигантская эякуляция, сама Тереза скрывается в облаках пены, — чтобы выйти оттуда иной, обновленной и успокоенной.

Начинается четвертый акт — и только сейчас мы видим оборотную сторону всей истории. На самом деле это путь восхождения человеческой души, это лестница Диотимы и все те несоразмерные усилия, что нам приходится прикладывать, чтобы выйти к совсем иным берегам… Служанка выносит ведра и щетки, она начинает отмывать фреску, которая спрятана под толстым слоем известки на внутренней стенке коробки-книги. Мы видим: это Боттичелли, знаменитая «Венера и Марс» («Venere e Marte», 1485), где боги вольно расположились под синим небом, откуда и летит предназначенная им стрела любви, поддерживаемая купидонами. Только теперь нам внятен язык прежних испытаний, так приходит истинная инициация: если есть тут какая-то тайна, только в том, чтобы уметь предлагать, уметь отдаваться, и только — любить. Любовь как оборотная сторона свободной воли, любовь как способность к выбору. Только такая любовь открывает путь восхождения, о котором говорит Диотима в «Пире» Платона. Лестница, по которой нужно взобраться — она тут стояла с самого начала, — та лестница, которая ведет от прекрасных тел к прекрасным душам, и выше, выше, еще выше — поднимаясь к Прекрасному самому по себе, к пламени истинного желания как отражения жажды бессмертия, к сияющему и ослепительному лику Духа. Мелкие шалости, повороты и повторения абсурдных механических игр, — только теперь они перестают пугать нас, только теперь они становятся смешными и по-своему трогательными: если Эрот указывает путь и волей-неволей, за шиворот тащит нас в жизнь Духа…

И только любовь дает нам истинную парадигму творчества: способность порождать в прекрасном. Подлинный эротизм предстает здесь как модель самого искусства. Наша героиня, эта странная зверушка, которая все видела, все испытала, остается нетронутой, к ней ничто не пристает, ее ничто не пачкает, она проходит как нож сквозь масло все невероятные приключения телесной механики — она остается девственной, чтобы отдать себя наконец — вполне свободно — своему единственному возлюбленному… Это девственность, которая не существует заранее как физическая данность, — о нет, она сама конструируется постепенно, в мучительном художественном усилии: это невинность, которой постепенно обучаешься. На крыше дома-коробки играет все тот же одинокий музыкант в мешковатом, не по размеру фраке, надетом поверх рабочей спецовки. Не просто скрипач на крыше, с ним там, наверху, на этом шатком основании, огромный контрабас, — именно оттуда к нам доносятся вариации на тему Баха как вечный комментарий к человеческой истории внизу.

Из письма Анатолия Васильева автору книги:

У каждой великой вещи есть свое трагическое неосуществление.

Я очень любил эту работу… Теперь я вспоминаю, как театр «Одеон» старался воплотить сюрреалистическое сочинение Игоря Попова и мое, и как я бился в гневе, когда в мастерских тормозилось дело, или просто останавливалось из‐за вольного или невольного коварства сотрудников. Наконец, почти вся механика была готова, — кроме пены, которая все никак не била фонтаном из фаллоса, но только брызгала и смешно плевалась. На весь перформанс, на все оставалась последняя неделя. В понедельник утром, в начале Страстной недели, о! — этот понедельник Страстной недели, роковой в моей жизни, — в понедельник 13 апреля 20‐го года я загремел в реанимацию с острым панкреатитом, итак, в тот понедельник весной 7‐го года, 13 лет тому назад, рабочий протер сцену влажной тряпкой и оставил после себя незаметную для глаза лужу на деревянном планшете. Валери Древиль вышла в легкой обуви для репетиции ритуального индуистского танца богини Кали, стала на носки, поскользнулась и вывихнула пятку. Третий акт «Терезы» (монолог-гротеск проститутки Буа-Лорье) был отменен. А с ним и весь перформативный узел действия. Кастрированные четыре акта «Терезы» шли в «Одеоне» до лета, а потом были сняты с репертуара новым художественным руководителем Оливье Пи (Olivier Py)!

12 апреля 2007 года в «Монде» выходит рецензия на «Терезу» в театре «Одеон». А через тринадцать лет и один день я внезапно оказываюсь с разболевшимся животом под капельницами в реанимации. Мне важно напоминать себе об этих случайных цифрах поражений моих, ударов судьбы… Я любил эту вещь — «Терезу-философа», любил этот аккорд перформативного акта в коде монолога-танца Бау-Лорье в переложении для Терезы-Кали-Валери. Эта небывалая и фантастическая тантра представляла меня также как мастера бессловесного постдраматического театра, а не только как умельца складывать речи в концептуальные формы. Не случилось, навсегда не случилось!

Я поправлю тут газетный текст рецензии Брижит Салино, чтобы подчеркнуть то, чего она не заметила или о чем умолчала, я также напомню, что Брижит Салино — это автор сокрушительного текста о «Дау» в Париже, публикация которого в официальном «Монде» в конце концов решила судьбу проекта…

Валери Древиль, которая играет всех женских персонажей порноромана, почти раздета, а в конце представления в свете ледяных прожекторов, кажется, и вовсе обнажена до рыжего треугольника под юбкой-корсетом из блестящих металлических пластин… Наряд Амазонки, сплетенный из металла и стразов венгром Анталом Чабой и надетый на обнаженное тело актрисы, был блестящим орнаментом к перформансу во славу тантрического акта соития мужского и женского. В пене спермы, заливающей всю «площадь перед храмом», как раз и должен был начинаться четвертый акт представления «Тереза-философ».

Глава 5. «Медея» Еврипида в Греции

«Медея» Еврипида. 15 и 16 августа 2008 года — премьера в Античном театре в Эпидавре («Hellenic Festival»)

Гастроли в античных театрах Греции:

8 августа — аванпремьера в Дионе (Пиерии). Античный театр, Дион (Пиерия)

20 августа — Спарта. Амфитеатр Сейнопулио в Спарте

22 августа — Олимпия. Амфитеатр Флока в Олимпии

24 августа — Ойниадес. Большой амфитеатр в Миссолонги

27 августа — Кавала. Античный театр в Филиппах

29 и 30 августа — Имиттос. Скальный театр Врахон имени Мелины Меркури

3, 4 и 5 сентября — Патры. Римский театр Одеон в Патрах

8 и 9 сентября — Салоники. Лесной театр Дасус

13 и 14 сентября — Афины. Театр Одеон Герода Аттического («Иродион»)

16 сентября — Элевсин. Театр Старой маслобойни (на набережной)

18 сентября — Петруполи. Скальный театр Петра

Режиссерская постановка и свет — Anatoli Vassiliev

Перевод на современный греческий язык — Efi Ferentinou

Сценография — Dionysis Fotopoulos

Костюмы — Csaba Antal

Музыка — Takis Farazis

Хореография — Csaba Horvath

Ассистент режиссера — Vasilis Lagos

Грим — Angelos Mentis

Литературный консультант — Evgenia Smagina

Музыкальные тренинги — Kostas Nikolopoulos

Энергетические тренинги и восточные техники движения — Ivan Kotik

Энергетические и голосовые тренинги — Ilya Kozin

Вокальная подготовка — Andrei Nashchokin и Elena Redichkina

Горловое пение (тренинги) — Nogon Shumarov

Переводчик — Konstantina Saranti

Помощник и переводчик — Irina Liova

Действующие лица и актеры (в порядке появления на сцене):

Кормилица — Aglaia Pappa

Дядька — Dimitris Kanellos

Медея — Lydia Koniordou

Креонт — Giorgos Gallos

Ясон — Nikos Psarras

Эгей — Nikos Karathanos

Сыновья Медеи и Ясона — Maria Derebe и Vasiliki Kalpaka

Вестник (на греческом языке) — Aglaia Pappa

Вестник (на французском языке) — Alexia Kaltsiki

Вестник (на английском языке) — Vasilis Koulakani

Хор коринфских женщин: Marianna Dimitriou, Trina Thliveri, Alexia Kaltsiki, Paraskevi Katsani, Zabaroula Klimatsaki, Rena Kyprioti, Penelope Markopoulou, Maria Machou, Yiota Militsi, Erika Bigiou, Sevilla Pantelidou, Penelope Sergounioti, Dimitra Sigala, Nandia Spiliotopoulou, Irene Tzanetoulakou, Fotini Timotheou, Maria Fragou, Stella Christodoulopulou

Хор мужчин — музыканты:

Хормейстер и дирижер музыкантов — Pantelis Papadopoulos

Дирижер хора (корифей) — Leonardos Batis

Theodoris Efstratiadis — аккордеон, ударные

Sergios Ioannou — сагаты (пальцевые цимбалы), баглама (саз)

Vassilis Koukalani — баглама (саз)

Christos Lavnos — большой плечевой барабан (давул)

David Malteze — духовые инструменты, гитара, бендир с цимбалами

Leonardos Batis — греческий кларнет

Marios Derdes — бендир (дайре), малый барабан

Stelios Xanthoudakis — баглама (саз), ударные

Pantelis Papadopoulos — ударные

Pavlos Stavropoulos — ударные

Angelos Triantafyllou — ударные, флейта, самозвучащие музыкальные инструменты (идиофоны)

Takis Farazis — самозвучащие музыкальные инструменты (идиофоны), струнные инструменты, ударные

Manos Saviolakis — кура, бузуки, кеманча, лавта (константинопольская лютня), ударные, вокальная импровизация

Kostas Nikolopoulos — гитара, кура, баглама (саз), балалайка, ударные

Yiannis Plychronakis — лютня, кура, критская лира

Спирос Пайятакис (Spyros Payiatakis): Российский режиссер, педагог и академический мыслитель Анатолий Васильев — поистине ключевая фигура в европейском театре — заменил обычную «месть» Медеи, которая пришла бы в голову большинству режиссеров, понятием «жертвы». Тем не менее его постановка в Муниципальном театре Патры, а также в нынешнюю пятницу в античном театре Эпидавра, с Лидией Кониорду в главной роли, вызвала настоящее замешательство. Греческая аудитория склонна рассматривать то, что они считают «своими собственными античными пьесами», как нечто вполне для себя тематическое и особое, а не как культурные артефакты, принадлежащие всем. Иностранцы не должны упражняться на них в своей режиссуре. Так что тут имели место отдельные громкие протесты против русских модернистов, которым следует «отправиться к себе домой». Эмоции публики действительно были очень заразительными. Потому, хотя многие в театральном пространстве присоединились к аплодисментам самой прогрессивной части аудитории, аплодисменты часто заглушались громкими выкриками традиционалистов…

«Kathimerini» («Катимерини»), 18 августа 2008 года

Царевна Медея: рана чужого

В океанах, недостойных плаванья,

шел фрегат из порта в порт.

За фрегатом оставались гавани

и пейзажи — в крови из аорт.

Паруса, как водится, вздувались.

Ветер нес оттуда в никуда.

И на мачте гордо развевались

из папируса седые письмена.

Ни души, лишь тени на фрегате

из забытых подвигов черты.

Ни черта!

Лишь рыбья падаль,

альбатросов перья,

мертвых туш киты

проплывают рядом,

исчезают в полночь,

в плевый, тухлый сумрак,

в альбиносный сумрак,

вдоль луны.

Ни черта!

Лишь альбиона сталь!

В океанах, недостойных плаванья,

шел фрегат из дали в даль.

Анатолий Васильев

Если попробовать подвести итоги этих странствий, этого причала… Потому что Анатолий Васильев не устает повторять: мой последний спектакль, прощание с театром, последний опыт, Эпидавр — последний порт приписки… Не то чтоб я верила, нет, — ведь и прежде всякий раз новое рождалось в муках, в криках, с леденящим душу ветерком: в последний раз. Но сейчас уж слишком все сошлось! И спектакль, который после премьеры ушел из-под рук, — а никогда прежде гастроли не бывали без мастера, без присмотра… Та безотцовщина, что я видела только что в Москве — в июле, в надрывном до боли «Дон Жуане», который мертв, — плакала в антракте — вроде бы и то же самое, и технически безупречно, но ушла мощь — нервность — сама витальность смерти — что-то ушло, наверное безвозвратно. Но Москва уже позади, а здесь, — Греция, Пелопоннес, Эпидавр, гастроли — вот они, по всем крупнейшим греческим городам, по всем античным театрам, в Афинах в том числе, в заключение в знаменитейшем «Иродионе» («Herodion»).

Огромная, поистине особая «машина» античного театра в Эпидавре — не просто чаша, а скорее воронка, которая насильно всасывает чужой взгляд, отправляя его вниз, к орхестре. Это своего рода линза, безмерно укрупняющая изображение и сгущающая звук… В праздник Успения Богородицы (по греческому церковному календарю) 15 и 16 августа в Эпидавре сыграли премьеру «Медеи» Анатолия Васильева… Ну да, снова «Медея», в пандан к той, прежней, прославленной «Медее» с Валери Древиль Хайнера Мюллера. Разумеется, «Медея» Еврипида с Лидией Кониорду — все та же история, все тот же сюжет, тот же (непременный!) апофеоз Медеи и ее преображение. Ровно так же снова она, греческая, вместе с той прежней, французской, «споклоняема и сславима».

А Васильев надрывает себе сердце, да рвет и мое помаленьку: спектакль идет с большим успехом, — но — идет, и катится, и гладко сцепляется, уже неподвластный творцу: после премьеры в Эпидавре весь отданный на откуп Фестиваля («Hellenic Festival») и театра Патры, в умелых руках главной актрисы — директрисы — политической, политесной дамы Лидии Кониорду. Все спрямляется, выравнивается, все становится публичнее, проще для современных эллинов и приемлемее. Только не для режиссера!

Но что же все-таки существовало изначально, предпремьерно (нет, сохраняется и сейчас — несмотря на все выстругивания, выглаживания, несмотря на все приспособления и уловки неподготовленных гастролей)?

«Hellenic festival», приглашающий сейчас на постановки самых крупных мировых режиссеров, пошел на довольно рискованный эксперимент, предложив Васильеву сделать принципиально новый проект специально для фестиваля. Речь шла о том, чтобы вместе с греческими актерами в два рабочих этапа (лабораторный и постановочный) снять налет величавой пошлости с самой греческой драмы, очистить ее от германского фашиствующего классицизма (по выражению самого режиссера)… Как говорит Васильев,

в юности, и даже в «гитисовские» годы, я так себе и представлял греческую трагедию, только не определял ее ни как нацистскую (фашистскую), ни как советскую (сталинскую), я различал качества фальшивого и подлинного пафоса, но саму патетику речи и тела приветствовал. Семь моих лет прошло в театре, как вдруг я обнаружил, открыл, из воздуха «вынул», полную несостоятельность этого стиля, воспитывающего в молодом неопытном сердце чувства ложные, вредные, нечеловеческие, даже опасные. (Режиссерские записи на репетициях Еврипида с греческими актерами в лаборатории «Платон/Еврипид».)

Напомню, что вся монументальная «мраморность» постановок греческой архаики воспитана германскими филологами, предложившими грекам собственное, арийское видение величавой печали и упорядоченного трагизма. Это уж позже стало хорошим тоном приправлять классические пьесы элементами фольклора и этнической крестьянской мелопеи.

Труднее всего было зрителям и критикам принять саму по себе Медею — как ее сделал и увидел Анатолий Васильев. Без истеричных воплей и психодрамы, без эмоциональных и криминальных переживаний. Увидеть ту, что делает должное. Приносит жертву, выжигает площадку, кладет конец спокойному существованию этой цивилизации, этого гладкого мира. Царевна, пришедшая извне — с набором своих волшебных снадобий или страстных заклинаний, — но пришедшая прежде всего — закончить, сжечь, не оставить камня на камне… Не история преданной женщины, что не совладала с нанесенным оскорблением: история заката цивилизации. Кто вспомнит — прошу: самое начало 20‐х годов, Освальд Шпенглер, «Закат Европы» («Der Untergang des Abendlandes»), то пророчество, что прорастало и вышевеливалось добрую сотню лет. А вы разве не заметили? А взрывы, что потрясают, а дыры, что обваливаются? Что, вам все еще кажется, — это просто чья-то злая воля, или чья-то обида, или чья-то болезнь и нищета? Вы вполне уверены? Думаете, и снадобье найдется, и лишай залечится? Может, все гораздо проще — может, просто время этого мира вышло, кончилось, и даже на бетонной шероховатой стене небоскреба явственно проступает та самая надпись… Все измерено, взвешено и найдено мелким, все оказалось недостаточным… как хляби небесные — разверзаются новые времена, — а они не приходят без боли, без огня, без катаклизмов.

У Васильева заход к этому новому иной, с другой стороны. Да что ему политика, он и газет-то не читает, и с интернетом не очень в ладах. Но вот уроки по Шекспиру — года два, два с половиной назад, в последней (на самом деле — последней!) лаборатории, на Сретенке, в зале «Глобус». Я сидела в углу, в сторонке и видела пробы «Отелло». Ну и где там прикажете искать ревность или доверчивость, или что уж там такого человеческого мы желаем непременно видеть в ренессансной трагедии? Есть просто мир черный и белый, есть мавр, который сам по себе — другой, иной, не из прибродившего, кислого теста, — он из опресноков, из другой культуры, — он простодушен, потому что культура эта только рождается, он не умеет хитро завязывать узлы на платке, его заклинания наивны, он весь стоит на каком-то очень простом камне — вопреки цивилизации, ловкости, накопленным лекалам и образцам культуры, он весь еще в первозданном порыве свежести и становления: без изысков постмодернизма, без повторений, без упражнений. Он не знает, что это такое, — и потому ни с кем не может найти общего языка, — у него нет языка, даже чтобы спросить: что же это такое — для тебя, любимая, — вот эта правда, вот эта верность, вот эта добродетель?.. Он трижды целует спящую Дездемону: «…не воскреснет сорванная роза… прежде запахом хоть надышусь. / Еще раз поцелую. / …в последний раз, сладчайший и прощальный раз». Для него поцелуи эти — не хитросплетения слов, а сама его кровь, и само его тяжелое дыхание, и смертельный завет, — а иначе не может. Вот оно, истинное противостояние, названное художником: варварство и цивилизация. Или, если будем храбры сами с собой: мучительное предвосхищение прихода новой, чуждой культуры.

Господи, когда я думаю, что совершенно аполитичный, абсолютно вне сферы массмедиа живущий Васильев слышит что-то — одним лишь чутьем на эстетику, как специальная служебная собака, натренированная на след прекрасного, на след истины (а у Платона ведь они совпадают, — даже страшно — вот построил нечто прекрасное, а оказалось: открылась истина, — вот он наш мир, целиком отражается в осколке Красоты), — я слышу и другое: для него в этом устроенном мире места нет. В Москве мэр — ну, не Лужков, так кто-то другой, пожиже, все одно — истеблишмент; в Греции покруче — правые, националистические газеты на одной стадной интуиции начинают радостно рвать художника на части, потому что чуют чужое…

От режиссера Васильева ждали прежде всего его виртуозной работы со словом, его знаменитой «вербальной техники», реально возвращающей архаике интонации первозданной страсти. Фестиваль согласился на его предложение вначале провести семинар со специально отобранными актерами. На конкурс в конце февраля пришли двести пятьдесят человек, к моменту постановочных репетиций в мае на сцене осталось сорок пять…

А вот в результате, не угодно ли, — прекраснейший спектакль, чистая эстетика, без примеси политической конъюнктуры! Красная тавромахия в античной орхестре, красные столбы, что окружают ритуальный круг, — корабельные мачты Ясона, а может — это шесты с натянутыми веревками, с флажками, что веселят людей на каком-нибудь сельском празднике (визуальная идея и свет — Анатолий Васильев, сценограф — Дионисис Фотопулос / Dionisis Fotopoulos)… Стонет вначале Медея за красной занавесью в хрупком бамбуковом шалаше на скене. Распевает «аманэ» (αμανέ), заранее тянет свой погребальный плач-проклятие. Кормилица успокаивает, Педагог объясняет, а она только стонет, гудит словами Еврипида, — за кровавой занавеской выплачет, выплюнет свою боль, а потом выйдет дело делать. «Коринфские женщины!» — обратится она к хору, и пойдет, закрутится действие… Где уж там успеть подняться до возвышенной величавости античной героини? Эта Медея будет вязать себе запястья и щиколотки корабельной веревкой, гонять Ясона черной нижней юбкой, как быка мулетой матадора… Потому как все действие выстроено по канону корриды, или нет, — скорее деревенского «бычьего» праздника, по образцу древнейших игр на Крите, где искуснейшие акробаты и танцоры храбро вились и кувыркались вокруг украшенного цветами быка — прежде чем принести того в жертву. Вот и для режиссера все происходящее скорее сельский календарный праздник, что повторяется из года в год. Заклание быка, — не убийство, но жертвоприношение, в котором принимают участие и протагонисты, и участники праздника: играющий, поющий, пляшущий хор. Красная коррида на круглой арене, усыпанной кровавой крошкой (землей), грязноватыми цирковыми опилками… Сама царица Медея (как единственный матадор), которой предстоит сразиться здесь с мужчинами — сразу с несколькими быками (не исключая и ее собственных мальчиков-близнецов)… Если в привычном (и рутинном по чувствам) тексте Еврипида эта мрачная волшебница Медея вечно глядит на окружающих «набычившись», то здесь она входит резким лезвием ножа, снизу — да прямо в пах, в селезенку — в наш цивилизованный Коринф аккуратного стада протагонистов, одетых в белые длинные рубахи почти до полу, в кожаные куртки-жилеты, — в круг этих героев-мужчин, подпоясанных черными ремнями, по-своему опасных, ловких, беззастенчивых.

Конечно, Васильев не был бы Васильевым, если бы не попытался изнутри взорвать всю привычную структуру античной драмы… Эпидавр ахнул, когда взглянул сверху на красную орхестру, обнесенную красным же забором-барьером и по щиколотку засыпанную красной землей, которая, похоже, уже впитала в себя немало крови! На этой красной жаровне будет петь, биться в судорогах, вертеться и плясать, делать рискованные трюки черно-белый хор коринфских женщин (художник по костюмам — венгр Чаба Антал / Csaba Antal). Широкие полосатые юбки поверх белых, выглядывающих снизу рубашек, черные корсажи; юбка, в которую можно завернуться, юбка, что, задравшись кверху, на голову, покрывает, как плащ, превращает фигуру в выглаженный морем камень… Черно-белая геометрия страсти, церемониальная симметричность опаснейших цирковых номеров — это женский хор, который не просто комментирует действие, но подталкивает, провоцирует происходящее в пугающей пантомиме. Своеобразная Гамлетова «мышеловка», а не фантасмагория! Хор разыгрывает дионисийскую литургию, мистерию порождения бога Диониса в его жертвенном круге, на алтаре. Тексты речей и действия ритуального танца разведены! Хор даже не пытается остановить или оплакать — он участвует вместе с Медеей в ее видениях, он и есть тот магический котел, где варятся необходимые для чар ядовитые снадобья; внутрь кипящего зелья можно прыгнуть, как это сделал прежде обманутый Медеей Пелий, да вот только выйдешь ли обратно живым…

Итак, между багряной Медеей и ее противниками — стоят посредниками — вакханки и вакханты — два хора: хор женщин и хор мужчин (ансамбль музыкантов)… Кто знает «почерк» Васильева как модельера, сразу представит себе костюмы, которые без перемен и всяких переодеваний создают целое поле переплетающихся семантических образов. Скажем, бывают такие блестящие насекомые, ярко отражающие свет, но под жестким панцирем у них — еще и прозрачные подкрылки, еще и легкий флер нижней юбки, и рукавов, и просторных шальвар-штанишек, все по ходу сакрального дела переворачиваются, и кувыркаются, и застывают в странных позах стрекоз — богомолов — бумажных идолов. Хор, позволяющий себе вольности и крайности, тот хор, который — еще прежде Медеи — служит священному Дионису, тот хор, что в своих хмельных экстазах предвидит и пророчит, подталкивает и провоцирует… Венгерский хореограф Чаба Хорват (Csaba Horvath) прекрасно ухватил предложенную идею мистерии-пантомимы хора — все повторяется снова и снова: знаем заранее — но все равно не убережемся на будущее, — сами поиграем с мальчиками, с детишками, — пока сами же их не словим под конец… Если есть тут настоящая связь, если есть настоящий диалог, где антагонисты умеют слышать друг друга, — это вечный диалог Медеи и хора. В какой-то момент — вот они, дикие скачки черных и белых лошадей, что несутся враздрызг, без поводьев и удил, — только Дионис, мановением длани, колыханием виноградной лозы может провидчески направить этот бег… Элевсинские и дионисийские мистерии как отражение первозданных таинств самой варварки Медеи, как обращение к орфическим тайнам, к первородным змеиным истокам, к текучей и вязкой подземной воде.

И еще одно особое отношение — с играющими музыкантами мужского хора (это не тавтология) — их дело не только владеть инструментами (здесь и бузуки, и балалайки, и лютни-лауты, огромные барабаны, аккордеон, флейта), но и играть «актерски», предлагать свой собственный комментарий к действию, «остраняя» его наподобие брехтовских зонгов. Музыканты входят в орхестру, чинно следуют друг за другом похоронной процессией-парадосом, — и они играют для хора коринфских женщин, для амфитеатра, для самой Медеи — играют так, как лабают в кабаке, как рвут душу в темном притоне. Они ловят нас на простейших движениях сердца, бесстыдно взывая к тому дикарскому корню, к тому стихийному порыву, который хотелось бы прикрыть, спрятать. Музыку (не только как композитор, но и потом, со всеми исполнителями, живую музыку) делал гениальный Такис Фарадзис (Takis Farazis), но саму музыкальную концепцию выбирал опять же Васильев. «Ребетика», «рембетика» (ρεμπέτικο), музыка низов и музыка пришельцев — это мелодии и песни, которые привезли с собой в Грецию после проигранной Пелопоннесской войны беженцы из Малой Азии — музыканты Константинополя и Смирны, — чужестранцы, бандиты и наркоманы, наводнившие портовые города, осевшие в Пирее, Салониках и Лариссе. Православные беглецы — этнически и мелодически достаточно чужеродные, как бы не вполне греки, как бы не вполне свои… Ставшие вдруг богемно-модными, безумно популярными в тавернах и гашишных курильнях 20‐х и 30‐х годов… Грубая аналогия, но представьте себе испанское фламенко всех этих маргинальных «хитанос», португальское фаду, нью-орлеанский негритянский блюз, наконец — черт возьми, возьмите наших цыган!.. Что-то чрезвычайно грубое, мутное, бьющее под дых — и одновременно до крайности легкое, летящее, до наивности простое… Только у греков сходная история оказалась сложнее — эти пришельцы из Константинополя — сами того не зная — уже несли в себе, в известковых наслоениях столетий, те изначальные византийские распевы, которые в самой Греции более не сохранились. Узнать их можно было лишь по какому-то смутному отзвуку, по гулкому эху прежнего архетипа — через поколения, поверх прерванной традиции и отуреченной крови. Так Медея, варварка, слышит в себе, в своей утробе, глас Диониса — зов того бога, которого сытый, гладкий Коринф давно променял на упорядоченного искусника Аполлона.

А вот теперь в связи с музыкой и поговорим о том, что же попытался сделать с греческой трагедией Васильев. Да, разумеется, прежде всего «вербальная техника» протагонистов и хора: тревожная, рваная пульсация их речей, равно далекая и от торжественной декламации, и от поверхностно-крикливой эмоциональной материи психологизма. Если ищем корни, если копаем вниз, в архаику, прорывая тот единственный канал в вечность внутри красноватой почвы человеческой природы, — мы волей-неволей оказываемся в подземном мире, где зарождаются, копошатся клубком гиганты-змеи, ворочаются варварские образы, где хаос еще не упорядочен, где каждый из примитивных архетипов заряжен двуострой стрелой смерти и страсти. Красная коррида — это Васильев, странные сны изломанной черно-белой графики хора — это, несомненно, тоже он. Но Васильев дал спектаклю и его главный корень — мандрагору повешенного, пряную имбирную матрицу варварской доли. В качестве музыкального материала он выбрал два главных источника: многовековую традицию погребальных плачей «аманэ» и блатные, воровские песни «рембетика» Греции 20–30‐х годов. Не декоративные этнические вставки милых крестьянских песен и плясок, но сама черная стихия человеческой природы, мутная стихия варварства… «И объяли меня воды до души моей…» — и подступились, и перехлестнулись через зыбкие границы упорядоченного космоса, поверх игрушечных построек цивилизации, что кажутся нам такими прочными. Теперь понимаешь, почему в конце трагедии по арене волокут за повозкой трупы детей, последних погибших бычков этой корриды, — это ведь невольные игрушки, невольные орудия все тех же упорядоченных социальных манипуляций. Их спасение — только вместе с Медеей, в ее преображении, в солнечной защите Гелиоса, что милует и карает без заслуг и без разбора.

Лидия Кониорду, актриса-примадонна, любимица греческой публики, занималась с Васильевым в семинаре с конца февраля, — училась наряду с прочими; она была не готова вставать в общие тренинги, обучаться вербальной технике, но пробовать себя в этюдах согласилась. В репетициях с режиссером она была готова ко всему, — думаю, что отчасти эта решимость сложилась еще в Дельфах, где Лидия живьем видела «МедеюМатериал» Хайнера Мюллера. Ближе к премьере испугалась потерять толпу поклонников, засевших в амфитеатре Эпидавра, мягко отодвинулась от края режиссерского «экстрима». Жаль, что ее «авантюрность» сработала только вполовину ее крови, она ведь полукровка, по бабушке — русская, жаль, что замахнулась не столь радикально, — шанс ведь был и в вербальной технике выдать на «полную катушку» — и с такими уникальными голосовыми возможностями!.. Все равно стихия слова постепенно захлестывает собой и ее, и всю творящую мистерию площадку, — хор живет в своем пульсирующем ритме, поет и скандирует, голоса сплетаются, накладываются друг на друга, создают живую магму фонической материи, разделяются вновь. Это и деревенские посиделки, где крестьянки пересказывают друг другу последние сплетни, и мрачные пророчества, и блатные песенки все той же «рембетики» на слова Еврипида из монологов трагедии, — а с ними вместе и магические заклинания Гекате, и гимны Эроту, что рифмуются со смертными обрядами самой героини Медеи Колхидской.

Вот Медея, выцыганившая у зверского разбойника — тирана Креона — один-единственный день, начинает поспешно готовить, «работать» свое платье. Она стягивает этот пеплос с собственного тела (на репетиции я сидела близко и видела, как ткань продергивается, протискивается сквозь лингам — колхидская царевна носит его на голове наподобие гордой, вздернутой тиары), белое платье невесты при этом акте пятнается красно-бурым знаком менструаций, родов, нового порождения… Рука Медеи шарит в бронзовом чане — вот схватила за хвост, держит крепко: это повелительница змей усмиряет одну из них, потом другую… Третья, четвертая — бьются, извиваясь на красном песке, сверкая вдоль чешуйчатой полоской, металлическим длинным боком… Лента — молния — ядовитый разряд, вслепую тычущийся — куда бы ударить. И пальцы Медеи впиваются каждой — под шейку, под жабры, во временное затишье. Змеи заползают — каждая в свой длинный карман-складку, что пришиты волнами от пояса к подолу свадебного наряда. Вот и хор очнулся, верные служанки застывшего в оцепенении живого периметра, — они подбегают выловить остальных. Восемь длинных рептильих хвостов свисают вокруг юбки с завидной регулярностью — прямо на виду у собравшихся. Чудное, веселое украшение, любо-дорого, обморочно, выморочно прекрасно! Потом уже это расписанное кровью одеяние вдруг взмывает вверх на пятиметровых деревянных вилах — жатва близится, жених грядет… А ремесленница-умелица, царевна-мастерица, натянув грубые перчатки молотобойца, режет огромными ножницами все тот же металлический чан, кроит из него венец новобрачной; вот уже и «рембетика» началась, вот уже и Ясон явился на зов, пришел выслушать признания и извинения, а Медея не торопится, все режет и стучит молотком, режет и стучит, нисколько не скрывая искренних, простодушных усилий от своего неверного мужа. Видишь, любимый муж, как я стараюсь, прости мой опрометчивый, слишком скорый язычок: главное ведь — поступок, движение души! Вот он — пеплос, вот он — венец, ничего не жаль, — видишь, как играет золотом! Сыграем и мы в эту игру, дорогой Ясон: все золото солярного диска Гелиоса, что с ходу выжигает слабеющих и изнеженных, — против всего золота Коринфа, которого довольно и во дворце…

А вот и дети выбежали на зов, два мальчика-близнеца, неотличимые друг от друга, — они уже одеты и прибраны как все это стадо коринфских бычков, они уже обучены и объезжены, все их повадки ловко танцующих механизмов говорят о прекрасной школе полировки, разумно обтачивающей и лакирующей граждан полиса. Мы не видим их лиц: на головах у аккуратных детишек — плотные маски-чехольчики (цитата из «Маскарада» в «Комеди Франсез»), точно подогнанные, всеми швами прошитые закругленные колпаки страшных тряпичных кукол. Прежде они играли с муляжом быка, с рогатой бычьей головой на крутящемся колесе — вот дети и покатят теперь в повозочке, держа крепко огромные вилы с нацепленным вверху, развевающимся страшным приношением для невесты… Зато все как полагается, все по этикету — дары отправлены.

Это позднее, в растянувшиеся минуты ожидания, — вдруг вывезут студийный прожектор и войдет Архангел-Вестник в цветном одеянии, войдет, чтобы поведать миру о происходящем (та же актриса, что играла Кормилицу, неизменно оберегавшую детей, — Аглая Паппа / Aglaia Pappa). Но вскорости, под лучом телесофита, замелькают европейские деловые костюмы, Вестники как-то вдруг размножатся, — с приличествующим случаю социальным темпераментом они поторопятся сообщить — граду и миру, — что же у нас тут с вами, в Коринфе, делается!.. Вот уже включилась французская речь, вот — в шекспировских интонациях и почти шекспировским слогом — комментатор излагает свою версию истории, — надо полагать, это всемирная служба Би-би-си наслаивается поверх прямо в эфире. Хорошо поставленные голоса, выверенный моральный пафос дикторов-ведущих: а вот сожгли, а вот еще отравили, а вот тут у нас — у вас — у них — повсюду! — бомбу бросили, а тут, представляете — гибель, гибель, гибель!.. Гниль гибели, — как болотная чума, вползающая в обустроенный мирок, — уже и фраз не разобрать, одна лишь неразъемная плоть речи, с выпрыгивающими поверх потока отдельными словами — на разных языках — возвещает цивилизованной вселенной: пришло время — ушло время! Да еще «рембетика» грянула поверх, все сплелось в единый гул, — как поминальный колокольный звон: слушайте же Архангела-Вестника!.. Я помню, как, не выдержав, вдруг начали с разных сторон кричать со своих мест на разные голоса и очумевшие зрители в Эпидавре, — ну да, они-то думали, что это все далеко; они-то до сих пор вполне безопасно и сладко ужасались изобретательным архаичным бесчинствам, — а оно вот тут, прямо в телевизоре, узнаваемо, из ящика пялится, прямо по соседству рожи корчит и кулаком грозит, — общее предчувствие, сосущее душу пред-ощущение беды!

Свершилось, продолжает свершаться… Даже хор содрогнется перед содеянным, но, содрогнувшись, — примет деятельное участие… Перевернут высокий черный стол-престол, до сих пор стоявший в центре орхестры на месте жертвенника Дионису, торчат вверх четыре ноги, и вот уже пойманные вакханками мальчики-близнецы встали, балансируя, на эти шатучие опоры, схватились за руки, застыли, как два силуэта, как две фигурки деревянной игрушки равновесного баланса (то ли два выструганных столяром медведика готовы пилить и стучать по очереди, то ли — в Индии видала: две парные куклы стукаются друг о друга, сцепляясь низом живота, — вот тебе твои две половинки, два полюса, — пример живой, деревянной амбивалентности). Как они выпрямились там, как держатся наверху, в своих мягких черных грузинских сапожках зависнув над пропастью — так и видишь, так и ждешь, что не миновать им сверзиться вниз… Хор, прикрывая лица юбками как огромными покрывалами-мантильями, меняя формы и геометрию, превращаясь в стихийные, подползающие волны, в камни, что перекатываются с гор, — хор ворует их, прячет, еще раз уносит. Бежит Медея, несет черную квадратную доску — надеть на растопыренные ножки стола, сделать жертвенник, перевернутый алтарь, выловить наконец детей — да и покончить со всем этим разом. Ребенок, почти в объятиях ее, почти «пьетой» окольцованный ее телом, лежащий в последний раз на боку на жертвенной плоскости, и рука, голая, безоружная материнская ладонь замахом вверх, — то ли оберечь, то ли наказать, то ли проучить в последний раз. Нет, вырвался, скатился, убежал вовсе, и она ушла-убежала за детьми в домик и дверь закрыла, прочь от глаз — как скажет потом Ясон, — «свирепая львица, тирренская Скилла», — эллинская женщина до такого бы не додумалась…

Секунды не прошло! Вынесены и сброшены со ступеней: два тела, два трупа, два маленьких жертвенных животных. Когда одетые фигурки остаются недвижимы, кажется, что это убитые актеры лежат вповалку, все в тех же масках, все в тех же рубашках и сапожках… Выезжает работник на желтом тракторе-велосипеде (как режиссеру хотелось бы лошадей, осликов или, на худой конец, ярко-красный пахучий крестьянский трактор! — археологи не допустили поругания Эпидавру!). К повозке сзади работник деловито подвязывает обоих убиенных бычков — и затем волоком тащит их вокруг орхестры. Два почетных круга, завершение корриды, апофеоз, — даже марш показался мне нынешним достоверным маршем испанской арены, праздничным, торжественным гимном сакрального ритуала (оказалось, что это весьма узнаваемый в Афинах «Марш Наполеона» Тасоса Халкиаса / Tasos Halkias). Вначале музыканты играют на скене — у красной стенки, на помосте, примыкающем к орхестре, — а потом уже, в ритме бравурной «рембетики», по одному спускаются вниз, кучей стоят напротив амфитеатра, весело проходят процессией со всеми инструментами; и наконец — эксодос (έξοδος): мерно ударяя в барабаны и тимпаны, они уводят за собою хор. Вакханки идут вослед, перевернув черные стулья, как престолы, водрузив их себе на головы, как странные, ступенчатые и колючие головные уборы-алтари… И только в глубине скены Ясон, которому никто так и не открывает, продолжает яростно колотить в запертые двери дома…

Софья Ильинская, переводчик Константина Кавафиса, рассказывает: и название стихотворения («Бог покидает Антония»), и само предание о том, что в ночь накануне вступления в Александрию войск Октавиана по улицам прошел таинственный оркестр — александрийцы решили, что это покровитель Антония, Дионис, покидает своего любимца и осажденный город, — заимствованы Кавафисом у Плутарха. И вслед за Плутархом поэт воспринимает уход Диониса как знак судьбы. («Когда ты слышишь внезапно, в полночь, / незримой процессии пенье, звуки / мерно позвякивающих цимбал, / не сетуй на кончившееся везенье, / на то, что прахом пошли все труды, все планы, / все упования. Не оплакивай их впустую, / но мужественно выговори „прощай“ / твоей уходящей Александрии…») Так и наш Дионисов оркестрик навсегда покидает богами проклятый Коринф…

И — через паузу — снова въезжает повозка. Снова тот же наивный и смешной трактор-велосипед, флажки на шестах, в колеснице Медея в обнимку с двумя тряпичными трупами, кричит, переругивается с Ясоном; «Отдай хотя бы тела их — для плача и погребения», — причитает тот, — и она бросает ему последнее, что еще связывает ее с землей Коринфа, — последний прах, последнюю падаль, которая останется аргонавту от всех приключений и завоеваний. Она и сама, «львица детоубийственная», готова рвать их на части, она сама грызет их зубами… И сидит Ясон на этой выжженной земле, забавляясь прежними играми со своими бездыханными мальчиками, срывающимся голосом напевая им то ли погребальный плач, то ли колыбельную… Медея же все твердит, она-то обрадована, что наконец научила его сердце страданию: «Точно, доподлинно знай: развяжет страдание скорбь, / — Та, над которой ты более не посмеешься…» По словам же Ясона, «…Следует ей либо спрятаться ниже земли, / Либо тело пернатое взнесть в глубину эфира!». А Медея, вот так зависшая между Гекатой и Гелиосом, полагается теперь целиком на мощь солярного бога; уже на солнечной стороне, в гостях у своего божественного отца, она наивно звонит в велосипедный колокольчик, и ворота погибшего, разрушенного дома распахиваются: к ней навстречу выбегают двое ее сыновей, теперь уже с открытыми, нагими, невинными лицами — новые, преображенные существа. Прежде бывшие невольными игрушками, невольными орудиями манипуляций — они могут пресуществиться лишь вместе с Медеей, в яростном луче и блеске Гелиоса, выжигающего лишнее… Так они и уедут в повозке, прицепленной к желтому трактору-велосипеду, — к другим берегам, к иному прибежищу, к более мощному защитнику.

Последний раз мы увидим хор во втором «парадосе» (παράδοσις) в длинной процессии музыкантов и женщин-вакханок; под томительно длящуюся заключительную печальную мелодию, как бы под похоронное отпевание, — они вынесут ведра с землей — красноватой землей странствий и приключений. Этой кровавой землей заключительной тавромахии и будет засыпан Ясон. Над последним пристанищем и могильным холмиком будет снова воздвигнут алтарь — уже какому-то иному богу, о котором пока не звучала весть, о котором покуда не было слова… На прежнем черном столе поставят деревянный кораблик под единственным парусом… Дернем дружно за восемь веревочек — на все стороны света, — и разлетится кораблик вдребезги, на мелкие кусочки, наш гордый «Арго», что ходил далеко, что побеждал и хвалился добычей, чей капитан всерьез почитал себя — царем и законным правителем надо всей обитаемой ойкуменой…

Помнится, лет десять тому назад, да, пожалуй, даже чуть поболе, Ариана Мнушкина (Ariane Mnouchkine) делала «Последний караван-сарай (Одиссеи)» («Le Dernier Caravansérail (Odyssées) — Le Fleuve Cruel et Origines et Destins») из разных историй, из современных сказов. Вместе со своим вечным литературным секретарем, соавтором и подругой — Еленой Сиксус (Hélène Sixous) — она долго собирала биографии, высказывания, изустные повествования нынешних беженцев из французского лагеря мигрантов Сангатт (Sangatte) — афганцев, курдов, иракцев, алжирцев, беглецов из Восточной Европы или какой-нибудь Северо-Западной Африки… Так хотелось им, либеральным интеллектуалкам, — постоять за гонимых, откликнуться, демократически отозваться на человеческую боль и лишения. А вышла история — про другое: про неостановимую волну прилива, про настойчивое давление варваров, ощутимое тут вот рядом, прямо за нашим палисадником, прямо за нашей крепостной стеной… Нарезка газетных заметок, жизненных историй, — или вот так, как у Анатолия Васильева, — сразу один монументальный срез. Но все о том же! Гелиос жжет и плавит, он меняет нам форму мира и путает карты — хотим мы того или нет…

Эпидавр пережил, вероятно, свое самое сильное потрясение за много лет. Нынешним, прирученным грекам трудно смириться с глобальной встряской, когда их насильно разворачивают к реальным истокам, а не к неким культурным муляжам, симулякрам… Было все: и исступленные крики «браво», и овация, и возмущенные выкрики с мест, требующие вернуть «святое», не трогать классику… Ну что ж, как говаривал Платон, «прекрасное трудно», а «реальное» (добавлю от себя) — реальное больно… Но, как и положено поэту, который — ухо приложив к Гее-Земле — слушает дальний гул двинувшейся волны, дрогнувшего распадом цунами, Васильев в своей эпизодической роли провидца предсказал дальнейшие потрясения… Медея не только оглядывается назад, но и заглядывает вперед, и насупленный взор ее хмур и пугающ!..

Так или иначе, мы увидели странное зрелище: изысканное и наивное, смешное и чарующее, одновременно деревенский праздник и эзотерическая мистерия. Подписано — Анатолий Васильев.

Я встречал актеров, прощавшихся с публикой амфитеатра. Сумасшедшие от случившегося, огненные от неожиданного «пожара» в амфитеатре на монологе Вестника, оскандаленные и счастливые, они поздравляли меня. Аглая Паппа со слезами на глазах сказала: «Это самая счастливая ночь в моей жизни!» Комментатор афинского телевидения спросила меня: какое впечатление мое о скандале в публике? Это самая счастливая премьера в моей жизни! — повторил я вслед за Аглаей… А события «Медеи» в Эпидавре могут повториться и в Афинах. Говорю вам как русский человек, который сегодня ночью причастился в греки… (Анатолий Васильев. Из интервью греческой журналистке).

В заключение стоит, наверное, сказать и о том, что вообще премьера «Медеи» редко проходит без каких-то глобальных, мистических встрясок… Первый же вечер случился под полное затмение Луны (говорю вам как очевидец). Зрелище было довольно пугающее: Луна не просто пропадает с неба (можно было бы и не заметить, решив, что туча наползла в полутьме), она становится кроваво-красной и почти вдвое вырастает в диаметре. Если учесть, что перед этим весь день в Эпидавре горел склон холма, а зарево и дым висели над амфитеатром до самого начала действия, остается только согласиться, что стихии — земные и небесные — на свой лад тоже пытались принять участие в общем событии трагедии, как-то его отметить… И когда Медея занесла ладонь над телом Мальчика, Луна побагровела!

А ближе к концу года и вся Греция содрогнулась: в молодежно-богемном квартале Афин «Экзархия» полицейский убил пятнадцатилетнего подростка-анархиста Александроса Григоропулоса. Уличные выступления после этого продолжались несколько недель: горели официальные учреждения и неприметные кафешки, разлетались вдребезги витрины… Покой ушел — и, пожалуй, не вернется больше. А Васильев, с азартом взрывающий классику, и сам бы рад не слышать заранее, да вот только подземный гул слишком уж навязчив, а сполохи огня обжигают зрачок…

Гнев, богиня, воспой, дочери-девы царя, жрицы, Ээта,

Грозный, который коринфянам тысячи бедствий соделал,

С оного дня, как воздвигшие спор, воспылали враждою

Пастырь Ясон аргонавтов и Эротом сраженная колха Медея!

Анатолий Васильев

Глава 6. Маргерит Дюрас в Венгрии

Marguerite Duras

Маргерит Дюрас

«Naphosszat a fákon»

«Les journées entières dans les arbres»

«Целые дни напролет под деревьями»

Режиссерская постановка: Анатолий Васильев

Перевод пьесы: András Szeredás и Natasa Isayeva

Переводчик и ассистент режиссера: András Kozma

Действующие лица и актеры:

Мать: Mari Törőcsik

Сын: Paul Kocsis

Марсела, подружка Сына: Gabriella Gubás

Бармен: Summer Oscar

Прочие участники действия, музыканты и гости:

Flap Flower, Lovage Luca, Zsuzsanna Kovacs, Racz Panni,

Zsolt Fabian, András Kőrösi, Géza Takács, Géza Tóth,

Tamás Bárány, Gábor Farkas, Árpád Kákonyi, Zoltán Nagy

Музыка (основана на опере Моцарта «Дон Жуан»): George Selmeczi и Arpad Kákonyi

Педагогика по движению и вербальный тренинг: Ilya Kozin

Сценография и костюмы: Csaba Antal

Хореография: Peter Gemza

Ассистент: Veronika Kirsch

Администратор: György Székely

Помощник администратора: Szabolcs Váradi

Премьера состоялась в Национальном театре Капошвара 24 октября 2009 года.

Андреа Томпа (Tompa Andrea): Русский мастер Анатолий Васильев вернулся в Венгрию на постановку спектакля уже в третий раз. Впервые это было в середине 90‐х. На этот раз Васильев решил поставить пьесу Маргерит Дюрас «Целые дни напролет под деревьями» в некогда легендарном театре в Капошваре, работая (как всегда) с Мари Теречик, одной из лучших актрис Венгрии, которой сейчас уже за семьдесят. (Вероятно, она наиболее известна за границей благодаря тому, что получила приз за лучшую женскую роль в Каннах в 1976 году.) В огромном, светлом, элегантном пространстве с прекрасным хором музыкантов и танцоров перед нами разворачивается пьеса, которая рассказывает историю матери, навещавшей своего сына в Париже. Это спектакль, прежде всего основанный на длинных и загадочных монологах. Это событие знаменует собой возвращение Мари Теречик после тяжелой болезни, и ее появление делает это представление настоящим событием. В ее интерпретации присутствие самой фигуры матери как бы осциллирует между тем, чтобы быть грандиозным и незначительным, привлекательным и суетливым. Каждая минута ее выступления полна жизни и радости. Однако французский драматический материал кажется довольно слабым, а драматургическая работа несколько бледной. Человеческие отношения по-настоящему так и не развиваются вокруг этой тотемной матери. К сожалению, остальные персонажи кажутся попросту ненужными. Кроме того, этот новый и необычный стиль речи — медленный, прерывистый и чрезмерно акцентуированный — представляется не вполне убедительным, а иногда даже искусственным и фальшивым. Тем не менее уникальная легкость, радость и остроумие этой постановки Васильева сохраняются в своей полноте и неприкосновенности.

Личный сайт по проблемам культуры Андреа Томпа, 2009 год

Венгерское чудо Анатолия Васильева

Вначале небольшая предыстория — ей-богу, правдивая. Ровно за год до премьеры этого спектакля, в 2007 году, величайшая актриса, «национальное достояние» Венгрии Мари Теречик (Töröcsik Mari), ей уже за семьдесят (звезда венгерского кино и театра: в кино — у Золтана Фабри, Миклоша Янчо, Дьюлы Маара — в Народном театре Будапешта у Григория Конского она еще студенткой дебютировала в знаменитой «Тане» Алексея Арбузова, а потом стала знаменитой, в последние годы — прежде всего в спектаклях Анатолия Васильева), — вот эта Мари Теречик отправилась к врачу, как говорили, по пустячному поводу: то ли горло посмотреть, то ли связки проверить… Простейшие манипуляции, но что-то не заладилось. Мари теряет сознание, падает, и вдруг — к ужасу присутствующих — наступает клиническая смерть в течение нескольких минут. Суета реаниматологов, боязнь ответственности, другая больница. Затем — кома, вегетативное состояние, никакой надежды на будущее…

Созвана семья. Дети и муж солидарны с врачами: пора отключать жизнеобеспечение, что уж мучить несчастную женщину. Решение принято в пятницу, шнур из розетки должны выдернуть в понедельник. А в воскресенье Мари открывает глаза…

Анатолий Васильев спешно срывается с места, летит из Парижа в Будапешт и там, прямо в палате реанимации, говорит: «Что ты тут валяешься, нам репетировать надо, у меня подходящая пьеса, Маргерит Дюрас, ну точно для тебя!» И Мари смеется и отвечает: «А я ведь ее знала, мы встречались на фестивале в Каннах».

Васильев сам в этот момент не помнил, а может быть, и не знал, что Дюрас (Marguerite Duras) в свои последние годы пролежала в коме несколько месяцев, ее спас тогда последний любовник — Янн Андреа (Yann Andrea), этот мальчишка, так и не давший докторам выключить аппарат. Воскресения случаются… Что значили бы без них наши будни…

Спектакль Васильева «Целые дни напролет под деревьями» (Marguerite Duras. «Les Journées entières dans les arbres», или — в венгерском варианте — «Naphosszat a fákon») вышел в Театре имени Гергея Чики в Капошваре (Gergely Csíky Theatre, Kaposvar), совместно с Национальным театром Будапешта. Эта пьеса публиковалась на русском еще в 2004 году (Дюрас М. Вторая музыка. М.: ГИТИС, 2004). Для нынешней постановки был сделан заново подробный подстрочник: Васильев имеет странную в наш век привычку работать с текстом скорее как с музыкальной партитурой, где важен сам порядок слов, их связи и внутренняя архитектоника, их буквальные, телесно-вещественные значения.

Четыре персонажа: Мать, Сын, Марселла (подружка сына), Бармен; помимо этого — живые музыканты и танцоры в ночном заведении. Незамысловатый на первый взгляд сюжет: мать приезжает в Париж откуда-то из французских колоний (Дюрас сама родилась и выросла во Вьетнаме), чтобы повидаться с сыном и, ежели возможно, убедить того уехать с ней и вступить во владение каким-то заводиком. Сын — беспечный и праздный, пустой картежник, вечно проигрывающий; сейчас он подрабатывает как жиголо в эротическом свингерском клубе, куда приходят танцевать и заниматься любовью постоянные клиенты. К этой же неверной пристани прибилась и Марселла — тоже перекати-поле, такая же никчемная, разве что чуть более привязчивая. Мать проводит с ними вместе пару дней и уезжает ни с чем, до нитки обобранная сыном, который не удосужился с ней даже попрощаться…

Странная фабула для Васильева. Вы скажете — да просто искал яркий материал для актрисы, вот так, в подарок, как предлог для моноспектакля о всепобеждающей силе материнской любви! Все-таки Теречик работала с ним и на гротескном «Дядюшкином сне» Достоевского, и на выверенном психологически, подробном Островском («Без вины виноватые»). Это для нее, и во многом ради нее, Васильев хотел собрать у Дьердя Швайды (Schwajda György) в новом здании Национального театра полностью женский состав «Короля Лира», в роли короля Лира Мари Теречик — вот уж порезвились и ужаснули бы нас эти любимые актрисы!

Из «постановочных» записок Анатолия Васильева к спектаклю «Старик и море»:

Действие с бесконечно поднимающимися небесами — я придумал давно, еще во времена «Чайки». Поднимающиеся одинаковые расписные горизонты озера и неба в театре Треплева мне представлялись загадочными и подлинными в иллюзиях бесконечного вечернего неба, луны, черного озера и камня. «Старик и море» Хемингуэя я предложил вначале для Теречик Мари — с этими беззвучно поднимающимися горизонтами то ли океана, то ли пустоты над океаном. Маленькая и великая королева театра на просторе великого и «маленького» океана сцены «Национального театра». Сочинил адаптацию, прилетел в Будапешт, переехал в родовую деревню Мари, что на границе с Австрией, и до Вены утренней прогулкой налегке пешком можно дойти. Мари была нехороша после смерти мужа, я никогда прежде не видел ее в таком сокрушении и даже помешательстве, она говорила с его портретом, который выставила на открытое место, и общалась с фотографией Дьюлы, как с иконой. Мари была любезна, ласкова, общительна со мной, но к работе не расположена, и мы с трудом прочитывали вместе несколько страниц повести и откладывали до завтра, обедали и ужинали, ездили пить кофе в соседнюю Австрию, утром читка и к вечеру читка, но «завтра» так и не наступило! Неделя закончилась, и Мари попрощалась со мной и с мечтой о новой работе.

А теперь Маргерит Дюрас: повремените и представьте себе васильевское пространство — полупустое, как бы совсем необжитое, из дымчатых двойных стеклянных перегородок, где симметрия проемов и углов странно колеблется и вздрагивает, пробиваемая насквозь световым лучом. По этому лучу мы и путешествуем; он ведет нас сквозь слои цветных стекляшек — и калейдоскоп, который встряхивает чья-то сильная рука, вдруг дает совершенно иной узор…

Парижский бульвар, совместный проход в магазин за кроватью, последней в этой жизни, на ней ведь и помирать придется. Кровать как будущая лодочка и гроб в «Мертвеце» Джармуша. Мать, эта щупленькая, полуощипанная птица, жалкая и настырная, срывающимся голосом ведет свой монолог без начала и конца. С какого-то момента на полупрозрачной задней панели начинает мерцать черно-белое кино, фрагменты хроники, куски узнаваемых фильмов, 50–60‐е годы, милый старый Париж, а вон там мелькает вдруг и лицо самой Мари в фильме Золтана Фабри «Карусель». Сладкая ностальгия, человеческое тепло, только вот она лезет в карманы плаща, достает две мандаринки, надкусывает, швыряет за спину… Как там у Лорки? «Апельсин и лимоны. / Ай, разбилась любовь со звоном». И сзади, от этих брошенных лимонок, все вспыхивает, взрывается — хроникой прокручиваются горящие автомобили, то ли легендарный 68‐й, то ли Годар взрывает авто, то ли это совсем уж недавние французские пылающие предместья, подожженные леваками… «Я взорву все, — восклицает мать, — и в самый момент взрыва я прокричу твое имя, о мой единственный ребенок!»

У Дюрас — колониальной девочки — почти всегда в писаниях присутствуют два типа цивилизации (та же история, только в своем изводе, неизменно присутствует и у Бернар-Мари Кольтеса). Но если Кольтес чувствителен прежде всего к этой «чужести» Северной Африки, с ее суровостью и нежеланием открываться «постороннему», то у Дюрас всегда где-то на полях — приметна отсылка к буддийскому Вьетнаму, Китаю… Вьетнам ведь и сейчас, после всех битв и войсковых тягомотин сохранил травянистые пятна колониального французского прошлого, помноженного на дзенскую эстетику. Причем это вовсе не орнаментальная, декоративная игрушечность травелогов и рекламных буклетов. Скорее темный источник архаики, чужих символов и эмблем, мрачных ритуалов, чей смысл все равно потерян… Символ игры по неведомым правилам — игры, несущей собственный, сдвинутый смысл. Где-то сбоку, под углом к действию, Дюрас закладывает иную вселенную, конструирует отдельный аквариум. И вот уже там, на этой чужой, бесконечно притягательной (именно потому, что чужой) территории как раз и происходят странные блуждания свободы, блуждания этой беспутной, бесхозной, безглазой любви.

Позже, гораздо позже, уже с другой любимой и специально выбранной французской актрисой — Флоранс Виала / Florence Viala — Васильев выстроит «Вторую музыку» Дюрас как историю об индийских блужданиях в лимбе любовной страсти, историю о превращениях «шакти» в верное средство для достижения освобождения. Здесь же, в прозрачных лентах, что сплетены в любовные отношения матери и сына, мы угадываем скорее дзенские путешествия в поисках невесомой «пустотности», дзенскую «шунью» (śūnya), которая лишь изредка дает увидеть себя в подкладке мира, дает нам шанс догадаться о безвозвратном отсутствии сущности — тут же захлопывая створки дверей перед бесстыдным взглядом… Не волшебные мантры и амулеты, не приворотное зелье или попытка поразить степенью самопожертвования — с нашим непременным восклицанием: да так не бывает! Еще как бывает, но — ненароком, случайно, необязательно…

Мать, раздираемая любовью, к которой она поневоле привыкла с течением времени. Будто кукла, тряпичная кукла, механическая игрушка, заведенная Васильевым… Как та фигурка со смещенным центром тяжести, о которой говорил Клейст. Когда тебя, грошовую марионетку, ведет вперед, — но и подхватывает перед падением — все то же утяжеление, неловко расположенное, пересиливающее все привычные правила и законы гравитации. Шаткое грузило любви. Отклонение, утяжеление неловкой страсти (которая, впрочем, всегда намеренно неловка)… Вот, одна рука так и не восстановилась пока полностью в простынках болезни. Неловко подвернута, притянута к корпусу — как сухая лапка (обезьянья, беличья). Как там было — в известной макаберной сказочке Уильяма Джейкобса — превосходное магическое средство для исполнения желаний, к которому, впрочем, лучше бы не обращаться вовсе — а то еще как пожалеешь!

Удваивается изображение в стеклянных плоскостях. Фоном идет прежний Париж «новой волны» — черно-белое кино 50‐х… Где матери еще были влюблены в своих взрослых сыновей. Прихотливый вариант «Алисы в Зазеркалье», другой мир, представленный рваным изображением, — и как решить, какой из этих миров настоящий? И Мать, которая проходит его насквозь, маленький, быстрый вьетнамский солдатик. Куколка с шарнирами, разболтанными на сгибах… Она временами вскрикивает, как птица, как раненый вороненок. А Сын, органично вставленный в эту квазихронику, проходит силуэтом, фоном, сам создает этот экран-задник и контекст, как ее полноправный член, как герой какой-нибудь Аньес Варда. Да и той же Дюрас, в конце-то концов, она ведь тут, в этой киношной вселенной — полноправная хозяйка…

А потом они оба примащиваются на высоких табуретах в баре. Никаких удобных клиентских кресел! Никаких и в помине уютных парижских уголочков со свисающими скатертями! Весь антураж заимствован режиссером из того недолгого — режущего плоскостями, угловатого обиталища, которое хоть сколько-то лет подряд производило угловатых же, колючих героев Бельмондо или Бриали. Да и сам бар этот немного странный — происхождением все из той же «новой волны» — тут играют и поют джаз, а вовсе не французский шансон под аккордеон. В крайнем случае «Black trombone» Сержа Генсбура, да еще с какими-то цыганскими обертонами, падающими вниз свингами… Здесь не подают еды — разве что пьют беспрерывно дешевое шампанское (и Мать — больше всех). И птичий крик звучащего здесь варварским клекотом венгерского языка куда резче — но и органичнее — искусственной мелодичности французской речи («а-ля брассри» — как привычно шутил Васильев). Да и я больше люблю тех девок, что расставляют широко ноги, присаживаясь бочком на рояльную табуретку; вот они качаются здесь небрежно, перенося тяжесть с одного боку на другой в этом непритязательном лукавстве и зазывном кокетстве. И сама наша шальная героиня — лучше всего она танцует и скандалит, задрав вверх колени, болтая ногами на высоких помостах!

Так и является, так и предъявлена сущность этой угловатой, треснутой, стеклянной жизни: «И как еврейка казаку, / мозг отдается языку, — / совокупленье этих двух взвивает звуков легкий пух, / и бьются язычки огня вокруг отсутствия меня» (Лев Лосев). В это отсутствие и помещаем безответную любовь, такую нарядную, такую непочтительную! Вот оно — окончательное исполнение желаний: да что же может быть лучше тайной и цепкой любви! — Да, но на своих условиях! Как экзотичен и притягателен здесь Сын, в своих красных сафьянных сапожках, в своей расхристанной пиратской рубахе! Жиголо ведь положено быть в сюртучной паре, с напомаженными волосами, а не с этакой корсарской жиденькой косицей!

Ах, они, пожалуй, трусливы, эти герои «новой волны», им не хватает духу схватить жизнь в охапку, схватить и себя наконец за шиворот, задаться вопросом: а завтра-то что? А послезавтра? Когда, во сколько, с кем? Ну и кто! Устойчивая привязанность? Ну хоть кошка, которой не все равно, хоть сигарета, с которой невзначай делишь отчаяние… Да нет, они все по-прежнему небрежны, беззаботны, принципиально безосновны… Просто жизнь в этом ее черно-белом течении, с этого ракурса, с этой кнопки, на которую жмешь, жизнь, что не заботится о смыслах и оправданиях. Она не равнодушна, вовсе нет: она просто царственно пренебрежительна — к себе самой, к любимому (к тому, кто успел назваться любимым — пока кто-то, да хоть и сама смерть, не разлучит невозвратно), к близкому-дальнему. Пока щека повернута к случайному вечернему свету, пустячному капризу, мимолетной прихоти. Пока есть эта легкость кинематографического кадра, наматывающая сколько-то рамочек в секунду жизни. «Нужна немалая сила, — говорит наша странница, голь перекатная, — нужна немалая сила, чтобы принять такое положение, когда ты ничего не весишь, нужна немалая сила, чтобы вести это существование — столь легкое, ничем не отягощенное, не имеющее последствий…»

Вот они втроем — беспутная Мать, так привязанный к себе самому Сын, его приблудившаяся подружка — словом, чудная семейка, уже сидят в ночном клубе: насмешливый бармен подает шампанское, а джазовый оркестрик переиначивает на свой лад Моцартова «Дон Жуана». И несколько пар, танцующих самозабвенно и бесстыдно… Утрированный мюзик-холл, тут же распадающийся на обломки, фрагменты танцевальных движений, режущих ткань действия на перенасыщенные диссонансные лоскутья. Здесь все эти танго или блюзы — не вставные номера, расцвечивающие действие, — скорее стихия самого желания, настолько сильного, что в конечном счете кристаллы выпадают в иной (колющий) узор. По всем своим повадкам Мари более всего походит на щупленькую и смешную героиню Джульетты Мазины (Giulietta Masina) у Феллини. Она как состарившаяся девочка, дорвавшаяся до сладкого, дразнится, бренчит своими массивными золотыми браслетами и ожерельем; смеется, пьет, болтает ногами, сидя на табурете, говорит без умолку, снова пьет, танцует с сыном, прижавшись щекой и губами к его груди, едва доставая макушкой до его подбородка. Она не хватается за мебель, чтобы удержать равновесие, — Мари (еще вчера воскресшая из комы) эту мебель двигает, волочит, переставляет по сцене.

Где-то там, в колонии, осталась дочка Мими, где-то рассеяны, разбросаны другие родные, но нужен только этот — неблагодарный огромный ребенок, кого поневоле приходится любить просто так, кого так трудно, невозможно прощать. На их второй танец едва смеешь глядеть: Мари сжалась, еще больше уменьшилась, сын подхватывает ее вместе со стулом, она зависает, парит в воздухе, а его рука держит кромку сиденья прямо между раздвинутыми ногами — вот страшная эротика, тлеющая дымком над пеплом реальной физиологии. Вот так, в охапку вместе с деревянным стулом, когда поддерживает бережно эту старую девочку, старую девку — крутя ее под безжалостную музыку, а она отзывается в такт движению этими своими сморщенными ручонками, беспрестанно вскрикивая от ужаса и наслаждения — из самой птичьей гортани, упрятанной в сутулой старой спине… Ничего не может быть бесстыднее и притягательнее — век бы смотрела, вот только этого веку-то и нету, ухожу!.. ей уже пора обратно в свои колонии — где так тесно и скучно умирать среди постылых людей…

Телесный стыд проживается почти как стыд публичной казни и публичного же, на глазах у всех, — нагого воскрешения. И только теперь тот же мужчина может в близости сказать женщине, способен нежно и настойчиво сказать: «Иди, уходи…» Не стану тебя держать, не буду… Прямо как в памятном: «Не надо Орфею сходить к Эвридике, / И братьям — тревожить сестер».

Эрот Платона — но и внутренний эротизм христианской модели: любовь, понимаемая как чистое желание. Любовь, которая хочет не поступка возлюбленного, не его доброты, понимания, заботы, но всего лишь — ответного желания, не больше, но и не меньше. Любовь, не признающая заслуг и добрых дел, любовь абсолютно несправедливая, абсолютно асимметричная. Любовь как чистая свобода (не для меня, ибо я свободно избрал себе узы, «но иго мое — благо, и бремя мое легко»…), но для него, ибо высший мой долг — держать его свободным и от меня самого, отдельно от меня и моей страсти, вопреки мне. И если я выгораживаю пространство любви — то лишь для того, чтобы сохранять вокруг любимого то пустое, просторное место, где он мог бы жить и дышать — без меня. Все легко угадывается, это апостол Павел: если мир основан на справедливости и законе, — значит, мы все пропали! Перед нами христианство, впервые давшее миру парадигму чистой страсти, которая одновременно есть чистая свобода.

Тот якорь, на котором держится личное индивидуальное спасение, то, на что уповаем вне и за пределами собственной психологии. Как индивидуален Христос, который — в отличие от закругленных философских теорий — всегда требует от нас высшей и крайней субъективности. Как индивидуален возлюбленный, — непременно каждый раз, — иной, отличный, всегда новый, — даже если это — по случайности — все тот же человек. Значит, что и собственная душа дана нам «на вырост», ибо только в безоснóвной любви я постоянно стремлюсь стать другим для возлюбленного — неожиданным, совсем новым, пробую встать на цыпочки, вытянуться — не в полный рост, но выше, еще выше… Если и есть какое-то буддийское астральное тело, то, может быть, только потому, что душа может растягиваться: для тебя, только для тебя стану другим, попробую заново, вот смотри: только для тебя — такого сизаря принес! — для возлюбленного, для абсолютного свидетеля, в конечном счете — для Бога. В этом, наверное, и состоит объяснение нашего соучастия в божественных энергиях, феномена креативности, когда страстно желаем — пусть и не в меру сил — заниматься творчеством: я умею иное, я умею иначе! Только так и могу надеяться стать другим, иным для своего возлюбленного — стать новым, пятым, десятым, всяким. Эмпирик, моралист-резонер обстоятельно разъяснит: человек не может быть всем для другого, а потому следует разделять наши любови, привязанности, не следует ждать от отношений слишком многого. Дюрас скажет: случается так, что любимый становится совершенно всем, высшей ценностью, последним пределом — и делает это, только беспрерывно меняясь сам и беспрерывно меняя при этом меня (именно такова по функции абсолютная, разрушительная память о потерянном женихе в «Наслаждении Лол В. Стайн», абсолютная память о немце-солдате в «Хиросиме»).

Из всех пьес Дюрас эта, пожалуй, самая антибуржуазная и самая метафизическая. Ее тексты вообще, как и произведения прочих французских классиков авангарда, Жана Жене или Бернар-Мари Кольтеса, действуют в некоем постоянно ощутимом поле постхристианства. Проще говоря, все эти убежденные французские атеисты писали в конечном счете внутри христианской парадигмы, исследуя любовь как чистое желание, не ждущее от любимого ни ответной доброты, ни понимания, ни нежности. Прямо по апостолу Павлу (еще раз повторю): рискованная, асимметричная страсть, которая по сути своей столь же несправедлива, как и божественное милосердие, — та страсть, которая есть одновременно и абсолютная свобода. И если такая связь с любимым возможна, — она не покупается никакой жертвой, никакой заслугой, но лишь смутным узнаванием: я сама такая же и за это отдам все…

И последний дар свободы, как это водится в разреженных пространствах метафизики, где уже кажется — нечем дышать… Последний дар любви — это предательство, освобождающее обоих. Дома, пока мать спит, ее Жако, по обыкновению проигравшись накануне, забирает все деньги, которые у нее были с собой. У Дюрас на каминной полочке еще лежали золотые браслеты, но в спектакле, когда пьеса, задыхаясь, спешит к своей кульминации, рядом с деньгами находится последнее напоминание, последняя игрушка… Массивная золотая статуэтка Будды, привезенная все с тех же вьетнамских рисовых пространств… Ночная сцена между Марселлой и Жаком — когда оба они «переходят в партер», пробуя в этой игре с жизнью низкую стойку, куда более пригодную для медитации, для странных иллюзий или ритуалов. Оба они знают, что Жако не вернется домой вовремя, чтобы просто проститься перед отъездом. Но оба, накинув сверху плетеные циновки, ползая по полу вокруг темного золотом божества, которому (играя) доверили свою жизнь, чуть касаются скульптуры, невнятно вопрошая, случайно приближаясь, пытаются решить для себя нечто важное на эту жизнь — и на множество жизней вперед. Дальше Марселла, оставшись одна с Матерью, будет объясняться, и просить извинения, и находить аргументы. Так и не угадав до конца настоящее: перед немигающим взором Будды все уже давно прощено, давно вставлено в общее колесо — надо лишь бестрепетно занять место того, кто это колесо проворачивает…

Тот прежний мальчик, прятавшийся в деревьях, легкий, лишенный связей, — это ведь предельный, чистый случай. В конце концов он даже не стал великим поэтом или художником, но Мать повторяет в последнем усилии страсти: «Если б вы знали тех других, рядом; тех других, всех этих баранов, советников, всех этих господ… в дорогих костюмах… кавалеров орденов… с их дорогими автомобилями… загородными домами…» Льющийся с двух сторон зелено-фиолетовый свет, в котором проступают на стекле изломанные голые ветки японской гравюры. И Мари Теречик, скиталица, уже без своих утраченных, украденных золотых украшений, с маленьким рюкзачком за спиной, — путешественница в смерть… В эпилоге спектакля она нацепляет на нос столь узнаваемые по фотографиям очки Дюрас, ложится на коврик на авансцене (а голову кладет на рюкзачок) и неловко подгибает куда-то под сердце правую руку — этот свой полупарализованный коготок, птичью лапку… Вот она смиренно лежит на правом боку, чуть подогнув под грудь колени, дальше — тишина… Мари не хватило храбрости так и остаться (под финальные титры), вытянувшись, в этой позе до закрытия занавеса и ухода зрителей — слишком уж боялась снова ненароком накликать смерть. А между тем Золотой Будда, вот так лежащий на боку, всем своим щуплым телом — сколько его там осталось! — благословляет все шалопутное человечество на вот такую неукорененную, легкую, как бы беспричинную, безосновную жизнь. Будда Золотой… (Привет в нечаянной рифме и огласовке от вьетнамского Будды славному городу Буда-Пешту!)

Вообще, шведский визионер Эммануил Сведенборг (Emanuel Swedenborg) говорил, что само пространство нашего мира выстраивается в зависимости от того, сколько ангелов оно может в себя вместить. Это их дыхание, натяжение их крыльев и создают тот трехмерный наш мир, куда мы помещаемся, чтобы жить. А вслед за пространством — почти неподъемное для человека, но вечно возобновляемое усилие свободы.

И поневоле, раз уж судьба привела. Печальный постскриптум Васильева, написанный уже в этом, 2021 году, 16 апреля:

Не знаю хорошо, только могу догадываться, что значит Мари в венгерском театре: и давно, и сейчас, ведь она еще среди нас, и потом… Хорошо не знаю, только могу воскликнуть — все! От маленькой женщины до великой актрисы, от вздорного характера до христианского смирения, от взбалмошной девчонки и неверной любовницы до покорной матери своих и чужих детей, от лихого шофера по кривым дорогам до отшельницы и домоседа, от вредной и упрямой актрисы в уздах бездарного режиссера до покорной овечки на водопое у источника таланта. Такой Мари останется со мной до конца дней моих, такую разглядываю на портрете на моем письменном столе. Ушла. И Бог — теперь ее Театр. Под Его сенью будет жить душа Мари и к нам изредка возвращаться с любовью.

Сердце наполняется неправедным гневом! На эту судьбу, на эту чертову пандемию, на эти бесконечные запреты и запертые границы — невозможно быть рядом с Мари и прикоснуться к ней на вечное прощание и во славу безграничной любви! Мир новому Дому твоему, Мари! Вечная память!

Со всеми венграми скорблю об утрате Великой Теречик Мари, отошедшей от нас в Светлую неделю Пасхи Христовой!

Глава 7. Чеховские вечера в театре «Аталанта»

«Лаборатория/Спектакль». Коллектив режиссеров (Spectacle Laboratoire, Collectif de Metteurs en Scène)

Художественное руководство: Anatoli Vassiliev

Творческое сотрудничество: Natalia Isaeva

Ассистент: Olga Samokhotova

Режиссерская постановка: Agnès Adam, Yves Beauget, Cédric Jonchière, Stéphanie Lupo, Stéphane Poliakov

Играют: Agnès Adam, Catherine Baugé, Yves Beauget, Vijaya Bechis Boll, Elena Cotugno, Cédric Jonchière, Stéphane Lara, Vincent Le Gal, Stéphanie Lupo, Florent Masse, Olivier Pilloni Stéphane Poliakov, Gaia Saitta, André Scioblowski

Музыкальное и звуковое оформление: Massimo Carrozo

Свет: Fredérique Steiner Sarrieux

Манюэль Пиола Солейма (Manuel Piolat Soleymat): С 21 мая по 21 июня 2010 года в рамках года «Франция — Россия — 2010» члены театрального коллектива «Лаборатория/Спектакль» (Spectacle Laboratoire) показывают на сцене шесть сценических постановок по рассказам Антона Чехова. Подготовка постановки проходила под художественным руководством Анатолия Васильева.

Их пятеро, этих молодых режиссеров, все они прошли четырехлетний курс, которым руководил Анатолий Васильев с 2004 по 2008 год в ENSATT. В конце этой коллективной учебной подготовки Аньес Адан, Стефани Люпо, Ив Боже, Седрик Жонкьер и Стефан Поляков основали свою компанию «Spectacle Laboratoire» — художественную группу, цель которой — «поддержать зрительский интерес к настоящим произведениям искусства», в том числе через «процесс активации самого текста». Сегодня эти пять молодых режиссеров создают в театре «Аталанта» («L’Atalante») небольшие спектакли, объединяющие шесть рассказов Антона Чехова («Володя Большой и Володя Маленький», «Рассказ неизвестного человека», «Пари», «Черный монах», «Моя жизнь», «Дом с мезонином»); это полифоническое зрелище, сосредоточенное на одном из центральных вопросов русского авторского творчества: «человеческая жизнь, которая утверждает себя сильнее всего между двумя промежуточными мирами, то есть всегда располагающаяся между абсолютом и обычным дыханием повседневной жизни». Работа, образование, свободный союз между мужчиной и женщиной, общественная польза, правда, надежда на лучший мир, любовь… Желая познакомить зрителей с различными персональными вселенными и внутренним богатством чеховских героев, спектакли «Лаборатории» (здесь, в свою очередь, участники работали и как актеры, и как режиссеры) пытались по возможности приблизиться к языку писателя и к жизни его персонажей, чтобы найти всему этому «правильный эквивалент живописного описания».

«La Terrasse» («Терраса»), 10 июня 2010 года

«Чеховские вечера», по рассказам Антона Чехова; адаптация и постановка Аньес Адам, Стефани Люпо, Ива Боже, Седрика Жонкьера и Стефана Полякова. С 21 мая по 21 июня 2010 года. Театр «Аталанта», Париж.

Ученики и Чехов в Париже

Еще в ЭНСАТТе ученики Васильева на третьем году обучения начали работать методом «этюда» отдельные диалоги и сцены из «Трех сестер» Чехова. Тогда на цельный спектакль попросту не хватило времени — режиссерам уже хотелось делать собственные, авторские постановки, Васильев предложил идею проекта «Платон/Магритт», ребята начали разрабатывать и французскую драматургию, как бы классику авангарда (это были самостоятельные опыты на материале Кольтеса и Жене, Беккета, Дюрас и Габили). Помню, как на занятиях меня больше всего поразили несколько замечаний Васильева, которые касались композиции чеховской пьесы… Это было сказано почти мимоходом (тем более, что чеховская драматургия — натуральная «священная корова» во всей Западной Европе, особенно во Франции…), а «Три сестры» — вообще одна из любимейших пьес самого Васильева, он от лица своего героя Крупицы подробно перетолковывает саму ее идею во втором фильме из проекта «Дау». Но вот учеников он прежде всего предупреждает не слишком-то брать на веру дидаскалию, сочиненную Чеховым для драматических произведений: она слишком наивна — или слишком застряла в обычных театральных штампах своего времени, ей нельзя следовать буквально, скорее уж речь тут идет об отбивках, внутренних цезурах, ритмизующих и внутренне организующих поток диалога. Ну и, по мнению Васильева, Чехов куда современнее, куда авангарднее в построении диалогов внутри своих рассказов: в более просторных рамках прозы ему вольготнее гулялось, точнее слушалось, беспечнее придумывалось…

Примерно в то же время, когда ученики рискнули вот так самостоятельно расправить крылья на парижской сцене, в 2011 году сам Васильев ведет переговоры с Эмманюэлем Демарси-Мота (Emmanuel Demarcy-Mota), художественным руководителем Театра де ля Вилль (Théâtre de la Ville) о возможной постановке чеховской «Лебединой песни» в антураже и с дидаскалией пьесы Беккета «О, счастливые дни!» («Oh les beaux jours!»); старого, полупьяного актера, двоящегося и размазанного в образе Винни, должна была играть Валери Древиль… Как это обычно водится у прижимистой французской судьбы, она прихлопнула и эту чýдную историю — оказалось, что наследники Беккета в принципе запрещают любую переделку оформления пьесы, которая расходится с напечатанным вариантом. Но вот — можно заглянуть в мечтания самого Васильева того же чеховского года:

Сами «авторские заметки», ремарки у Беккета — как комментарии и пояснения корифея в греческой трагедии. Как последние, окончательные слова того «ясновидящего», кто и впрямь — видит прозрачно и кто раскрывает нам окончательный смысл всей игры. У Беккета особенно понимаешь, что дидаскалия составляет неотъемную часть самого его драматического письма… Главным для всей новой версии «О, Лебединая песня!» становится не хлопающая над залом тряпка банальных фраз «сентиментального, лебединого разговора», но материя брутальной жизни, замаранной могильной землей, как палитра игры между самим текстом, жестами и предметностью ремарок. Все действие начинает как бы мерцать вокруг этого неприметно наступающего «конца игры» — и в реальной жизни, и в современном театре. Эта жизнь, которую мы так любили, этот театр — настоящий, подлинный драматический театр, который мы знали, которым так восхищались! Все эти чары, это наваждение, магия — то, что ушло, состарилось, оставлено и брошено позади, как смятый рулон туалетной бумаги… («Васильев / Parautopia / Абдуллаева». «О, Лебединая песня!» Режиссерская экспликация для парижского Театра де ля Вилль, 2011).

Так или иначе, на пути наших ребят оказалась «Аталанта» («L’Atalante») с ее русско-французской судьбой. Вся история театра так или иначе связана с прибившимися сюда русскими. По сути, «Аталанта» отпочковалась от знаменитого, действительно памятного в культуре театра «Ателье» («L’Atelier») — тот возник еще в начале XIX века как Театр Монмартра, но ровно через сто лет, в 1922 году, был переименован его подлинным художественным руководителем, знаменитым Шарлем Дюлленом (Charles Dullin), учеником Копо. Это были счастливые времена, когда театр существовал как истинная лаборатория-мастерская, как маленькая коммуна (а в число его актеров входили, между прочим, Антонен Арто и Жан-Луи Барро, там же приткнулся со своими опытами эмигрант Михаил Чехов). Поэтическая режиссура, подвижный, версатильный актер, мастерски владевший своим телом и голосом, явные восточные (особенно японские) влияния, практика импровизации… После смерти Дюллена, с 1940 по 1973 года театром руководит его ученик Андре Барсак (André Barsacq), французский режиссер, драматург и сценограф русского происхождения, родившийся в Феодосии (да к тому же и женившийся потом на Миле, племяннице Льва Бакста). Он активно ставит Дюрренматта и Ануя, а также множество адаптаций и пьес русских авторов — прежде всего Достоевского, Тургенева и Чехова. Наконец, сын Андре и его непременный ассистент Ален Барсак (Alain Barsacq) после смерти отца открывает тут же — буквально за углом, все на той же площади Дюллена на Монмартре — собственный небольшой театр, который он решает назвать «Аталанта» («L’Atalante»). Само название театра — это прозрачная отсылка к культовому фильму Жана Виго (Jean Vigo) о молодой замужней женщине, живущей на речной шаланде и позволяющей себе увлечься рискованными эскападами в большом, сияющем огнями городе…

Наконец, наши «Чеховские вечера» были бы невозможны без деятельной помощи центра ARTA (там, в Картушери, молодым режиссерам бесплатно давали зал для репетиций на вечер и на ночь — кто знает Францию, сразу скажет, что тут это почти невозможно!).

Маленькая репетиция вечности (французские сценические опыты Анатолия Васильева и его учеников)

Персонаж заведомо неловкий, похоже, ему неудобно даже в собственном теле; однако ж он с некоторой изысканностью одет в белый летний костюм, соломенное канотье на голове, — вот, собирает грибы (реальные живые подберезовики какие-то) тут у нас, прямо из-под ног сидящих на низких табуретах зрителей. Неприкаянный художник — он вполне сознает, что жизнь его довольно никчемна в своей праздности, но дорожит только этой легкостью, только этой иллюзорной свободой — ведь в противовес ей ходят вокруг прогрессивные земские деятели, серьезные люди, питают серьезные надежды на переустройство мира, рассыпая из карманов черную землю, отчаянную скуку и безнадегу… («Дом с мезонином»). А вот еще один персонаж, он просто сидит перед нами на стуле, полуголый, почти без слов — и яростно плюхает себя по лицу и животу зеленоватой глиной, отмечая так годы, проведенные в добровольном плену, годы уходящей жизни: «шлеп!» — только брызги летят! — «еще год!» — «шлеп! шлеп!» — и все так и продолжается под отбивку речевого блюза, что полупоется-полурыдается вплоть до неожиданного конца истории… Судьба, что не преминула от души вмазать и свою пощечину… («Пари»). Чувственная, экстравагантная красавица кричит и плачет, управляя тройкой вместо кучера, в отчаянии замирая от этого очерченного круга — даже не пошлой жизни, а дрянного, дрожащего своего сердца, в то время как другая хлещет себя между ног кнутом… («Володя большой и Володя маленький»). Клочья бумаги, черная тушь течет по столику, по смятым стеблям цветов, и женщина, растоптанная, униженная, — ее сбивают с ног в метре от первого ряда зрителей; а потом она же залезает на стремянку — свою личную Эйфелеву башню, — чтобы посмотреть хоть так, — увидеть издали, из сумрачной, проклятой России, иную землю, что может спасти нас, если нет больше никакой надежды… Из всех историй на разрыв с ней остаются только письма: пунктир существования, безнадежная шкатулка воспоминаний («Рассказ неизвестного человека»). Дворянин Мисаил, честно трудящийся маляром, выбравший изнурительный физический труд, чтобы только не кривить душой в чиновничьем мире, благородно влюбляющийся в прекрасную женщину (бумажные рулоны обоев раскатываются по полу спальни — дорожками к счастью? к истинной надежде?). Да нет, полноте, в конце — все то же одиночество, глупо гибнущая смешная сестра, кладбище и напрасные фантазии, напрасные хлопоты… («Моя жизнь»). Настоящие слезы, пролитые в зале смущенными, стыдящимися зрителями, — и эти души — почти осязаемые, рвущиеся вот так, прямо перед нами в этом магическом круге живого действия… Всякий раз уже запущенная история вдруг перекручивается, гибнет с тяжелым вздохом линия повествования, а «поворот винта» в неожиданном, непредсказуемом месте разрубает постепенность нарратива, попросту смеется над ним. Как и мы — смеемся и плачем, застигнутые врасплох.

Кажется, совсем недавно, всего лишь несколько дней назад мы закончили представление «Чеховских вечеров» («Les Soirées Tchekhov») в этом маленьком парижском театре «Аталанта». Я говорю «мы», потому что это группа режиссеров — бывших учеников Анатолия Васильева в Лионской театральной школе ЭНСАТТ. Конечно, у них уже был за плечами чудеснейший авиньонский опыт, авиньонская публика официальной программы фестиваля… Но на «Осенний фестиваль» («Festival d’Automne») в Париже их тогда так и не пригласили — слишком уж странно и непривычно было звать целую программу, целую афишу спектаклей! И вот теперь, через некоторое время после окончания курса, пятеро из них вновь собрались вместе, чтобы поставить шесть спектаклей по мотивам новелл, маленьких повестей Чехова. К группе режиссеров (каждый из которых сам играл у себя в пьесе или, вернее, в театральной адаптации чеховской прозы, но непременно также и в спектаклях своих товарищей) добавилось несколько французских и итальянских актеров — и, конечно, само собой разумеется, — этой группе всегда помогал мастер… Я же была частью всего этого приключения, все четыре года в Лионе я оставалась там деканом режиссерского факультета при художественном руководителе Анатолии Васильеве, — ну и, соответственно, всегда старалась держаться поближе на занятиях и стажах, — как переводчик и ассистент, помощник, а часто и просто — как говорят французы — bonne à tout faire, горничной «за все». Во всяком случае, большую часть времени была рядом, как тот самый оловянный солдатик, верный свидетель, — может быть, немного пристрастный, но все же внимательный.

Шесть новых спектаклей на основе новелл Чехова (будто — приветом Пиранделло — «Шесть новелл в поисках автора»), три совершенно разных вечера, три разных по композиции представления… Настоящее событие для молодых режиссеров: серия показов для публики продолжалась больше месяца — в общем-то реальный риск для руководителя значимого парижского театра Алена Барсака, который оказался готов принять нас. Барсак отдал нам свое пространство, где мы могли все перекрашивать, переделывать, — пожалуй что, и злоупотреблять его гостеприимством (маленький подвал полностью преобразился, — теперь он был весь — как это бывает у васильевцев — открытого белого цвета, без обычного амфитеатра кресел, он утонул в ярком, почти ослепительном свете; вместо сцены — сплошной партер арены, вплоть до всех коридоров и узких ниш, которые тоже шли в дело — иначе говоря, в действие). Это того стоило, потому что к концу серии показов зал уже не мог вместить всех зрителей, которые желали непременно пробраться, мы пытались добавить стулья по периметру помещения, потом — небольшие черные табуреты, а там уж и подушки, — ну а под конец аудитории помоложе пришлось сидеть прямо на полу. Но разве это важно, когда ты видишь актера совсем рядом, когда он может дотронуться, задеть тебя, заставить тебя вздрогнуть… Тот театр, о котором говорит Ханс-Тис Леман, предлагая переверстывать, растягивать прежние драматические тексты и приемы ради иной художественной реальности: «Члены или ветви драматического организма, — даже если речь идет об умирающем материале, — продолжают сохраняться и образуют как бы пространство воспоминания, которое одновременно — в двойственном смысле — и „вспыхивает“, и „взрывается“, — im doppeltem Sinn „aufbrechenden Erinnerung“» (из книги «Постдраматический театр» / «Postdramatisches Theater»).

Васильев уже уехал, когда спектакли вовсю игрались: он начал эту авантюру, а теперь только присматривал за ней на расстоянии. Его студенты, его ученики, которых он образовывал и воспитывал в течение многих лет, теперь — на правах самостоятельных художников играли перед вечерней парижской публикой. Но в последний вечер он отправил им специальное свое письмо о живом театре, сказав:

Мы все укрепились в наших вкусах и предпочтения применительно к театру: это театр естественный, непосредственный, свободный, простой, иногда умный, иногда немного глупый. Но всегда — театр живой. Потому что именно таким и должен быть настоящий театр. Театр мертвый к этому не относится, к нам это не относится… Вместе с вами я пью за живой театр!

Но что это значит, в конце-то концов, живой театр? Я думаю, мы легко можем выделить тут две различные и взаимно противоположные идеи о природе актера и его игры — идеи, которые отчетливо существуют, в том числе и во французской театральной традиции. Первая хорошо отражена в знаменитом эссе Дени Дидро (Denis Diderot), в этом его диалоге, опубликованном посмертно, в 1830 году — в «Парадоксе об актере» («Paradoxe sur le comédien»). Энциклопедист говорит там, что искусный актер всегда сохраняет свой sens froid, «холодный рассудок», «холодную голову», профессионально используя внешние приемы, внешние обозначения — по существу, создавая искусную имитацию неких выразительных знаков эмоциональной жизни. Ничего не имею против, — по-своему это давняя традиция классического французского театра (а теперь, к сожалению, и русского) — в конце концов, и каботинствуя, можно стать настоящим виртуозом в создании правдоподобных и даже ярко изукрашенных копий человеческого существования.

С другой же стороны, есть и иной подход, тесно связанный с внутренней жизнью человека, связанный с творческим и живым порывом, — он толкает актера скорее к внутреннему, к «само-чувствию», подвижному непрерывному «самоощущению» (как сказала бы Мария Кнебель), к тому, что и впрямь переживается как реальный опыт в процессе самого творчества. Во Франции мы явственно различаем эту вторую тенденцию в работах Антонена Арто (Antonin Artaud), — это жажда истинной страсти, присущей творческому акту, — страсти, которая приводит к трансформации сознания, даже самой органической, телесной жизни артиста. Можно сослаться тут на известные слова Станиславского: «через сознательную психотехнику артиста к подсознательному творчеству природы», а также на практику и школу Антуана Витеза (Antoine Vitez), который в своей работе с актерами театра «Шайо» (Théâtre de Chaillot) опирался прежде всего на театральную традицию Станиславского — традицию, основанную на этом принципе внутренней жизни. Вот Витез как раз и представляется мне подлинным и законным наследником такого подхода.

«Холодно» или «жарко», «снаружи» или «внутри», «вещь» или «процесс», — на протяжении веков мы только и говорим в драматическом театре, что об этом выборе. Законченная форма, визуальный рисунок спектакля (пусть даже речь идет всего лишь о презентации работы в конце курса) — это, конечно, заманчиво, но куда более важным, с точки зрения Васильева, становится репетиционный период. Это не означает, что режиссер, а тем более режиссер-педагог сам не знает, чего он ищет (хотя во Франции, например, совсем не редкость ситуация, когда постановщик предлагает своим актерам «отправиться в путешествие», «начать поиск и вопрошание вместе»). Васильев более всего дорожит этим подготовительным временем — вроде бы необязательным, случайным, но на самом деле создающим всю сетку композиционных связей и весь набор первичных рефлексов актера. Тут разучиваются первичные прописи, но здесь же артист должен прежде всего успеть встретиться с самим собой, — с собой как с незнакомцем — неожиданным и потому увлекательным. Актера приходится жестоко удивлять — не только новизной смысла, которая вдруг открывается в разборе, но и его собственной неожиданной природой, той почти физической болезненной красотой, что рождается из напряжения и внезапного усилия. Видимо, это совершенно необходимо, чтобы изнутри самой природы смогла наконец брызнуть «чистая креативность», — примерно так, как это описано у Мартина Хайдеггера, который говорит не только о «трещине», но одновременно и о возможном «просвете» (die Lichtung) — некой щели, через которую пробивается свет, или же о светлой опушке, зачищенной в лесной чаще. Только щель эту приходится каждый раз долбить и пробивать не просто в бытовой плотности нашего существования, но в самóй уклончивой и ненадежной природе артиста… А хороший художник и собственные мучительные опыты пришпиливает к бумаге всепроникающим степлером боли — чем вам не стрелы святого Себастьяна? Проникающим — проницательным — прободающим плеву наличной действительности… Опыт Арто, опыт вполне радикальный, на грани переносимости, когда физическое страдание растекается поверх обрывков текстов, поверх почеркушек и карандашных рисунков, как чернильное пятно… Как техника акварели, как техника размыва китайской туши — «по-мокрому», без продуманного расчета, в спонтанной мути и случайных выплесках… Когда тело ведет — даже не куда хочет — но куда случайно вздумается. Режиссер-педагог, как умелый проводник-сталкер, знает, как на этом пути «самовопрошания» использовать не только наработанные умения и талант актера, но и его слабые стороны, тайные страхи, неловкие и постыдные воспоминания, — с тем, чтобы привести его в конце концов к этому непредсказуемому и пугающему мгновению действия, то есть чистого, спонтанного творчества.

(Я вот вспоминаю тут пример чистого перформанса: это дублинский опыт Марины Абрáмович и Улая, когда они публично представили упражнение на баланс («Энергия покоя» — «Rest Energy») с военным луком. Улай изо всех сил зажимал в натянутой тетиве стрелу, направленную прямо в сердце Марины, однако сам лук покоился в вытянутой руке подруги. Каждый из них до предела отклонялся назад, удерживаясь на ногах лишь благодаря весу партнера, крошечные микрофончики, прикрепленные к белым рубашкам, все более лихорадочно отстукивали позывные их бьющихся сердец, на эти четыре-пять минут мир мерк, затаив дыхание… Опасный перформанс, опирающийся на телесную энергию, на физическое доверие, на предельную уязвимость партнеров… Вообще, цирковой или спортивный номер зависит от расчета и совершенства, от мастеровитости и технической грамотности (такова же природа искусной оперной выучки и умения чисто взять высокую ноту), но перформанс, размазывающий, смазывающий ловкость артистов, отталкивается как раз от их усталости, неуверенности в себе, от их тайных страхов.)

С практической точки зрения: даже при дефиците времени во время репетиций при Васильеве работа непременно должна была проходить через полосу «этюдной практики», то есть через период направляемых импровизаций, жестко структурированных вокруг литературного текста. Ученик, актер у него никогда не начинает с выученного наизусть произведения, — скорее он постепенно приручает этот текст, — тот как бы строится теперь заново на основе внутренней жизни самого играющего человека. Я могу честно сказать, что актеров иногда охватывала паника: осталось не так уж много времени перед премьерой, а Васильев упорно продолжает эти свои упражнения, все эти бесчисленные «этюды». (Помню, как начал нервно скандалить Станислас Норде в процессе подготовки «Рассказа неизвестного человека» в Страсбурге: оставалась какая-то пара недель до премьеры, во Франции это время окончательной «полировки», разучивания, оттачивания затверженных жестов и интонаций — а Васильев все так же упорно настаивает на свободных этюдах, мало что фиксирует, всякий раз ждет, ловит момент творчества.) Я-то думаю, что этот длинный этюдный период своего рода примеривания, «разминания» энергий всегда был абсолютно необходим — и уж особенно с французскими актерами, которые играют в большинстве своем «от галстука», совершенно не чувствуя внутренней, органической жизни тела и чувственности, — ну и еще от словесного текста, от своей картезианской рациональности, требующей для всего логических объяснений, — вне какой-либо связи с внутренней и спонтанной жизнью персонажа (тем более живого человека).

Здесь, во Франции, принято считать, что работа актера или режиссера от начала и до конца полностью предопределена его природным даром: искусству театра нельзя научиться, — разве что каким-то техническим деталям, — все зависит от таланта, все уже дано заранее, возможно только постепенное и не очень уверенное развитие этого первоначального дара. Даже идея обучения актеров мастерству (тому, что в России обозначено в образовательной программе как «мастерство актера») наталкивалась здесь на множество трудностей, прежде чем оказаться наконец повсеместно признанной. Но и она существует вне какой-либо системы, сводясь по сути к попытке преподать или добавить набор чисто технических средств, неких специализированных ухищрений… Другими словами, учитель (скорее технический прораб сцены) прибывает к ученикам со своим «bag of tricks» — с проверенными трюками и фокусами, с навыками, которые помогут в ремесле актерской профессии. Так они и сменяют друг друга — каждый работает от двух недель до пары месяцев: собственно, после этого времени и передавать-то уже нечего, — мешок пуст. Весь учебный курс обычно строится как последовательность маленьких «семинаров», очень разнообразных и очень неоднородных, — организованных в зависимости от способностей и профессиональных интересов преподавателей. И прямо-таки бросается в глаза отсутствие внутренней согласованности в методике и работе, которая одна лишь могла бы стать истинным источником органического роста и развития молодого актера или режиссера.

Но для Васильева театральная педагогика остается неотъемлемой частью работы режиссера. Для него было совершенно невозможным отношение к актеру как к деревянной кукле, используемой для воплощения чудных видений режиссера. В то же время, повторяю, он никогда не верил во все эти напыщенные слова о «совместном творчестве как коллективном путешествии и поиске», который якобы ведется режиссером наравне с актерами. Роль режиссера — это роль мета-творца, сплетающего новый узор из чужой креативности, чужих воль и творческих импульсов. Здесь работают любопытство и жажда риска, здесь всегда остается место боли и стыду — но без этого нельзя создать новый мир, новую виртуальную вселенную. В этом суть отношений между мастером и учеником: важно ведь не просто провести линию цветным карандашом на бумаге, но зная человека, подтолкнуть его, чтобы тот сам провел эту линию в пространстве — и если понадобится, то кровью и страстью своего сердца…

Французы часто твердят о «синтетическом актере», подразумевая вот такого «дидеротовского» искусственного, выделанного и мастеровитого штукаря. Я-то при этих рассуждениях сразу думаю о пластмассовой болванке, отточенной на токарном станке. О кукле, имеющей множество блестящих поверхностей и углов, о кукле, плотно забитой целлюлозой изнутри. Целлюлозой текстов, текстов, текстов… Потому что, на мой взгляд, есть еще одна очень характерная особенность, заметная здесь, во Франции, — это фетишизм текста. Литературный текст — поистине священный зверь, которого никто не смеет тронуть. Единственный центр, вокруг которого все в продукции продолжает вращаться… И вместе с тем это француз, Ролан Барт, всегда настаивал, что письмо, сам акт сочинения, всегда превосходит собой любое законченное произведение! Театр уникален именно потому, что игра, и живой акт, и живой жест «здесь и сейчас» заведомо выше, чем любой завершенный и прекрасный предмет неживого искусства! Слишком часто мы начинаем с почитания литературного текста (уже фиксированного как нечто произведенное) — или же с почитания этого неясного, таинственного, природного дара (он тоже фиксирован, поскольку уже присутствует изначально) — и тогда нам никак не пробиться к истинно творческой свободе, — а ведь о ней на первых порах не подозревает и сам ученик.

Да, театр — это не литература. Но театр также — вовсе не обязательно — какая-то натужная и выспренняя психология, убогая нарративность, логическая связность, что просчитывается на много шагов вперед, или же верное «отображение» наличной действительности. Тот же Леман перелопатил огромный материал (он вообще — благодарный, увлекающийся и вдумчивый зритель), но все это пестрое многообразие, весь эти собранные в книге примеры нужны ему лишь для верного фокуса, для своего рода наводки на резкость. Еще Элинор Фукс (Elinor Fuchs) рассуждала о «смерти персонажа», а Петер Сонди (Peter Szondi) писал о «кризисе драмы» и размывании сюжета, повествовательности и тому подобных элементов прежнего театра. Леман, скажем, с удовольствием ссылается на своих любимых французских театральных семиологов: Анну Юберсфельд, Патриса Пави, Жан-Пьера Сарразака, — равно как и на Жака Дерриду с Жилем Делезом, — но на самом деле он вовсе не ограничивается перечислением новейших приемов и методов, он не просто дает набор знаков, раздвигая границы театрального искусства, включая в него новые жанры, новые средства выразительности… Наряду со всеми этими именами и через их голову — он обращается к Морису Мерло-Понти, к Хайнеру Мюллеру, к опытам Гротовского. И дело тут не просто в именах или широте взгляда. Сам посыл, сам пафос его работ (как и живой теории и практики Васильева) разворачивает нас к феноменологии и герменевтике, к проблеме живого присутствия актера (или исполнителя), к новым способам установления коммуникации и взаимного доверия со зрителем. Не длинный список новых знаков, но — чтобы было понятнее — это сама живая энергия, то магическое, «алхимическое» действие Арто, которое сублимируется во всплеске страсти, это плазма вертикальной энергии Гротовского, это «игровое действие» Васильева или его же «речь, что речет» сквозь нас, посредством нас.

Недаром в самом центре книги Лемана стоит образ «das sehende Sehen» — «зрящего зрения» (это термин немецкого феноменолога Макса Имдаля (Max Imdahl), который Леман позаимствовал через Бернхарда Вальденфельса): «Строго говоря, ничто здесь не представляется и не передается, поскольку в подобных ситуациях разлома нет ничего, что могло бы быть представлено или передано. Зрящее зрение переживает появление, порождение того, что увидено, — а вместе с тем и появление субъекта, который видит — это порождение как раз и ставится на кон, оно вступает в игру в каждом таком событии видения, становления и самого процесса, когда нечто делается видимым» («Postdramatisches Theater»). Мгновение живого присутствия, раненого, незащищенного «глядения», живой и страстной экзистенции актера (или перформера), который вот здесь, в резонансе нашей живой жизни, отзывается эхом в сердце зрителя. Спазм страсти, взаимопроникновение, почти растворение живого зрителя с живым исполнителем (а не каким-то картонным персонажем, пусть и искусно исполненным). Опыт — стрела — острая шпора переживания — опыт соединения в этом взаимном, разделенном взгляде…

Васильев тоже начинает с анализа текста. Но эта предварительная работа нужна ему, чтобы отменить плоский, однородный литературный объем, который ждет только эмоциональной окраски, которую режиссер подложит под прекрасно подобранные слова. Весь фокус состоит в том, чтобы вычленить в массиве текста (где все слова одинаково красивы, одинаково значительны) партитуру реального действия. Внутри чисто литературного произведения сокрыта прерывистая линия энергии, на которую может опереться живой актер. Сам вектор действия в «ситуативных»/«психологических» первичных структурах задан «исходным событием». Это почти по-библейски неотменимая точка Исхода, которая служит первопричиной, перводвигателем всех развернувшихся событий. Сама эта точка вовсе не очевидна для персонажей: это своего рода родовое проклятие, спрятанное в необязательных разговорах и как бы случайных поступках. Очень часто эта исходная ситуация вообще вынесена за рамки драмы: нечто случилось давным-давно, первичный импульс изгладился из памяти и персонаж лишь постепенно (и зачастую случайно) узнает, чтó именно им движет. Тайное или забытое событие, лежащее далеко в прошлом, сама природа персонажа, которая до поры до времени остается загадкой для него самого… Вся последующая судьба уже предопределена безжалостным прошлым — проклятием или благословением, семейной историей, которая на самом деле еще только должна быть прочитана или истолкована как тайный знак… Персонаж здесь всего лишь игрушка прошлой судьбы, на его долю выпадает только печальный долг реагировать на ее неотменимость, действовать в соответствии с этой заложенной матрицей драмы.

Тогда для действительного обогащения психологических структур необходимо как можно пристальнее копаться в этом первоначальном событии, искать там новые возможности, — иначе говоря, волей-неволей приходится нырять весьма глубоко в темное подсознание участников драмы. Только там, внизу, — в изначальном водовороте всех наших страстей, наших темных комплексов, — мы и сможем найти истинные причины зарождения чувства и действия. Так нам кажется… В то же время эта кажущаяся свобода — всего лишь иллюзия, своего рода близорукость или трусость с нашей стороны — то, что по сути мешает нам видеть ясно положение дел. Многое уже предписано и предопределено заранее, ограничено самой сутью наших эмоций, самим характером наших самых возвышенных, самых лучших и спонтанных движений: все они принадлежат «царству природы» — стало быть, представляют собой не более чем звено в этой замкнутой причинно-следственной цепи природы.

Вот как объясняет этот феномен этюдной практики Анатолий Васильев в неопубликованном тексте «О метаструктурах, или Возвращение к ситуативности»:

Детерминизм устойчиво укреплен в нашем просвещенном сознании. Нас не отпускает хроническая причинно-следственная зависимость. Как объяснить, что если оставаться в технике ситуативной, то даже в случаях, когда спускаешься глубоко, в «подземелье психики», — детерминизм соблюдается как закон и правило. И что в случаях этюда — или надо на вопрос «почему?» отвечать «по кочану» (что я и делал), или вообще не отвечать. Или искусственно создавать ситуативные предпосылки, чтобы участник этюда вопреки «логике» бессознательно заныривал в подсознание. Изначально — значит из начала: земля, вода, огонь, воздух, небо. Из ситуативного начала — значит: из предлагаемых обстоятельств или действенных фактов. Как развести эти «начала»? Как объяснить, что если уходить глубоко, в подсознание (или еще глубже в бессознательное), то надо вопреки рутине «почему — потому» взять игровые структуры перехода или промежутка (назовем их «метаструктурами») и ввести игровые построения действия, сохранив ситуативные.

Напротив, в отличие от «психологических», определяет Васильев, «игровые структуры» всегда направлены к цели, к особому эсхатологическому пределу всей композиции. Ставки существенно повышаются: в игру приходится входить самой персоне (persona), реальному человеку, живому актеру. По существу, все здесь становится приключением с неясным исходом. А смысловая развязка, «основное событие», вообще не может быть обозначено заранее, не может быть названо. Подобно смыслу Божественному, который может определяться лишь апофатически, через серию отрицаний, истина здесь ускользает и лукавит, она предъявлена лишь отчасти и присутствует для путешественника лишь в виде неясного намека, смутного предчувствия. Артист здесь куда свободнее в своих поисках, диапазон возможностей (как и диапазон художественных средств) здесь куда шире. Вместо персонажа с его детерминизмом характера и натуры, сам человек, ранимый и беззащитный, открыт здесь всем ветрам неумолимой свободы. Нельзя просто прикрыться сюжетом или текстом, с безжалостной вспышкой последнего смысла придется встретиться воочию, наглядно, всем своим существом… В зоне «основного события» истинное потрясение предстоит пережить самому человеку/художнику. Страшно и радостно глядеть, когда реакция актера здесь совсем не похожа на отыгрывание ловко придуманного «номера», когда событие или истинный опыт внезапно настигают исполнителя всерьез… У нас любят цитировать Григория Померанца, когда-то давно с пренебрежением отозвавшегося о «пене на губах ангела», о пене страсти, которая обесценивает собой все. А я неизменно думаю, что такая пена как раз сродни Афродитиной — только рождается тут не только красота, но и метафизика. В какой-то степени — разгадка бытия, от которой вздрагиваешь, как от разгадки криминального триллера.

В работах по Чехову этот дальний смысл все время менялся. В «Доме с мезонином» речь шла прежде всего о работе с памятью, о ее странных кульбитах и обманках; в «Пари» — об отчаянном, почти невозможном вызове судьбе и о добровольном отказе от ненужного выигрыша; в «Черном монахе» — о последнем соблазне, о непреодолимом искушении творчества, когда мы готовы продать свой разум и саму душу ради магического, теургического мгновения, ставящего нас вровень с Богом.

В Лионе Васильев изменил своей обычной практике работы со студентами, решив начать именно с игровых структур (которые он к тому времени уже начал называть «универсальными», признав за ними бесспорное преимущество и важность). Казалось бы, «психологические», или «ситуативные», структуры куда ближе и проще, они куда интимнее связаны с самим нашим естеством… Но для лионских учеников Васильев начал с платоновских «Диалогов», выстраивая всю конструкцию как метафизическое путешествие к чистым идеям. Только не следует забывать, что эти будущие режиссеры одновременно оставались и актерами-перформерами, играя в сценках своих товарищей и в собственных сценических опытах, испытывая все сами и буквально — на собственной шкуре. Психология тут все равно оставалась, но вместо того, чтобы просто взращивать чувственные реакции внутри себя, опираясь на прежний опыт и эмоциональную память, актеры как бы держат эти реакции перед собой, рассматривая и перебирая их, пробуя на вкус и на зуб, как бы прокручивая целый веер различных возможностей. Важно, что при этом партнеры вступают в игру именно как личности, «персоны», а не какие-то абстрактные персонажи, которым для «оживления» придаются характерные черты. Оказалось, что даже при разборе от «основного события», при анализе игровых структур, человеческая чувственная натура, энергетика страсти вовсе не становится помехой или препятствием.

Этюд опирается на саму природу психического начала — это почти магический процесс, который позволяет актеру вести своего рода алхимическую возгонку своих прежних страстей и воспоминаний — либо сохранившихся в эмоциональной памяти, либо представленных в чувственном воображении, в рельефных фантазиях. Цель его — возбудить внутреннее ядро органики, ядро эмоций и чувств, от которых роются каналы и скважины вниз — к водоносным глубинам подсознания, и вверх — к космически-светящимся сферам метафизики. На самом деле Васильев предпочитает говорить не о твердом «ядре» личности, но скорее о «яйце энергии», о некой скорлупе, под невидимой поверхностью которой мы находим живое и текучее вещество, способное порождать спонтанную жизнь, производить неожиданные следствия…

Для Васильева само пространство игры соткано из желаний и страстей, из живых энергий и головокружительных увлечений. Но в игровых структурах перехода или промежутка (которые Анатолий Васильев называет теперь «метаструктурами»), помимо столкновений и споров персонажей, помимо их лукавого простодушия и как бы невзначай случившегося заманивания партнера в ловушку, есть еще эта пугающе-прекрасная зона «основного события». Как космическая «черная дыра», неумолимо затягивающая протагонистов внутрь, облучающая их издали холодным, невидимым светом последней истины, она-то и даст последнюю разгадку, она одна теургическим усилием перевернет и остановит все то прежнее платоновское «божественное безумие» (θεία μανία) этюдных страстей. (И удивительно здесь не то, что Платон по существу уравнивал божественный транс с экстатической дрожью, сопровождающей художническое вдохновение, когда по сути становятся равны «философы», находящиеся под покровительством Аполлона, «мистагоги», за которыми присматривает Дионис, «поэты», которым помогают Музы, и, наконец, «любовники», опекаемые Эротом. Нет, куда неожиданнее то, что во «Втором манифесте сюрреализма» Андре Бретон (André Breton) вспоминает об аналогичном «страстном безумии» (la fureur), только представленном в неоплатонической редакции, отсылая читателя все к тем же четырем его видам.) Итог, исход здесь так верен именно потому, что он так безумно неожидан, а истина так прекрасна, потому что лик ее странен и чужд.

Чехов наших парижских «Вечеров» опирался конечно же прежде всего на «структуры психологические», но структуры, как бы прокаленные и развернутые искусом концептуальности. (От себя могу добавить, что из неучебных, постановочного формата спектаклей больше всего люблю те, которые основаны на подобных смешанных структурах — по определению Васильева, структурах перехода или промежутка.) Собственно, именно поэтому Васильев и стал постепенно все чаще называть «игровые» структуры — универсальными… Именно они дают точку отсчета и особый ракурс даже психологии… На французской земле разительным, любимейшим примером для меня тут служат «Музыка. Вторая музыка» Маргерит Дюрас в «Комеди Франсез» и «Рассказ неизвестного человека» Чехова в Национальном театре Страсбурга. В «Чеховских вечерах» актерам приходилось использовать творческую силу глубинных течений своей собственной природы в очень необычном ракурсе — sub specie aeternitatis, под углом зрения вечности, как бы под неустанным медузьим взглядом этой самой метафизики… Только взгляд этот не останавливает, не заставляет застыть в статичной позе, вокруг торжественной фразы — совсем наоборот! Ведь самим источником энергии, импульсом к творческому движению даже внутри игровых структур становится то, что существует еще до всякого первоначального действия, — исходное событие, это событие Исхода почти в библейском его понимании — сокрытое прошлое, которое существует не только как конгломерат событий и явлений, но и как некая темная подложка наших страстей и тайных желаний. Одним словом, когда мы ищем истоки своих действий в психологии, нам непременно приходится рыть все глубже — до последних пределов нашей собственной памяти, — а потом и погружаясь в подземные воды забытого прошлого, в почерневшие, обугленные глубины нашего подсознания — пугающего и постыдного…

Репетиции этюдом, когда актеры нацелены на действие — в значительной степени неуловимое, но живое, — часто бывают весьма зрелищными: нечто вроде коллективной импровизации джазовых музыкантов. Их практически невозможно повторить, — разве что сотворить заново. Эта практика иногда кажется очень рискованной, затрагивающей последние пределы творческой деятельности, — но только такая практика может выявить для нас очевидным образом всю сокрытую структуру персонажа, — буквальный смысл текста драмы ее часто затемняет. Анатолий Васильев, который довел эту технику до совершенства (нетрудно найти впечатляющие следы репетиций этюдом в психологическом спектакле «Первый вариант „Вассы Железновой“», а также в «Серсо» и в игровых структурах всего пиранделловского цикла), на самом деле всегда относился к театральному действию чисто психологического толка с большим подозрением. По его мнению, если искать свободу спонтанных творческих действий, но в то же время стараться держаться в круге света, выбирать нечто спасительное, нам непременно нужен некий довольно радикальный поворот, который мы и находим в «структурах перехода или промежутка»…

Это дыхание живой жизни, рожденное в этюдах, при условии, что прохождение самой ткани повествования «от узла к узлу» становится свободным, импровизационным, меняет сам смысл произведения. Точнее, обнажает в нем то, чего мы не замечали прежде. Сами узлы, или точки перелома «игрового хода», выступают своего рода маленькими зеркалами, отражающими темное сияние основного события, они не дают потерять из виду общую перспективу — а между ними актер внутри спонтанного действия идет как по натянутому канату, ежесекундно рискуя сорваться вниз… Но ему самому и его партнеру (а с ними и затаившим дыхание зрителям) дороги как раз эти опасные кульбиты, эти мгновения неловкости, эти сырые «пробы», когда он сам прощупывает свою натуру.

Тут лежат и все основные истоки современного перформативного театра, где режиссер перестает быть единственным демиургом, передавая часть своих доминирующих функций проводника самим исполнителям-перформерам… Надо лишь найти тот общий гул, связующее звено, некий общий ритм — или же общее электрическое поле, которое позволяет существовать этому странному танцу, странным выплескам энергии, растекающимся в едином магическом круге. Театр Васильева и Анхелики Лидделл, театр Жолдака и Клима… Творит, складывает театр только тот, кто наполнен энергией — или же умеет эту энергию к себе призывать, подманивать. Как если бы тут срабатывали особые манки, способы, фокусы. Словно есть свистулька, в которую стоит только правильно посвистать — и энергия тут же примчится, как птица, сама будет искать место, где бы ей сесть и свить гнездо… И сама уже начнет что-то с тобой делать… Это еще Ежи Гротовский показал наглядно, особенно когда обратился к индийской философской традиции… Это не распад обычного театрального действа — это скорее превышение самой возможности вместить. Когда в некотором опыте все наличное существование как бы лопается по швам. Технически это может достигаться упором на крайние, радикальные жесты и телесные действия, которые идут поверх обычной психологии, перекрывают ее, кажутся утрированными и мучительными… Или же градус напряжения возгоняется особыми способами работы с языком (это и особого рода действие, близкое искусственному ритуалу, которое у Ежи Гротовского и его нынешних последователей из «Workcentre» в Понтедере создается особыми ритмами песнопений: они опираются как раз на восточные дыхательные техники). Или же знаменитая «вербальная техника» Анатолия Васильева с ее «падающей», «утвердительной» интонацией, которая выстраивает сквозной канал от нижних, хтонических энергий напрямую к метафизике. Как говорит итальянский философ и эстетик Джорджо Агамбен (Giorgio Agamben), «мысль одного только голоса, понятие „дыхания голоса“ (в котором, вероятно, впервые проявляется Гегелев Geist („дух“) — это мышление того, что наиболее универсально: бытия. Бытие пребывает в голосе (esse in voce) как самораскрытие и демонстрация занятия своего места языком в качестве Духа» (записи семинара в Миннесоте «Язык и смерть» — «Language and Death»).

Поражает невесть откуда взявшаяся эта почти восточная традиция, которая вдруг становится так явственно различима у Арто. Когда важен не результат, не «аналогия сущего (analogia entis)», но «аналогия делания», со-участия в ритуале. Когда — как в театральной традиции кашмирского шиваизма Абхинавагупты — сущность искусства (да и единственный путь к познанию Бога) заложена в черной, мутной энергии «шакти» (śakti) — силы творческого экстаза, которая неотличима от замаха тайного убийцы, от крайнего ужаса и ярости, от предельного — на разрыв — физического страдания… В «Письмах из Родеза» («Lettres de Rodez») — в посланиях из психушки, из заточения, еще до последнего павильона в Иври (Ivry-sur-Seine) — Арто пишет, вспоминая свои мескалиновые трипы и обряды в Мексике: «Сами принципы здесь не обретали плоти, но упрямо оставались… нематериальными идеями, подвешенными за пределами Бытия, а Желание… пробуждалось не в человеческом теле, — тело это не дарило желанию никакого восприятия, никакого рода чувственной эмоции, — само желание казалось некой жгучей сущностью, неотделимой от Бесконечного…»

У Кьеркегора в этой «страсти» (Lidenskab), телесно сопрягающейся, родственной «страстям Христовым», происходит своего рода «короткое замыкание», пробивающее все составные элементы человеческого бытия. Сама чувственная природа как бы возгоняется, сублимируется (Арто сказал бы: переплавляется в тигле алхимической возгонки). Речь идет не о психологическом состоянии, не об эмоции, но о реальном опыте онтологической страсти. Но, как говорил исихаст Григорий Палама, эту энергию (ενέργεια) мы делим с Богом — собственно, мы только и соединяемся с Господом в этом электрически заряженном поле, которое едино для нас всех. И для тварных существ, и для самого Творца.

Но разумеется, в подобных пробах с актерами-учениками вещь прежде всего нужно иметь в собственном опыте, даже когда это касается публики — говорю это как прилежный зритель. Я вовсе не хочу сказать: в «переживании», потому что тут дело даже не в эмоциональном отклике. Не знаю, будет ли понятно, но Васильев и в педагогике, и в своих постановках более всего ценит возможность коснуться «живой жизни», проживаемой, пульсирующей жизни внутри тебя самого. Если она есть — будет и отклик зрителя, слушателя, читателя… Для некоторых произведений искусства это особенно важно. И стоит коснуться, стоит оцарапаться об этот крючок под водой океана — ты пойман навсегда. Происходит некое облучение… Арто говорил: «заражение чумой», а Арто понимал кое-что в восточных практиках, в странных опытах, когда искал свой новый театр… Недаром «Театр и чума» — «Théâtre et la peste» — это один из центральных текстов магистральной для режиссуры XX века книги Арто «Театр и его двойник».

Мне кажется, опыт — если он подлинный (то есть если он достаточно болезнен и откровенен, а вместе с тем дает чисто художественное и чувственное наслаждение) — непременно нечто раскрывает и в нас самих, тех, кто смотрит. Что-то, чего мы прежде о себе не знали, точнее — на что не решались глядеть и во что боялись поверить (тут не так важно, «положительное» это знание или «отрицательное», «негативное») — здесь, по словам Кьеркегора, происходит «зависание» («Suspension») этики, то есть она временно отключается от оценки и вынесения суждения, она временно как бы выносится за скобки. Скажем, позднее в киноопытах на проекте «Дау» для меня важно было ощутить реальность этого зависания между «палачом и жертвой». Важно было не только ощутить и признать притягательность этого невозможного акта, но и понять, что в каком-то смысле, если брать такое отношение внутри парадигмы чистой свободы, оно в том числе очень много говорит нам о Боге и о «темном», апофатическом отношении к этому Богу…

Ну а к единодушию или единству в духе приходится пробираться окольными путями… Мы не знаем толком, что такое дух, потому что не знаем, что есть Бог во всей его полноте; мы знаем о нем лишь то, что он сам о себе нам говорит (в Писании — или же тайными, косвенными знаками). Однако есть некая боковая тропинка, возможность приблизиться к этому единству в духе. В Послании к Римлянам (15.6) сказано: «Дабы вы единодушно, едиными устами славили Бога и Отца Господа нашего Иисуса Христа». Слово «единодушно» здесь — это греческое ομόθύμαδον. Первый корень вполне понятен — ομό, то есть «единый», «сходный». А вот второй корень θυμος в древнегреческом обозначает «жертву», причем первичное значение здесь — «дым», «воскурение, которое поднимается от сжигаемой жертвы». Иными словами, именно телесный, мутный дым, стон приносимого в жертву живого существа переносит его дыхание и саму душу в мир Божественный. Это совместно приносимая жертва объединяет тут всех (порой буквально: повязывает кровью). Так что у апостола Павла по-настоящему говорится: «единожертвенно». Через единство в этом последнем животном и человеческом элементе — прикровенном страдании. Оно встречает нас, когда мы входим в мир и с ним мы прощаемся с зелеными кущами, с оранжевыми равнинами. Через единство в страдании: только в этом и открывается смысл главного слова Арто: cruauté, то есть «жестокости» как последнего надрыва — жестокости в том числе и к самому себе…

Но в «этюдной» программе с учениками (не важно, во Франции, или в Италии, или в какой-то иной стране…) главнейшим условием всегда было просто движение живой жизни в перформерах… Откликаешься только на это. Я у Васильева тысячу раз видела подобное во время этюдов: актеры сами не знали, на что они способны и куда их вынесет (хотя структура непременно существовала). И равнодушный наблюдатель мог бы сказать, что «этюд» — это очень жестокий опыт, непременно сопряженный с насилием (хотя актер или перформер действует из собственной природы). Для самих же участников эти мгновения, как ни странно, были моментами высшей свободы и почти эротического наслаждения… Поскольку я это переживала, я это имела в опыте (при переводах и коммуникации с учениками-актерами энергия проходит насквозь, без рефлексии), могу только свидетельствовать, что это есть. Что такое — было… И образ самого страшного насилия (а это ведь не какие-нибудь психоаналитические опыты или Стэнфордский эксперимент) может послужить основой реального, живого эстетического опыта. И тогда мы начинаем что-то понимать про других и про себя. Понимать после опыта. После художественного переживания… И благодаря ему.

«Теория, мой друг, суха, но древо жизни вечно зеленеет»… Самое смешное, что для меня «зеленеет» и дышит как раз метафизика! Я вот все пытаюсь объяснить, и, к собственному моему удивлению, выходит, что мы откликаемся, с одной стороны, на живое движение самой натуры (прямо-таки на физиологическом уровне). А с другой — как раз на отсвет высшего. Получается как бы «короткое замыкание» между реальной телесной реакцией — и вот этой смутной метафизической тоской (или безумной радостью)… А где же тут знаменитая «психология и правда», методикам которой обычно обучаются актеры у нас на родине? Нечего с ней делать, она проскальзывает вхолостую… Человеческая природа резонирует, когда неожиданный поворот соединяет живую «телесную» реакцию с неожиданно открывшейся форточкой в вечность… Откуда тянет холодком…

А этические, расхожие психологические и социальные проблемы оставьте, пожалуйста, себе на завтрак и на закуску. Искусство — это про другое. Вот такие они, настоящие «уроки Васильева»… Ну а в методах и способах — прямо по рецепту Кьеркегора — «столько же иронии, сколько и пафоса».

Мне кажется, именно тут и можно искать истоки довольно необычной идеи «обратной перспективы» игровых структур у Васильева. Конечно, он говорит в этой связи о ранних итальянцах — работах треченто и кватроченто, о русской иконе, — ну да, они создавались именно с этим чувством, с предвкушением обещанного бессмертия, давая нам образ материи, которая уже по сути своей преображена дыханием вечности. Помню, одну из своих французских статей о Васильеве я так и назвала: «Утвердительная интонация. Маленькая предварительная репетиция вечности». Тот неумелый «этюд» вечности, который мы, подмастерья, пытаемся проиграть — вместе, здесь и сейчас. Я-то вижу Васильева как мастера, который всегда толкает своих учеников к невозможному. Конечно, ничего не сделаешь без любви, но я не думаю, что тут можно говорить об эмоциональной, чисто человеческой привязанности. Скорее уж об общей страсти, направленной к этой неуловимой сущности, к игре как «живой жизни» на сцене. Поверьте мне, хочешь не хочешь, это тебя задевает, этим мгновением творчества опьяняешься, как наркотиком. Потом, раз попробовав, — навсегда пропал, думаю, что мы-то, кто был рядом, — уж точно все пропали…

P. S. Васильев уже уехал в Москву, он не мог оставаться на «Чеховских вечерах» на целый месяц, пока они шли в «Аталанте». А я-то потом исправно ходила каждый день, при необходимости примащиваясь в уголку, на ступеньке, но плача и вздрагивая всякий раз заново… В самый последний вечер Васильев днем прислал мне письмо к нашим актерам-режиссерам, своеобразный театральный манифест про «новое искусство». Я до вечера перевела его на французский, но по глупости дала его предварительно прочитать нашим замечательным актерам и режиссерам. Так вот любимые ученики очень вежливо, но настойчиво попросили меня не читать этого манифеста публично, перед зрителями… Они еще тогда надеялись как-то бочком встроиться во французскую театральную жизнь и не хотели ни публичных скандалов, ни недоумений… Это к вопросу о «зависании этического» и об отношении к Учителю… До сих пор жалею, что не воспротивилась их отказу публично читать этот документ. На праздничный вечерний «pot» я уже не осталась, письмо потом выложила на своей страничке в фейсбуке, но это было всё.

Вот оно:

Режиссерам и актерам «Чеховских вечеров» от художественного руководителя Анатолия Васильева

Ну вот — мы вместе эти вечера сделали. Прошел месяц со дня первого представления 21 мая. Поздравляю вас, благодарю, радуюсь.

Я радуюсь, что мы продолжили Авиньон, а то — как могло бы получиться? — будто ничего и не было! Ни Лионской школы режиссуры, ни серии нашей «французской драматургии», ни Платона с его приятелем Магриттом, ни Мольера, ни Чехова с «Тремя сестрами»… Ни нашего присутствия на фестивале в Авиньоне, ни моих трудов в педагогике, ничего! Ни профессионального образования, длительного и связного — внутри театральной культуры, которой именно профессионального-то и последовательного театрального образования вовсе не нужно!

Я благодарю вас всех вместе за тот подвиг творчества, который вы совершили на сцене театра «Аталанта», что стоит на Монмартре. Казалось бы — что особенного: ну сыграли, — все играют, кому повезет с деньгами. Но тут случай особенный. Это было бескорыстное творчество, причем творчество не случайное, но то, которое вы сами выбрали, которое вы унаследовали, приняли от меня. Это творчество не просто основано на каком-то мимолетном вдохновении — сегодня я могу играть, а завтра, может, и не получится… Нет, вы продержались семь серий по три вечера, — почти без рекламы, по моей просьбе начав с незаметной премьеры, — и вас признали, к вам ходят, вас полюбили. Вам удалось не только приобрести друзей и поклонников, но и нажить тех, кто сознательно выбрал оставаться по другую сторону, тех, кто с безразличием или даже враждебно отнесся к происшедшему.

Итак. Вы за месяц ваших «Чеховских вечеров», — ну и моих «Чеховских вечеров», разумеется, — то есть мы вместе, вы и я, приобрели и поклонников, и недоброжелателей. Осталось только найти покровителей (и лучше хоть с какими-то деньгами).

Я вас поздравляю: и режиссеров, и актеров; техников и администраторов, мою подругу и помощника («самого лучшего зрителя в Париже») — Наташу Исаеву. Поздравляю директора театра «Аталанта» Алена Барсака. Поздравляю нашего верного фотографа — Лорансин Лот. Поздравляю зрителей, которым наши вечера понравились.

Мы все укрепились в наших вкусах и предпочтениях применительно к театру: это театр естественный, непосредственный, свободный, простой, иногда умный, иногда немного глупый. Но всегда — театр живой. Потому что именно таким и должен быть настоящий театр. Театр мертвый к этому не относится, к нам это не относится. Смерть нас не затрагивает и не касается. Вместе с вами я пью за живой театр!

Ваш Анатолий Васильев

Глава 8. Постановка двух пьес Маргерит Дюрас в «Комеди Франсез»

La Musica

La Musica deuxième (1965–1985)

Marguerite Duras

Постановка: Anatoli Vassiliev

Сценография и свет: Anatoli Vassiliev и Philippe Lagrue

Костюмы: Renato Bianchi

Звук: Dominique Bataille

Художественное сотрудничество и перевод: Natalia Isaeva

Тренинг тай-чи по движению: Boaz Trinker

Ассистент: Hélène Bensoussan

С актерами:

Thierry Hancisse: Он (Мишель Нолле)

Florence Viala: Она (Анн-Мари Рош)

и

Agnès Adam: Старая дама

Hugues Badet: Мужчина за стеклом

Marion Delplancke: Женщина за стеклом

Голос Маргерит Дюрас по телефону: Sylvie Genty

Голос Янна Андреа по телефону: Jérôme Rebbot

С 16 марта по 30 апреля 2016 года, продолжительность спектакля 3 часа 15 минут с антрактом.

Анна Дяткин (Anne Diatkine): Актеры выходят на сцену по лестнице, уходящей далее куда-то вниз под настил сцены. Из своей гостиной они то и дело исчезают в этом подземелье, чтобы снова появиться, и мы на самом деле не знаем, что они там делают и что это за подвал. Возможно, это комнаты, или прямо-таки ад, или же жилище какого-то огромного крота, обитающего под землей? Слышно воркование горлиц. Во время перерыва птиц спускают с верхней решетки, чтобы они появились наконец перед нами — тут, на сцене, в своей огромной клетке. На задней стенке, за барной стойкой, пластмассовые бакелитовые телефоны играют ключевую роль в действии и помогают еще больше поднять напряжение. Любовник и любовница тут обмениваются прежними, заученными словами и как бы паразитируют на них, злоупотребляют ими. Различные элементы сценографии сочетаются, как в игрушке — в головоломке-пазле, которую можно в любую минуту свободно пересобрать заново…

«Un Couple sur la brèche» («Любовная пара на краю»). «Libération» («Либерасьон»), 21 апреля 2016 года

Подняться по этой лестнице: уроки сольфеджио любви (с некоторыми индийскими параллелями)

…будто там впереди не могила,

а таинственной лестницы взлет…

Анна Ахматова

Строчки, которые вынесены здесь в эпиграф, Ахматова написала в начале 60‐х, то есть приблизительно в то же время, когда Маргерит Дюрас (Marguerite Duras) сочиняла свою первую «Музыку» («La Musica») для радиоспектакля на Би-би-си. Чуть позже Дюрас сделает из этого фильм, названный ею «В полном свету» («En pleine lumière»), а ровно через двадцать лет вернется к прежним героям, чтобы кардинально их развернуть. Сама эта территория, зазор между двумя версиями пьесы для Дюрас оказалась временем радикальных перемен.

Ранняя Дюрас («Маленькие лошадки Тарквинии» / «Les Petits chevaux de Tarquinia», «Модерато кантабиле» / «Moderato cantabile», «Плотина против Тихого океана» / «Le Barrage contre le Pacifique», пьесы «Музыка», «Сюзанна Андлер» / «Suzanne Andler»), занимавшаяся своего рода аналитикой любви, становится другой. Где-то с середины жизни Маргерит пейзаж тут неуловимо меняется: прежняя твердость и прозрачность языка идет трещинами, а в щели и разъемы втискиваются неологизмы, фонетические и синтаксические эксперименты. Само действие начинает развертываться в пустынных полях отгоревшей страсти, того отчаяния, что выжигает большую часть психологии и рациональных обоснований («Наслаждение Лол В. Стайн» / «Le Ravissement de Lol V. Stein», весь цикл, посвященный Орелии Стайнер (Aurélia Steiner), сценарий фильма «Хиросима, любовь моя» / «Hiroshima, mon amour», пьесы «Воды и леса» / «Les Eaux et forêts», «Шага» / «Le Shaga»). И наконец нечто уж вовсе неожиданное: на закате дней Маргерит Дюрас, «королева Марго», занимавшая во французской словесности устойчивое, признанное место, вдруг начинает публиковать сравнительно небольшие и весьма откровенные тексты, балансирующие на грани порнографии, любовных дамских романов и сюра («Синие глаза, черные волосы» / «Les Yeux bleus, cheveux noirs», «Мужчина, сидящий в коридоре» / «L’Homme assis dans le couloir», «Шлюха с нормандского берега» / «La Pute de la côte Normande», «Агата» / «Agatha» и ставший бестселлером «Любовник» / «L’Amant»). В этом смысле переход от первой «Музыки» ко второй помечает собой и тот разрыв с прежним творчеством, который пережила Дюрас. Собственно, это и соблазнило Васильева: возможность наглядно представить глубинное различие между опытом психологическим — и тем узким лучом концептуального взгляда, той светящейся щелью метафизики, которая стала так интересна для поздней Дюрас.

Вот что говорит Анатолий Васильев о «соблазнении» в письме к автору этой книги:

Сначала (еще в Москве) была только «Вторая музыка», камерная история бывших любовников, мужа и жены в разводе, с неожиданным превращением прозаического нарратива в манящий метафизикой и синкопами ритма музыкальный опус для двух голосов. Потом (уже в Париже) всплыла «Музыка» и идея сыграть один и тот же текст первого акта в двух разных техниках — все сошлось в один трехчастный концерт для двух голосов (сопрано и баритона) в приемах минимализма.

Для Васильева это была уже не первая встреча ни с «Комеди Франсез» — вспомним «Маскарад» («Le bal masqué», 1991) и «Амфитриона» («Amphitryon», 2002), — ни с Дюрас. Дюрас он ставил в Венгрии, с легендарной Мари Теречик: в спектакле «Целые дни напролет под деревьями» («Des journées entières dans les arbres») она самозабвенно играла Мать, безнадежно влюбленную в своего беспутного сына. И вот снова: в «Комеди Франсез», на площадке «Vieux-Colombier», той еще, памятной «Старой голубятни» Жака Копо (Jacques Copeau), опять-таки с любимыми актерами Флоранс Виала (Florence Viala) и Тьерри Ансисом (Thierry Hancisse), уже сыгравшими для него прежде в памятном «Амфитрионе» Алкмену и Созия. Изначально он предложил сыграть мужскую роль Эрику Рюфу — Амфитриону, но Эрик отказался из‐за художественного руководства «Комеди Франсез» (чиновнику у себя в театре играть не положено), — и тогда он выбрал Тьерри, о чем не пожалел уже никогда. Васильев ставит сразу две пьесы. На афише они так и прописаны рядом: «Музыка» («La Musica») 1965 года и «Вторая музыка» («La Musica deuxième») 1985 года. Даже артисты, занятые в эпизодических ролях, — это его прежние ученики-режиссеры по школе ЭНСАТТ (École Normale Supérieure des Arts et Techniques de Théâtre): Аньес Адан (Agnès Adam), Марион Дельпланк (Marion Delplancke) и Юг Баде (Hugues Badet).

Повтор и возвращение к Дюрас были важны и для меня, поскольку моя книжка с ее переводами (я назвала ее как раз «Второй музыкой») вышла еще в 2005 году в издательстве ГИТИС. А работать над ней я начала в тот лионский, педагогический период, когда Васильев занимался режиссурой со своими французскими учениками. Через два года после убийства моего мужа, Сергея Исаева, в Москве… Все тут было с самого начала замешено на том особом доверии, которое создает долгая совместная работа и судьба.

Мостик между ранней Дюрас (еще занятой «отношениями», своеобразной аналитикой любви, извечными прописями чувств и поворотов судьбы) и Дюрас поздней, переменившейся, отстраненной; как кажется — холодновато-скептической, увлеченной скорее языковыми формами, магией словесных кружев, странноватыми «па» этого вечного циклического кружения повторяющихся персонажей… Дюрас времен «Орелии Стайнер», Дюрас «Лол В. Стайн» — и Дюрас «Второй музыки» как опыта деконструкции связей и любовных тенет — все ради, ради… Вот ради чего: об этом нам и сообщает режиссер Васильев. Все дело в том, что дюрасовские поиски метафизики, чуть прикрытой ошметками закамуфлированной чувственности (зачастую совсем полупорнографического толка) или словесными упражнениями (на грани вербального шаманства и глоссолальных фонетических экзерсисов), оказались удивительно созвучны уходу мастера от ситуативной психологии — уходу туда, прочь, в странно очерченные холодноватые просторы мета-игровых структур и вербальной техники… Если уж совсем просто — чтобы та самая метафизика — вывернутая подкладка мира, его над-физический аспект, изнанка — чтобы она смогла наконец выговориться, высказаться, проявиться наглядно сквозь самого художника. Взяв себе в посредники слово, жест, живого актера — да заодно уж и режиссера со всеми его фантазиями.

Я была занята в постановке с самого начала, то есть три месяца кряду. Три месяца Васильев готовил актеров изнутри, взращивал, направлял тот внутренний ход, который и должен был стать стержнем всего спектакля… И вся мизансцена, и сценографическая инсталляция (игры с мебелью, эти странные перестановки, перемещения в пространстве, в конечном счете выталкивающие все действие на авансцену), и жесты, движения, темпоритм, уточнение интонаций — все это было сделано ровно за десять дней до премьеры. Но Васильев всегда работает так — он отталкивается от живого, реального пространства, он не придумывает визуальные образы в кабинете, за письменным столом, в любимом и безотказном компьютере, которым он не пользуется… Образы приходят сами, толпясь выстраиваются перед нами в луче света на реальной сцене, в пронзительном сквозняке открывающегося пространства, как бы на лету, на бегу.

Так и сложилось вдруг раздвинутое по вертикали пространство «Старой голубятни», с его щелястыми досками пола, сквозь которые пробиваются лучи света, с его высоченными колосниками и решетками, уходящими вдруг куда-то далеко вверх. Огромный колодец, по-разному высвеченный действием, развертка трех миров: горнего, дольнего и подземного мира нашей памяти (вытесненных и полузабытых прежних историй из бывшего и придуманного прошлого). Заранее известно было лишь про клетку с голубями (ну да где же им еще быть, если не в старой голубятне?) да про груду небрежно сваленной колониальной, ориентальной мебели из сайгонской юности Дюрас… «О месте действия: внизу — апартаменты, меблированные комнаты, на чердаке бар и холл отеля, под крышей — голубятня, вот и вся вертикаль» (из выступления Васильева на пресс-конференции). С мебелью этой (о которой постоянно говорят персонажи) происходят странные трансформации и пертурбации: ее носят, выставляют, она служит хранилищем полузабытых вещей и снов, наконец, из той же мебели — из старенького радио, телевизора, из музыкального комбайна 60‐х доносятся щемящие душу, чувственные мелодии Дюка Эллингтона (Duke Ellington) (как этого и хотела сама Дюрас!), — ах, этот его «Караван» («Caravan») в бесконечных вариациях, увозящий, уводящий нас куда-то за край — за край любовей и флиртов, обманов и мелких предательств, — вытягивающий в единую вереницу своих верблюдов, которым — в месте привала, когда сброшена наконец вся лишняя поклажа — суждено очутиться в пустыне. В пустом, бездонном и гулком пространстве духа…

Пока же: несколько слов о той главной работе, что почти незаметно шла в репетиционном зале «Комеди Франсез», в том знаменитом мемориальном «Зале Муне Сюлли» («Salle Mounet-Sully»), где Васильев готовил и своего «Амфитриона»… Вся идея встреч состояла как раз в этом контрасте между первой «Музыкой», которую он репетировал в чистых психологических структурах (может, с легким ситуативным сдвигом, чтобы обозначить вектор: где именно все потом повернется, надломится). А это значило, что оба актера, Флоранс Виала и Тьерри Ансис, попутно прошли школу погружения в классический «этюд», который так тяжело дается западным (прежде всего французским) исполнителям… Я, правда, в последнее время все чаще слышу от Васильева, что теперь уже молодые русские актеры не вполне справляются с этюдом. Да, конечно, это тот самый метод «анализа действием» (книжку Марии Кнебель для французского читателя под названием «Analyse-Action» в издательстве «Actes-Sud» Васильев подготовил в 2006 году), тот самый метод работы «на ногах», метод импровизации, но импровизации хорошо структурированной, идущей параллельно жесткому авторскому тексту. Импровизации, требующей от исполнителя полной открытости, незащищенности, той последней хрупкости человека, когда он готов отдать в работу даже свои сокровенные воспоминания, свои слабости и смешные неловкости, когда он подставляет партнеру и раскрытое сердце, и нежное объятие, и расстеленную лужайкой душу: хочешь — топчи, хочешь — пожалей. Но разве не в этом и смысл всех этих бесконечных любовных историй Дюрас: какие между нами счеты, мой возлюбленный, — ты передо мною вечно прав, тебя берегу, тебя ограждаю даже от самой себя, оставляя за тобой то абсолютное пространство свободы, где ты можешь жить и дышать — если тебе угодно — без меня… Я же могу лишь всматриваться в тебя бесконечно, отмечая, помечая тебя светлым, упорным взглядом, который сделает тебя вечно узнаваемым и в глазах Божьих, и во всей бездне лет, сколько ее там еще перед нами развернется.

Ажурная конструкция. Никогда еще «Старая голубятня», площадка Жака Копо (Jacques Copeau) и Луи Жувэ (Louis Jouvet), позднее усилиями Джорджо Стрелера (Giorgio Strehler) перешедшая к «Комеди Франсез», не была так распахнута чужому простору и голосу, и беспечному размаху. Пространство, открывающееся как вертикальный колодец. Оно заранее поделено на мир горний (где колосники, уходящие высоко, а в вышине зеркала, где живые голуби, бормочущие в своем домике) и мир дольний — наша долина, юдоль земная, где разыгрывается все представление Дюрас. И третье пространство — подземная такая «бродилка», где путешествуют в невидимые минуты наши герои, где бродят их страсти, их страстные сны и пенящиеся шампанским воспоминания…

Когда я наблюдал это знаковое пространство «Старой голубятни» из зрительного зала, то мне всегда оно казалось уродливо приспособленным к постановкам «Комеди Франсез». Крохотное, мелкое, низкое, с узким публичным коридором зрительного зала — театральное помещение, воткнутое, как пробка, в тесное горло бутылки городского здания. Но когда я вышел как режиссер в первый раз на сцену и взглянул вверх, мне открылись невозможно высокие колосники и красота архитектурной вертикали. Сценография Дюрас в одну чудесную минуту была решена! Стены распахнулись и будто вышли в соседний двор, под планшетом спряталась оркестровая яма, я познакомился с ней. Нижний мир — это апартаменты самого отеля, где поселились Он и Она, а чердак — бывший бар, а теперь склад мебели и бриколяжа, наверху под самой крышей — живые голуби в голубином домике (из письма Анатолия Васильева автору книги).

Миры эти легко проницаемы друг для друга: даже в шершавых, неровных досках планшета, отделяющего мир рассказанных историй от нижнего мира неосознанных страхов и увлечений, полно проемов — этот планшет дан нам в ползущих трещинах, дырявым, с нижнего яруса сквозь них пробиваются полоски яркого света. В дальних углах сцены громоздится мебель: это и вечно всплывающий здесь сюжет разговоров («Так что мы будем делать с этой мебелью?», «Возьмите все, мне не надо!», «А все-таки жаль немного»), и, разумеется, знак прошлой жизни — немного потертой, домашней, чуть поломанной, но еще годящейся на потом… В Сарселе (Sarcelles), где хранятся мебельные запасы «Комеди Франсез», Васильев сразу выбрал мебель хрупкую, ориентальную: лакированные бамбуковые кресла, инкрустированные столики на резных ножках, колониальные буфетики вперемешку с барными табуретами и парусиновыми складными стульями летнего кинотеатра… Этот беспорядочный и чýдный хлам, который по ходу дела будет снова и снова перестраиваться в композиции в стиле поп-арт: сами же действующие лица начнут передвигать эти элементы «лего», пробуя на ощупь возможные вариации собственной жизни. Две светлые деревянные лестницы, последовательно уводящие взгляд под колосники, клетка, поднятая высоко и полная голубей, из которой на спектакле изредка падают перышки, словно там сгрудились вместе больные ангелы… Сбоку — огромная стеклянная дверь, выдвинутая в зал, — она точно повторяет очертаниями высокое арочное окно в гостиной «Черных камней» («Les Roches Noires») в Трувиле, куда Дюрас в течение тридцати лет регулярно наезжала в летние месяцы — вначале одна, потом со своим молодым любовником и секретарем Янном Андреа (Yann Andrea).

Васильев рассказывал, что первую клетку с голубями устроил во дворе бакинской «кубинки» в спектакле «Женщина за зеленой дверью» сценариста Рустама Ибрагимбекова, это был 73‐й год, дипломный спектакль в «Молодежном театре» города Уфы. В другой раз голуби в клетке объявились уже в Москве на сцене Театра Станиславского в «Первом варианте „Вассы Железновой“. В третий раз стая голубей взлетела вверх на Поварской в „Плаче Иеремии“. В Париже — это четвертое и прощальное явление голубей в „Старой голубятне“. Сорок лет и три года…»

Анатолий Васильев сочинял сценографию и свет вместе с техническим директором «Vieux-Colombier», также своим давним помощником по прежним спектаклям «Комеди Франсез» Филиппом Лягрю (Philippe Lagrue). Перемены света резки и неожиданны: от темного полусумрака, в котором мерцает изнутри лакированный бамбук, отвернутый от зрителей экран включенного телевизора, да где-то там, наверху, грубо сколоченная домиком голубиная клетка — до ослепительного блеска прожекторов, бьющих прямо по авансцене. Филиппу хотелось больше нюансов — Васильев стоял за крайнюю простоту. Притча так притча, прописи любви, черновики на барных листах…

Под стать пространственной развертке и текстовая композиция. Три акта спектакля — это соединение первой «Музыки» 65‐го года, еще вполне психологичной по структуре, с двухчастной «Второй музыкой» 85-го, решающей совсем другие задачи. При этом текстуальные различия между первым и вторым актами минимальны: актеры, по существу, повторяют почти тот же словесный материал (хотя, я уверена, зрители замечают это лишь в конце). Правка, которую вносила сама Дюрас, касалась сжатия действия — чтобы потом его можно было раскачать и сдвинуть во втором акте «Второй музыки» в совершенно иную сторону. Третий акт спектакля стоит особняком, но он был бы попросту невозможен без трамплина первых двух.

В первой «Музыке» все просто: перед нами два уставших, еще сравнительно молодых человека («Серсо, или Мне сорок лет, но я молодо выгляжу»!), они проводят ночь после официального развода в том же отеле, где жили когда-то любовниками и молодыми супругами. Анн-Мари Рош (Anne-Marie Roche) и Мишель Нолле (Michel Nollet), — это их встреча между двумя расставаниями, последняя встреча в их жизни. Когда они вот так виделись в последний раз? Два, три года назад? Время подвести итоги, в последний раз объяснить нечто себе и прежнему возлюбленному. Для ранней, «классической» Дюрас — вероятно, так. Поздней же откровенно скучно в этом душном пространстве. Именно для этой поздней Дюрас режиссер Васильев и выстроил свою версию, представленную в вертикале «Старой голубятне». В первом акте, откровенно психологическом (с характерными «режиссерскими» сдвигами, с тем, что французы называют «décalage»), в саму ткань спектакля уже вплетены странные обрывки диалога, прописанные Дюрас, с этим ее постоянно повисающим в воздухе вопросом: «Так вы говорили: включая смерть?» Персонажи снова и снова проходят по тем же протоптанным дорожкам прежних отношений, какое-то завораживающее действие производит простая геометрия перемещений по игровой площадке: всегда теми же кругами, в тех же парадигмах, снова и снова поднимаясь по лестницам с нижнего этажа голубятни, проходя те же точки между столами и стульями, занимая те же позиции, повторяя привычные жесты, «подражая в мизансцене минималистам, их композициям и структурным ходам в музыке»… Изящная Флоранс, сидящая как цапля: поджав одну ногу, на высоком барном табурете… Рифмующееся пространство, повторяющиеся темы.

Всему причиной «этюды» между Флоранс и Тьерри, которые потом, на сцене, вылились в это круговое циклическое движение с повторяющимися позициями, с настойчивыми рифмами всей первой, психологической части. Нам так хочется нового, еще-не-бывшего, в этом любовном приключении, в этой совсем еще новой истории, но человеческая жизнь, человеческая любовь — как там было заведено между нами в силу самой природы наших отношений — вечно выталкивает нас к привычным жестам, выученным словам, наезженной колее прежних отношений, прежних любовей — как у всех, как у всех, как у нас самих прежде. О, эта вечная, неодолимая механика любовных привязанностей, что ловит нас, как липкая бумага, снова и снова… Как говорит Дюрас в начале пьесы от лица своих персонажей: «…но ведь мы и были — как все». Стоит ли выстраивать привычный дом «как у всех» — или нужно вечно оставаться путниками, случайными постояльцами в этом странном отеле, так чýдно встроившемся, вросшем в эту старую голубятню? Только в этой сцепке, в этом совсем не бытовом, рифмованном «танце», размеренном, как менуэт, вспышками желания, взаимными упреками, повторами и закольцованными рондо прежних отношений, постепенно начинает проступать некоторая странность. У Дюрас ведь не просто история двоих усталых людей, которые даже в расставании не в силах разойтись, отлипнуть друг от друга, отступиться и отвыкнуть от своего прошлого. Есть тут и две выставленные, четко очерченные позиции. Они еще невнятно, издали звучат в первой «Музыке», но окончательно проявляются лейтмотивом «Музыки» второй. Так прописано самой Дюрас, так выписано самим спектаклем (и так просвечивает сама тема сквозь Флоранс — Анн-Мари Рош и Тьерри — Мишеля Нолле): существует некая странность в этой женщине, холодновато-отстраненной, — той, что предпочитает в одиночестве бродить по барам, часами болтая за стойкой с чужаками и незнакомцами. Той, что в желтом свете «этих пустых киношных залов на севере» смотрит — все равно, какие фильмы. Той, что ходит одна на скачки и уезжает к любовнику в Париж, еще даже и не зная, кто он — тот будущий возлюбленный или же что принесет ей та случайная встреча… Эта женщина, которую невозможно удержать рядом, которая холодным ожерельем проскользнет сквозь пальцы любого будущего спутника, женщина, которая вся — блуждающий огонек на желтой лагуне, мерцающий свет, тоска по чему-то очень дальнему, очень близкому. Женщина, примеряющаяся к новым спутникам и новым связям, женщина, которая через множество новых, других, страстных тел упорно ищет нечто иное: будто душа, неприкаянная, прóклятая и словно сорвавшаяся с цепи, что все ищет себя в лимбе нового воплощения. Или же — сама эта женщина и есть воплощение того взгляда, который вроде бы обещан возлюбленному, но на деле заглядывает за последний горизонт, в дальнюю бездну.

Этот упорный, цепкий диалог лишь временами перебивается краткими вставками телефонных разговоров. В огромном стеклянном окне-аквариуме на миг появляются новые, идеальные, нагие возлюбленные — помоложе и покрасивее. Они заклинают, просят, они куда более верны, надежны, простодушны. Их реакции — свежее, близость — непосредственнее. Вообще, как ни странно, истинно человеческое измерение так и остается там, за стеклом, на планшете же разыгрывается некий post-mortem любви, где в холодной прозекторской наугад брошены слова — как ланцеты: вначале они чуть касаются кожи, а потом уже безжалостно кромсают, — как оказалось — по живому. И тогда искренний смех вызывают как раз самые надрывные воспоминания: прошлый «ад», куда так легко с размаху угодить снова, недоговоренное полупризнание в попытке самоубийства, сделанное женщиной, или же рассказ о подробном плане ее убийства, которым делится мужчина. Тут уж они хохочут безудержно, почти навзрыд, прекрасно понимая друг друга. А вот истинные минуты нежности наступают только тогда, когда дело касается настоящих минут, нынешних соперников: расшатывается безудержным маховиком эта «психология», разматывается ситуация, когда подсознание шутит с нами лукавые шутки и нижние, темные пласты психики дают странную рябь на поверхности, когда парадоксальные реакции — это единственно возможное, что остается. Действие все более закручивается, темп ускоряется, жесты становятся все более ломкими. И вот уже «Караван» Дюка Эллингтона, вариации которого стали лейтмотивом всего действия спектакля, выносит нас к финальным сценам «Музыки». Распахивается настежь все та же высоченная арочная створка — и на этом балконе, открытом морю и утреннему резкому свету, шуму улицы и зову страсти, — проходит центральная сцена с криками и шепотами, с той наконец голой, раздрызганной любовью, от которой нет спасения. (В скобках замечу, что шум тут реальный, документальный: маленькие микрофоны подбирают звуки прямо с улицы, со стороны парадного входа в театр.)

Маргерит Дюрас («Тексты для прессы» / «Textes pour la presse», «Gallimard», 1985 год): «Ровно двадцать лет отделяют „Вторую музыку“ от „Музыки“, и, пожалуй, все это время я хотела написать этот второй акт. Двадцать лет я продолжаю слышать срывающиеся голоса этого второго акта, измученные усталостью бессонной белой ночи. Но так, чтобы они всегда держались этой юности, первой любви, пусть даже оставаясь напуганными ею. Так вот, бывает, и напишешь вдруг в конце концов что-нибудь стоящее…»

Второй акт спектакля текстуально почти совпадает с первым актом, с этой самой «Музыкой». Персонажи тут больше не находятся внутри ситуации, сама она (вместе с мучительными воспоминаниями, чувствами «на разрыв» и спонтанными реакциями) оказывается как бы вынесенной вовне. Всем этим прежним хозяйством можно теперь управлять, как куклой в камбоджийском или японском театре: ее ведет перед собой искусный кукольник бунраку, умело двигающий своего деревянного героя. Ах, отношения! Поиграем, проиграем! И вот уже из беспорядочно сгрудившейся в углу мебели ловко и весело выстраивается диагональ «Взрослой дочери», в центре которой — музыкальный комбайн 60‐х, готовый исполнить для нас и Сержа Генсбура (Serge Gainsbourg), и «Опавшие листья» Монтана (Yves Montand. «Les Feuilles mortes»), и вариации Дюка. Раскрываются все шкафчики, в пустынном отеле находятся бесчисленные бутылки и разноцветные бокалы, вот он — ночной праздник, тайное пиршество вдали ото всех. Ведь игра и ирония прекрасно защищают, те же слова уже не ранят, их можно вертеть на разные лады, пробовать на зуб, трогать языком. Улыбнемся же над тем, что недавно было, разве это не забавно — вот так страдать и помнить. Револьвер, о котором шла речь в первой части, теперь просто игрушка, часть детектива или комикса, а любовная измена — просто милый эпизод из дамской повестушки. Но этот легкий тон впервые дает истинный, открытый ход чувственности: вначале — как игре, забаве, а потом — тому взлету, от которого мурашки по коже. Речь не про убывание чувственности в «игровых структурах», но про ее алхимическую возгонку по рецепту Антонена Арто (Antonin Artaud). Ах, эти французские песенки из старенького радио вначале, — но вот уже все накрывает собой мерно двигающийся «Караван» Дюка Эллингтона с его выверенными, протяжными обертонами страсти. Анн-Мари Рош — можно представить себе, как танцевала она ночью в тех парижских дансингах, куда сбегала одна!

И еще одна необходимая оговорка: вся эта история Дюрас — вовсе не повествование о свободной, раскованной женщине (хотя Дюрас была не чужда феминистским идеям). Речь в спектакле режиссера Васильева не о том, что «и домохозяйка тоже человек» — имеет полное право одна ходить на скачки, по барам, танцевать в ночных клубах и заводить любовников (в отечественном «цензурном» варианте: заниматься йогой, лепить на пляже русалок). Оставь Дюрас в неприкосновенности свою первую «Музыку», такое прочтение было бы, пожалуй, возможным (хотя — куда денешь настойчивый рефрен «включая смерть!»). Но вот со «Второй музыки», особенно в третьем акте представления, как в картинке, нарисованной симпатическими чернилами, — вдруг начинает проступать иной контур. Разность культурных парадигм. Есть позиция мужчины (Он — Тьерри Ансис — Мишель Нолле), который весь стоит на квази-христианской этике: не важно, кто ты и кто я, может статься, мы так и не узнаем ни себя, ни другого до конца, так и не узнаем, на что мы способны: возможно, на измену, предательство, преступление, убийство. Так же, как сущность (ουσία) Божественного, — внутреннее индивидуальной души непознаваемо (разве что для Господа, но даже и это не точно, не наверняка, поскольку индивид сотворен по Его образу и подобию…), так же — ни я сам, ни мой партнер не могут до конца это знать. Но вот нежная связь между нами — она оправдывает собою все, она, эта любовь, — единственное, что реально, что наверняка сохранится после смерти. Ведь в христианстве мой возлюбленный ничего не должен мне, он уже заранее оправдан моей любовью; это я должна ему все, по собственной своей воле и с радостью. Казалось бы: что может быть лучше, что может быть выше! Абсолютная любовь — и она же — высшая свобода. «Не уезжай в Америку!» — и ровно тут же: отпущу, отдам тебе — тебя, выпущу из рук. Это ведь именно мой взгляд — взгляд любящего, пристальный и упорный, выжигает на тебе свое тавро — тот неизгладимый знак, по которому и Бог узнает своих в вечности. И все основано на этой связи, на этой нестерпимой нежности.

Эта подробная аналитика ясна для каждого, кому случалось влюбляться, — по сути она и есть первичный алфавит любви. С небольшим секретом и оговоркой: в эту живую веру, в онтологическую реальность любви, что одна лишь обещает нам бессмертие и спасение, вход возможен только через узкую дверку персонализированного, вполне индивидуального отношения. Подобно тому, как Христос — это прежде всего лицо, обернутое ко мне, мой возлюбленный всегда остается уникальным, постоянно обновляется и возрождается, спасен от гибели и забвения, даже просто от уныния и скуки повседневности как раз этим моим настойчивым, упрямым взглядом… Он и Богу-то становится известен только по тайному знаку, тайному имени, что даруется любовью. «…но сколько там еще кровавых вещей, что остаются незаконченными, неузнанными и громоздятся потом до самой линии горизонта, — и среди них то особое слово, которого еще не существует, но на самом деле оно уже здесь: оно ждет только поворота языка» (Маргерит Дюрас. «Наслаждение Лол В. Стайн»). Главная моя цель — дать возлюбленному свободу, но — парадоксальным образом — достижима она лишь внутри этого моего тесного, очень ревнивого, жертвенного и жадного отношения. Подобную же рефлексию по поводу диалектики любви легко найти у исихастов (особенно у поздних русских имяславцев — Алексея Лосева, Сергея Булгакова и Павла Флоренского), в трактатах и дневниках Сёрена Кьеркегора (Søren Kierkegaard), в поздних книгах Эмманюэля Левинаса (Emmanuel Lévinas).

Но есть и позиция женщины, этой шальной капризницы (Она — Флоранс — Анн-Мари Рош). С ней в саму концепцию спектакля, в его третью часть, вошла иная стать. Или, скорее, иной сквозняк — ветер с Востока — прогулялся тут по всем опорам и перекладинам голубятни. Поклон юной Дюрас с ее буддийскими воспоминаниями и корнями (они потом явственно просвечивают и в «Любовнике», и в пьесе «Горы и леса»). Для меня же совершенно очевидными были также обертоны и темы кашмирского шиваизма…

И тогда — с противоположной стороны — мы оказываемся перед довольно жестокой картиной: в пределе тут вообще нет никаких отношений между двоими любящими. Если уж идти до конца — остается только чистый взгляд, — взгляд, уже не направленный на другого, но самодостаточный, тот взгляд, которому не на что смотреть и некого помнить. (Я заголовком к своему тексту в программке взяла как раз хрестоматийный французский перевод Хафиза: «La lumière de mes yeux, mon regard même!» — «Свет очей моих, зеница ока!») Есть и это предельное одиночество вечности, бессмертие, которое не с кем разделить. Нет «отношений», есть острая возгонка страсти, чувственности, когда в едином мгновении раскрывается последняя сладость и последняя терпкость вечной жизни, то опьянение, для которого уже неважен партнер или соучастник, тот гашишный транс, что несет в себе отсвет светящегося абсолюта. Анн-Мари Рош, эта путница, беспутная одинокая странница, путана, ищущая в череде новых любовников, в случайном схождении новых тел того единственного мгновения страсти, которое уже несет в себе вкус подлинного бессмертия. (Как она говорит у Дюрас: «Мне кажется, я уже бывала тут прежде, в прошлых жизнях».) Женщина у Дюрас — воплощение «шакти» (śakti), той энергии страсти и чувственности, которая служит «проводником» («ездовым животным богов» — «vāhana»), выносящим адепта к высшим состояниям и высшим мирам.

К моменту, когда Васильев начал работать в репетиционном зале свои второй и третий акты (то есть, собственно, «Вторую музыку»), он уже открыл и дал актерам (еще не в концептах, но в проявленных образах) само это противостояние, которое так важно для «метафизической» Дюрас. Мужчина (Тьерри — Мишель Нолле — Он) стоит на стороне любви в ее как бы квази-христианском изводе: ему важна реальная теплота отношений, ему нужен жар великодушия, прощения, даже жертвенности. Он легко простит измену, если женщина «этого хотела», то есть если она и впрямь нуждалась в нежности, внимании, тепле, даже просто в сексе… Но он совершенно не готов принять вот эту дикую «случайность», эту страсть, загоревшуюся «просто так», без повода и причины, не готов принять эту внезапную вспышку света, которая кажется ему несоразмерной, чрезмерной, пугающей, хотя и бесконечно притягательной. Для этой же змеисто-блистательной женщины (Флоранс — Анн-Мари Рош — Она) существенна лишь позиция страсти. Страсти как минутного наваждения, забвения, той силы, что «накатила» — и нет уже никакой возможности сопротивляться? Да нет, не совсем… В отличие от квази-христианской парадигмы любви здесь мы имеем дело с буддийскими и даже шиваитскими корнями… Есть некая последняя метафизическая реальность: чистый взгляд, лучом разрезающий черное пространство небытия, где любить, собственно, некого — можно только «знать», «сознавать», «глядеть». И есть (иллюзорная? переменчивая?) пульсирующая аура желания вокруг этого взгляда… Змеиная энергия Кундалини (Kundalinī) в тантре, творящая энергия Шакти (Śakti), креативная энергия богини Речи — Вач (Vāc), разрушительная энергия смерти — Кали (Kālī). И даже страсть театральной игры как таковой, во вселенском масштабе — как ипостась вечной танцовщицы и актрисы Лилы (Līlā), дающей представление для самого Брахмана. Все это — лишь разные лики, разные ипостаси одной и той же женской энергии, которая сама, в одиночестве, творит и сочиняет мир, — а вместе с тем и все его судьбы, и все поэмы… Эта энергия раскручивается, как пружина в момент страсти, в момент высшего экстаза, выстреливает собою в небо: здесь именно и происходит разрыв кожи бубна, прокол в поверхности сущего, позволяющий нам на мгновение выйти в бессмертие и вечность, протянуть «луч атаки» к Духу… Вот тут-то и пригодились игровые правила Мастера, его вербальная выучка… Концептуальные структуры и вербальная техника как бы открывают скрытое, бережно оберегаемое…

Метафизика — странный зверь, который, пожалуй, еще и откажется идти в наши сети напрямую. Вот, в первые минуты первого акта «Второй музыки» (начиная от балконной двери, которая как раз и открывается во второй акт спектакля) мы видим, как персонажи пытаются выговорить нечто гораздо более важное, чем «отношения», они пробуют защититься от реальной боли, от рваных ран разодранной в клочья психологии отстраненной иронией, игрой фактов и пережитых обстоятельств… Общаясь между собой через «предмет игры» (будь то яркий, цветной костюм шестидесятых, бесконечные рюмочки и бутылки, музыкальный комбайн, вынесенный в центр сценической диагонали и нашептывающий то Дюка Эллингтона, то Сержа Генсбура), они словно прощупывают почву, ступают как бы по тем же привычным тропинкам. Но есть ощущение, предчувствие иного света и иной земли. Есть и эта клетка с голубями, голубиная норка, подвеска, дорожка. Где воркуют и разговаривают на свой лад, шуршат и чуфыкают эти голуби, эти горлицы, эти ангелы… Эй! Кто там еще водится в нашей старой голубятне впритирку с душами Жуве и Копо? Нужны огромные человеческие усилия, чтобы в этом вертикальном пространстве сцены, разгороженном восточными стульями и буфетами («Так что мы будем делать с этой мебелью?» — снова и снова спрашивают друг друга Он и Она), — нужны специальные усилия, чтобы та клетка, забитая перьями и крыльями, голубиным клекотом, стихами и грезами о бессмертии, — чтобы она хотя бы приблизилась к нам ненадолго… Стоит потянуть за канат — дерни за веревочку, дверца откроется… Персонажи ходят все теми же кругами — заново выверяя шагами свой прежний земной круг, уже однажды пройденный в той несчастливой или даже счастливой любви. Только здесь уже — как в переводной картинке — начинают проступать их последние вопросы — обращенные теперь не просто друг к другу — внутри заскорузлых обид прошлого, — но развернутые скорее уж ко всему мирозданию… Зачем? если конец все равно неизбежен… Зачем? если все равно не получится… И этот финал второго акта спектакля (или первого акта пьесы «Вторая музыка»), когда все бумажные заслоны и посредники, все эти шутки под звон бокалов и легкую музыку — все это еще раз рушится, когда мучительная ситуация, психология, коренящаяся в самой нашей человечьей натуре, накрывает их еще раз с головой… И мы снова слышим крики и шепоты на балконе через открытую дверь, снова до ссадины в самом сердце звучит: «Не уезжай в Америку! Не уезжай, не уезжай! Хотя бы останься здесь… я буду назначать тебе свидания в провинции, никто не узнает!» Ах, в этом стеклянном аквариуме, под светом прожекторов, ну просто не забыть этот крик Тьерри, — уже второй раз, с той же мольбой, на разрыв, до слез… И ответ женщины, как удар молота: «Только случайно!» («Дух веет, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа» — это Иоанн, 3.8.)… Его, случая, воля: придет, уйдет как капризный любовник, ударит мощным птичьим клювом, зацепит когтем — хоть на мгновение, хоть на минуту!..

Как болит душа — когда равнодушная публика равнодушно отворачивается от произведения, а потом и от сцены, чтобы покинуть зал! (Из письма Анатолия Васильева автору книги.)

И вновь ее последнее слово: «Сочинить все это заново!» (поскольку в этом мире есть еще — наряду с мгновением любовной страсти — есть еще нечто, роднящее нас с бессмертием, с божественной природой — это креативность, поэтическое творчество, мгновение художнического экстаза, потенциально открытого каждому из нас). Так и выходим мы к этой совсем новой «Музыке» — к тому куску (составившему у Васильева третье действие), который Дюрас заново дописывала в 85‐м году. К тому, ради чего она, собственно, и взялась переделывать всю пьесу. Вот в странном полуантракте, когда Тьерри впервые садится за старенькое пианино (ах, ну да, оно ведь тоже хранилось где-то на складе мебели, даже Анн-Мари Рош теперь об этом вспоминает!), а Флоранс начинает медленно раздеваться перед зеркалом, оба они, как кажется, вместе осторожно ступают на зыбкий ледок метафизики. Бездна недалеко, только бы не подломилось, только бы пройти вот так, легким шагом — от слова к слову, от образа к образу… Черная картинка строгих костюмов, — пестрая мебель осталась позади, она выстроена где-то за спиной, — той, уже пройденной нарядной диагональю. Васильевская дикция, сберегаемая им для поэтических и концептуальных текстов (а вы замечали, кстати, как много пассажей в этой второй части «Второй музыки» записаны лесенкой, вертикально, как пишут стихи, а не прозу?). Тут только будет сказано до конца: речь всегда идет о Свете. Но для «Него» — это чувственный, теплый свет земной любви (он говорит — «этого постоянного отождествления счастья, жизни, самого климата Юга»), это свет, способный согреть и защитить утлую человеческую природу. Ну а для «Нее» остается лишь холодный свет страсти как мгновение экстаза и трансгрессии, как ослепительная вспышка, дарующая нам последнюю надежду на спасение как возможность навсегда раствориться в этом едином взгляде… Собственно, только в таком прочтении осмысленным становится эта новая, добавленная часть «Второй музыки», которую Васильев так блестяще отыграл в третьем акте. В коротеньком перерыве Флоранс раздевается прямо на сцене, снимая пестрые платьишки прежнего действия. Теперь она выбрала черный цвет. Вернувшийся к ней по лесенке Тьерри тоже одет в черное. Второй акт был весь забит до отказа ажурной мебелью, разноцветными бутылками, сияющими бокалами. Но только сейчас актеры, сидящие в углу, впервые пьют из крохотных рюмочек маленькими глотками — воду? водку? Они закуривают и решительно идут на авансцену, чтобы сообщить нам нечто важное — то, что сами они только что поняли.

Их дважды прерывают телефонные звонки. И если в первом акте телефонные разговоры происходили со всеми этими новыми знакомцами и красавцами, нагими, прекрасными как мечта и живыми как надежда, в особом сиянии грезы и за стеклянной стеной, — то теперь их ведут с персонажами бесплотные, развоплощенные голоса самой Дюрас и Янна Андреа (Васильев как мозаику клеил слова подражателей-мимов, имитировавших голоса Маргерит и ее любовника — вместе со всеми техническими вздохами, оговорками, покашливаниями, молчаниями и хрипами). Ушедшие любовники, уже находящиеся по ту сторону сущего, — они тоже говорят с ними вживую, о чем-то просят, чего-то ждут, на чем-то настаивают… «А ты говоришь, что французские артисты „головастики“, искусственные, смотри, какие живые голоса в телефонной трубке!» — твердил мне мой французский приятель на премьере «Второй музыки»… Подниматься к этим «телефонам» — а это прямая связь с небесной канцелярией — приходится по той самой деревянной лестнице, которая уходит вверх, теряясь из глаз за кромкой небесного колодца. Как у Цветаевой в «Поэме Лестницы»: «А по лестнице — с жарко спящими — / Восходящие — нисходящие — / Радуги… / — Утро / Спутало перья. / Птичье? мое? невемо. / Первое утро — первою дверью / Хлопает… / Спит поэма».

Получив благословение высоких покровителей, герои приступают к задаче, объявленной самой Дюрас: «Сочинить все это!» Иначе говоря, еще одна модель бессмертия и онтологического спасения, возможная в этой земной жизни, наряду с напряжением и трансгрессией эротической страсти. (Для Абхинавагупты и Кшемараджи — величайших мыслителей-мистиков кашмирского шиваизма — ближайшим аналогом освобождения и слияния с Брахманом была, с одной стороны, тантрическая, сексуальная страсть, а с другой — творчество, прежде всего — поэзия и театр.) Персонажи Дюрас сочиняют, а актеры-персоны живут этими отдельно отстроенными словами, каждое из которых выделено и разгорожено жестко и крупно шагами «утвердительной интонации». Они рассказывают все новые истории — их не было, да и не могло быть в их прежнем существовании, живые люди тут намеренно скандируют, декламируют, говорят речитативом. Тьерри наконец усаживается за пианино и распевает кабаретные песенки — слова Дюрас, музыкальные вариации Дюка Эллингтона (ах, этот его бархатный баритон!). Но у самой Дюрас в конце «Второй музыки» драматический текст так и предложен — вертикально организованными строфами реплик-поэм… Висевшая под колосниками деревянная клетка стоит теперь посреди сцены, голуби радостно принимают участие в действии, курлыча и бормоча какие-то свои стишата. Время от времени Тьерри и Флоранс бьют в буддийский гонг, давая взлететь со сцены к небесам новому стихотворению… Флоранс достает с нижних этажей ящики книг, которые еще недавно были так нужны в том их доме, а теперь оказались брошенными: книги жальче всего! И наконец мы видим, как эти двое (Он и Она) тесно сжимают друг друга в любовном соитии, продолжая свой разговор в иератической, иконной позе — Шакти сидит, нанизанная и окольцованная, как драгоценная раковина, на своем возлюбленном, обвивая его ногами.

И они еще будут спорить, и мужчина будет заклинать: «Объясни мне!.. Говори, говори со мной еще!» Прямо-таки нечто платоновское, из «Пира». Ну скажи мне, Диотима! Научи, наставь меня, Диотима, что еще должен я знать об Эросе, чтобы подняться по этой лестнице? И она скажет — те самые важные слова, ради которых была переписана и поставлена эта «Вторая музыка»: «И дело тут не в чувствах, мне кажется… тут что-то другое… другая область… может, это как-то связано с духом („l’esprit“)?» Совершенно меняется и музыкальная среда: уходит прежняя, хватающая за сердце чувственность Эллингтона… Действие и диалоги происходят теперь под тянущий, выворачивающий наизнанку «саунд» Стива Райха (Steve Reich), звучащий на басах прямо из подземелья, с самых нижних этажей. (Минималист Райх — через Карлхайнца Штокхаузена / Karlheinz Stockhausen — был прямым продолжателем и наследником индийских музыкантов с их традицией «раги» («rāga») — сакральной импровизационной техники, которая постоянными повторами и вариациями как бы «окрашивает» душу, постепенно загоняя ее все ближе и ближе к высшей точке внезапного транса.)

А потом, в ослепительном свете прострельных прожекторов, на самом краю авансцены прозвучат последние фразы диалога, и будет ясно, что по ту сторону, за последнюю черту можно перейти только сквозь зеркало, в конце концов разбив его и себя: сквозь мгновение смерти, — или же через трансгрессию, через внезапно распахнувшийся канал экзальтации и страсти, через вспышку творческой креативности: «Это было у нас дома. / В твоей спальне. / Ночью. / Ты была голой. / Накрашенной и голой. / Ты смотрела на себя в зеркало». Пройти зеркало насквозь и выйти по ту сторону, поборов страх, поверив, что луч этого взгляда осветит собою также и то, иное пространство.

Мужчина, который не хотел принимать такое предложение, и все упирался, и отталкивал саму эту идею холодной слепящей страсти, отталкивал всеми своими слабыми силами, — он (Он) впервые справляется с собой, преодолевая памятный нам всем человечий ужас. Тот первородный страх, который женщина (Она) внушала ему с самого начала, — тот страх, который и делал ее столь безумно, настырно притягательной… Пусть даже эта возлюбленная, взявшая его за руку и ответившая на последние вопросы, обернется для него в конце не просто энергией Шакти, но и богиней смерти — Кали… Когда свидание закончено, когда Она ушла, собрав свои лукавые уловки и игрушки в дорожную сумку, Он все еще остается сидеть в темноте… И только тут — как награда, как исполнение обещания — приходит к нам последний визуальный образ спектакля, тот образ, для которого, собственно, и затевалась вся мизансцена представления: Тьерри замер в кресле, стоящем на скрещении всех путей и тропок, с тем же чемоданчиком, с которым не расставался в своих скитаниях, пока следовал за этой своей беспутной, преступной и желанной Эвридикой, которая сама вдруг обернулась для него Орфеем. Он сидит один, брошенный, оставленный — по ту сторону смерти… Но «старая голубятня» — клетка, заполненная птицами, та самая голубятня, которую усилием рук или с помощью лебедки поднимали и опускали несколько раз на протяжении всего действия, — эта голубятня вдруг, высветившись изнутри, сама — безо всяких человеческих стараний и усилий — медленно поднимется в слепящем луче света, улетая вверх, вверх, легко справляясь с тем, что еще недавно казалось такой невозможной задачей… Как легкое домашнее чудо, как простая очевидность обретенного бессмертия…

Вы скажете: опять этот Васильев со своей метафизикой и богословием, опять его вечная война со скептической картезианской традицией… Да разве Дюрас с ее агностицизмом и иронией позволительно читать таким образом? Постойте, для меня ориентальные мотивы ее пристрастий к странным белым «камушкам» сакральных буддийских ритуалов кажутся совершенно очевидными: они неотменимо присутствуют в писаниях поздней Дюрас (и в «Хиросиме», и в «Болезни к смерти» / «Maladie de la mort», и особенно — в «Наслаждении Лол В. Стайн», во всем цикле об Орелии Стейнер) — даже своему верному Янну она дала двойное «каменное» имя Андреа-Стайнер. Просто для Маргерит Дюрас решение, разумеется, лежало не в сфере теологии: оно располагалось скорее в области креативного усилия поэта, в бесконечном напряжении писательства, которое в единой точке света фокусирует в себе и страстный порыв, и трансгрессию, и надежду на бессмертие… Ну а режиссер Васильев — с ним тоже все не так уж однозначно! Он просто показывает нам — со всей возможной наглядностью, — как падают лепестками (или перышками, медленно летящими в голубятне) — как опадают прежние, дорогие нам структуры психологии и культуры, насколько они условны, взаимозаменяемы, неподлинны… Так что за водой для жизни, за живой водой, по мысли Мастера, придется, пожалуй, отправляться прямиком в пустыню: в прозрачное, пустое, высокое место, где живет тот единственный живой голубь, пристально глядящий на нас светящимся желтым глазом…

Скажем так: Васильев, сам десятки раз вертевший культуру на указательном пальце (и до смерти любящий это занятие), в третьей части своей парижской «Музыки» развернул перед нами картину двух любовников, двух персон, которые в одну ночь и в одно утро (Он и Она) провели — вот просто между собой — полную деконструкцию всяких «отношений», любовных или дружеских, деконструкцию психологии, морали, культуры. Ближе к концу третьего акта — среди прочей мебели — они запросто выкидывают за ненадобностью даже ящики с любимыми книгами, наряду со всем прочим пыльным наследством, безжалостно выкидывают… Чтобы остаться наконец в гулкой пустоте Стива Райха или индийской «раги»… Чтобы набраться смелости и заглянуть наконец в эту пустоту… Чтобы повиснуть там, между залом и авансценой, в обрушившемся пространстве и исчерпанном времени… И Шива в той деконструкции, как ни странно, очень даже просматривается (стоит себе статуэткой, этаким светильником со свечами на одном из комодов)…

Из письма Анатолия Васильева автору книги:

Прочитана мизансцена с улетающей под крышу голубятней не согласно постановочному образу — место оставлено пустым, вопросным, безответным — но в ином значении, духовном, к которому и стремится вся притча «Второй музыки».

О многозначности действия, сценического образа и авторского намерения. Творимое, настоящее и подлинное, сотворяется сложнее по всему вертикальному срезу сотворенного, чем кажущееся и нетворимое. Творимое простое и конкретное действие сотворяется внешне и внутренне по всей вертикали композиции сложнее всякой физики и метафизики, чем нетворимое и бездейственное. У творящего, от творящего, для творящего.

Послесловием добавлю вот еще что. Вовсе не обязательно рассматривать эту работу Васильева как упражнение в прикладной теологии. Для меня же этот аспект как раз очень дорог, тем более что впервые вижу — просто в картинках, в наглядных образах — сравнительное наложение двух богословских идей: идеи криптохристианской — и некой конструкции, берущей начало в индуизме (или же в буддийской тантре). Однако с тем же успехом можно прочесть такое толкование поздней Дюрас как вполне осознанный опыт деконструкции, ведущий нас (внутри одного и того же опыта спектакля) от «психологии» и ее «ситуативных» композиций — через «игровые структуры» — к чисто метафизическим концептам. Чтобы художник мог остаться один в разреженной пустоте, чтобы он мог заглянуть в нее как в зеркало, увидев там свой же отразившийся взгляд. Но может быть — и зритель…

Глава 9. «МедеяМатериал» в Национальном театре Страсбурга (TNS)

Хайнер Мюллер

Heiner Müller

«МедеяМатериал»

«Médée-matériau»

«Medeamaterial»

Режиссерская постановка: Анатолий Васильев

Исполняет: Валери Древиль (Valérie Dréville)

Декорации и свет — Анатолий Васильев и Владимир Ковальчук

Работа с телом (практика тай-чи) — Илья Козин

Творческое сотрудничество и перевод — Наталья Исаева

Костюмы, реквизит, грим — Вадим Андреев

Ассистент режиссера, ассистент по реквизиту и гриму — Hélène Bensoussan

Видео — Александр Шапошников и Guillaume Cefelman

Звуковое оформление — Андрей Зачёсов

Théâtre National de Strasbourg, с 29 апреля по 14 мая, театр «Bouffes du Nord», Париж, с 24 мая по 3 июня 2017 года.

Анатолий Васильев: Уже в конце августа 2015 года мы начали подготовку трагедии «МедеяМатериал». Обратите внимание, актрисе Валери Древиль в это время уже пятьдесят пять лет. «Зачем вы раскрываете возраст?» — скажете вы. Прекрасный возраст для актрисы, возраст риска, и не маленький, если учесть, что Медея сидит на троне почти все представление обнаженной. Сначала тренинги тай-чи с мастером и без мастера, и так почти до февраля месяца, полгода. «Почему? — спросите вы. — Так долго! И зачем актрисе драматического театра эти упражнения в китайской технике?» Секрет небольшой. Действие «Медеи» разворачивается прежде всего в слове. На языке театра и техники театра — это специальное занятие размещения энергии в звучащем и движущемся слове. Весь физический аппарат, вся внешняя и особенно внутренняя техники должны быть приготовлены для вербальной практики. Иначе сказать — нельзя переходить к вербальной технике, если не готовы тело и энергия. (Тренинги и вербальную практику вел педагог Илья Козин.) Вот и выходит, что через одиннадцать лет, от последнего спектакля «МедеяМатериал» в Москве и до первого представления в апреле 16‐го года в Страсбурге, понадобились именно такие усилия. И актриса Валери Древиль с ними отлично справилась!

А потом начались репетиции со мной. Но это были неожиданные репетиции и даже очень странные. Методом физических действий с «воображаемыми» — в кавычках — аксессуарами мы начали возвращать импульсы движения (мизансцены) в тело. Не памятью разума, не постановкой забытых мизансцен, но именно памятью самого тела. Шаг за шагом, от повторения к повторению, актриса Валери Древиль возвращала «давно прошедшее» в теле в настоящее время, пока весь рисунок не вспомнился интуицией и не стал аутентичным. Шло время.

А еще надо было работать непосредственно с текстом, его содержанием, философией, мифом, композицией, наконец — с действием! Надо было вернуть чувство «твердой интонации» в слове и сделать эту интонацию органичной. И не выскакивающей из-под губ в любые стороны, а только вниз и вниз, от твердого гласного звука к твердому. А еще надо было все эти три начала — слово, физику и чувство — сформировать в один непрерывный поток действия! Шли дни за днями, и мы постепенно приближались к окончанию вещи.

Предисловие Васильева к книге: Valérie Dréville. «Face à Médée. Journal de répétition». Actes Sud, 2018

На ловца и зверь бежит (отражения голоса в метафизике и плоти: путешествия в пещерах богини Эхо)

«Заниматься метафизикой словесного языка — значит принудить язык выражать то, что он обыкновенно не выражает; это значит использовать его новым, особым и необычным способом, вернуть ему все возможности физического потрясения, активно разделять и распределять его в пространстве, выбирать интонацию абсолютно конкретно, возвращая звукам былую способность действительно взрывать и проявлять нечто, — значит восстать против языка и его сугубо утилитарных, я сказал бы даже, озабоченных пропитанием истоков, против его низкого происхождения загнанного зверя, наконец, это значит рассматривать этот язык как форму магического заклинания» (Антонен Арто. «Театр и его двойник. Режиссура и метафизика»).

Вообще-то карстовые пещеры, где по сей день бродит богиня Эхо, — они вовсе не в Греции, а где-то на краю света, в Южной Африке… Там под землей, в пластах горной породы, еще со времен архаики развернулись вширь пустые пространства, выдолбленные, развернутые одним лишь усилием голоса, там — сами для себя — они создают и держат тот шум, шорох и свист, что так чудно рифмуется с заклинаниями волшебницы Медеи… А мы тут мокнем в нашем Страсбурге, в его мерцающих проблесках — от неуверенной дождливой весны — к рыжему солнцу в ажурных дырах щелястого собора… Национальный театр Страсбурга (Théâtre National de Strasbourg — TNS), который (не без помощи русской команды) заново произвел легендарную «МедеюМатериал» (Médée-matériau) Анатолия Васильева с нашей русской француженкой Валери Древиль.

Прежде всего о том вопросе (любопытного критика), который непременно встанет сам собой: в чем отличие? Как и чем отличны эти две постановки «Медеи», разделенные пятнадцатью годами? Премьера состоялась в июне 2001 года на сцене Первой студии «Школы драматического искусства» на Поварской… Все так же встречает нас подвешенный посреди планшета сцены экран — белый холст — как парус аргонавтов в переплете железа — как полотно, натянутое внутри мачт, брамселей, изгибов корабельных канатов. Тот же деревянный трон на помосте как последнее место силы колхидской царевны, ставшей вдруг изгнанницей даже на чужбине, в Коринфе. Высокий табурет (стул-макинтош) с набором мелких предметов и игрушек — каждой найдется свое страшное применение. Все тот же эмалированный таз у ног: отсылка к кабинету дантиста, к гинекологическим процедурам, к анатомическому «театру» — предмет, слишком тесно связанный с жалкой человечьей телесностью, куда полетят бинты и марли, все эти пленки, покровы, остатки и шелуха прежней жизни. И вынесенная на авансцену, к первому ряду амфитеатра, низкая табуретка для двух кукол, детишек-близнецов Медеи, которым также суждено принять участие в страшном обряде. И вроде бы, совсем как прежде, экран примет вначале полный текст, куски которого будут попеременно вспыхивать на белом полотне, чтобы зрители прочли целиком драматическую поэму Хайнера Мюллера (Heiner Müller), чтобы у них не оставалось ни недоумений, ни иллюзий относительно мистерии и ее конца… Так — да не так! «Не интерьер, а подмостки, и не партер студии, а амфитеатр и арена, и дети сидят во главе амфитеатра, как два царевича…» (из записок Васильева). Когда, с последними кадрами проекции литературного текста, из глубины черного арьера выйдет актриса Валери Древиль в роли Медеи, направится к своему трону, спокойно сядет, вытащит из кисета пахитоску и не спеша закурит и начнется репетиция, за ее спиной вдруг вспыхнет и качнется синевой то самое море, которое пересекали беглецы с золотым руном… «А за ним, за ним — еще один океан, во всю мощную театральную стену, поверх ее красноватых кирпичей. Там, в синхронном ритме раздвинется иное космическое пространство, со всех сторон объемлющее одинокого человека, вздымающее его вверх, — в своем мифе и со своей неумолимой силой».

Анатолий Васильев. «Похвальное слово Дельфийскому оракулу» (фрагмент):

И вот театр мой собирается на два представления в Дельфах — это «Илиада» и «МедеяМатериал». Гроза в Дельфах! Невозможно себе представить — тяжелые, черные тучи над дельфийской лощиной и свирепую молнию с оглушающим громом. Тучи на небе собираются в картины сражений эллинов с ахейцами (во главе с богами) и расползаются в отчаянии победы и поражения, боги улетают в слепящие просветы Гелиоса, ахейцы с эллинами проливаются «кровавым» дождем, и земля не высыхает, и небеса не вычищаются, и так день и еще день. Валери Древиль впервые за шесть лет гастролей — в орхестре амфитеатра, — нет! — теперь это не камерное элитарное наслаждение от трагедии, но мощное народное зрелище трагедии, трон с Медеей на фоне неба в закате самого отца Гелиоса, холодные тучи сквозят по горизонту, и сходит на скену ночь. Вот подлинная фигура вещи, которую мы сочинили когда-то, эволюция лабораторного, бедного театра до площадного…

Васильев еще во время последних гастролей той, прошлой «Медеи», еще на представлении в Дельфах в 2006 году решил для себя: если возникнет снова такая возможность, если обломится подарок судьбы ему и Валери, — он выстроит весь спектакль в амфитеатре. Не в маленьком камерном боксе на сто человек, не как элитарный спектакль для любителей-ценителей-знатоков, но как открытое, почти площадное действо для демоса, для той широкой публики, которая поневоле образовалась за эти годы. Поневоле — потому что все эти обременительные, мучительные проблемы нынешней волны беженцев, этого нескончаемого потока бегущих леммингов — все это возникло и проявилось сейчас. Это Анатолий Васильев со своей тонкой настройкой истинного художника, со всеми своими мороками откровенных сновидений мог пред-видеть, пред-чувствовать нечто подобное еще прежде, чем политики обрекли нас на эту беду. Это он догадался заранее. Или, скажем так: Хайнер Мюллер со своей послебрехтовской склонностью к «эпическому театру» накликал беду, которая покинула пределы эстетических предпочтений, да вот так и прошлась запросто коваными сапогами по судьбам десятков, сотен тысяч — совсем как пришедшие с другой стороны воины Ясона погуляли, куражась, по разоренной Колхиде. Художник слышит издалека. Вот и Анатолий Васильев знал, что будет амфитеатр и огромный зал-арена на манер греческой театральной чаши-линзы — пространство, монументально укрупняющее действие. И он точно знал, что нужен второй экран, сзади, за первым, чтобы сообщить всему действию некий мифологический размах. Но когда команда только приехала десантом в Страсбург смотреть эту чудесную площадку — большой зал, названный в честь моего любимца Кольтеса («Salle Koltès»), — когда только начали примеряться со своими видеопроекторами, осваивая пространство сцены, — сразу же стало ясно, что лишнего городить ничего не надо, что изображение можно просто положить на кирпичную стену в арьере, шириной шестнадцать метров, где волны и чайки разбрызгались мозаичными осколками, стали светиться красным изнутри, но главное — заворожили, обеспечили зрителю это странное головокружение, эту «морскую болезнь» и «качку», о которой поет Барбара (Barbara — между прочим, тоже вполне пришелица нашего, русско-еврейского происхождения), сетуя на свою коварную, обманчивую любовь.

Это второе море неожиданно открыло выход не просто в эпос, в мифологическое пространство, но и в некую метафизическую глубину, которая прежде не читалась в действии так явно. Все так же ведет свой монолог Валери Древиль, бледная до перламутрового блеска, обманчиво-хрупкая в своем сине-зеленом французского кроя платьице 60‐х, все так же жалуется на изменщика Ясона. Но в мерной каденции, всплесках и гулких повторах «утвердительной интонации» слышна не просто ярость и боль обманутой женщины. Такое ощущение, будто сам падающий вниз вектор этой мощной речи уводит в тот соленый предвечный океан, где на глубине плавают светящимися медузами последние смыслы, корешки еще не выдуманных мифов, первичные архетипы… Если хватит храбрости — зачерпнем горстями те изначальные образы, которые касаются нас всех. Выстраивая сценическую речь, как энергию, режиссер намеренно опирается на восточную традицию. Сейчас на проекте-репризе с ним вместе работает и мастер по тай-чи Илья Козин (актер и преподаватель из московской «Школы драматического искусства»), проводивший для Валери физические и энергетические практики как основу для тренинга вербального. Я-то, через кажущееся даосское посредничество, явственно слышу тут отголоски индийской метафизики, которую вполне успешно применял еще Ежи Гротовский (Jerzy Grotowski). Само пространство здесь раздвигается и выстраивается по осям благодаря гулкому звучанию гласных, сама вселенная постепенно развертывается (а кашмирские шиваиты прямо сказали бы — проецируется на воображаемый экран) благодаря сонорной, фонической материи. Гул первого звука, первого слога уже несет в себе электрический заряд, который в конечном счете обеспечит нам и появление мира, и сплетение желаний и поступков населяющих его живых существ — и конечное освобождение, наступающее в последнем пароксизме, в судороге очищающей страсти.

Меня не пускали целиком на физические и вербальные тренинги, но вначале я обычно приходила, чтобы уточнить с Валери какие-то французские термины (репетиции и уроки шли на русском языке в закрытом для посторонних режиме), а потом уж, если везло, затыкалась в угол — или слушала под дверью.

Вот эта девочка — стареющая женщина — брошенная Медея — совершает странные манипуляции со всякими подручными средствами — свинчиваются крышки с баночек крема, вылезают на свет какие-то притирания, компрессы, лекарственные средства, медные зеркала… Последнее усилие увядающей красавицы вернуть себе утраченную молодость? Напоминание о том еще волшебном креме на базе растолченного безымянного цветка, впитавшего в горах Кавказа кровь замученного Прометея, — о том креме, что сама дарила когда-то воину Ясону?.. Да не совсем… Медицинские процедуры? Обертывание мумии, погребальные обряды?.. Попытка склеить расползающиеся швы привычной реальности? Нет, скорее уж — отсылка к свисающей лохмотьями старой коже, из которой нужно выползти, последнее усилие змеиного тела. Медея, царица подземных вод, или ведьма и волшебница, которой ведь надобно же непременно — сменить шкурку! И тут же, и тут же — еще один образ, спрятавшийся в тени, но смутно просвечивающий, мерцающий. Индийская богиня Речи, Вач (Vāc), подружка и еще одна тень богини Эхо; змеиная энергия артикулированного слова, тот фонетический импульс, что рождает вселенную и упрямо, снова и снова распрямляется пружиной: золотая змея Кундалини (Kundalīnī). Она может впитать в себя все: мутную энергию желания, бесстыдный сексуальный импульс, яростную, пьянящую страсть ревности, — обернуть все это несколько раз кольцами, протащить сквозь туннель тела — и вывести наружу в виде светлого, трансмутировавшего всплеска. В виде поэтического слова. В обличье той страсти, что всегда права. Или — как говорил в традиции французского Запада — еще один брат по крови, маг и чаровник Антонен Арто (Antonin Artaud): «…разрешить или даже уничтожить все конфликты, порожденные противоречием материи и духа, идеи и формы, конкретного и абстрактного, переплавляя все видимости в одно особое выражение, которое должно быть подобным одухотворенному золоту» (Антонен Арто. «Алхимический театр»).

Царевна Медея продолжает свою колдовскую, чародейскую церемонию. Вот она медленно расстегивает, перебирая пальцами, пуговицы на французском платьице, спускает его с плеч, расстегнутое платье падает вниз, и мы видим на бледном животе мощный, призрачный фаллос (потом признается: «Я — ни женщина, ни мужчина! Я — Медея!»), эту точку приложения силы, которую она тут же прихватит разлапистой заколкой-крабом. Вот, наконец, она с чарующим простодушием предлагает это самое платье в дар: тот подвенечный наряд, что переходит в царском роде из поколения в поколение… Возьми, Ясон, ну право, ничего не жалко для твоей новой сучки! «Она обнимет твое тело будет плакать / На твоем плече порой стонать в упоении…» (в переводе с немецкого Ольги Романцовой). Платье варварки, шитое золотом Колхиды, промокшее от пота и крови невест — и замученных жертв, над которыми когда-то надругались похотливые воины Ясона, храбрецы-аргонавты… На нем же кровь с соленой морской пеной, кровь брата Апсирта, когда-то разрубленного на куски самой Медеей, чтобы уйти от погони. Мерным рефреном: «Ты должен мне брата, Ясон!» Но видишь — не помню зла, видишь — смиренно предлагаю свадебный убор твоей новой невесте. «Ты должен мне брата, Ясон!» И скинутое платье кружится в руках, танцует, прыгает из ладони в ладонь, ласкается к коже — чтобы в конце концов покорной собачкой устроиться у ног обнаженной Медеи. Туда же опускается и фаллос с этой щелкающей зубами заколкой, она высовывает его из-под себя и любовно заворачивает в смятый свадебный наряд — чем не подарок, чем не приданое для юной красавицы? И последнее усилие — как судорога оргазма, которая сводит руки в прощальном объятии, — из сухого платья, из нарядной подарочной «куклы» выжата огненная вода, семя страсти и семя смерти. В руках у Медеи револьвер, который сухим щелчком выбивает пламя из кремниевого огнива, — и вот уже огонь палит и жжет все на своем пути! Он горит в эмалированном тазу, но магическое действие отзывается содроганием во всем под-лунном, под-солнечном мире. И где-то далеко — или совсем рядом — горит дворец Креона, корчится в ожогах и язвах молодая красавица Главка, а с ними вместе подожжено и сгорит дотла все прежнее устройство мироздания.

И внутри всего этого — худенькое, птичье тело Валери Древиль. Эти горизонтальные полоски ребер поперек груди под ключицами: собственное тело как инструмент магии, как волшебная игрушка, как мандала, слои которой нужно правильно пройти, чтобы во вселенной нечто повернулось и развернулось по-новому. Тело, которое само используется как орудие, как полый канал для имперсонального голоса и как инструмент для обретения бессмертия. (Хорошо еще, что Валери не знает нашего Заболоцкого с его «Искушением»: «Дева ручками взмахнула, / Не поверила ушам, / Доску вышибла, вспрыгнула, / Хлоп! И лопнула по швам. / И течет, течет бедняжка / В виде маленьких кишок. / Где была ее рубашка, / Там остался порошок».) В совершенно новом своем составе, в новой, трансмутировавшей сущности она будет сидеть в конце представления (в трагедии, и в конце репетиции) внутри ослепительного света, в самом центре белого, а потом зеленого креста, сама как вытащенная на берег, еще дышащая рыба — живое напоминание о перенесенных страданиях.

Но пока — Медея-чаровница, Медея-ведьма, размешав хорошенько кочергой пылающие угли, оборачивает улыбающееся лицо к детям, покорно сидящим на крошечном кукольном табурете. Они связаны с ней пуповиной, веревкой — ее плоть от плоти и кость от кости. Медея — мать и нянька — играет с ними в лошадок, подтаскивает кукол к себе, обнимает, раскачивает в воздухе, наконец крутит над головой в страшной карусели… И вот уже ее ногти погружаются в их плоть… Но что там! — всего лишь крупа, что сыплется белесыми струйками из продранной мешковины! И крови-то, почитай, нету… В огонь, в огонь! В языки пламени, что слижут дочиста и прежние любови, и прежние иллюзии, и прежние отражения… На экране, на красной огромной стене, где на разные свои лады бесновалось и пружинилось живое море с чайками и рыбами, мы видим застывшее закатное солнце, которое сдвигается под взглядом обернувшейся Медеи. Желтовато-красный свет крови и страсти оборачивается угрюмым сумеречным горизонтом, а затем и вовсе рассыпается белым пеплом, льдистой пеной догоревшей страсти… Вот она, снежная глыба айсберга, которая становится могильной плитой прежней истории, прежнего сюжета. А значит, и концом всего нарратива, крепко завязанного на человечью психологию, на наши эмоции, реакции, на всю человеческую природу. Остается одинокая Медея в белом свете отгоревшей страсти. Остается последний из двух-трех реплик диалог. Древиль прочитывает с листа реплики Медеи и Ясона, начиная и заканчивая трагедию как репетицию. Ясон зовет ее по имени в последний раз. А она сидит перед нами, тихая, светящаяся изнутри, и продолжает бесконечно повторять: «Кормилица, знаешь ли ты этого человека?» Она остается с этой длящейся репликой на сцене, нагая, вплоть до ухода последнего зрителя. И видно, и ясно — с какой-то последней ясностью — это не женщина, обезумевшая после совершения чудовищного преступления. Это та волшебница, которая заново обрела покой, и чистоту, и невинность, бесстрашно пройдя через всесожжение, через огонь страсти, который обернут теперь на самое себя… И эта страсть, пройденная до конца, в последнем опьянении трансгрессии, собой же и выгорает, оставляя лишь чистый свет сознания, целомудренную свежесть и готовность заново участвовать в построении бесчисленных вселенных. Дальше — к истинному Отцу, Гелиосу, дальше — к новой истории и новой жизни. Дальше — к чистой странице, еще без текста, — не к той, заполненной рифмами и репликами, которую прежняя Медея засовывала себе в вагину на глазах у близнецов, — о нет, к ослепительно-чистой странице новой судьбы…

А теперь, пока последние зрители неохотно вытекают из зала, посмотрим еще раз: что же произошло. И чему мы были «свидетелями» (в терминологии Гротовского). Мы видим, как брошенной змеиной шкуркой пылится где-то в углу нарратив, история — даже если это история освященного веками мифа о Медее. Там же, со смятыми катышками бумаги, брошенными заколками и печальными ламентациями, сметены в кучу привычные психологические золотые ключики. Ну как же: оскорбленная женщина! Поруганная возлюбленная! Страдающая душа! Мимо, мимо… Все это безжалостно отброшено в сторону. Проговаривается великий миф. Но проговаривается так, что способ этого говорения оказывается куда более важным, чем хватающий за душу сюжет предательства или детоубийства.

Не буду здесь возвращаться подробно к уже изложенной здесь авторской теории «игровых структур», которые неизменно строятся от «основного события», от ожидания последней встречи, личной встречи перформера с судьбой и смыслом. Тут еще важнее другое: последовательная работа Васильева с интонацией. Не сюжет, не передаваемая картинка, — весь смысл спектакля записан на ленте голосовых вибраций. Не восклицательная (ах, эта «воздыхательная», преувеличенная, «театральная» интонация!), не нарративная кантилена, как мелодичная речевая «повествовательная» интонация… Здесь работает именно та мрачная, «нижняя», идущая долу интонация, названная им «аффирмативной», «утвердительной»: это интонация самой наэлектризованной «материи» звука, той корневой мантры («биджа-мантра» — bīja-mantra), которая в низком гуле, в распев слога «Ом» создает и разрушает миры, творит солнца и вселенные — и вместе с тем позволяет человеку — с его куцыми, мелкими чувствами, небольшими опытами — попытаться встроиться в этот резонанс. Вообще, восточная традиция (в самом широком смысле этого слова) — от восточного христианства исихастов и имяславцев до кришнаитских и буддийских практик теологии и эстетики — целиком завязана не на «аналогию сущности» («analogia entis»), но на «аналогию делания» («analogia actis»). Иначе говоря, дело не в том, чтобы понять нечто: понимание тебе ничем не поможет ни в жизни, ни в креативности, — главное тут — встроиться в эту попытку реального участия, будь то отраженное эхо самого звучания божественной вселенной или же постепенно выстраиваемое, тщательно культивированное умение пройти в параллель с миротворящим теургическим процессом. Все та же идея Арто, Гротовского и Васильева применительно к театру — важен процесс, а не результат; делание, а не понимание. Поэтапное прохождение ступеней ремесла, тщательная шлифовка профессиональных умений — только для того, чтобы построить ловушку, чтобы в эти силки добровольно полезла та самая блестящая Кундалини, та самая предельная страсть, которая — коли уж очень надо — умеет быть и такой разрушительной. Фонетические упражнения — не ради самой этой техники, но чтобы поймать вот этой аффирмативной петлей богиню Речи, которая расскажет тебе свои сказки и построит свои миры… «А кто охотник, кто добыча…» — ты ли, гордясь мастерством, правильно сколачиваешь свой скворечник, чтобы заманить туда птицу, — или это она, охотница, волшебница, умелица — завлекает тебя в свои тенета, чтобы, опьяненный страстью, ты уж никогда не ушел от нее прочь…

Антонен Арто, обожженный все тем же безжалостным голосом, твердил: «В восточном театре… сам этот язык, развертывающий все физические и поэтические следствия во всех планах сознания и во всех смыслах, необходимо вынуждает мышление выбирать те глубинные отношения, которые и можно назвать метафизикой в действии» (Антонен Арто. «Режиссура и метафизика»). Именно Арто требовал от театра той «алхимической сублимации», той трансмутации элементов, когда сама человеческая природа (со всеми ее физическими и психическими элементами, со всеми привычками, навыками и умениями) оказывается брошенной в огонь того первичного языка, «языка активного и анархического, где были бы преодолены обычные ограничения чувств и слов».

Собственно, вся работа Анатолия Васильева с архаикой, невольно основанная на традиции восточного театра, вполне пересекается с балийским соблазном Арто, с паратеатральными опытами Гротовского (которые, конечно же, напрямую отсылают нас к Индии). Для него самого это прежде всего техника речи, звучащего слова, акт речевого действия, который опирается на энергетические формы и упражнения у-шу и внутренние техники тай-чи. Когда звук рождается на скрещении лучей: на вертикальной и горизонтальной оси, которые как раз и строят вселенную, раздвигая пространство. Вертикальная ось и есть то самое «мировое древо» (arbor mundi), на которое все нанизано в мироздании — на это самое древо, перевернутое корнями вверх. И тут, на этом дереве, или в его дупле, или за его облако зацепилась чудная птица — наша Валери. Которая оттуда и вещает на разные голоса. (Опять в пример Заболоцкий: «Только маленькая птичка / Между солнцем и луною / В дырке облака сидела, / Во все горло песню пела: / Вы не вейтесь, звезды, розы, / Улетайте, жезлы, кубки, — / Между солнцем и луною / Бродит утро за горами!») Потому так замечательно раздвинулся этот мир вокруг Медеи — в Страсбурге это произошло, когда иное, второе изображение океана упало без всякого экрана прямо на кирпичную кладку задней стены, а уж в натуральном бруковском театре «Буфф дю Нор» («Bouffes du Nord») в Париже и того лучше — на старую, розовато-серую облезшую штукатурку этого поистине намоленного места — там, где под движущимся, колышущимся океаном само это гипсовое покрытие, казалось, все еще продолжало облезать под напором низкого птичьего заклинания…

Глава 10. «Рассказ неизвестного человека» в Национальном театре Страсбурга (TNS)

Новелла Антона Чехова (Anton Tchekhov)

Сценическая версия: Anatoli Vassiliev

Французский перевод сценической версии: Natalia Isaeva

Режиссерская постановка, общая концепция сценографии и света: Anatoli Vassiliev

Исполняют: Valérie Dréville, Sava Lolov, Stanislas Nordey и Romane Rassendren

Творческое сотрудничество, перевод: Natalia Isaeva

Ассистент режиссера: Hélène Bensoussan

Сценография: Philippe Lagrue

Свет: Philippe Berthomé

Костюмы: Vadim Andreev, Renato Bianchi

Реквизит, грим: Vadim Andreev

Художественное сотрудничество по движению и импровизации: Jerzy Klesyk

Съемочная команда фильма:

Режиссер: Anatoli Vassiliev

Главный оператор: Alexandra Kulak

Ассистент главного оператора: Alessio Nardin

Исполняют: Stanislas Nordey и Valérie Dréville

В период подготовки спектакля Валери Древиль являлась ассоциированной актрисой Национального театра Страсбурга (TNS).

Декорации и костюмы изготовлены в мастерских Национального театра Страсбурга.

Съемка фильма велась в сотрудничестве с городским советом Венеции, а также с Венецианской комиссией по кинематографу (Venice Film Commission).

Производство — Национальный театр Страсбурга (Théâtre National de Strasbourg).

Совместное производство: MC93 — Maison de la Culture de Seine — Saint-Denis, Théâtre national de Bretagne — Rennes, Théâtre de la Ville — Paris.

Премьера — 8 марта 2018 года в Национальном театре Страсбурга (TNS), гастроли в театре MC93 (Париж, Бобиньи) и в Национальном театре Бретани (TNB) (Ренн, Франция).

Жан-Пьер Тибода (Jean-Pierre Thibaudat): Через Орлова, того, кто предпочитает прятаться в книгах, и через Неизвестного, этого любовника «по доверенности», который в момент реального действия (убийства) как бы теряет свою силу, Чехов изображает портрет поколения, в котором многие, подобно Орлову, открыто бравируют своей иронией: «А твоя ирония?.. Я все это очень хорошо понимаю! — пишет ему Неизвестный. — Живая мысль свободна, она бодрствует, она любопытна и властна; для ленивого ума это невыносимо»… «Ты вооружил себя иронией против жизни — назови это как хочешь — и твоя испуганная, робкая мысль больше не осмеливается прорваться сквозь барьеры, которые ты ей навязал». Это отредактированный текст перевода Эдуарда Парая (Edouard Paraye); текст же, который на деле использован в спектакле, остался неопубликованным, — он показался мне гораздо более нервным.

Ничего реалистичного в оформлении: длинная стена, в которой прорезана центральная дверь, а с каждой стороны мы видим еще две двери, — это как бы специальное устройство, обеспечивающее разнообразие и плавность движений. Вдоль стены в два ряда расставлены пустые бутылки из-под шампанского. У каждого тут найдется свое толкование. Восемь столиков будут по очереди вынесены на подмостки и на авансцену, равно как и стулья, доставлены сюда попарно…

Именно там, на авансцене или же на арене перед публикой, тело Зинаиды взрывается радостью, восторгом, свободой, когда она оставляет своего мужа, чтобы поселиться со своим любовником, и тот ведет ее в танце — плотском обладании. Впрочем, можем ли мы так сказать — Орлов на самом деле не танцует, а топает по земле, как нервный конь, — Зинаида даже говорит специально о его «лошадином смехе». Это физическое разделение и соединение танцующих тел — оно будет постоянно возвращаться как все более ослабленное эхо и станет одним из таинственных и очевидных контрапунктов, которые Васильев навязывает нам почти силой. Есть и другие, еще более загадочные моменты. Это танец, посредством которого Зинаида наконец обращается к небу, танец возвышения, чистоты…

Стоит ли говорить, что именно Валери Древиль здесь освещает роль изнутри и показывает двойственную натуру своего воздушного персонажа — она одновременно игрива и решительна, когда сталкивается со своим «Жоржем» (Орловым); сидя за столом, она выкрикивает упреки и предложения с той самой «утвердительной» интонацией, которой ее научил Васильев? Она даже на расстоянии как бы поражает того, кого все еще любит, выплевывая чай с молоком, как шаманка, когда его больше нет рядом… Все из той же иронии, возможно, из игры, будет разбрасывать золотые монеты, выигранные в казино Монте-Карло или Венеции, — с той же легкостью, как мы бросаем крошки голубям… Она из тех, чья жизнь становится лотереей, где можно промахнуться со всеми выстрелами, кроме последнего, если уж ты решил покончить со всем. Иными словами: если ты решил действовать.

«Anatoli Vassiliev emmène Tchekhov au paradis» («Анатолий Васильев приводит Чехова в рай»). «Le Balagan», 26 марта 2018 года

Разметка страсти: любовный треугольник как знак судьбы

Здесь заметки прямо по горячим следам: всего несколько дней, как вернулась после всех наших гастролей. Ну, пора, что ли, поговорить и об этом спектакле — которым занималась с лета, с которым больше всего было связано тревог и напряжений. Теперь есть смысл написать, поскольку спектакль продолжал расти и меняться — даже после отъезда Васильева. Там изначально была уже вставлена такая порождающая матрица, разворачиваясь, пружинила — сама и подталкивала актеров — сама.

Начало репетиций чеховского «Рассказа неизвестного человека» было назначено на ноябрь. Но еще раньше, в октябре, небольшая съемочная группа с оператором Сашей Кулак и ассистентом (а заодно и гондольером) Алессио Нардином (Alessio Nardin), вместе с Васильевым и двумя актерами — Валери Древиль (Valérie Dréville) и Станисласом Норде (Stanislas Nordey) выезжала на три дня в Венецию, чтобы снять там черно-белый, немой, «любительский» фильм о счастливых прогулках в гондоле по каналам и лагуне… В октябре было уже холодно, актеры дрожали в своих нижних белых рубашках «fin du siècle», зато освещение постоянно менялось, а солнце по своему осеннему капризу бродило между тучами, как хотело. В это же время Васильев завершает монтаж и фестивальную подготовку своего полнометражного фильма, снятого в Италии на документальном материале. Этот его минималистский «Осел», по существу, основан на том же принципе, что и прикладная лента, снимавшаяся для спектакля: здесь и опыты с разведением текста и изображения, и особый минималистский ритм, напоминающий индийскую «рагу» (rāga) с ее бесконечными повторами и вариациями, которые в конечном счете поднимают напряжение, ведут к выплеску энергии во всхлипе катарсиса.

Критики всегда подчеркивают, что Чехову трудно давался этот «Рассказ неизвестного человека». Он несколько раз переписывался автором, несколько раз менял название. Повесть вышла в «Русской мысли» в двух выпусках — февраля и марта — 1893 года, причем даже перед самой публикацией Чехов долго подыскивал подходящее название; из письма, адресованного Любови Гуревич, мы знаем, что первые наброски относятся еще к 1887 году, да и в переписке с издателем одним из вариантов заголовка были как раз «Восьмидесятые годы»… Посередке, как известно, лежит подвижническая поездка на Сахалин — и именно там Чехов встречает главного вдохновителя для образа своего центрального персонажа — народовольца и политкаторжанина Ивана Ювачева, мичмана имперского флота, любителя корабельных походов за три моря, будущего отца знаменитого обэриута Даниила Хармса… Да и сам Чехов возвращался с Сахалина кораблем, заходившим в Гонконг и Сингапур, в Коломбо и Порт-Саид…

Вот и Васильев служил когда-то на Тихоокеанском флоте, Ювачев же был картографом и метеорологом (и бунтовщиком — а потом православным писателем). Неизвестный в благословенных Ницце и Венеции вспоминает о путешествии вокруг света, ему, пожалуй, ближе не французские книжки, но тропический лес и восход солнца над Бенгальским заливом… Разомкнутый мир, гнутый, круглый шарик, где западная цивилизация вдруг ухает, проваливается куда-то в мутную пелену Востока. Если уж выбирать — после неудачных революций и съедающих сердце разочарований, — где мы, куда плывем, напрасно вспоминая о том, как — было время — «иные парус напрягали»…

И для Васильева вся история кружения рядом с этим материалом и сюжетом заняла несколько лет — после неудавшегося проекта с парижским театром (Théâtre de la Ville) он выбирает в качестве рабочих текстов несколько поздних, как бы «достоевских» по духу рассказов Чехова (не только «Неизвестного», но и, скажем, «Дуэль»), — они прямо шли в практику его венецианских занятий с молодыми итальянскими актерами и режиссерами в проекте «Острова педагогики» («Isola della Pedagogia»). Потом эта работа была продолжена во время артистической резиденции во Вроцлаве, в Институте Гротовского (Institut im. Jerzego Grotowskiego), где Васильев параллельно занимался «Рассказом неизвестного человека» и мало ставившейся, почти неизвестной пьесой Пиранделло «Прививка» («L’Innesto»). В этих своих странствиях он уже сделал предварительный набросок сценической адаптации «Рассказа».

Я видела первоначальный вариант тогда же, но настоящая работа свалилась, пожалуй, с ноября 2017 года: и речь шла не просто о переводе на французский и доработке текста с актерами. В конечном счете этот «вариант для сцены» втянул в себя множество других параллельных отрывков — из чеховского «Платонова», из Захер-Мазоха и маркиза де Сада, из Достоевского, из французских воспоминаний Петра Кропоткина. Да так еще, по мелочи, хотя бы из Грибоедова…

Для меня это лоскутное одеяло, служившее нам парусом, казалось вполне близким, пожалуй, даже узнаваемым… Вообще Васильев в изгнании — уж не знаю толком, в послании или же просто в путешествии — особая история… у этой лодочки оказался свой маршрут. Почти исключительно западный материал: маркиз Буайе д’Аржанс (повлиявший на того же де Сада), две пьесы Маргерит Дюрас, возобновление «Медеи» Хайнера Мюллера — или вот этот Чехов, обожженный солоноватым ветром странствий, выламывающийся из уютного мира запущенной усадьбы, плюшевых гардин салона, чаепитий и обветшалых, но таких близких и привычных европейских идей просвещения на русский лад.

Я уже говорила о внутреннем сходстве этих «спектаклей странствий», рожденных в скитаниях и из скитаний.… Пока Васильев оставался в стерильных пространствах своей московской «Школы драматического искусства», пока его метафизика питалась в основном православной теологией и православной же эстетикой, путь был ясен: вверх, в возвышенный, разреженный воздух игровых структур и вербального тренинга, в линейные правила чистой Речи… Но во Франции, где слово издавна почитаемо иначе и по-другому, где риторика звенит и отзывается слишком холодным эхом, ему вдруг захотелось вернуться к своим первым опытам и первичным умениям.

Когда мы собрались в ноябре к началу репетиций, на которые нас благословил в своем парижском зале Национальный театр Страсбурга (Théâtre National de Strasbourg — TNS), первые полтора месяца текст инсценировки существовал просто как некая референтная точка, материал для домашнего чтения и обсуждения… Станислас Норде, игравший Неизвестного, все никак не мог сбросить с себя бремя директорских и гастрольных обязанностей (да к тому же в это время тяжело болела и умирала его мать, замечательная актриса Вероник Норде — Véronique Nordey). Короче, работала одна пара, один дуэт: Валери Древиль, давняя знакомица Васильева, сыгравшая еще в «Маскараде» и «Амфитрионе» в театре «Комеди Франсез», и ее партнер Сава Лолóв (Sava Lolov), работавший с Васильевым в многочисленных стажах и мастер-классах начиная со «Школы мастеров» (École des Maîtres) в Вербье. Для обоих такое мощное обращение к психологическому этюду было в новинку: Сава скорее любопытствовал и понемногу пробовал ситуативный этюд в прежних своих опытах, а Валери занималась прежде всего вербальным тренингом, на котором держались и ее Алкмена, и, конечно же, Медея. Но тут мы начинали с «Платонова» — этой странной ранней пьесы Чехова, которую сам он забросил на долгие годы. Многофигурная история, где теряешься среди множества персонажей: словно попадаешь в какую-нибудь из нынешних пьес француза Мишеля Винавера (Michel Vinaver) или немки Деи Лоэр (Dea Loher), где читатель вечно путается в репликах и отношениях, где нет и следа кристальной выверенности и балансировки чеховской классики «больших пьес». Но вот эта рыхлость, мутность, взаимная диффузия персонажей как раз и была интересна Васильеву в его упражнениях с актерами.

Для меня наблюдать это со стороны, да что там: позволять потоку энергии проходить насквозь, трогать актеров случайными словами, пытаться угадать скрытые пружины отношений, которые Васильев предпочитает держать в сумеречной, полусекретной зоне, — всегда какой-то особый кунштюк, цирковой фокус, нечто сродни истинной магии… Нам приходил помогать Ежи Клесик (Jerzy Klesyk), польский актер, давно практикующий во Франции: он поддерживал этюды чисто телесными импровизациями, которые позволяли делать еще один заход к освоению человечьих «отношений», когда все связи прорабатываются параллельно также и на уровне физических взаимодействий, когда говорит и ведет тело — тут первичен даже не собственный импровизационный текст «предлагаемых обстоятельств», но просто тело со всеми его капризами, неожиданными взбрыкиваниями, странными поворотами. Платонов, раздвоившийся, в конечном счете распавшийся на сластолюбца и гедониста Орлова и уставшего, опустошенного «идейного» убийцу — то есть самого Неизвестного. И Зинаида Федоровна, сплавленная из наивной открытости нежной дурочки Софьи Егоровны и открытой же чувственности «генеральши» — Анны Петровны. И странные, почти психоделические «опыты» этюдов, где связи рождались из реального скрещения жизненных энергий; не из какой-то мифической «психологии русской школы», но из вполне натурального, сфокусированного, насквозь пробивающего луча ενέργεια исихастов, страстного трепета шиваитской «шакти» (śakti) — той последней страсти, которую и в жизни-то каждый из нас слышит лишь изредка, отчасти, но — раз услышав — не в силах больше забыть. Когда актера ведет прежде всего тело, когда — еще до всех «чувств» и жизнеподобных эмоций, — словно под большой лупой, генерируется энергия черного солнца, прожигающая ткань существования насквозь. Тело как большая собака-поводырь, ведущая за собой все остальное: и будущие слова, и концепты, и ту самую «метафизику», которая, как оказывается, зависит все от того же дуновения, от того же сквозняка жестокой и неумолимой страсти. Только здесь выходит наоборот: это слепая собака-ищейка ведет за собой зрячего — того, кто, как считается, умеет так убедительно рассуждать, строить такие хитросплетения идей, подниматься до разреженных высот духа…

Тут от актера требуется прежде всего храбрость, своеобразное бесстыдство, умение раскрываться до донышка, — он ведь никогда не знает толком, куда его выведет этюд. Можно идти вплоть до эротики, граничащей с порнографией, или же до реальной истерики, или до границ накатившего вдруг полузабытого образа, сновидческого морока, который застигает тебя врасплох… Потому этюд — это практика достаточно интимная, основанная на абсолютном доверии между мастером и учеником. Когда смотришь на французских драматических актеров, на сцене — даже в момент объятия — тела словно проложены целлофановой пленкой, стерильны и дезинфицированы в своей страсти. А тут, в этюдной практике, рефлексы которой сохраняются потом и в самом спектакле, абсолютно ощутима прежде всего эта взаимная тяга партнеров: даже на расстоянии происходит как бы телесная, чувственная диффузия, смешение, скрещение плоти. Физиология, которая потом чудесным образом замыкается на дух. Какая уж там психология, которой вроде бы обучает этюд! Сентиментальность там и не ночевала. Грубое вторжение плоти в сферу духа. Грубое вторжение духа в мир плоти… Вместо изысканной инсталляции — живой, рыхлый мир, разогретый дыханием жизни…

Репетиции шли дольше обычного — Васильев выторговал себе три полных месяца работы. Он с самого начала хотел найти некий обходной путь, чтобы вычленить, насильно вырвать драматическое содержание из неспешного нарративного текста. Лучше всего тут подходил «Платонов» — ранняя пьеса Чехова, которая казалась чересчур странной даже современникам — слишком уж много там персонажей, слишком уж дикие, немотивированные страсти их связывают. Вот этому самому «Платонову» мы отдали полтора месяца работы — и только после переезда в Страсбург, уже в репетиционном зале TNS, начались подробные занятия собственно «Рассказом». «Платонов» у нас работался в переводе Андре Маркóвича (André Markowicz), главного французского переводчика русской классики от Достоевского до Чехова, а «Рассказ» предполагалось начинать на основе последнего французского издания повестей Чехова, но из этого плана так ничего и не вышло… Буквально с самого начала нам пришлось безжалостно перекраивать все существующие французские версии. Предлагая свой вариант текста инсценировки, я так и не смогла (как предполагала прежде) сделать нечто вроде правленой нарезки или компиляции из существующих переводов. Все-таки французская традиция слишком сглаживает и полирует русских авторов, она как бы вежливо усредняет, уплощает и лексику, и внутренний, глубинный смысл повествования. Васильеву нужен был Чехов почти буквальный, резкий и грубоватый, с неловкими шуточками и какой-то медвежьей неуклюжестью. Редактируя текст инсценировки, мы вместе с режиссером и актерами прочитывали самые сложные места, а я старалась предлагать как раз прямые, самые буквальные варианты перевода (и чаще всего именно такие шероховатые и резкие куски оставались в окончательной версии). Вышел у нас в результате Чехов с центром тяжести, заметно сместившимся в сторону Достоевского (причем с явными лебядкинскими интонациями), Чехов грубовато-земной, terre-à-terre, но — как ни странно — куда больше пригодный для трансляции метафизических идей. В скобочках скажу, что в парижских упражнениях-этюдах, продолжавшихся до самого конца января, Станислас смог принять участие лишь полтора месяца спустя. Потому и Неизвестный, задуманный как странное сочетание, слияние колеблющегося неврастеника Платонова и холодного, легкого убийцы-мистика Осипа, вышел таким недоделанным.

Существенно переменилась и композиция всей вещи — скажем, «Пролог» Васильев перенес в середину спектакля, разорвав нарративное течение действия необъявленным антрактом. Изначально у нас предполагалось шесть глав (четыре — с графом Орловым и две — с Неизвестным, «Пролог» Неизвестного и «Эпилог» как встреча двоих мужчин уже после смерти Зинаиды). Про Васильева-то я все прекрасно понимаю: ему хотелось вначале показать вживую, дать зрителям ощутить нечто в опыте, оставив смыслы размытыми, а действие — отчасти неясным и загадочным. Станислас с большим трудом встраивался внутрь этих конструкций. Сам он, даже в Пиранделло, даже пытаясь справиться с Хандке или Тарковским, привык подробно объяснять своим зрителям, что и зачем происходит на сцене. Он так и не смог полностью довериться Васильеву, пойти вслед за ним внутрь лабиринта, где волей-неволей продвигаешься на ощупь, где новый поворот за угол всякий раз означает потерю равновесия и устойчивости… «Пролог» Васильеву виделся куда разнообразнее… Пятую же сцену (договор и побег Неизвестного и Зинаиды) ему в конечном счете пришлось сократить до нескольких реплик.

Пока — посмотрим сам этот расклад «Рассказа неизвестного человека», каким он привиделся Васильеву, неустанно твердившему нам о трех ипостасях свободы: это свобода как концепция безудержного и внеморального, хотя и достаточно комфортного, элегантного наслаждения (граф Орлов), свобода как энергия самоубийственного протеста (Неизвестный) и, наконец, свобода как любовь, способная на последнюю степень открытости (Зинаида).

Вот граф Орлов с его теорией наслаждения, со свободой, которая толкуется прежде всего как удовольствие от преходящих, текучих жизненных моментов: «Так гладят кошек или птиц, так на наездниц смотрят стройных…» — Орлов, этот русский Дон Жуан северного извода, действительно в чем-то очень похожий на Платонова из ранней пьесы Чехова (или даже на более позднего Иванова). Любитель вина и книг, ценитель прекрасных женщин, более всего дорожащий своей независимостью от любых связей и привязанностей. Орлов, казалось бы, надежно прикрыт и защищен всепобеждающей иронией: к нему не пробраться, его не уколоть, не задеть, не ранить. Но если ты так надежно закрыт — муха не пролетит, женщина не раздрызгает неосторожное сердце, невзначай порвав его на куски, — может, внутри уже и нечего защищать? Может, все давно ссохлось и скукожилось, а где была живая материя души — там давно муляж, сдувшийся от недостатка применения? Есть как бы его оборотная сторона — Неизвестный, вначале предстающий перед нами в образе лакея, в униженной и презренной личине зависимого раба. А на самом деле — это черный рыцарь, на манер Савинкова благородно служащий делу революции. Где ради общего блага (не для себя, о нет — для всех униженных и оскорбленных!) необходимо скрываться, заметать следы и — главное — убивать, убивать, убивать… Где вершина служения — это бескорыстная и опасная работа, которую нужно делать возможно лучше. И опять-таки: в конце нашего рассказа мы видим человека усталого, опустошенного, выжатого досуха, как лимон, — человека, разочаровавшегося и в своих идеях, и в том жизненном пути, который сам он выбрал… Казалось бы, мужчина, превратившийся в разящий меч, — он заведомо бесконечно прекрасен, бесконечно притягателен, — совсем как блестящий дамасский клинок. Но что сделать, если и сталь потускнела, и режущее лезвие вконец затупилось…

А между ними — даже не стороной такого треугольника, но скорее точкой посередине на этой натянутой струне, меж двух противоположных полюсов — девчонка, глупая девчонка, несмотря на все ее замашки и привычки избалованной барыни. Зинаида Федоровна, Зинка-корзинка, взбалмошная, наивная, страстная и фантазийная. Уж не особого ума или тонкости, почти без образования (Захер-Мазоха, к примеру, точно не читала!), но имеющая иной дар, более редкий, — дар, чаще свойственный женской натуре, чем сумрачному мужскому духу, — имеющая способность самозабвенно отдаваться. Живущая в состоянии какой-то болезненной, глупой открытости… Умеющая воспламеняться от идей, а потом переносить всю эту дурацкую страсть на человека, на мужчину, от которого зажглась, которым обожглась… Страсть к идеям, влюбленность в них, которая потом невзначай перебрасывается, переползает и на мужчину, рассказавшему ей об этих идеях. И любовь, которая своей мощью могла бы спасти и радикального гедониста, и идейного убийцу… не спасает только человека уставшего, изверившегося… Любовь, которая тоже на свой лад подобна религиозному служению — было бы только кому служить!

Сам спектакль как бы продолжает последнюю серию экспериментов Васильева, которые отчасти начинались еще с Еврипидовой «Медеи», поставленной с греческими артистами в античном Эпидавре, с венгерской Дюрас (там, в Капошваре и Будапеште, он ставил «Целые дни напролет под деревьями»), но прежде всего — в «Музыке» и «Второй музыке» во «Вье-Коломбье» два года назад. Это какой-то совсем новый Васильев, с удивительным упорством конструирующий свою лестницу Иакова — вертикальный мостик между землей и небом, по которому свободно поднимаются уже не ангелы, но мы, зрители — если, конечно, актеры в состоянии указать нам путь. Собственно, поэтому-то ему и нужны были этюды с их опытом психофизического раскрытия, обнажения, чтобы потом на этой базе — телесного, чувственного, бесстыдно эмоционального — выстроить дорожку в игровые структуры, в метафизику, в попытку квазирелигиозного визионерства… В этом смысле два действия нашего четырехчасового спектакля — это как раз такое путешествие: не нарративное изложение некой истории, пусть и искусно слепленное, но путь выше, еще выше, за горизонт, за черту смерти и возможного воскресения.

Болотистый, промозглый Петербург — и солнечная, беспутная Венеция, тот далекий рай, который не спасает. И как во Франции 68‐го года — крепкий коктейль из радикальных, революционных идей и раскрепощенной сексуальности. И так же, как повсюду на свете, — горькое похмелье, утонувшая утопия, рай, из которого уходишь сам — без спутника и даже без вылинявшего змея уже забытых искушений…

И тогда же, еще в парижский период репетиций, Васильев придумал свою сценографию спектакля, которая с небольшими вариациями повторялась затем и на основной сцене TNS, и на гастролях в Париже (в Бобиньи — «MC93» — у Ортанс Аршамбо / Hortense Archambault) и в Ренне (на Национальной сцене Бретани — Théâtre National de Bretagne — у Артюра Нозисьеля / Arthur Nauzyciel). Кто видел зал, названный в честь Кольтеса, — основную сцену ТНС, которая чудесным образом сыграла в новой версии «Медеи», тот помнит и рабочую, звучную акустику, и самое разумное, гармоничное соотношение сцены и зала. Вот это соотношение, вот этот классический баланс Васильев поломал и переделал. Сцена спустилась и достроилась в зал, развернулась и разомкнулась навстречу публике. Васильев, по существу, сконструировал давнюю свою мечту — своего рода синтез «итальянской» сцены и греческого амфитеатра с рисованным задником. Перед нами — тройственное деление пространства: полукруглая орхестра (арена), просцениум, на который актеры поднимаются по ступенькам, — он отделен от пространства в глубине невысокой белой стеной с тремя дверями, и, наконец, скена, которая лишь частично открыта взгляду — о некоторых событиях мы можем лишь догадываться, как бы незаконно подглядывая в эти проемы. Сквозь двери (когда они открыты) и поверх деревянной стенки нам видно огромное панно. На самом деле тут висят — одно поверх другого — целых два монохромных полотна как две гигантские почтовые карточки оранжево-кирпичного Петербурга, а потом и солнечной, желтой Венеции. Каждое из полотен соединялось из широких полос шелка, свободно скрепленных шнурами, но способных тихо колыхаться от ветра мощного вентилятора — и внезапно падать, обрушиваясь вниз с шелковым шорохом парусов или тяжелых штор. За двумя этими занавесами были собраны строительные леса из бамбука: довольно разлапистая, свободная конструкция, еще недостроенная, как бы уходящая вверх. Ярусы здесь соединялись легкими приставными лестницами (прямо-таки с картин Эшера), а поверх всей конструкции угадывались очертания то ли масонского, то ли греческого треугольника, скреплявшего весь каркас… Мы еще увидим эти леса в «Эпилоге» как бесстыдно обнажившийся скелет самого действия.

В зал вынесен белый полукруг орхестры (арены), так что зрители, окружавшие полукольцом предложенное им зрелище, оказывались в опасной и действенной близости от актеров, игравших буквально в одном-двух метрах от обескураженной французской публики. Часть действия проходила на просцениуме — то есть прямо перед тремя дверями в невысокой белой стене-перегородке; двери эти открывались вглубь скены (там начинались или продолжались некоторые эпизоды, лишь частично открытые нашему взгляду).

На арене же прямо перед публикой уходил вверх девятиметровый сложенный синий зонтик — вроде тех летних конструкций, что сдаются отдыхающим за сколько-то лир на итальянских пляжах… Своего рода высокая корабельная мачта, — то ли шест стриптизерши, то ли знак положенных героям странствий, — он одновременно дает нам образ того мирового древа, что воздвигается в Индии во время ритуальных театральных празднеств. По существу, это ось мира, вокруг которой многочисленные миражные тела рассказывают свои восточные сказки. Такое мировое древо задает обычно парадигму тройственной вертикали, делящей вселенную на горний, срединный и нижний мир. Ну а структура греческого театра (или храма) с его тройственным делением пространства по горизонтали тотчас же наглядно узнаваема для понимающих зрителей — свидетели действия уже подсознательно ждут именно развертывания трагедии, а вовсе не пересказа некой повестушки, завязанной на салонную драму.

Никаких диванов или буфетов, обозначающих буржуазную гостиную. Вся мебель, которая по ходу дела выносится на просцениум (и остается там стоять до самого конца спектакля), — это легкие столики да плетеные или перепончатые стулья… Легкие знаки препинания: почти неуловимая, бегло отстукиваемая морзянка быта (или бытия), производившая такое ошеломляющее впечатление в васильевских постановках пьес Дюрас — и вновь понадобившаяся в, казалось бы, куда более плотной житейской вязи Чехова… И вновь — теперь уже вместе с многочисленными кофейниками и крошечными чашечками — выполняющая особую роль. Не реквизита, но значков нотной партитуры, отбивающих ритм и ведущих свою мелодию…

В разработке сценического декора Васильеву помогал Филипп Лягрю (Philippe Lagrue), нынешний технический директор «Старой голубятни» («Vieux-Colombier»), уже участвовавший в сценографических решениях «Амфитриона» и «Второй музыки». На свете в TNS с Васильевым работал молодой художник Филипп Бертоме (Philippe Berthomé), который довольно быстро понял, что на сцену в конечном счете обрушатся световые потоки целых групп прожекторов холодного или теплого спектра — прожекторов, которые едва ли оставят место тонкой нюансировке чеховских «психологических» образов. А костюмы разрабатывали два уже привыкших к васильевским причудам костюмера: для Петербурга — Вадим Андреев (прежде работавший в «Школе драматического искусства», а совсем недавно строивший костюмы и модель китайского львенка для васильевского же Хемингуэя), ну а для Венеции — Ренато Бьянки (Renato Bianchi), обычно обшивающий все парижские премьеры Васильева. Условный эскиз жизни уже проступал наброском в этой странной монохромной одежде — отчасти следовавшей в силуэтах историческим образцам, но сохранявшей единый колорит для всех персонажей: бледно-болотистый, зеленоватый для петербуржских интерьеров — и светло-бежевый, песочный для морского берега Венеции.

Вот так и начинается вся сценическая игра. Два стула на пустом просцениуме (прочие мелочи нарастают позже, постепенно, по мере развертывания действия). Распахивается боковая дверь слева — и перед нами, совсем рядом, сбежав по лесенке на арену, уже начинает свой нервный и сбивчивый рассказ Зинаида Федоровна. В первый раз в своей сценической практике Васильев решил ввести физическое действие актеров (не разученные и фиксированные «па», но всякий раз свободную импровизацию, когда за актера говорит его тело и психика) в сам драматический рисунок спектакля. Зинаида пару раз обходит арену по периметру, почти задевая зеленоватыми юбками колени сидящих зрителей; вот она резко останавливается — взмахивают, взлетают вверх руки, переламывается тело, есть прежняя память, есть бьющаяся жилкой энергия страсти и простодушия — и вот уже начинается одинокий танец? да нет, не танец, но та стенографическая запись прежней истории — романа ли? любовного соблазна и смешной светской сплетни? скандала? — чисто женской истории полудевочки — этой наивной «новой женщины» восьмидесятых, увлеченной то ли мужчиной, то ли «прогрессивными» идеалами… А чуть сверху на нее — с восхищением и легким раздражением — уже смотрит Орлов, сам не ожидавший, что она и впрямь вот так бросит мужа, привычную жизнь, положение в свете ради призрачной и преходящей страсти, с которой сам он так легко умеет управляться.

Дальше, по мере развертывания сюжета к этим странным движениям на арене, в непосредственной близости от ошеломленных зрителей, присоединится и Сава. У простых, грубоватых слов вдруг появляется двойное дно, еще одно измерение, когда Зинаида все больше раздирает себе сердце в этой незадачливой любви, а Орлов — несмотря на тщательно возведенные защитные барьеры — становится виден насквозь и в своем эгоизме, и в несомненном мужском шарме, и в каком-то отдаленном предчувствии трагического надрыва… В этот петербуржский период попадают первые четыре сцены спектакля, когда в течение полутора часов нам рассказана смешная и банальная история внезапно вспыхнувшей страсти и ее угасания в череде мелких стычек и житейских пустяков. В дыме русских папирос и запахе крепкого кофе посреди ночи (вспомним Раневскую! — это Россия не чая, но кофе), на фоне длинного ряда пустых бутылок у белой стены… Скучная, чисто чеховская история? Ну не совсем… Не забывайте: она расписана иначе в этой партитуре, слова и для самого Чехова мало что значат, но здесь — вся подкладка вывернута наружу, мы видим, как сшиты эти грубые швы страсти, как разрядами пульсирует животная энергия — и впрямь энергия живота, висцеральная энергия, лежащая в подложке всяких человеческих связей. Пока те не станут рваться, а в расползшиеся швы не станет пробиваться энергия иного мира, иного сна, иного звучания голоса. Зинаида размахивает ножом, ест грушу, ссорится, мирится, но уже, кажется, понимает — жизнь ее в этом доме подошла к концу. (На сцене среди прочего реквизита, совсем как в «Караваджо» Дерека Джармена, сам собой вдруг появляется неловкий, слишком громоздкий нож.) Меняется и сама Зинаида — она как-то стремительно взрослеет и осознает себя.

Все четыре первые сцены Неизвестный молча прислуживает этим любовникам-аристократам рубежа веков, вывозя бесчисленные столики с чашечками как знак бесконечных бессонных ночей с кофе и папиросками, с книжками, с картежными встречами… И первый раз за все время, сквозь раскрытую дверь на сцене мы видим, как лакей опускается вниз, помогает хозяйке обуть ботиночки и впервые осторожно трогает ее ножки… И вот уже она понапрасну стучится в закрытую дверь к Орлову, а потом уходит за кулисы — просто за выгородку: эта пьеса для нее кончилась.

Надо сказать, что французским зрителям страшно нравился такой феминистский поворот, неожиданный для Чехова, относившегося к женщинам скорее с легким пренебрежением, со снисходительной симпатией. Но тут, в спектакле, мы видим иное: ту оборотную сторону гобелена, про которую говорил еще Торнтон Уайлдер, — как если бы нам случилось подсмотреть то, что обыкновенно остается скрытым по эту сторону земного существования. Герои снова и снова проговариваются, спускаясь на арену и позволяя реально зажечься этому язычку пламени, позволяя услышать, ощутить этот сквозняк (как говорит Орлову Зинаида: «Да, я молода, Жорж, ужас как молода!.. Так ветром во мне и ходит эта молодость, так и свищет!..»). И тут же: «Холодно! Холодно!» Потому что живому человеку страшно бывает ощутить внутри себя напор той жизни, которая на самом деле есть не просто симпатичное и трогательное влечение к телесным пустякам, но тот последний порыв, что послужит то ли трамплином, то ли волной, выносящей живое существо на иной берег. А чувственным сопровождением к этой нехитрой истории, к тянущейся канве отношений служит навязчивая до обсессии мелодия «Adagietto» Густава Малера — тот цепляющий за сердце мотив, что Висконти уже подарил нам всем как мечту о Венеции, ту последнюю мечту, с которой как-то легче и утешительнее гибнуть.

Для Васильева здесь (как и в спектаклях по пьесам Дюрас) важно было соединить два типа структур, прежде не существовавших для него вместе так естественно. Показать ту лестницу Иакова, по которой бродят и толкаются вовсе не ангелы, но все мы, грешные, — независимо от своих намерений или желаний. Если энергия страсти нарастает — не важно, с каким знаком, — значит, цепляясь за перекладины, волей-неволей карабкаешься вверх. Меняется тембр голоса, меняется телесный рисунок, обрывистыми, обугленными по краям делаются очертания самого мира, который теряет плотность и мясистость. Теряет вязкую тяжесть и прелесть деталей, почти расползается по швам… Боюсь, что, когда говорят о мотиве «живой жизни» в поэтике обыденности у Чехова, обычно не видят этой страшной оборотки (скажем, в небольшом рассказе «В ссылке» приблизительно того же времени, что и «Неизвестный» (1892), где татарин говорит скептику и цинику Толковому: «Бог создал человека, чтоб живой был, чтоб и радость была, и тоска была, и горе было, а ты хочешь ничего, значит, ты не живой, а камень, глина! Камню надо ничего и тебе ничего… Ты камень — и Бог тебя не любит»).

Дальше все течение человеческой, «жизненной» истории резко ломается. Чехов как-то чудовищно накреняется, и его стилистика смещается ближе к Гоголю или Достоевскому, а то и к Кафке. Станислас выходит со своим «Прологом» в обычной одежде, в потертых джинсах, как бы пытаясь при полностью зажженном в зале свете рассказать реальным зрителям историю своего персонажа, убийцы-террориста, который на самом деле пытался всего лишь подобраться к своей будущей жертве — отцу Орлова, знатному вельможе. Этот длинный монолог, лишь проясняющий задним числом то, что мы и так уже увидели и ощутили, соединяет первое и второе действия всего спектакля. С арены Неизвестный поднимается на просцениум и по ходу дела на удивление споро и ловко собирает стоящие у стены бутылки в белую сетку. Та бесконечно растягивается, у нее отрастают руки и ноги — и вот уже бывший лакей волочит за собой огромную фигуру человека, выросшего внутри сетки из горы собранных бутылок. Неизвестный усаживает страшную куклу на высокий стул, привязывает ее к спинке и вдруг — мгновенно преображаясь в темного убийцу с его отработанной кошачьей пластикой — быстро прицеливается и стреляет… С этого момента меняется ритм, меняется свет, на заднем плане обрушивается вниз гравюрка с почтовой карточкой Петербурга — и мы попадаем в иную историю, над которой более не властны «психологические» механизмы нормальных причинно-следственных отношений.

Пока мы тренировались в TNS вместе со всей командой (и, прежде всего, с нашим реквизитором Максом и с Вадимом Андреевым, который так или иначе выправлял все элементы перформанса, задействованные в спектакле), мы, по правде говоря, чуть не разнесли весь театр. В этом взрыве (вместе с китайскими петардами, поддержанными басовыми колонками внизу, под настилом сцены, и мощной вспышкой света) взлетает на воздух не просто почтенный сановник — бомба разрушает окончательно целостность нормального, по-своему уютного буржуазно-аристократического мирка… а дальше все неудержимо сползает в пропасть.

Неизвестный, вместо того чтобы сразу бежать, пишет пространное письмо Орлову, занавес с открыткой Петербурга внезапно падает, а под ним открывается картинка Венеции, каналы, гондола… Значит, нам туда дорога! Зинаида Федоровна надевает шляпу — и тут же, под ее взглядом распускается синий цветок, купол нашего пляжного зонтика, как бы высвеченный изнутри обещанием невозможного счастья…

Зинаида берет чемоданчик, Неизвестный вдруг тащит на сцену гостиничную простыню, из которой ловко сооружается то ли парус, то ли экран: на нем светится тот самый любительский фильм из венецианских путешествий по лагуне и каналам: образ незаслуженного и незамутненного счастья… Полностью меняется свет — вместо интерьерного, почти бытового освещения из прошлой, петербуржской жизни глаза слепит холодный луч, который ложится на ту же декорацию, раскрашивая ее в цвета модерна, какие-то немыслимые оттенки лимонного или сиреневого. Среди этих геометрических линий и скрещивающихся плоскостей, в смешении мощного света (не так, как это бывает у изысканных французов) — неудержимым потоком пробивается живая энергия. Та сила, которая обретает самые разные обличья, та, что, ударившись о землю, три раза перекувырнется, встряхнется и встанет передо мной, как сивка-бурка, вещая каурка… И вот уже Неизвестный, поджидающий загулявшую Зинаиду, смотрит вместе с нами черно-белый немой фильм об их первых счастливых днях в Венеции, о прогулках в гондоле, когда они лежат в белых нижних рубашках у ног гондольера, и читают друг другу вслух, и смеются, и там, на этом зыбком экране-парусе, все еще возможно, все только начинается заново…

Ускоряется, обрывается и перескакивает ритм действия. Почти полностью уходит «человеческая», чувственная интонация первой части (она — беззвучно — длится лишь на экране, в параллель, в перпендикуляр нынешнему рваному действию, нынешним прыгающим перепадам настроения). Сухой, выжатый, не просто бесслезный, но — как кажется — лишенный всякой чувственной влажности голос Зинаиды. Бесстрастный, усталый от прежних преступлений и когда-то заводивших его идей голос Неизвестного. Трудно даже решить, о чем они продолжают спорить: есть просто несколько чеховских картинок, переведенных в цепляющий колючками сухой диалог. Есть только последнее отчаяние, которому некуда выплеснуться дальше этой отмели. И контрапунктом — этот минималистический фильм (чем-то стилистически похожий на васильевского «Осла», тоже снятого в Италии), где из тех же кубиков и элементов в разных ракурсах предстает жизнь — какой она могла бы случиться…

Зинаида с огромным животом, одетая как богемная актриска или дорогая, стильная шлюха, снова и снова швыряет золотые монетки все за тот же остывший кофе, который так и глох без толку в прежних чашках на многочисленных мелких полупрозрачных столиках. Эти деревянные конструкции, столики-этажерки на тонких паучьих ножках, все так же выползают из‐за невысокой стенки на авансцену, на этот просцениум. Действие теснится меж раскатившихся бутылок, жмется по углам среди множества стульев, накатывает волной на шезлонги, вдруг вытащенные из темных углов возле самой арены, почти из‐за спины зрителей. Но над всей буйной и хаотичной венецианской сценой парит сверху раскрывшийся купол — пляжный зонтик невозможного синего цвета. Тот, что заменяет собою и небесный свод, и мечту о рае, и шелест тех увлекательных слов, что еще так недавно умели теребить душу.

Меняется речь, которая теперь гораздо ближе к вербальным упражнениям позднего Васильева. Вся голая эмоция вложена внутрь слова, внутрь фонетического порыва, вся страсть создается почти тактильным, ощутимым напором этой речи. Вот перед нами женщина, которая умеет любить лишь идеи, забирая их целиком, вместе с тем мужчиной, который их производит. Когда чувственность откликается лишь на зов одаренности, особости, таланта партнера. Когда — через его голову — любится какой-то смутный образ, отпечаток вечности, знак бессмертной судьбы. Как заведенная Зинаида повторяет все те же слова, говоря, настаивая на том, что она неизменно «искренна». То есть — настаивает на своей открытости, готовности отдаться, коль скоро некая темная метафизическая страсть осенит ее своим крылом. Но ее нынешний избранник то ли перегорел, то ли устал… Ему стало скучно убивать ради своей идеи, — а таким он ей больше не нужен. Они еще танцуют, раздеваясь, на этом последнем пляже у отеля, еще пробуют примерить те же рубашки из счастливого фильма. Но судьба уже сказала свое слово — и Зинаида его слышит, слышит даже слишком хорошо.

Последнее, смешное воспоминание. История Кропоткина, который передает в своих мемуарах анекдот о Гийоме, товарище по подпольной типографии, равно приверженном зажигательным брошюркам анархистов и «розовым» любовным романам с эротическими обертонами. На берегу моря все под тем же зонтиком, прикрывшим их в последний раз, Зинаида и Неизвестный двигаются вместе — вначале под «Колыбельную» Мусоргского (все из того же саундтрека Висконти), а потом под перебивающее все «Adagietto». Музыка разрастается, резонируя в дальних углах зала, свет все прибывает, на поблекшем экране впервые вместо лиц, улыбок, книжек и прогулок по каналам мы различаем прежде всего мужские руки, которые настойчиво и бесстыдно гладят вздувшийся живот.

А вот и Зинаида, легка на помине, она вернулась в той же нижней сорочке, в руках у нее белый эмалированный таз и набор хирургических инструментов. Она какое-то время сидит, глядя прямо перед собой. Потом медленно поднимается и в беспощадном свете прожекторов начинает страшный танец, высоко вскидывая расставленные ноги, покачиваясь и приседая над тазом. Мы с холодным ужасом наблюдаем какие-то странные трайбалистские движения, когда сорочка закатана вверх, а взгляду открыт страшный прозрачный живот, в котором в полиэтиленовом пакете с водой скрюченным пупсом лежит ребенок. Все так же продолжая танцевать, внутри настойчивого кружения этого странного архаичного ритуала, она медленно берет со стола нож — тот самый, памятный еще по первому действию — и распарывает себе живот. Взрезан пластик накладки, вода обращается в кровь, ребенок вываливается и плюхается в таз. И все это — в пронзительном, ослепительном свете — тот вдруг вырос до нестерпимого блеска, вырос вместе с «Adagietto» Малера, с этой музыкой, отсылающей к «Смерти в Венеции», с музыкой, сопровождавшей как наваждение все действие, но только сейчас вырастающей до грома, до белого шума, до нестерпимого опыта катарсиса… Мертвая Зинаида не спеша споласкивает свои ноги и живот из стеклянного кувшина, вытирается полотенцем и поправляет рубашку, снова садясь на стул. Она останется тут до самого конца спектакля, как брошенный и использованный реквизит, как эти бесчисленные столики и стулья, выползающие все ближе к зрителям, как пустые бутылки, раскатившиеся повсюду, как брошенная, уже ненужная одежда…

С глухим шелестом падает второе полотно, за ним в прозрачном и призрачном свете обнажаются строительные леса — а там в свисте и гуле ветра, который гуляет себе вдоль задника, вскидывая вверх ленточки и тряпки, привязанные к стволам бамбука, мы различаем у самой стены Орлова в черном фраке с белой манишкой — Орлова, который терпеливо поджидает, пока Неизвестный уйдет к нему, вглубь, к самой дальней стене и ее последнему строительному каркасу. Теперь уже сам Орлов примеряет на себя роль слуги, помогая невольному приятелю и камраду переодеться из исподнего в долгополую черную сюртучную пару. Грохочут, опускаясь, мостки, они вдвоем переходят ближе к нам, на эту сторону, — для последнего диалога. Вот уже свернут и сброшен на пол экран — тот парус, который пока еще вел наш корабль, — и в этом странном междумирье, в косом, скользящем свете чистилища, мы видим раскиданные монетки и грязные чашки, расставленные в беспорядке стулья, столики на тонких ножках, брошенное белье, оставленные без хозяина книги… Тут же, среди всех фантомов и воспоминаний прежней жизни, — на просцениуме — сидит, чуть отвернувшись от нас всех, Зинаида Федоровна, которая тихо слушает этот последний разговор…

«Эпилог». Чистилище. Их странный мужской танец вдвоем. Да нет, никаких особых откровений. Разве, перелистнув страницу, мы становимся иными? Умнее, тоньше, глубже, чем в той, предыдущей, жизни? Эти двое говорят как прежде. Пожалуй, это мы, оставаясь за краем этой истории, но пережив нечто в опыте вместе с ее героями, видим теперь многое под иным углом. Орлов все так же доволен своей философией, которая служит прекрасной защитой, той надежной кирасой, о которую тупятся и искреннее чувство, и случайный простодушный порыв. Неизвестный все так же сетует на раннее иссушение живых движений души, на разочарование в идеях, на неверие и пустоту. Для Орлова нечто новое — это искренняя горечь, искренняя обида на Зинаиду, так встряхнувшую прочные устои его размеренной жизни. Он читает из старой книжки отрывок из маркиза де Сада, посвященный смерти Жюстины — испепеленной небесным огнем, поразившим ее прямо в уста, что слишком много болтали, и в вагину, что слишком много любила… Похоже, даже самый искушенный игрок, самый защищенный Дон Жуан неминуемо приходит к трагическому кризису, который просматривается в жесткой, надломленной пластике его последнего «танца» на краю арены.

А вот монолог Неизвестного во многом переворачивает картинку для них обоих. Еще в том «Прологе», который Васильев перенес в середину спектакля, Неизвестный в своем письме укоряет хозяина за его «азиатчину», за восточную лень и любовь к роскоши. И только сейчас, когда он впервые отвечает Орлову напрямую, живьем, мы видим, что на деле все обстоит ровно наоборот. Это позитивист и детерминист Орлов, отрицающий свободу воли, в глазах Васильева выступает истинным сыном западной культуры. Только здесь, когда почти все слова сказаны, а чеховские диалоги размотаны по ниточке, разобраны по перышку, мы слышим истинный голос автора спектакля. Для него черная стихия страсти, выжегшая дотла нашего неудачливого террориста, — это и есть истинное выражение восточного брожения, того восточного анархизма, который весь замешен на энергии и никогда — на разуме, на упорядоченной цепочке причин и следствий. Лучше сгореть до последних угольков, но не высчитывать встроенные способы защиты… Лучше отравиться и сдохнуть от тошноты, перепив крови, как черного вина, чем полностью обезопасить себя от преступлений и капризов, от любви и смертного страха… Это впервые выговаривается вслух умирающим преступником, когда он восклицает: «Я верю и в целесообразность, и в необходимость того, что происходит вокруг, но какое мне дело до этой необходимости! Зачем пропадать моему „я“?» Но это же наглядно выражено в последнем диалоге между соперниками, почти буквально перенесенном в театральный текст из той памятной сцены, когда Осип приходит убивать Платонова. Надо сказать, что французы этого попросту не увидели — как не увидели они памфлета, обращенного против века Просвещения, в «Терезе-философе» или же противостояния Запада и Востока во «Второй музыке». Отчасти потому, что Станислас играл скорее растерявшегося и запутавшегося мальчика-подростка, чем хладнокровного убийцу «на вакациях», которого хотел вылепить Васильев.

Вот, опять же в скобках, замечу, что Стан в этом спектакле был единственным, кто не вытянул роль… Думаю, отдай он Васильеву для всех предварительных упражнений те пропущенные полтора месяца, результат был бы иным. Васильев реально хотел сделать из Неизвестного некий сплав неврастеничного интеллигента и черного рыцаря, убийцы, движимого стихийной страстью, над которой и сам он уже не властен. Именно поэтому в «Эпилоге» в самом конце вставлена сцена с Осипом, приходившим убивать Платонова. Поскольку Стан сумел справиться лишь с любимым своим амплуа страдающего левака-революционера, с ролью вечного подростка, ранимого и эгоцентричного, спектакль так до конца и не стал неким важнейшим высказыванием о России, как того желал Васильев. От этого замысла осталась лишь Зинаида как образ России: этой страны, увлекающейся любым бандитом — лишь бы слышен был глухой голос страсти. «Какому хочешь чародею / отдай разбойную красу!» С той революцией, до которой Чехов не дожил совсем чуть-чуть. С той революцией, после которой мы вправе задаться вопросом: так кого она все-таки родила, эта несчастная страна? Были это роды или смертельный аборт? Произвела ли Россия на свет свое дитя или это был чудовищный монстр, выкидыш, доживающий сейчас свои последние годы без надежды на спасение… Не мышонка, не лягушку…

Так или иначе, когда герои — один за другим — постепенно выводятся за скобки, скидываются поочередно с этой шахматной доски, пока еще звучат последние слова о дочке Зинаиды, на сцене появляется девочка в цирковом платьице. Кто-то выходит на арену, — еще одна вечная девочка, наша цирковая артистка, цыганочка Романа (Romane Rassendren). То ли это сама, совсем еще юная Зинаида Федоровна в этой цирковой юбочке, в пышных коротких панталончиках — то ли ее так и не родившаяся дочка… Не обращая внимания на прочих персонажей, она самозабвенно танцует с тряпичной куклой, одетой в точно такой же костюмчик. Раз бросив куклу, точнее — шмякнув ее безжалостно об пол, — она швыряет обмякшее тельце, снова и снова разбивая его о шест зонтика. Когда становится ясно, что от куклы, пожалуй, многого не добьешься, ее не выучишь, девочка вздыхает, задирает голову и, медленно, едва касаясь шеста ладонями, начинает подниматься вверх. Не ползет, как по канату, но легко переступает кончиками пальцев, соскальзывает, снова поднимается — все выше… Туда, где по всему краю неровного, асимметричного купола красной краской выведено с отступом, по одной букве, название той венецианской гостиницы, где наши герои останавливались на сколько-то недель кряду: «Il Paradiso». На самом верху девочка замирает, вытянувшись и прижавшись к стволу этой мачты, она смотрит на нас и тихо смеется, а зонтик над ее головой медленно закрывается — может, прячет от неурядиц судьбы, может, просто милосердно дает исчезнуть…

Вот такой получился спектакль, который — помимо Страсбурга — игрался в Бобиньи (MC93) и в Ренне (TNB). Всякий раз — как это неизменно происходило с последними спектаклями Васильева во Франции — прокатная история шла по нарастающей, обеспечивая ближе к концу, когда уходили почтенные зрители, покупающие билеты по абонементу, и полные залы, и ажиотаж молодой публики. В Бобиньи в последний день наших гастролей сама директриса Ортанс Аршамбо сидела на ступеньках — подушек для зрителей уже не хватило…

Глава 11. «Осёл» — итальянский фильм Анатолия Васильева

Film of Anatoly Vasiliev

Фильм Анатолия Васильева

Composer: Giovanni Sollima

Композитор: Джованни Соллима

Texts (Тексты): Tonino Guerra, Luigi Pirandello, Aeschylus, Heiner Müller, Francis Jammes, Ernest Hemingway, Apuleius

Donkeys (Ослы): Sentenzia, Pirandello, Fina, Ulysses, Zeus, Saturno, Stella, Marco il Grande, Apollo, Gibilisko, Ares, Gryphon, Margherita, Valentina, Malva, Lucius, Mermer and others (и другие)

Characters and persons (Персонажи и люди): Nicolo Ippolito, Umberto Omegna, Alessandro-Cobra Guerrini, Matteo-Galletto Mora, Andrea-Drago Peruzzi, Francesco-Spighetto Ferrari, Fabrizio Astolfi, Aldo Rondelli, Andrea Monacelli, Simone Bordichini, Sario Bazzucchi, Alessandro Omega

Regions: Umbria, Piemonte, Toscana

Регионы Италии: Умбрия, Пьемонт, Тоскана

Towns: Gualdo Tadino, Cocconato, Torrita di Siena

Города: Гуальдо Тадино, Кокконато, Торрита-ди-Сиена

Places (Места):

Stables Stalla di San Donato

Vineyard «Località Bricco»

Quarry «Cava Gesso Nosei»

Museum Museo regionale dell’emigrazione Pietro Conti

Stables Stalla di porta San Benedetto

Film crew (Съемочная группа):

Film director: Anatoly Vasiliev

Operator (principal camera): Alexandra Kulak

Second camera: Ruslan Fedotov

Assistant operators: Salvatore Varbaro, Eugeny Rodin, Stefano De Pieri

Assistant director: Alessio Nardin

Sound engineer: Roberto Sidoli

Executive producer: Claudio Gabriele

Linear producer: Anna Shalashina

Assistant executive producer: Oreste Crisostomi

Location manager: Franco Coppola

Translation and coordination at the site: Igor Francia

Translators: Natascia Loguinova, Alisa Matizen

Postproduction (Постпроизводство):

Scenario and editing: Anatoly Vasiliev

Editing and special effects: Daniel Nikolsky

Sound engineer: Michele Braga

Assistant sound engineer: Alexander Plotnikov

Sound rewriter: Anton Balaban

Colour correction, graphics: Vladimir Mogilevsky, Yury Vorokhin

English titles and subtitles: Natalia Isaeva

Translation of titles and subtitles: Igor Francia

Executive producer: Vera Levchenko

Продюсеры: Юрий Крестинский, Анатолий Васильев

Производство: Trikita Entertainment AG

Фильм представлен на кинофестивалях в Роттердаме, в Лондоне, в Москве (ММКФ, «Артдокфест»).

Евгений Авраменко: Что можно было предполагать, отправляясь на показ фильма Анатолия Васильева «Осел», премьера которого состоялась на «Артдокфесте»? Само собой разумеется, что «первый полнометражный неигровой фильм» великого театрального режиссера станет событием не только фестиваля, но и 2017 года в целом. Но что еще?

Что картину можно назвать документальной разве что условно. В ней ярко выраженное театральное начало. «Осел» возник из замысла фильма по мотивам пьесы Пиранделло «Обнаженные одеваются». Планировалось, что один из эпизодов развернется во время праздника Палио (ослиные гонки), уходящего своими корнями в итальянскую древность. Тот фильм не воплотился в жизнь, но дал импульс этому. Пиранделло (это, кстати, еще и кличка одного из ослов, снимавшихся в картине) для Васильева одна из ключевых фигур: в 1987 году театр «Школа драматического искусства» открылся спектаклем «Шесть персонажей в поисках автора», который стал этапным для русского театра XX века. Учитывая Пиранделло как первооснову «Осла» (целиком снятого в Италии), можно было предвидеть размывание грани между действительностью и вымыслом, создание иллюзии на глазах зрителя — и ее развенчание…

«„Артдокфест“: „Осел“ Анатолия Васильева». Журнал «Сеанс». 13 декабря 2017 года

Любопытный осёл

На фестивале «Артдокфест» в Москве, Петербурге и Екатеринбурге показали «ASINO» — фильм Анатолия Васильева, представленный там как то, что называется «work-in-progress» (официальная премьера состоялась позже, в январе 2017 года на Роттердамском кинофестивале).

Медленное, медленное знакомство. Глаз, морда, влажный нос стоящего в стойле Осла (его, кажется, зовут Пиранделло — там на стойле прибита табличка). Я гляжу — и он поглядывает на меня, поворачивая голову, дыша круглыми ноздрями… подходит снова и снова, чтобы примериться, снова смотрит, фыркает, печалится как-то мимолетно, не устает от своего любопытства. Ну осел же — его можно долго рассматривать! Человек — даже на экране — при такой-то тесноте взгляда вызывал бы скорее ощущение неловкости, непозволительного вторжения, становился бы закрытым и декоративным. А осел весь тут — сказала бы «как на ладони» — но вот он весь, огромной головой почти не помещается в экран…

Все идет от самого начала — ведь это он дыханием своим согревал в хлеву Младенца… все идет от тепла и узнаваемости этой темноватой шкуры… Когда-то Казимира Иллакович (Kazimiera Iłłakowiczówna), польская поэтесса, секретарь Пилсудского, вернувшаяся на родину в Польшу после войны в 1947 году, после трансильванского Клужа и европейских скитаний, смогла все же рассказать о том, что только после бури, ненависти и зла, в тишине, мы можем надеяться различить где-то совсем рядом живое дыхание Бога: «А осел — непонятно: слышит или не слышит, / Только длинным ухом поводит и шкурой колышет, / Да на младенца в яслях дышит, заботливо дышит». Потому что это ведь то же дыхание, вложенное в ноздри живой твари, — оно и возвращается легким фырканьем теплой скотинки — осла или вола… По-разному можно спорить о духе, но вот так он яснее всего ощутим: дыхание живого, атман (ātman) всего сущего, который глядит сквозь зрачки всякого тварного существа.

Когда я в первый раз смотрела васильевского «Осла», еще до всех экранных текстов, которые пришлось потом переводить на английский, — я совсем не знала композиции новелл, не знала состава, но, пока сидела, уставившись в монитор компьютера, — еще до всякой этой ослиной смерти, — примерно с момента, когда хвастливый и торжественный ослик обличает римских граждан в амфитеатре, вот где-то отсюда начала тихо плакать, уже заранее услышав все… Как потом его ведут и толкают, как он замирает перед последней дверью, как толстым, неуклюжим треугольником грузно опускается на землю… Его зовут, подталкивают, просят. И все естество тут противится, вся живая плоть топорщится волосками. Я знала уже заранее, что этот фильм — про смерть, так же как «Старик и море» — последний из нынешних спектаклей Васильева — он тоже про смерть, про то, как приходят невидимые тени рвать мясо с твоих костей, пока ничего не останется — пока не обглодают до белого скелета… Но сейчас только, пока пишу, стало медленно доходить, что родство тут ощутимо прежде всего через основу дыхания, через малую толику дрожащей жизни, поровну разделенной на нас всех.

Тогда наш удел — как у той принцессы из сказки Перро, которую фея Сирень почти насильно одела в ослиную шкуру и выпустила гулять в мир. Вот он, ослик, играющий с мальчиком, но одновременно весело хрупающий — от пуза — виноградные листья и пьяные ягоды с лозы… Пьяный ослик, веселый друг и сотрапезник (мальчик, юный Вакх, самозабвенно читает вслух рецепты еды и питья из старинной книги, предупреждая только, что вампирам сюда не стоит и соваться — почти всюду предусмотрены зубчики чеснока). Вот ослица Медея, которую ее спутник — плотно сбитый, коренастый Язон в футболке и мешковатых джинсах — долго ведет по пыльной дороге прочь от влажной зеленой Колхиды — дальше, дальше… В заброшенный каменный карьер, в выщербленную огромную вмятину от космического метеорита, в Коринф, уже погибший и сгоревший, уже заранее покинутый жителями на все ближайшие века… А Медея, словно не замечая пустынного лунного ландшафта, чужого порядка, все так же тычется слюнявой мордой в его живот, целует в пах, все так же ищет его запах, за которым она и побрела так далеко, прочь от родных мест. Оставленная в одиночестве прямо на этой арене, она кричит от ярости и боли, от смертного ужаса и обиды. Но только вот некому за ней прийти — это не история Лазаря, это история Медеи без детей, без волшебных кунштюков, — Медеи, дочери Ээта, сына Гелиоса, покинутой даже самим Гелиосом. Это та же античная история, но только рассказанная Хайнером Мюллером: «…я не женщина, не мужчина, я — Медея… Я хочу расколоть человечество на две части И жить в опустевшей середине». А посредине у нас — никак не благословенное, веселое место, посредине — только старая каменоломня, Мюллер знал, о чем говорил, он и сам бросил женщину лежать на той ее последней кухне, головой в газовую духовку… Кто, как не Мюллер, лучший знаток архетипов?

И те же ослики (ну, в основном ослицы — они, говорят, послушнее) бегут на потеху зрителям во время гонок Палио в чудных итальянских городках Тосканы, Умбрии и Эмилии-Романьи. Почтенная традиция, сохранившаяся еще от Средневековья, с предваряющими бег хоругвями и религиозными процессиями, с дружными попойками горожан-соперников из соревнующихся кварталов. Но ослики бегут — и ни с того ни с сего останавливаются поперек дорожки, и вдруг неспешно трусят обратно к линии старта. Азарт — у зрителей, ослы же отдельно и параллельно, живут какой-то своей жизнью внутри общего праздника. Авторский монтаж, перемежающий цветные и черно-белые планы, создает ощущение ослиной гонки, разорванной на свои игровые куски. И потом уже Марко Великий, тот самый осел, которого нарядили в яркую попону, с залихватски сдвинутым на один глаз праздничным венком, сам приходит в амфитеатр, чтобы обличать и проповедовать… Ну да, целая всемирная история в литературе, в сказаниях и притчах… Тут прижились все — и греки (Эсхил. «Прометей прикованный»), и латинянин Апулей с его «Золотым ослом», — и косвенно, по касательной — от бегства в Египет, от яслей с Младенцем до въезда в Иерусалим — еще одна история этого скромного зверя, от рождения помеченного крестом на холке.

Христианство обозначено тут куда осторожнее. Если отсылки к Античности — как им и полагается — вставлены узнаваемыми цветными цитатами, то христианская основа дана издали, как бы слегка, мимолетным прикосновением. Есть та самая сцена смерти — и дисклеймер в титрах о том, что ни одно животное не было убито специально ради эффектных кадров. Но подвешенный за ногу осел, чей незакрытый, несомкнутый глаз смотрит на нас уже после смертного пистолета на бойне, — он существует. Существовал. Тот, кто боялся. Тот, кто всеми силами, изнутри своих кишок, всей своей физикой, биологией — не хотел. Осел, никогда не читавший ни Нового Завета, ни философских книжек, тот осел, что — по идее — не должен был так пугаться, не должен был ничего знать о неминуемой гибели. Но вот поди ж ты, прямо по писаниям сапожника-философа Якоба Бёме (Jakob Böhme), который ясно различал эту тянущую, стонущую муку (Qual) всякой плоти («…ибо всякая материя совокупно стенает и мучается»)… Страх смерти, Арзамасский ужас, приходящий ко всему живому — именно потому, что оно живо. И одновременно — наш второй завет с тем, кто въезжал в Иерусалим: его собственный смертный страх, который он разделил со всякой плотью. Да: осел, тот осел, что избран из всех животин — по боку гордого коня! — осел, который скромен, и робок, и унижен, и рабски неприхотлив. И он же — из одного своего упрямства — наиболее пригодный для последнего боя (Тимур Кибиров: «Но наш-то на ослике цок да цок… / Навстречу смерти своей. / На встречу со страшною смертью своей, / На встречу со смертью твоей и моей! / Не плачь, она от Него не уйдет, / Никуда не спрятаться ей!»). Для меня тут важна даже не сугубая францисканская нищета и нежная, бледная аскеза, — но тот же ослик, внезапно обернувшийся военным ездовым животным, бравым Росинантом, — тот, кто идет на битву с самым страшным врагом. Как в васильевском спектакле по Хемингуэю, в «Старике и море»: «…и тогда пришли акулы» — да не критики же, не завистники… Кто там нас обгрызает в конце концов — до утлых костей… Когда смерть вдруг явилась сама — важно упираться до последней ступеньки, бить ее изо всех сил — по тупой морде, по плоскому рылу… Иисус («Старик») как храбрый воин, которому снятся львы… и который всегда привечал ослов!

Здесь врезкой на экране, как в специальной графике немого кино, всплывают разные стишки… И Франсис Жамм (Francis Jammes) с его «Молитвой о том, чтобы войти в рай вместе с ослами» («Пусть приду я к Тебе вровень с сотней ушей, что слова различают так тонко, / Средь ослов, что послушно несут на загривке тугие плетенки…»), и Тонино Гуэрра (Tonino Guerra), который не хочет вечности, ежели там не предвидится прежних жирафов и «длинноухих ослов», ежели не предусмотрена встреча с кошкой, что однажды ушла прятаться и умирать. Вот это жаркое единение нас, живых — пока мы живы, но с тем теплом, которое по специальному пасхальному обещанию распространяется и на весь холодный космос — без нас, после нас…

Образ «Рая» для Франсиса Жамма с его переплетением арочных мостов, садов и черешневых деревьев… Это тот Рай, где для Тонино Гуэрры не хватает разве что домашних и бродячих животных, о которых Господь — ввиду многих своих трудов — так и не удосужился позаботиться, руки не дошли… И мимолетная картинка Преисподней (так Васильев преобразовал стишок Жамма, храбро решив, что Ад — это просто «мусорная свалка», где навсегда, во всю вечность, грудой мостятся наши полусъеденные, полуобглоданные пристрастия, желания, такие понадкусанные радости). Эти эсхатологические образы более всего напоминают то, что французские сюрреалисты, начиная с Марселя Дюшана (Marcel Duchamp), называли «найденным объектом» (objet trouvé).

Прежде и мне казалось вслед за этими художниками: как только в жизни мы выбираем нечто, — выбираем почти без разбору, то, что попалось под руку, на чем случайно остановился взгляд, — мы уже тем самым невольно изменяем статус этого предмета. Иными словами, как только вещь вынимается из привычного контекста, как только ее соблазняет, насильно ухватывает, уносит с собой художник, она тотчас же становится предметом искусства. Дело не в самом объекте, но в новой сетке связей — в той новой паутине отношений, которой творец или зритель (да и каждый из нас, путешествующий паломник внутри своей жизни) опутывает беззащитную вещь, и тут уж вся реальность становится своего рода выклейкой, коллажем, смысл которому может придать только сам художник. Не совсем верно. Точнее — недостаточно для понимания. Ведь и вещь эта (или любое настроение, случайно налетевшее с наскоку чувство) становится таким важным колышком, мерным столбом, вешкой, на которую мы натыкаемся. И тогда уже вещь нас ловит со своей стороны. В этом, наверное, главная сущность документального и постдокументального кино, где мы зависим еще и от воли и своеволия объектов… Они часто подсказывают настоящий смысл. То, чего еще не было и что вовсе не сам я придумал и разметил. Вся наша жизнь как такая Преисподняя — лента разрозненных фрагментов — кладбище домашних животных или ржавых велосипедов…

Фильм, очень медленный, даже театральный — навязывающий собственный ритм и собственное дыхание. Как говорит Дмитрий Лисин, «рассудочный интерес к сюжету, кайф неприсутствия, насилие над глазами — не дают заметить трещину между восприятием глаза и восприятием всего тела. Мало того, любая монтажная склейка — укол морфия, по сути. Но как только глаз засечет эти уколы и симуляцию, отсутствие связи движения пятен по экрану с самим экраном, то есть реальностью, глаз станет частью тела, а не выдернутой наружу линзой внимания». Этого же касается, продолжает он, «расследование Эйзенштейна о магии кино. Эта чаемая им магия — в кайфе наркоза, позволяющего рассудочным лихорадочным интересом заменить естественное засыпание. Монтаж просто и грубо заменяет основные жесты сна — мгновенное перемещение в пространстве и времени, но на плоскости светового экрана. Так что тут перемещается? Ваше выдернутое наружу сновидческое второе внимание, которому место внутри сна» (Дмитрий Лисин. «Стать ослом»). А в конце — как «оммаж» Тарковскому с его «Жертвоприношением»: сухое, ветвистое, некогда мощное дерево (сколько же нам его еще поливать!), два ослика под ним, прячутся от невидимого солнца в туманный осенний день (помните эти одинокие, единичные деревья — чаще оливы или кипарисы — посреди пустых, гладких тосканских полей). Новелла называется «Esodo» — «Исход». В кадре — холм, вспаханное глиноземное поле, охра земли и серое небо, справа — тонкое, высокое дерево. Кто-то зовет, посвистывает издали, за пределами кадра, идти не хочется, долго идти не хочется, вот ослица сдвигается первой: неуверенно, чуть спотыкаясь… И второй ослик, поменьше, кто точно предпочел бы остаться, — постояв немного и вздохнув, вдруг решается и идет сам… не зная куда, — так, по случайному обещанию…

Длинная медитация, иногда специально растянутая: ради резкого слома — где смысл… и ритм тут? — неожиданное притоптывание, пусть и медленное, ритм рваный… грустный… злой! Так что слом может быть не в конце эпизода, а вовсе даже в середине… в каком-то одном жесте, в неловкой позиции… оппозиции… тычка… зрачка… танца (когда бегут-убегают вместе пьяный духом виноградника осел и маленький пухлый мальчик Вакх).

И мне очень нравятся текстовые перебивки: или графические черно-белые игры с квази-стихами, когда графика играет с ритмом, а не ритм с графикой — от наоборот. А настоящие стихи сделаны графически просто — чтобы не мешать простым поэтам. И до сих пор горжусь, что мой перевод Жамма (а не Эренбурга) вошел, хоть его размер длиннее… Длиннее, потому что по-французски это звучит так: «Prière pour aller au paradis avec les ânes»… Медленнее, чем в обычном западном постдоке — как и весь фильм, идущий в растянутом (а потом пружинящем) ритме.

Итальянский фильм Васильева придуман и возник случайно. Была венецианская и вроцлавская история работы над Пиранделло, над пьесой «Обнаженные одеваются» («Vestire gli ignudi»). И была идея снять фильм с теми же актерами, которые работали в его педагогической мастерской (даже искали потом натуру для виллы итальянского консула где-то на берегу Средиземного моря, ну скажем, в Смирне…). Когда стало ясно, что деньги так и не соберутся, а Пиранделло ушел в общую шкатулку отложенных проектов, Васильев даже решился напечатать в своей «Параутопии» короткий театрально-кинематографический сценарий фильма… Если вы помните, там последняя катастрофа в эпилоге происходит во время ослиных бегов… Вот нынешний «Осел» и вырос из тех осликов с колясками в финальной сцене.

Нет, не российский — швейцарский фильм (его продюсировал Юрий Крестинский). На фильме Васильеву гениально помогали молодые операторы, выпускники Московской школы нового кино — Саша Кулак и Руслан Федотов, и его итальянский друг и ассистент Алессио Нардин (Alessio Nardin), между прочим, сам — давний театральный ученик Васильева, вовлеченный еще в пиранделловский проект. К слову сказать, в итальянской лаборатории была в работе еще одна пьеса Пиранделло, «Прививка» («L’Innesto»); это вообще любимая идея Васильева: он полагает, что Италия и Франция вполне пригодны для такого странного, привнесенного извне «глазка» с Востока. Как материя и плоть вообще, как жизнь вообще, в принципе годятся для прививки чего-то большего. Даже если боятся и упираются вначале…

В Италии отыскались и несколько стихотворений Тонино Гуэрры, которые, как жесткие закладки, разделяют собой в местах композиционных стыков отдельные новеллы. Из Италии же явились звуки — та музыка Джованни Соллимы (Giovanni Sollima), которая вовсе не иллюстрирует видеоряд, но продолжает его — или же развертывается вспять неожиданным контрапунктом. Наконец, итальянка Эрсилия Дреи — та, которая все никак не желала одеваться в ложь пустых условностей (или даже в пустую дребедень приятельских отношений), — именно она, появляясь голой и уже по сути мертвой в сцене ослиных бегов из васильевского сценария «Одеть нагих», — она как бы невидимо открывает это действие на полях — самостоятельный, отдельный мета-фильм «L’Asino». Голая принцесса, у которой есть обещание феи Сирень: одеть ее в платье цвета истинного, никем еще не виданного неба, — на меньшее она не согласна. Только на это и можно променять нынешнюю ослиную шкуру. Наверное, о той же грозди сирени постоянно вспоминал и Зеленоглазый из «Строгого надзора» Жана Жене (Jean Genet) — веселый и насмешливый убийца, который точно знает, как плачет всякая плоть и тварь, расставаясь с жизнью, как прекрасна бывает эта ободранная, выломанная ветка…

Глава 12. Васильев — Parautopia — Абдуллаева

Презентация этой книги, изданной в театральной серии издательства «ABCdesign», прошла в «Электротеатре Станиславский» 27 сентября 2016 года.

Нынешняя книга, вышедшая в том же издательстве, что и нашумевший «Постдраматический театр» Ханса-Тиса Лемана, стала трудным чтением и для театральной общественности, и для исследователей искусства — ее обсуждают, но о ней почти не пишут в профессиональных изданиях. На презентации в «Электротеатре Станиславский» осенью 2016 года огромное количество людей просто не поместилось на основной сцене и смотрело трансляцию внизу, в фойе. Васильев остается одним из притягательных и малодоступных «спикеров» современности.

Упорство Абдуллаевой, на протяжении многих лет в разных точках мира встречавшейся со своим героем, сделало эту утопию реальностью. Характер собеседницы, ее живой, не скрытый за литературой характер, внимательность и своеволие оценены Васильевым: «Охотилась за многими моими „я“, но не убивала их в наших рощах и на окраинах чужих городов, а выращивала что-нибудь замечательное и неожиданное даже для меня самого», — пишет он про Зару Абдуллаеву. Интервьюер хотела сделать книгу, где звучали бы интонации Васильева. Получилась вещь на два голоса: не зря на форзаце через слеш напечатаны инициалы — А. В. / З. А. Внутри 400-страничного тома разворачивается пространство театральной утопии, напрочь лишенной идеализации. Построено оно как сложное, без разжевывания, размышление двух собеседников, один из которых — Васильев — обладает природным, практически несносным, по словам Абдуллаевой, перфекционизмом.

В корпусе текстов «Параутопии» — восемь разговоров, ранее публиковавшихся в «Искусстве кино» (Васильев замечает, что всегда предпочитал этот журнал театральным), один из «Театра», запись репетиций спектакля «Шесть персонажей в поисках автора», найденная Анатолием Голубовским в архиве своего отца, и прочитанная в 2000 году в парижском «Одеоне» лекция «От Гротовского к Станиславскому». Между ними — великолепно сделанные, острые тексты Абдуллаевой, в частности о спектакле Васильева «Серсо» в двух ипостасях: сценической и экранной. Тематически разнородные, эти размышления легко монтируются с диалогами — как если бы один из собеседников, коротко поговорив в соседней комнате на принципиальную для него тему, вернулся к своему визави и продолжил разговор.

Кристина Матвиенко. «В поисках утопии». «Горький», 9 февраля 2017 года

Отпечаток невозможной земли в материи воздушного голоса

(Речь на презентации книги «PARAUTOPIA» в «Электротеатре Станиславский»)

Запрещает себя говорить,

запрещает себя подтверждать.

Но как невидимка бывает облеплен и выдан зрению

ливнем,

так и не слово зияет среди

книги вслух,

смеха, гóлоса,

песен в такси, в унисон

в ухо стонов и пересказа кино,

океана с обеих сторон, новостей

нашего горя сквозь свет, болтовни по ночам —

и все больше в дыре не слышна умолчания весть,

все яснее, зачем.

Хельга Ольшванг

Приветствую вас, зрители, пришедшие на презентацию книги, — и очень вам завидую, потому что книжка эта сейчас реально у вас в руках. Знаю, она прекрасно издана, потому что в этом же издательстве — «ABCdesign» — выходил пару лет назад и Ханс-Тис Леман, «Постдраматический театр», который я переводила. Хорошо представляю себе, какое замечательное там оформление, какого качества типографская печать, — это одна и та же театральная серия, которая будет существовать теперь и будет развиваться и дальше (в планах издательства — Антонен Арто). А у меня эта книжка пока — только в компьютере, это, конечно, не совсем то, но я могу постараться представить себе эту самую — «Параутопию».

Итак: «Утопия» — место, которого нет, небывальщина, куда не попасть, даже если очень хочется, — как в этот домик колонистов из «Серсо», — даже если только туда и стремишься, утопия так и останется недостижимой. Но всегда можно быть рядом — всегда можно оставаться где-то по соседству, там жить, там поселиться, об этом говорить, вокруг этого кружиться… Вот ведь как — есть, скажем, «пара-докс», то есть существует «докса» — «знание», «вера», нечто твердое, прочное, и «пара» — что-то вокруг, что-то, что все переворачивает, «парадокс» — нечто совсем перевернутое, иное, искаженное? — о нет, скорее — совсем по-новому выстроенное знание!

«Пара-фраза» — мы говорим некую законченную фразу — и потом иносказательно повторяем ее же другими словами. Красим другими красками — и она поворачивается совсем другим боком, гораздо острее, гораздо неожиданнее… Или, скажем, «пара-бола» (греч. παραβολή) — геометрическое место точек, камушков, равноудаленных от некой заданной прямой или некой фиксированной точки. Еще так называют «возле-брошенное-слово», то есть слово, которое не называет свой предмет точно, слово, которое держится по соседству, рядом, где-то в размытой, сияющей близости значений сопутствующих.

Об этом много рассказывал Сергей Сергеевич Аверинцев, он занимался Платоном, он занимался Византией, он занимался вообще много греками. И для него это представление о «рядом-брошенном-слове» было очень важным. Я-то вообще видела его еще живьем, когда в старших классах и на первом курсе университета бегала на его лекции. Знаете, он потом преподавал в ГИТИСе, да, были времена, когда Аверинцев приходил в ГИТИС, а, скажем, во ВГИК приходил и читал лекции Мераб Мамардашвили…

Так вот: Сергей Сергеевич прекрасно разговаривал. У него никогда не было бумажек, записок, он говорил поэтически, очень красиво… Но вот каждый раз, когда он подходил к важной мысли, к чему-то, что ему самому было очень дорого, к чему-то, что было сложно… Ну, например, когда он начинал говорить о метафизике, о сущности Бога, он вдруг запинался, как если бы не мог найти подходящего слова… Не потому, что не умел сказать, — он был прекрасный ритор, оратор, но просто бывает очень важно — вот так, в момент, когда говоришь, не тыкать пальцем «в десятку», а просто так и оставаться рядом, по соседству, — вот ровно так, как это делается здесь, в «Параутопии».

Вообще, если книжка сложилась, если книжка произошла — за все это мы должны благодарить прежде всего Зару Абдуллаеву. Она от Васильева не отставала. Он там пишет, как они встречались и эта маленькая женщина, упрямая, упорная, в черных чулочках, во французских «балетках», как она бегала за ним, как она упорно требовала — требовала, чтобы он говорил, чтобы он с ней беседовал, чтобы вступал с нею в диалог.

Она приезжала в Лион, когда мы только начинали там работать, это было в 2004‐м, в 2005‐м, когда только складывалось Режиссерское отделение, режиссерский факультет в знаменитой французской театральной школе ЭНСАТТ (ENSATT). Вот она приезжала в Лион, встречалась там с Васильевым, потом она ездила в Венецию, потом была в Москве рядом с ним, и вот так же все время лежал рядом диктофончик и что-то там шуршало и крутилось — и записывалось… Записывался живой голос. Да, конечно, в книжке есть и прежние материалы «от Зары» — из этого журнала «Искусство кино», который издавали Зара Абдуллаева, Даниил Дондурей и где много печатался Васильев. Статьи о Ларсе фон Триере, о Кире Муратовой, большая статья о Феллини… Но все-таки для меня самые дорогие, самые главные тексты — это те тексты, которые записаны с живого голоса. И те, которые этот живой голос и живую интонацию сохраняют. Живая интонация — это ведь не просто такой «оживляж», что-то, добавляемое декоративно, чтобы все покрасивше выглядело и чтобы зрители и слушатели не помирали со скуки. Нет, живая интонация — она для другого. Дело в том, что смысл иначе не передается. Меня этому научил как раз Васильев.

Потому что тогда, когда начиналась работа в Лионе и были лекции… Зара говорит: вот, Васильев начинает всегда с Чехова, он начинает работать со студентами, это всегда Антон Палыч… Ну, на самом деле — не так, не совсем так, совсем не так… Васильев со своими студентами в разных странах начинает всегда с Платона. С диалогов Платона. А я вообще по образованию, по тренировке, выучке своей — я профессиональный философ. Мне всегда казалось, что я Платона знаю сверху донизу, с ног до головы. И я училась у Васильева вот этому — иному. Тогда я сидела в уголочке в комнате, а они разговаривали с Зарой, и я иногда, чтобы им не мешать, спускалась, сбегала вниз с этой нашей Волшебной горы, энсаттовской, спускалась вниз в старый город, в Лион, в этот масонский, в средневековый Лион, бродила там и думала: ведь совсем по-другому, тот же Платон, который для меня так важен, — он совсем по-другому поворачивается, когда студенты вдруг выстраивают его диалоги, из себя, своими словами, когда Васильев им говорит об этом живым словом… И в этот момент я поняла, что вообще применительно к Платону это очень важно и что вообще для метафизики это очень важно. Живое слово, живая интонация — вот то, что в этой книге вполне сохранено (сохранно), что и составляет ее особенность — этой самой «Параутопии». Есть такой знаменитый диалог Платона «Федр», где как раз дается противопоставление речи звучащей, устного слова — и речи записанной, остановленной. То есть прежде всего мы имеем дело с «логосом». Это то, что Платон называет ζουν λόγος — «живой Логос» — именно живой, дышащий, ну, как зверь какой-нибудь, как животное. Вот этот ζουν λογος как что-то живое, шевелящееся, что никогда не может застыть, остановиться в смерти. И γράμμα — записанный текст, который, конечно, и в подметки не годится этому логосу, когда они различаются как живое и мертвое. Разница между устным словом и словом записанным… Это очень важный момент для Васильева, и я думаю, что это момент, который существен для всех нас. Есть что-то, что сохраняет смысл. Есть что-то, в чем смысл может жить. Это именно слово произносимое, слово устное. Смысл не может передаваться иначе, вот то, что происходит между наставником и учеником, то, что происходит между режиссером и актером, что потом в конечном счете происходит между актером и зрителем, — вот эта живая передача, которая существует в момент произнесения, в момент, когда слово сказывается.

Все дело в самой особенности этого смысла. Есть и еще один очень важный диалог Платона, «Тимей», которым тоже Васильев занимается со своими студентами. Об этом диалоге очень много писал Жак Деррида (Jacques Derrida), из русских философов для меня было важно мнение Михаила Ямпольского: он обратил мое внимание на один пассаж, который там содержится. Да, есть Логос, есть некий Божественный смысл, который желает войти в мир и перестроить этот мир по своему образу и подобию. Есть некий смысл, который хочет отпечататься в этом мире. Но все дело в том, как этот смысл принимается. Не просто вот этот сияющий золотой фаллос смысла, этот голос, не просто золотой пестик, который вот входит — и оставляет свой отпечаток. Важно, как мы сами умеем его воспринимать, как мы сами умеем слушать. Ведь тут создается некое поле взаимного натяжения, с двух сторон заряженное электричеством, с двух сторон несущее энергию. Каким образом смысл входит в мир? Его принимает не просто какая-то мертвая, косная материя, принимает его χώρα. Вот если Логос всегда — это мужское начало, смысл, который силен, который мощен, который взламывает нечто, вторгается внутрь, то «хора» — это начало женское, как бы часть материи, но особая часть. Наши философы, когда переводят диалоги Платона, — переводят слово χώρα как «пространство». На самом деле это такая тоненькая мембрана, такая живая пленочка, также заряженная энергией. Ну, вот если бы смысл просто смысл входил в материю и оставлял свой неизменный отпечаток — это одно дело, так мог бы существовать и письменный текст, и мир, весь мир как письменный текст. А вот если смысл записывается скорее как на восковой дощечке, если он постоянно стирается, если он размывается, если он выказывается как бы приблизительно, меняя свое значение, попутно оборачиваясь другой шкуркой, другой своей стороной, — его должна уметь принимать эта «хора», потому что на самом деле все только и начинает строиться с этой пленочки, с этой мембраны, на самом деле только так и начинают разворачиваться пространства и начинает разворачиваться вся вселенная.

Ну, кашмирские шиваиты, индусы, — они тоже полагали, что на самом деле мир строится из звучания, из гласных звуков… Гласные, которые растягиваются, и благодаря вот этому растяжению как раз и выстраивается все пространство, выстраивается время. Вначале есть некая «корневая мантра», гулко звучащая в пустоте, «биджа-мантра» (bīja-mantra), а потом уже из нее выделяются отдельные звуки, слова, и все растягивается наконец в мир — в мир предметов, существ и отношений. В этот виртуальный мир, существующий вокруг этого значения, по соседству с ним. Ну ведь точно так же ведь для византийских исихастов сущность Бога непостижима, мы никогда не сможем ее схватить, никогда не сможем узнать, это черная дыра, ουσία, но вокруг нее есть светящаяся область «имен Божьих», вот эта область разных называний, разных попыток определить. И только в этих «именах Божьих» и заложены энергии, благодаря которым вся вселенная строится, растягивается и вообще — начинает быть.

Я тут говорила о пленочке, мембране «хоры», но ведь Васильев говорит об этом же самом — и вы найдете это в книге. Он говорит о том, что на самом деле область искусства — это «зазор», и вот в этом живом «зазоре», несовпадении, в этом разъеме, в этой щели как раз и существует художник, творящий нечто, — существуем и мы, внимающие живому голосу этого художника, потому что не только искусство нуждается в метафизике, ну, чтобы, скажем, обрести некую глубину, но самое смешное, что — ничуть не меньше — и сама метафизика нуждается в искусстве, она не может быть названа, обозначена раз и навсегда, она нуждается в этом дрожании, в этом «зазоре», в этой вибрации, в этой вечной пульсации внутри промежуточного пространства. Нуждается в способах «косвенного сообщения» (indirekte Kommunikasjon), — как рассказывал нам датский философ Сёрен Кьеркегор. Ну это же он говорил: бывает нужно передать нечто другому человеку, но при этом важно, чтобы то, что я хочу передать, я передавал, сам не останавливаясь, и чтобы этот человек, мой адресат, чтобы он тоже не останавливался, чтобы я не задерживал его, не тормозил его движение своим актом передачи. Чтобы это происходило как бы на бегу, как бы почти необязательно, и непременно — чтобы это происходило в живом слове, в живом общении. Только так метафизике лучше жить, только так она может реализоваться. Только в этой неопределенности, только в этой туманной, зыбкой области, в этом голосе, который продолжает звучать…

Васильев говорит еще — и тоже вы увидите это в книжке, — он говорит о том, что нам дарована способность со-творчества, как если бы само творение не было до конца закончено. Как если бы в этой вселенной существовали еще пустоты, такие карстовые пещеры, которые должны быть заполнены. И в этих пещерах, в пустых пространствах должен звучать голос, наш голос… Потому что мы — мы все ведь тоже со-творим, мы со-слушаем, мы — со-сердечные слушатели, мы те, кто откликается по мере сил на голос Бога. И нам дана возможность этого со-творчества, рядом с Богом, рядом с высшей силой — мы можем вставить что-то свое, вставить вот в эти пустоты… И такое устройство мира задано прежде всего смыслом и звуком голоса. Ну, я бы сказала только, что, когда мы пытаемся творить что-то свое, важно быть в резонансе, исихасты сказали бы — в «перихорезисе» (περιχώρησις), во «взаимопроникновении» с этой высшей силой, отвечающей за строительство мира; нам тут важно попадать в правильное эхо. Но мы не просто слушаем — мы действуем вместе. То есть речь идет не просто о созерцании, не просто о принятии чего-то пассивно, но об умении участвовать в этой деятельности, благодаря которой и создавалась вселенная. Вот французские актеры, студенты — они очень любят, когда им все объясняют, объясняют до последнего момента, до последнего значения. А Васильев говорит: пусть лучше останется непонятно, пусть лучше они начнут сами участвовать, еще не осознав до конца. Сами начнут действовать в резонанс с тем, что предложено. Важно, чтобы это со-творчество проходило в виде эха, чтобы оно откликалось, чтобы шло в резонанс, тогда и все вообще в этом мире, откликнувшись, начинает перекликаться на разные голоса — и все начинает вибрировать, играть, внутренне петь, разговаривать стихами…

Ну, вот в этой книжке — в книжке, которую вы читаете сейчас, которую вы открываете и смотрите, — там ведь тоже очень многие вещи рифмуются между собой. Скажем, есть какие-то истории из жизни Васильева, есть какие-то вещи из его биографии, какие-то анекдоты… Скажем, история с Бабановой — история, когда он записывал с ней «Дориана Грея», они готовили специальную вещь для радио, которая вся, вся опиралась на этот ее голос — холодноватый, прозрачный, стеклянный такой голос, — а потом Васильеву пришла в голову мысль: а не записать ли с ней Беккета, а не поставить ли с ней «О, прекрасные дни!». Они тогда оба надеялись, что этот спектакль будет поставлен на малой сцене МХАТа на Тверском бульваре… В общем, не получилось: Бабанова заболела, вся эта идея так и не реализовалась.

Дальше в книге есть к этому рифма: история, совсем-совсем другая, отдельная история, когда Васильев предложил парижскому Театру де ля Вилль (Théâtre de la Ville) проект «О, лебединая песня!», в котором должен был участвовать Чехов текстом одноактной пьесы «Лебединая песня», а все ремарки, дидаскалия, все должно было прийти из Беккета, из его «Прекрасных дней», которые когда-то готовила Мария Бабанова. Он очень надеялся, что это получится… Нет, тоже не вышло, но все-таки рифма осталась и осталась эта перекличка. Ну вот так же точно существует рифма к Славкину, который все время поминается в связи с «Серсо», со «Взрослой дочерью молодого человека», и Васильев о нем очень много думает, неотступно, и об этих спектаклях говорит, и о текстах, — и потом есть продолжение — печальная история, есть некролог, есть вот такой «Реквием» и стишок, текст, есть этот текст по уже умершему Славкину… Текст, который Васильев писал в Париже. На таких связях, на тоненьких ниточках держатся очень, очень многие истории. В книге очень слышен вот этот живой голос, всегда слышно, как раздвигается это виртуальное пространство и как выстраивается эта вселенная.

Потому что всякий мир — в особенности мир театральный — это мир, который прежде существует как та свернутая звуковая мантра, то есть как мир сонорный. Он держится на звуке голоса, и только потом к этому присовокупляется нечто другое, только потом присоединяются какие-то визуальные картинки. Потом он расцвечивается, поворачивается с разных сторон, но прежде он живет голосом. Ну так же, как у Васильева. Он говорит, что, когда ставит спектакли, все тут держится на трех интонациях, которыми мы обычно пользуемся в театре. Вы увидите это в тексте о Гротовском, в других текстах. Он говорит, что есть интонация повествовательная, нарративная, она пригодна, скажем, для психологии, она пригодна для пересказа нарративных по своей природе произведений. Она пригодна, чтобы исследовать человеческие чувства, например.

Если чувства нужны нам преувеличенно-театральными, приходит на помощь вторая интонация — экскламативная, «восклицательная». И ничто не может держаться, никак не может существовать — ни этот мир, ни мы сами, ни произведение искусства — без интонации утвердительной, аффирмативной, — той, что опускается вниз и идет вглубь. Вот в тексте о Гротовском об этом прекрасно сказано. Для меня это каким-то странным образом рифмуется и отзывается в самом смешном разделе из книги… Я не знаю, я, может, побоялась бы что-то подобное в книгу вставить. Васильев, конечно, посмелее будет…

Вот этот раздел, написанный голосом, с голоса Капитана Лебядкина. Вот эти стишки неприличные, непристойные, грязноватые, — вот эти стишки, — они, как мне кажется, опираются на бесконечную горечь, на неизбывный страх, на трепет каждого из нас перед… перед лицом Ничто, перед возможностью погибнуть. Тогда нам остается только ерническая интонация, эта интонация Капитана Лебядкина… Федор Михайлович хорошо про это понимал — и Васильев тоже неплохо это слышит. Я, когда говорю обо всем этом и стараюсь своими словами пересказать книгу и откликнуться на нее, я хочу прежде всего донести до вас ту простую мысль, что, хотя книжка писалась ну, может быть, на протяжении двадцати лет, тексты в нее вошли самые разные, — и те тексты, которые уже существовали прежде, и тексты, написанные совсем недавно, но сама эта книжка — никоим образом не какой-то исторический документ, не просто факт биографии Васильева.

Живые вещи, с которыми он работает, — это все живые вещи, которые очень важны для современного театра. Потому что я вижу, что многие современные художники занимаются сходными проблемами. Ну я вот несколько дней тому назад бегала смотрела Франка Касторфа, который привез сюда во Францию своих «Братьев Карамазовых» («Die Brüder Karamasow»). Спектакль прошлого года, но вот он его довез наконец, должны были показывать в Бобиньи, у Ортанс Аршамбо (Hortense Archambault), но там сейчас ремонт, из‐за ремонта пришлось перебраться в другое место, которое оказалось очень удачным. Так называемая «Индустриальная площадка» — «Friche industrielle Babcock» — в пригороде Парижа. Бывают такие пустые промышленные места, заброшенные помещения заводов, фабрик, оттуда все вывезено, — такое место неприглядное, ободранное, которое и существует как анфилада пустых пространств. Для меня это и есть та цепочка пространств, которые словно раздвигаются усилием голоса. Потому что Касторф умеет с этим работать, он умеет работать с живой камерой, которая снимает в реальном времени. Но эта живая камера из всего целого выхватывает даже не кусок визуального образа, а вот эту картинку рта — кричащего, искаженного рта, с силой выталкивающего из себя звук. Рта, который пытается докричаться до нас, пытается доплакать, досмеяться. И именно усилием этого голоса раздвигаются горизонтальные пространства. Не все сцены там видны, что-то снимается через щель, проем, через узкий зазор, но стены раздвинуты именно благодаря этому человеческому голосу, который несет в себе заряд страсти, который весь стоит на этой внутренней энергии смысла.

Ну и еще один подобный же опыт каких-то голосовых, сонорных экспериментов, очень важный, — это Саймон МакБерни (Simon McBurney), вы знаете конечно, руководитель английской группы «Комплисите» («Complicité»). Только в этот раз он был без своей команды, последний спектакль, который он сделал, — это «The Encounter» («Встреча» или «Столкновение»). На сцене он один. У него огромная команда техническая, потому что он работает со звуком. Он работает самым необычным способом, когда благодаря специальным наушникам создается стереоскопический, бинауральный эффект, то есть звуковые волны, достигающие наших ушей, слегка сдвинуты по фазе. Мы слышим голоса, мы слышим шепот, крики, сопутствующий шум, мы слышим их как бы локализованными в разных местах — и на этом тут создается новая виртуальная вселенная. И внутри такой сонорной вселенной мы попадаем в какие-то тропические леса Амазонии, попадаем к голым индейцам под тропический дождь, в бурю, в оглушающий шум — все для того, чтобы бежать ночью с ними, для того, чтобы потом в состоянии транса проходить через исходный обряд, через первичный ритуал сохранения мира. Потому что вселенная — просто чтобы ей жить дальше, чтобы ей существовать дальше — она должна все время обновляться звуком этого голоса и проходить через вот эту первичную «озвучку». Проходить через этот стон, этот крик, этот звук первородный, начальный. И вместе с Саймоном МакБерни мы — зрители, слушатели — тоже могли это сделать внутри звука. Потому что вселенная, которая тут создается, пространство, которое тут раздвигается, как раз и созданы здесь исключительно усилием звучащей, фонетической, голосовой материи.

А вот и сам Васильев, его последний спектакль — спектакль в «Комеди Франсез» («Comédie-Française») на площадке «Старой голубятни» («Vieux-Colombier»)… Странная история, он ведь взял текст очень французский, такой по-своему камерный. Маргерит Дюрас (Marguerite Duras). Классик авангарда. Ну и очень такая французская драма. Очень любимая здесь, очень как бы понятная, очень небольшая по объему, «Музыка», потом «Вторая музыка» («La Musica», «La Musica deuxième»). И Васильев, который вначале работает с интонацией повествования и психологических отношений, допустим, отношений между мужчиной и женщиной, между любовниками, супругами… И Васильев, который от всего этого переходит к интонации совсем другой. В своих этих вербальных тренингах, на этой технике, которая всем нам памятна по «Медее» Хайнера Мюллера. «МедеяМатериал» («Medeamaterial»), где Валери Древиль творила чудеса при аффирмативной интонации, где она создавала свою вселенную… А здесь — актеры «Комеди Франсез», которые как будто и не обучены этому, но все-таки сумели, все-таки научились…

И если Франк Касторф раздвигает пространство по горизонтали, то Васильев на этой своей интонации выстраивает вселенную вертикально. Есть три мира, три пространства. Вверху горний мир, где висит клетка с голубями: десяток голубей, горлиц, которые во время спектакля по большей части даже не видны. Они там что-то лопочут, курлычут, и это идет как постоянное звуковое сопровождение спектакля — вот этот шорох, вот этот теплый шорох их голосов, — и шорох крыльев, которые хлопают. То ли голуби, то ли ангелы, от которых сверху — но к нам, вниз, мы это видим — падают перышки. Потом голуби становятся видны, опускаются, показываются, но есть всегда это ощущение: где-то там, наверху, висит над нами этот обозначенный так — высший, верхний мир. Есть среднее пространство, где распутывают свои сложные отношения герои. Мужчина и женщина — вот мы видим, как они что-то вспоминают, вот они разговаривают с другими, новыми любовниками. Есть какие-то отношения, вроде бы психологические, но потом из всего этого задан выход — совсем в другое пространство. И есть еще третий мир — мир подземный, куда они уходят, спускаются, чтобы зарядиться совсем другой энергией — энергией черного света. Этот мир просвечивает и сюда, к нам: пол щелястый, так что все пространства тут сообщаются между собой. Тогда по вертикали, по этой вот линии, по вертикальной черте разыгрывается вся вселенная, совсем новая вселенная, — вот этот виртуальный мир, который создается здесь усилием режиссера.

Ну а я, когда я думаю об этой вербальной технике Васильева, о которой он пишет прежде всего в очерке, посвященном Гротовскому, — я всегда думаю еще об одной фигуре, которая может встать вровень. Для меня эти трое как-то соединяются вместе, работают, как мне кажется, со сходными энергиями. И прежде всего с энергией живого голоса. Это, конечно же, Васильев, Гротовский, Антонен Арто (Antonin Artaud).

Антонен Арто, который тоже очень любил фонетические упражнения, который чувствовал звуковую аллитерацию, который очень любил звучание само по себе — и все странные игры вокруг этого звучания. Я смотрела недавно фотографии его тетрадок, у него было 406 школьных тетрадок в клеточку, которые он вел уже в последние годы своей жизни, уже в этом приюте в Родезе. Эти тетрадочки очень похожи на записные книжки Васильева. Там тоже есть рисунки карандашом, такие «лучистые» наброски, рисунки со смазанными очертаниями. Где контур все время не совпадает сам с собой, где контур все время множится, все время двоится, троится, расплывается. И рядом текст, обрывочный текст, заметки для памяти, для себя… А потом — о чем-то другом. А потом — просто какие-то слова, складывающиеся в стишок или в фонетическое упражнение, в детскую считалку. Для меня это очень похоже. И важно, чтобы эта книга, которая создавалась живым голосом Васильева, где он разговаривает с нами напрямую, — важно, чтобы не только в тот момент, когда он говорит с Зарой, а Зара пишет все это на диктофон, и задает ему свои вопросы, и дразнит, и провоцирует, — важно, чтобы и теперь, когда он разговаривает с нами, мы тоже сумели занять это место собеседника…

Чтобы мы были вровень ему, чтобы каждый из нас становился тут «вторым», то есть полноправным участником диалога — тем, кто разговаривает навстречу, кто слушает навстречу, кто готов встретить его на полдороге, понять с полуслова, с полумысли. Надо попробовать, чтобы вместе с Васильевым выстраивать эту виртуальную вселенную, которая должна же как-то получаться — у каждого по-своему… На собственный лад. Потому что та вселенная, которую конструирует Васильев, — я бы сказала, что она делается не из какого-то там прочного, надежного материала, не из молекул, не из клеточек, не из каких-то там кирпичей — о нет, она вся строится на виртуальной импровизации, на джазовых «квадратах». Будем читать — будем и слушать. Слушать живой голос, который останется с нами.

Глава 14. «Старик и море». Спектакль Васильева к столетнему юбилею Юрия Любимова

Эрнест Хемингуэй

Ernest Hemingway

«Старик и море»

«The Old Man and the Sea»

Читка и перформанс

К 100-летию со дня рождения Любимова

Адаптация текста, сценография и постановка: Анатолий Васильев

От автора: Алла Демидова

Музыка: Владимир Мартынов

Художник: Петр Попов

Художник по свету: Тарас Михалевский

Костюмы: Вадим Андреев

В эпизодах: Вадим Андреев (Африка), а также Александр Закутский, Тимур Кабилов, Сергей Черных (Море)

В спектакле звучит музыка в записи ансамбля «Опус Пост» под руководством Татьяны Гринденко

Премьера — в Государственном академическом театре имени Евг. Вахтангова: 19, 20 июля 2017 года, в рамках XIII Чеховского фестиваля; реприза — 30 сентября и 1 октября 2017 года, на 100-летие Ю. П. Любимова

Гастроли — в Свердловском академическом театре драмы (Екатеринбург, апрель 2018 года), на сцене Воронежского концертного зала в рамках Платоновского фестиваля искусств (Воронеж, июнь 2018 года), на сцене Пермского академического Театра — Театра в рамках XIII Международного Дягилевского фестиваля (Пермь, май 2019 года) и в БДТ имени Г. А. Товстоногова (Санкт-Петербург, 31 января, 1 февраля 2020 года).

Алена Карась: В лучах светового занавеса, знаменитого занавеса Любимова, мы теряем из виду актрису, голос ее отделяется от тела и входит в чеканный акустический спарринг с музыкой Владимира Мартынова. Схватка старика с акулами — последняя, безнадежная и безупречная его битва за красоту и жизнь — похожа на механический балет: щупальца, спрятанные под голубой тканью до времени, вдруг просыпаются и начинают погоню за лодкой. Хрустальный бисер морских брызг, разбуженный этой тайной механикой, взлетает над поверхностью сцены, и в какой-то момент кажется, что она отступила, стала морем. Так, после множества механических усилий языка и неба, вдруг рождается образ, живая жизнь. Васильев знает цену этим контрастам. Он сам как рыбак — давно научился терпеливо ждать, когда наживка сработает. Вместе с заклинателем пространства Игорем Поповым они придумали столько «наживок», столько восхитительных механизмов и объектов, что из них можно было бы составить целый музей.

Если занимаешься театром как жизнью, то оказываешься у последней черты, рядом с самим творением. Они заплыли слишком далеко. Этот гибельный восторг искусства, кажется, всегда был темой Васильева. В притче о старике и море можно прочитать всю его жизнь в искусстве как один свиток, как тихое касание ткани, ветра, волны, судьбы.

«Жизнь человека. „Старик и море“ Анатолия Васильева на Чеховском фестивале». «Кольта», 26 июля 2017 года

Большая рыба

Анатолий Васильев и его память о Юрии Петровиче Любимове. О себе. Обо всех нас — в спектакле «Старик и море», выпущенном Международным театральным фестивалем имени А. П. Чехова.

Вспомнила сейчас, как в восьмом классе папа контрабандно (вроде рано еще было) сводил меня на «Таганку» на «Ревизскую сказку». Как я все не могла очнуться — или, напротив, очнулась на годы вперед! И увидела иного Гоголя — совсем не так, как нас учили в очень хорошей школе с английским языком и продвинутыми кандидатами наук на уроках литературы… Вдруг наглядно увидела и поняла сама: про «небесного ревизора», пред которым придется давать отчет. И в «Ревизской сказке» — как потом и в «Мастере и Маргарите» — трудно было ждать той конечной эсхатологической трансформации, что обещал нам Булгаков. Не было четырех коней, скачущих в полуночной тьме, скидывающих шелуху ерничанья и стеба. Не было обещания бессмертия как вечной радости или вечного разрыва, отрыва. Мы все время оставались внутри смешного мира с его милыми, пошлыми приключениями, детскими шалостями, неуклюжими грехами. Только после, отсмеявшись и отыграв с актерами во все эти игры, ты начинал слышать это дальнее эхо так и не случившегося наглядно преображения.

А вот и Хемингуэй через сорок лет. Под занавес Чеховского фестиваля! Как сказал сам Васильев: «акция», «оммаж». Анатолия Васильева великий Юрий Петрович Любимов пригласил на «Таганку» в 1981 году, когда тому пришлось уйти из возрожденного из советских руин Театра имени К. С. Станиславского. На Малой сцене «Таганки» Васильев поставил через три года свой легендарный спектакль «Серсо». А сейчас вот наоборот — Вахтанговский зал нет-нет да и вспомнит «Бесов» — последний спектакль легендарного режиссера Любимова, изгнанного собственной труппой из собственного театра, который на Таганке. Боже мой!.. Почти ровнехонько на столетие Юрия Петровича собрались эти трое, работавшие с ним вместе: Анатолий Васильев, Алла Демидова, Владимир Мартынов. Великие художники, объединившиеся специально ради этого дела. И впрямь, словно бы и не спектакль — скорее приношение, восклицание в резонанс, дальнее эхо. Как перекликаются пастухи, каждый при своем стаде. Как слышат друг друга рыбаки, ревниво сторожащие каждый свою добычу. Выбрали Хемингуэя, знакового писателя своей юности, немногословного сурового мачо.

Вот выходит, нет, выбегает на сцену так необходимая и верная (или неверная) Любимову Алла Демидова (у Васильева она тоже играла — на Поварской и на французских гастролях в Картушери, в «Дон Жуане, или Каменном госте и других стихах»). В мужском (или андрогинном) просторном костюме восточного покроя, с укороченными штанами, в высоких башмаках. Какая-то немыслимая (наверное, из личной коллекции) черная шляпа вместо соломенного сомбреро Старика Сантьяго — прикрыть голову. Она идет к своему резному бирюзовому стулу и столику вместо деревянной лодки. К своей кружке пива вместо неизменного крепчайшего кофе Старика и Мальчика.

Какая-то детская история, совсем простая, без сложных изысков и выстроенных, далеко протянутых утонченных ходов. Цирк, кукольный театр. Большая рыба, что поднимается как белье на веревке — вся в складках бледного шелка, с коротким хвостом, с тупой мордой. Марлин вместо левиафана. Все — из той же Библии, которую Хемингуэй ближе к старости стал звать «Seabook», «Морской книгой»… Как там? «Можешь ли ты удою вытащить его и веревкою схватить за язык его? / вденешь ли кольцо в ноздри его? / проколешь ли иглою челюсть его? / будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко? / … / станешь ли забавляться им, как птичкою, / и свяжешь ли его для девочек твоих? / будут ли продавать его товарищам ловли, / разделят ли его между Хананейскими купцами? / можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою? / Клади же на него руку твою, и помни о борьбе: / вперед не будешь»… Гора, дуга, целый холм, что вылезает вдруг из моря, фантом, которого Демидова будто и не замечает, — разве что чувствует за спиной, позвоночником. Отдельно от большой рыбы — рассказ, неизменно в третьем лице, неизменно в той же укороченной, резкой интонации Хэма: ничего лишнего, только рубленые звуки, только краткие, собранные действия, только сухой звук и шелест страниц, только чувственный, бледный запах океана и мощная тактильность морских приключений.

Многослойные занавесы (небеса) шелка над чередой нескольких утр этого рыбака-охотника, журчащая, пузырящаяся игра света и блестки пены. То ли солнце восходит за шторкой, то ли луна, перечеркнутая лаконичным японским иероглифом. Режиссер Васильев, как водится, сам придумывал сценографию, но разрабатывал ее Петр Попов (сын Игоря Попова, вот и еще один «оммаж»!), а свет направлял Тарас Михалевский (из прошлой, оставленной команды на Сретенке). Как в «Морской книге» — череда чудищ морских, той легкой добычи, которую жалко и страшно брать: как-то слишком роскошен, слишком красив этот божий мир. Модернистский васильевский цвет: бирюзово-сиреневый, блекло-голубой — неправдоподобные краски, слишком нежные, слишком рваные и ранящие… Как в морской повести старика: рыбы золотые и сиреневые, с фиолетовыми полосками (фиолетовый цвет проступает «от страха» или же — «когда они движутся слишком быстро»); и ходит в черном восточный Удильщик (поводырь марионеток, кукловод), он длинной коленчатой стрелой удит, корабельным багром разворачивает, кружит эту красоту перед нашими глазами, большая рыба проплывает рядом, чтобы виднее было, какая она огромная… Невозможная, чрезмерная, декоративная красота. Слишком уж наивная для Васильева, слишком райски-конечная… Как и этот лев из китайской оперы, совсем уж абсурдный в своем смешном мохнатом тулупчике, поочередно поднимающий ножки и прядающий бровями, — он вообще явился из другой, параллельной реальности, дикий и нелепый, чрезмерный в этой нарочитой наивности: сон старика или ребенка, сон того, кто не стыдится смешных красок и простых линий. Игрушка китайщины, а внутри звериного устройства — хозяин льва, модельер и актер, соратник режиссера, Вадим Андреев, который как раз и подбирал небеса и все в шелковых летящих тканях и нежных тряпочках по кайме — ту прозрачность моря, которая заслоняет белесое солнце, прячет темных рыб.

Я вспоминала тут, конечно, и многослойное морское видео «МедеиМатериала», которое кроме экрана проецировалось на кирпичную кладку Страсбургского театра, на ржавую облезлую штукатурку «Буфф дю Нор» в Париже. Везде Васильев полагался не столько на театральную элегантность, сколько на вещественность площадного кукольного театра, эстетику Панча и Джуди… А в этом смешном райке — великая Гертруда, Раневская, Федра… Скажу снова: это самый наивный, самый детский, самый простодушный васильевский спектакль, где все участники «приношения» — одновременно Старики и Мальчики, а смысл так прост, что его страшно отгадывать.

Музыку писал Владимир Мартынов (а исполнял инструментальный ансамбль «Opus Posth» Татьяны Гринденко). Музыка, которая приходит за действием — позже. Не музыкальный номер, декорирующий действие, а звук, шум, раздвигающий пространство, поэма об океане. И опять-таки вдруг, из кукольных небес и поднимающихся задников — голоса латинос, человеческие голоса со смутно узнаваемой мелодикой народных марьячос: только звучат они так, будто в шуме волн или же в стуке паровозных колес приходит шумом (придуманное, кажущееся?) едва различимое пение…

Скажу то, в чем уверена: наивность и простота этого спектакля сознательно резонируют с документальным фильмом, который Васильев снимал пять лет назад на итальянских бегах «палио» в Тоскане и Умбрии. «Осел» — «L’Asino». Где тоже мало что случается, где не так уж много событий, остающихся в памяти. Кроме настойчивости. Такой крайней упертости — ну, как, собственно, ослу и положено. И сам он не знает зачем. И не знает, что у людей это зовется храбростью. Что не уберегает она от той последней комнаты, куда ни за что он не желает заводиться, и упирается, и садится на пол, и не идет. А там — рабочий пистолет в голову, а потом этого, ушастого, подвешивают рыбьим кульком за крюк, за ногу. А глаз открыт: он даже больше, чем при жизни, и он светится светом, что идет изнутри. Последняя новелла зовется «Esodo» — «Исход», в ней двух осликов, стоящих под деревом, кто-то пытается оттащить куда-то прочь. А они не идут. Одного утаскивают почти насильно, а второй — поменьше, помельче, подумав немного, соглашается и идет сам. Ослик как метафора живой, животной нашей души, которая смешна, неловка и бестолкова. И которой страшно. И отправляться куда-то приходится. В тусклый белый горизонт.

В этом действе «Старик и море. Читка и перформанс» более всего помнится как раз пронзительный свет, время от времени режущий глаз напрямую, фронтально со сцены. С ним не просто яснее — наглядно виднее, зачем нужны декоративные занавесы-небеса воздушного шелка: слоистый мир, слоистый земной рай суши и океана (у Арто, когда он описывает чужие картины, в особенности листы или полотна величайшего Андре Массона, высшим словом похвалы идет: «слоистый», «слюдяной»). Господь уже распорядился, чтобы высокая напряженность была хоть как-то затенена, смикширована… И есть мгновения — (никогда — слишком долго, потому что невыносимо), — в самый зрачок светит, палит, выжигая роговицу, — свет конечной черты, и одновременно — свет высшего творчества и высшей храбрости. Только Старик не жалуется: он понимает — и терпит, и сам зовет, и тащит себя в этот луч — если уж нельзя иначе… Посреди всей наивной рукотворной картинки, радующей глаз, вставлен невыносимый крик обычно сдержанной Аллы Демидовой (он записан, то есть — остановлен!) и невыносимые мгновения света, вскрывающего зрачок (не забыли, как еще на Поварской, в «Плаче Иеремии», и не только — врывался накатом из глубины студии этот белый свет). Нет, не «как бы сквозь тусклое стекло», даже если стекло это сиреневое, и сине-зеленое, и голубовато-маревое, красивейшее из всех, но «лицом к лицу», то есть — невыносимо, нестерпимо. Но Медея Демидовой знала прекрасно, что дети ушли в свет, к Гелиосу — в ослепительный блеск солнечной колесницы (как и в «Медее» Валери Древиль) — за мерной качкой волн, уже после всего напряжения страсти, идет ослепительная белизна последнего острова, айсберга, сияющий блеск холодного бессмертия.

И финальное — старик и акулы (атака акул!). Купол голоса Демидовой, накрывающий собой все случившееся: запись мощной, «сделанной» («искусственная ритуализация») интонации — по урокам вербального тренинга — та запись, которую, пожалуй, не повторить. Да и вообще не прокричать, не выдержать больше одного раза подряд. Демидова-воин хватает гарпун, стоит неколебимо: против акул, против неизбежного поражения, против смерти и забвения. «А потом пришли акулы!» — это ведь не злодеи-завистники, которых немало в земной биографии любого порядочного художника. Да нет, не то!.. Скелет, который остается, — голые, ободранные кости того цехового, мáстерского «шедевра», который все равно неизбежно будет брошен «сохнуть», сломан, обглодан. Превратно понят или полузабыт. Оскорблен. Вспомните: спектакли Любимова периода изгнания, слух о которых доходил до нас издалека; спектакли Васильева: и в «Комеди Франсез», и в «Одеоне», и в TNS или в «Буфф дю Нор», его работа над Дюрас в Венгрии, над Еврипидом в Эпидавре… Дай бог, чтобы хоть что-то доползло в блеклых фрагментах, в куцых словах и пересказе критиков — так по косточке и силишься восстановить абрис.

Конечно же, как в той «Ревизской сказке» Юрия Петровича: как ответим, с чем придем, с ворохом мертвых душ (как опавших листьев), со своей собственной мертвой душой (ведь ежели недоглядел — тут она, пожалуй, и помрет прямо у тебя на руках), с душой, которая только утомилась понапрасну за время скитаний — или с чем-то, что добыл в это отпущенное нам время охоты… Если только о тебе, охотнике, о тебе, рыболове, не скажут словами из Книги Иова: «Нет на земле подобного ему; / он сотворен бесстрашным; / на все высокое смотрит смело; / он царь над всеми сынами гордости»…

Так и вижу: Анатолий Васильев, который волочет за собой на бечеве большую синюю рыбу, лучшую из всех. И сами мы все — на леске изо всех сил тащим хоть какую-нибудь пеструю аквариумную мелочь. Или тот ослик из фильма, которому вообще нечего принести, кроме своего светлого теплого живота, который еще так недавно был живым.

Глава 15. Приключения «Дау» в Лондоне и Париже. Илья Хржановский, Анатолий Васильев. «Империя». Роман

Фильмы Васильева внутри проекта «Дау»

Империя

Книга первая: «Возвращение блудного сына»

Первая папироса

Пирамида

Парк культуры

Вторая папироса

Третья папироса

Окно

Книги вторая и третья: «Война и мир»

(Первые две новеллы без названия)

Товарищи ученые

Физики. (Вималакирти)

1949 (Новый год)

Первое января (Квартирник)

Агора

Книги четвертая и пятая: «Большой взрыв»

В небесах

Молитва

Камлание

Вода

Ледяные воды

Черная площадь

Последняя папироса

Дверь

Я не была на съемках в Харькове. Анатолий Васильев, уезжавший туда несколько раз, говорил о своем опыте на удивление мало, глухо, ясно было лишь, что на обычные, регулярные съемки все это едва ли похоже… Потом уже — отчасти из любопытства — стала читать самые разные отклики (в основном людей растерянных или попросту оскорбленных недостаточным вниманием организаторов). Ну а соприкоснулась с проектом в 2019 году, когда встретилась с Ильей Хржановским в Париже (он разрывался между Берлином, Парижем и Лондоном, Берлинская стена и берлинская премьера еще значились в ближайших планах). Тогда же мне показали первый фильм из проекта («Brave people. Даша/Андрей») — насколько я понимаю, он располагается в центре, в стволе композиции — от него группами почкуются, отрастают все остальные. Васильев с осени уже откочевал в монтажную студию на Пикадилли, 100, да и я в конце концов оказалась там же. В Лондоне показывали «Осла» («L’Asino») на Неделе русского кино. Увидела я подряд несколько фильмов на Пикадилли, а вернувшись в Париж, не только регулярно попадала на просмотры, импровизированные вечеринки, экскурсии с приглашенными гостями и участниками фестиваля «Дау», но и сама стала работать над французскими (и отчасти английскими) текстами для озвучки…

Все это техническое вступление — прежде всего для того, чтобы заранее определить свое место, тот ракурс, угол зрения, с которого смотрю на проект… Я тут просто вижу то, что мне показывают, заглядывая в глазок камеры-люсиды с ее возможностью более тонкой фокусировки, с ее несколькими окошечками-линзами, стою тут, неловко изогнувшись, вывернув шею — но успевая ухватить некое свое впечатление, некий собственный опыт…

Мне важно было с самого начала заложить мостик между игровой материей «Дау» и той работой Васильева, которую наблюдаю (и как зритель, и как свидетель) уже давно… Я не видела воочию, как именно строилась импровизация, опиралась тут скорее на рассказы исполнителей — Оли Шкабарни, Леши Блинова, других перформеров. Но речь всегда идет и об этой высшей цели, об этом целеполагании — исследовании природы насилия и отклика живых людей.

Я не говорю о преступном насилии власти. Насилие здесь — это та среда, где прокладывается пунктиром единая линия жизни для персонажа, линия его энергетики. Пунктиром — потому что не всегда видна с поверхности, часто уходит во внутреннюю материю, невидимую и для самого персонажа-перформера. Так постепенно создается «энергетическое тело», тот «двойник», о котором говорит Арто. И вместе с тем — это вовсе не зеркальное (даже с уточнениями и поправками) отражение внутренней жизни, внутренней сущности человека. Это уже новое тело и новая жизнь, гораздо более сконцентрированная, «светящаяся», «жгущая». То же самое я видела на васильевских репетициях, там развертывается тот же процесс… И энергетика насилия, «сдавливания» здесь — совершенно необходимая среда. Поэтому Арто и говорит именно о «театре жестокости», хотя жестокость — это в первую очередь «страсть», «энергия»… Но и к тому же — еще и просто жестокость.

В Париже были показаны четырнадцать фильмов проекта «Дау» (в том числе первый фильм из пятикнижного романного цикла «Империя» Анатолия Васильева — «Возвращение блудного сына»). Кроме того, в специальных видеокабинах для индивидуальных пользователей беспрерывно крутился сырой визуальный материал «исходника» с реальных съемок в Харькове. Три недели беспрерывного действа (24/7) в двух центральных театрах Парижа — «Шатле» (Théâtre du Châtelet) и Театр де ля Вилль (Théâtre de la Ville), где сплошной чередой шли концерты авангардной музыки, устраивались видеоинсталляции, показывались драматические отрывки и проходили читки документальных произведений и писем… В отгороженных закутках посетители, часто приходившие в пространство «Дау» буквально на сутки, могли поговорить с профессиональными психологами или же с алтайскими шаманами… В буфетах и барах — выпить водки, закусив салом, селедкой и гречневой кашей, которой французы кормят только попугаев в домашних клетках. И все из металлических тюремных плошек… Параллельно в Центре Помпиду, рядом с залами выставки советского авангарда, демонстрировалась живая инсталляция «советской профессорской квартиры», которую поочередно и круглосуточно заселяли реальные участники проекта… Именные билеты с фотографиями («визы») на весь этот безумный марафон продавались «за углом», в специальном киоске на площади Шатле, куда можно было попасть, лишь заполнив анкету с довольно интимными, скандальными вопросами (многие из них касались отношения к сексуальным практикам и персональным, детским воспоминаниям). На входе в пространство «Дау» у соучастников перформанса отбирались мобильные телефоны и фотоаппараты, гости бродили по всему пространству, изредка поглядывая на световое табло у входа, где программа для разных залов объявлялась в лучшем случае часа за два до начала и всегда в хаотичном порядке.

Французские профессионалы театра и кино проект практически проигнорировали: им не понравилось насилие над свободой французской публики, принципиальное отсутствие подробных объяснений и толкований проекта: картезианцы привыкли этого ждать — иначе как тут сформируешь собственное мнение! Но главным образом такое предварительное негативное отношение было сформировано слаженным выступлением трех французских газет — «Либерасьон» («Libération»), «Монд» («Le Monde») и «Фигаро» («Figaro»), за день до открытия проекта выступивших с заранее подготовленными пространными публикациями, в которых авторов «Дау» (и прежде всего самого Илью Хржановского) обвиняли в неприемлемой жестокости и даже в прямом насилии над участниками-перформерами во время съемок в Харькове. Это был один из первых серьезных ударов сторонников «новой этики». Еще до этого «удара» под надуманным предлогом была отменена запланированная премьера в Берлине, а уже через год, в новые, ковидные времена, показ двух фильмов проекта на Берлинале сопровождался массовыми протестными манифестациями и довольно гнусной травлей в прессе.

Вся моя книжка была затеяна именно про эти васильевские «Годы странствий». Черта тут подвелась сама собою — во-первых, из‐за ковида, прекратившего всякую артистическую жизнь и культурный обмен минимум на три года, а во-вторых, из‐за все более ощутимого засилья «новой этики» в университетах и художественных центрах. Все вдруг стало другим — и прежним больше не будет.

Но мастер и меряется траекторией своего пути. А она (как и траектория полета истинного поэта) всегда трагична, надорванна, порой размазана пунктиром ружейных выстрелов. Мне важно было эти художественные путешествия в «чужестрании» показать изнутри. И видимо, надо здесь, в последней главе, сказать наконец прямо — это всегда среда недопонимания, это поле труднопреодолимого тупика, глухоты окружающих, недочувствования коллег. Несмотря на выдающиеся произведения, смысл которых раскрывается постепенно, во рту остается этот привкус горечи — как ощущение поражения (в восприятии чужестранцев — да и в собственной стране, которая давно уже осталась позади!), — ощущение неминуемой гибели, которого не преодолеть… «О Руская земле! уже за шеломянемъ еси!»

Поневоле пришлось заканчивать книгу именно материалом о природе насилия, о судьбе России. И о том, что всем в общем-то — глубоко на это наплевать… А ведь Васильев всегда оставался верным хроникером-художником, истинным летописцем своей страны: и во «Взрослой дочери молодого человека», и в «Серсо», и вот теперь — в этой своей «Империи». Потому и для Ильи Хржановского западная история «Дау» закончилась, по существу поражением — и в профессиональной среде (где отказались принять), и у широкой публики (где люди просто не знали, замерев в растерянности, что же делать с этим перцептивным опытом). Мне кажется, что вся история «Дау» идет хорошим постскриптумом (прямо как «Заключительное ненаучное послесловие к „Философским Крохам“» Кьеркегора) к прежней художественной жизни, что уже не вернется, но многое выражает в нашей судьбе. Да и в судьбе самого Васильева в том числе (он всегда любит повторять, что поэт отличается от литератора как раз этой тенью судьбы, ее накатом и ударом ножичка исподтишка… каким к черту перочинным ножичком? — дубиной!)…

Красота меряется только глубиной провала, когда сердце ухает вдруг с высоты — да в бездну. В-без-дна… чтобы каким-то чудом оттолкнуться и выпрыгнуть случаем наружу. А искусство меряется степенью сжатия, диалектикой свободы и насилия у перформера, у режиссера: шедевр, как вещество, продукт нуждается прежде всего в процессе возгонки — в той самой алхимической колбе, поставленной на огонь. И художник — всегда насильник, он даже обязан им быть. Этому меня научил Арто.

Орелиано Тоне и Брижит Салино (Aureliano Tonet et Brigitte Salino): Этот modus operandi Хржановский применяет повсюду. Английский сайт «Гласдор», позволяющий работникам анонимно оценивать условия труда, опубликовал очень негативные отзывы: в «Феномен Филмс» царит харассмент и распространено психологическое насилие. Так, в Париже Лора, профессионально работающая в кино, прошла четыре собеседования на пост, суть которого так ей и не объяснили. После последнего ее физически стошнило. Это было в конце 2018 года в театре «Шатле», в зале, оформленном как секс-шоп. Среди прочего ее спрашивали: «Вы уже прикасались к трупу? Мы хотим задействовать в проекте умирающих и проституток, вам это противно?» Затем появился режиссер. «Оценивающе окинул меня взглядом с ног до головы, — рассказывает Лора, — и предложил стать его ассистентом, но я ответила, что извращенцам не помогаю». «Мне непонятно, как муниципальные учреждения могут содействовать проекту, в котором женщин, в том числе уличных проституток, спаивают и насилуют», — возмущается Мадлен Да Силва, помощник мэра в Сен-Дени, она вместе с целой группой женщин готовится подать на Хржановского в суд, хотя самого фильма не видела…

«À Paris, „DAU“ sème le trouble et les roubles» («„Дау“ в Париже сеет смуту и разбрасывает кругом рубли»). «Le Monde», 19 января 2019 года

Разноцветный бордель в каталажке и дао монаха-воина

Музыка, о чем ты бредишь со звездой в кирпичном лбу:

тише будешь — дальше едешь, дальше едешь — тише бу…

Жил да был косильщик газа, по утрам срезал газон,

он смотрел в четыре глаза и вдыхал сплошной озон.

Поправляя респиратор на измученном лице,

он любил советский атом, пионерок во дворце,

верность молота и стали, опиум, который бог,

он косил, а люди спали, многие — без рук и ног.

Александр Кабанов. Сентябрь 2020 года

Невозможно было поверить в тот памятный первый приход (оставлю здесь это двусмысленное «приход» вместо официального «визита»), что роскошный и чопорный парижский театр «Шатле» (Théâtre du Châtelet) в самом сердце города вот так, без боя, сдастся на милость этих новых русских казаков… Так сложилось, что и «Шатле», и Театр де ля Вилль одновременно оказались в ремонте, власть над помещениями на это время автоматически переходит к городу, ну а параллельно внутри невольного хаоса стройплощадки можно затевать совсем иные приключения… Илья Хржановский договорился и с мэрией (спасибо мэру Парижа Анне Идальго (Anne Hidalgo) и ее советнику по культуре, Кристофу Жирару (Christophe Girard), любителю авангардных соблазнов), и с директорами театров — Рут Макензи (Ruth Mackenzie) и Эмманюэлем Демарси-Мота (Emmanuel Demarcy-Mota)… Русская команда полностью захватила, заполонила практически все административные помещения в «Шатле», перекрасила стены, покрыв их фресками по мотивам дягилевских Русских сезонов, расставила в коридорах и комнатах ростовые куклы-манекены своих персонажей, оборудовала просмотровые залы и монтажные, завела собственное кафе за углом, где кормили исключительно русскими блюдами, а поили водками от медовухи до хреновухи… Тут же, за раздвижной дверью — небольшой алтарь сибирских шаманов, в соседнем бюро стопками лежат буклеты, альбомы, игровые книжки-раскладушки (научное архивирование началось параллельно с созданием художественных образцов!), официальные документы советской эпохи… Небольшой секс-шоп с «советскими» экспонатами и тут же, рядом — мемориальная музей-квартира неизвестного театрального деятеля с кружевными салфеточками, массивной кроватью, с покрывалами и скатертями «интеллигентного» советского дома со старыми корнями в дореволюционной России… И театральные же фотографии, фотографии по углам, на полочках, на стенах — вперемешку с авангардными политическими плакатами советской эпохи…

Хржановский лелеял еще безумную надежду построить деревянный мост поверх всей площади Шатле — мост, который соединял бы верхние галереи и балконы двух театров. Мост, который вырастал бы за одну ночь — и за ночь бы потом разбирался специально обученной командой. Берлинская стена, которую точно так же хотели возвести и разрушить в историческом месте — против объединяющего моста в Париже! Проект Моста зарубили на корню, хотя вместо него образовался целый зал в Центре Помпиду (Le centre national d’art et de culture Georges-Pompidou (CNAC) / «Beaubourg») с живым экспонатом — профессором-перформером, который все три недели фестиваля «Дау» будет жить в советском антураже на глазах у публики… Откровенно говоря, мне кажется, что в Берлине сама эта история понималась, принималась бы лучше, схватывалась немцами полнее… Французы, с этим их картезианством и риторикой, с их внешней формализацией всякого опыта, психологически и культурно не совсем совмещались с предложенным проектом.

История нобелевского лауреата Льва Ландау превратилась не в байопик, но скорее в раздвоенную линзу, предлагающую нам двойной взгляд на болезненную и преступную русскую историю. Превратилась в «Дау», именем которого и назван весь проект (сам Дау — знаменитый петербуржский дирижер, наш русский грек Теодор Курентзис — Teodor Currentzis, — уже имевший поразительный музыкальный и авангардный опыт фестиваля-школы «Территория» и позднее — пермских Дягилевских фестивалей). Сталинские времена и их перекличка с современностью. «На первый-второй рассчитайсь!» Тут хорошо виден характер существования этих интеллектуалов-физиков, этого цвета нации, в неком привилегированном Институте, который по сути своей немногим лучше любой гулаговской шарашки. Непрерывные ночные обыски и аресты в относительно роскошной коммуналке для высоколобых, с пьянками по будням и застольями по праздникам… Но вот один из центральных персонажей «Смелых людей», старательный конформист, регулярно выступающий на всех собраниях, трусоватый еврей-физик, начальник лаборатории — дай мне бог сказать «нет», так же как он это сказал, если придется стоять размазанной по стенке, в последнем унижении, — дай мне бог иметь силы, чтобы сказать «нет» мучителям и палачам…

Вот тут стоит обратиться к наиболее интересной стороне самого проекта Ильи Хржановского — к работе с перформерами. Известно, что единственной профессиональной актрисой была украинка Радмила Щеголева. Все остальные набирались либо среди людей известных, ярких личностей и профессионалов в самых разных областях, либо же рекрутировались под определенный типаж, когда ценится прежде всего способность задержать на себе взгляд неискушенного зрителя. Главное, что все перформеры работали в технике свободного вольного сочинения, или импровизации, следующей некой предварительной структуре. Иначе говоря, готового сценарного текста не было вовсе, обговаривались заранее (с режиссером, иногда с партнером) лишь некие реперные точки, поворотные моменты. А там уж все отдавалось в стихию импровизации прямо на площадке. С кинокамерой, следовавшей за исполнителями, иногда часами напролет. С единственным дублем, единственным необъявленным «мотором», позволенным оператору — выдающемуся Юргену Юргесу (Jürgen Jürges), получившему за свою работу высший приз Берлинале в 2020 году, уже в разгар пандемии ковида… Так что песенка Рэя Чарльза «Hit the road, Jack, and don’t you come back!», ставшая лейтмотивом последнего фильма Триера «Дом, который построил Джек», — песенка, которую гоняли в «Шатле» на новогодней вечеринке всей русско-французской команды, была более чем уместна!

Если говорить о визуальной, «киношной» стороне представленных фильмов, то прежде всего бросается в глаза давящая клаустрофобия теснящихся образов. Тесные комнатки аспирантской коммуналки, столы и стулья, стоящие впритык, громоздящиеся стопками вещи. Вот тут пьют до потери сознания, тут же, за занавеской, за фанерной дверью — наспех, грубовато трахаются на мятых простынях, запутавшись в сатиновых купеческих одеялах… Мертвенный свет фонарей во дворе. Тягостная скученность жалкого быта, обшарпанной мебели в сценах ночных обысков… Неизменно проходящие парами по дорожкам и коридорам охранники, агенты НКВД или просто молчаливые дворники… Словно один из лучших евангельских образов с поправкой на советские времена: «как бы сквозь тусклое стекло», но с размытой, размазанной кровью, стекло замурзанное, забрызганное — и время прошло, и кровь слишком разлеталась каплями.

Наиболее сильный визуальный образ, благодаря которому рифмуются и структурируются сцены в корпусе пяти васильевских фильмах внутри «Дау», — это как раз проходы персонажей-протагонистов (знакомых нам до последней черточки главных лиц — или же обезличенных «вспомогательных» персон: и стражников-вертухаев, и сыщиков, и соглядатаев)… Они идут группами или попарно по улочкам этого выморочного города, месят ботинками и сапогами зимнюю слякоть, снежную крошку, блеклую грязь. Идут тесными внутренними коридорами — стиснутыми крашенными до середины унылой масляной краской стенами — о, эти тоскливые советские коридоры присутственных мест, лестничные клетки и площадки между этажными пролетами! Идеальная декорация архитектора и сценографа Дениса Шибанова для кафкианских историй — обезличенная, иррационально пугающая, сдавливающая всех участников (и здесь живущих, и приходящих) невидимыми пальцами! Но Васильев монтирует иначе и выводит фигуры участников во двор — вроде бы и наружу, вроде бы и под раскрытое небо — но «давит меня это небо и жмет, вот так — она любит меня…». Совсем так же стиснутые и зажатые перформеры проходят по внутренним улицам города, идут привычными — слишком привычными — маршрутами… И этот клаустрофобный образ стесняет и направляет их по неизменным, неотменимым рельсам — и одновременно выводит всю историю в перспективу куда более широких обобщений. Уже не тесные, человеческие, слишком человеческие истории сексуальных сдвигов, истерик, кромешного ужаса внутри анфилад этих внутренних комнат, но страшный соблазн гнилых, черных, восторженных и провальных связей всего государства, всего народа, всей страны и судьбы… Та же тесная групповуха, то же корневое «садо-мазо» — но совсем в других масштабах политических и социальных.

Для Васильева это заведомо высокая «влекомость». Темный сон, который ведет спящего на ощупь, который для самого исполнителя часто не считывается. Но ведет к чему-то высшему, большему, чем ты сам… хотя это «высшее» может быть просто косвенным примером, маяком, архетипом для других — притом человеческая воля, индивидуальность просвечивают даже сквозь эту божественную волю. И светится часто иначе, не совпадая, иным подкрашенным лучом. Вот это и должно оставаться в произведении: переплетение несмешанных цветов.

Путешествие сквозь пласты мироздания, сквозь три мифологических мира — горний, срединный и дольний. Или точнее, чтобы уж забить намертво топографию места: «Сошествие во Ад». От сетки радиолокатора, что ловит шумы и шепоты вселенной, от тайных малахитовых чертогов, от костров и ритуалов старой шаманки, бьющей в свой бубен, — через тесные коммуналки и официальные советские кабинеты — вплоть до нижних, склизких ступенек нижнего двора, где, кажется, вечно повисла пелена мокрой, грязноватой зимы. Вечное крошево мутного снега, холодная вода поверх ледяной корки, место, где оскользаешься, падаешь и мерзнешь: холодный промерзший насквозь Девятый круг Дантова «Ада». Не гибель в огне, жаре, яркой вспышке, но постепенное, неповоротливое вмерзание в толщу льда. Где даже праздник Нового года — единственная, наверное, человечья радость для советских граждан, верных и забитых совслужащих — кажется растекающимся по скрытно присутствующему «филиалу за колючей проволокой» этого Ада и переходящим из лабиринта в лабиринт его многочисленных камер и следственных кабинетов.

Спонтанная «сырость», разрозненность — тут же распадается, чуть тронешь. И за этой кажущейся бессвязностью материала готовится колоссальный выброс энергии. Сгущается, набухает. И для перформера, и для «персонажа», и для персоны — героя — воина в его невозможных обстоятельствах… При некоторых способах разогрева психики (ее алхимической «возгонки») из рыхлого, спонтанного материала кристаллизуется, вспучивается совершенно новое образование, готовое к мгновенному выбросу наружу. На обработке насилия в самых разных его ипостасях построены все теории «энергийности» театра и искусства вообще: от работ религиозных мыслителей кашмирского шиваизма — до близких нам по времени и культурному ареалу трактатов Кьеркегора (с его понятием «страсти» — Lidenskab), а также лихорадочных писаний Арто (где «cruauté», конечно же, никакая не «чернуха» или грязная брутальность), вплоть до Гротовского, строившего свои «туннели», «каналы» для связи с трансценденцией посредством многократного растяжения самой психической сетки человека в резонансе с вселенскими ритмами, вплоть до Анатолия Васильева, практикующего достаточно жестокую школу «этюда», вменяющую ученику-послушнику умение открываться экстремальным, радикальным порывам собственной своей природы.

Вообще, опыт политического противостояния прочитан в «Дау» прежде всего как опыт духовный. Он невозможен без двух условий: без опасного, экстремального погружения в глубинные слои сознания — и без эстетических средств сопротивления и преодоления. В своем Эпилоге к «Постдраматическому театру» Ханс-Тис Леман говорит о том, что эстетические приемы становятся куда более действенным методом политической борьбы, чем любые партийные манифесты. Прошибить эту сцепку преступников и силовиков, подорвать чиновничью «взаимовыручку», их заговор против всех можно только тараном художественных методов, только кувалдой эстетики. Но шарахнуть нужно со всего размаха — и зачастую, используя те же узнаваемые методы, но абсолютно перевернув их, вывернув наизнанку…

«Взрослая дочь молодого человека» выходит премьерой в апреле 79‐го года, а в 97‐м году бывшая Советская держава сделала второе сальто-мортале и рухнула на прежнее место, но тогда в апреле казалось, что эстетическая сила театральной вещи способна прошибить политическую оборону. Я был тогда воодушевлен открывшейся для меня возможностью — эстетикой «Взрослой дочери», эстетической парадигмой, как сущностью и как альтернативой ко всем попыткам моих коллег пробить брешь прямым попаданием или нескрываемым сопротивлением. У меня, у актеров, у театра, у автора случилась великая удача и великое открытие. Силы эстетической! Красота разрушит мир.

…И пришла буря, / И красота разрушила мир уродов — / Калибанов и каннибалов! (Из комментариев Анатолия Васильева к книге Ханса-Тиса Лемана «Постдраматический театр»).

Директор Института, еще один нобелевский лауреат, Петр Капица, превращен в Анатолия Александровича Крупицу, которого играет Анатолий Александрович Васильев. Вообще, тут открывается еще одна практическая и художественная проблема. Три фильма в пяти книгах романа («Возвращение блудного сына» / «Война и мир» / «Большой взрыв»), в которых центральное место отведено Васильеву, занимают в проекте свою особую нишу.

Васильев/Крупица предстает здесь как директор огромного мира, построенного по своим собственным законам, как начальник кафкианского Замка, закольцованной утопической цитадели, или — как говорится в первом фильме цикла, — его собственного «государства в государстве». Илья Хржановский щедро предложил (а Васильев сразу же согласился) сам заняться композицией, монтажом и всем процессом post-production необычного материала. Теперь он определяет жанр своей работы как «роман в пяти книгах», и первая из них — «Возвращение блудного сына» — история возвращения Дау к своему покровителю, почти отцу, которого он предал, подписав подробные и фальшивые показания следователям НКВД… Крупица настаивает на том, чтобы Дау вернулся, — в странном, искусственно созданном фантасмагорическом пространстве Института, пожалуй, больше шансов уцелеть…

Закрытый двор, где всегда попарно ходят то ли стражники, то ли шпионы, то ли просто безответные слуги и свидетели. Широкие окна с толстыми стеклами, которые часами безостановочно трут старательные горничные. Дау бежит из Харькова в Москву, в Институт, вот он (в первых кадрах) идет по заснеженной лестнице в кургузом красном пиджачке, оставшемся еще от заграничных поездок. И этот резкий, рвущий душу жест Крупицы, когда он распахивает окно, загребает пригоршню снега с подоконника и насильно втюхивает снежок в ладони растерянного Дау. Васильев играет резко, рублено: какая там психологическая мотивация! Ну куда к черту! Скорее уж у зрителя возникает почти физическое ощущение вертикальной трубы, печной вытяжки, в которой гудит и гудит ветер, — ну а протагонист все бьется об ее внутренние изгибы, цепляется за партнера, в этой постепенной психологической возгонке поднимается все выше и выше — прочь, за пределы натуралистических объяснений и аккуратно смотивированного поведения. Вся эта игра кажется невероятной: и забава «городков», когда Крупица и Дау снова и снова пытаются разбить вырастающие из чурок и рюх сложные кристаллические пирамиды… И абсурдистские, дикие стихи Васильева, которые стоят вровень со строчками Александра Введенского или капитана Лебядкина: в них он предлагает набить задницу товарища Берии отличным, высококачественным порохом и запустить наркома куда-нибудь подальше в космическое пространство, прославив тем самым советскую науку. В «Парке Культуры», где в странном, диагонально наклоненном кадре (придуманном режиссером Хржановским) собеседники доходят до последней человеческой правды — и страхи, и унижения, и минута странной, почти эротической нежности, когда они вдвоем лежат в осклизлом снегу и грязи, у подметки монументального сталинского сапога, а вокруг карабкаются вверх и вниз с авоськами и портфелями совслужащие и барышни-машинистки.

Прекрасные диалоги, выстроенные сплошь на онирической, сновидческой подкладке: отец и сын говорят о природе власти («Власть надо любить, ее недостаточно просто терпеть, иначе она заподозрит недоброе, — любить, чтобы, пробравшись в самое сердце власти, взорвать ее изнутри» — так говорит Крупица). Рассуждения о Дон Жуане и Фаусте, о первородном грехе и отношениях с женщинами… Слова тут легко взлетают сами собой, как воробьи во дворах или голуби на площади, видно, что их никто не разучивал заранее. Скорее уж, как говорил когда-то Антонен Арто, «проблема тут состоит… не в том, чтобы вынудить метафизические идеи вернуться на сцену; важно породить своего рода соблазн, некую тягу к этим идеям». Собеседники пьют коньяк и курят свои бесчисленные папироски, но всякий раз, когда на наших глазах теоретически закручивается очередная метафизическая идея, Васильев успевает сбить лишний пафос площадной шуткой — или просто уж вытаскивает из шуфлядки какую-то движущуюся механическую игрушку, что выкидывает потом свои коленца на серебряном блюде…

Эти двое, неразрывно сцепившись в вязи диалогов, как бы плавают в сумрачном, дышащем туманном море, где берегов не видно, а полагаться приходится только на чутье, на взаимный партнерский резонанс, на взаимное внимание к деталям и груде мелочей. Напряжение, натяжение действия несколько раз соскакивает и вдруг взрывается неожиданными угловатыми разворотами. И уже последней кодой звучит диалог Крупицы с мойщиком окон (по имени Виктор), тем самым «представителем трудового народа», для которого эта заколдованная, гнилая земля — просто привычная среда обитания, которую придумали и построили некие «люди».

Вообще, когда погружаешься в васильевский вариант «Дау», одним из первых образов-толкований становится, как ни странно, буддийская философия, с точки зрения которой отдельной личности нет как таковой, но есть набор разнородных элементов («дхарм»), которые следуют друг за другом (элементы могут быть физическими/материальными, — или же моральными, психическими — они все равноценны, все стоят на одном уровне…). Или, в изложении Щербатского, «образ сознания и жизни здесь предстает как картинка „волнующегося океана“, в котором, как волны из глубины, постоянно откуда-то выкатываются элементы жизни. Эта волнующаяся поверхность представляет собою, однако, не хаос, она повинуется строгим законам причинности… Это учение о „совместно-зависимом рождении элементов“ является самым центральным пунктом всего буддийского мировоззрения».

Второй фильм васильевского «романа», который назван «Война и мир», посвящен в основном диалогам русских и специально приглашенных из‐за границы физиков, довоенных знакомцев по ведущим научным лабораториям, — они как бы помещены в начало 40‐х годов, в кошмар военного времени и московской обороны. В этом материале, подобранном и нарезанном самим Васильевым в стиле документального репортажа о чрезвычайном событии, мы находим рассуждения о природе фашизма (в том числе и замечательные монологи итальянца Ровелли, который, как предполагается, прибыл из муссолиниевской Италии: он довольно неожиданно говорит прежде всего об эстетическом, артистичном соблазне фашизма). Но в центре всего фильма — диалог между знаменитым режиссером Питером Селларсом (играющим здесь приглашенного американского физика) и Крупицей, диалог, который нарезает круги вокруг древнего буддийского тибетского текста «Наставления Вималакирти». Канвой там служит рассуждение мирянина Вималакирти, который по дерзкому раскладу повествования берет на себя смелость поучать просвещенных монахов. Сам философский текст перебивается внезапными мгновениями-перевертышами, когда в рассуждение вторгается неожиданный пример, зачастую полностью меняющий перспективу рассмотрения. Да и сам Селларс, наставник и буддийский прозелит, вдруг предлагает почтенному собранию медитативный эксперимент, психологическое «вглядывание» каждого в глаза уже умершей матери.

Тот мойщик окон, Победитель-Виктор, на котором завершается первая часть васильевского «романа», невольно выводит нас к образу этого буддийского мгновения (kshana) — когда вдруг (говорят, нужна протяженная медитация, но — в махаяне, особенно тибетского или чаньского извода, нужен скорее резкий и реальный толчок, выбивающий из повседневности) — когда само это мгновение начинает расползаться, захватывая собой все сущее, время схлопывается, а вечность все расширяется и расширяется где-то впереди… Разрастается до пустотной «шуньяты», до сущности Будды, которая — раз наступив — больше уже тебя не отпустит, не забудется… Самоценность «феноменологической» жизни человека во всех ее грязноватых, вульгарных деталях — это как раз залог и прообраз будущего Спасения, роль же Вималакирти в этих духовных упражнениях выпадает как раз Васильеву/Крупице, который врезается в философский рассказ со своими странными примерами и неожиданными перебивками. На этот же контрприем работают графические «черные раккорды», которые неожиданно раскалывают действие, всовывая внутрь куски текста и максимы все из той же сутры.

Этот второй фильм Васильева, фильм буддийский — по композиции наиболее восточный из всех: как бы с орнаментальными новеллами, вставными повестушками. Причем кавычки выставлены наглядно через английско-русский перевод, отдающийся эхом для слушателя. Удвоение — как закавыченный, специально выделенный кусок, которому следует придать особое значение. Или который идет как литературная вставка, как наставление, как мантра мудреца.

И фильм третий, «Большой взрыв». Книга четвертая. Радиолокатор, радиотелескоп: сетка-линза, висящая в восьмидесяти метрах над землей. Две фигуры: Дау и Крупица. Они встречаются здесь. «В небесах» (так называется эпизод, обозначенный своим титлом). Парадокс: встречаются в этом ненадежном, подвешенном месте, на поверхности этого громадного зеркала, предназначенного для того, чтобы слушать все мироздание, — встречаются здесь, чтобы не быть подслушанными другими, чужими ушами. Робеющий, физически боящийся высоты Дау в длинном сером плаще — и Крупица, чувствующий себя «на небесах» как дома, еще раз (в который раз!) пробующий поделиться, поговорить, предложить… И только позже, гораздо позже, в заключительном эпизоде из пятой книги «Большого взрыва», когда в парикмахерской он разговаривает с Норой, женой Дау, становится ясно, что в ответственный момент любимый ученик снова слинял, скрылся, выбрав для себя иную долю и совсем уж не пожелав это обсуждать, об этом говорить вообще…

«Война и мир». Новый 1949 год: лисьи шубы, роскошные меха сотрудниц и подруг, в том числе и скромных служащих, помощниц, ассистенток. Мир этот жесток, он по самой своей сути враждебен женщине. И в обмен (чуть ли не в отместку) он окружает эту бабу той возможной, жалкой роскошью, без которой уже не хочется обходиться… Данс-макабр, многофигурный хоровод — вокруг стола, вокруг наряженной огромной ели… Где ноги разъезжаются на заледенелом дворе, где нужно сцепить руки с соседней барышней или «товарищем ученым», а над всем этим плещется общей хоругвью в ночном черном небе полотнище с ликом усатого вурдалака. «Сталин думает о нас!» Год 1949 и четвертый год Победы, мечты о всемирном господстве коммуняцкого концлагеря… И парный танец, странное вальсирование Дау и Крупицы, сжимающих друг друга в объятиях, раскуривающих на двоих одну сигарету (и страшный, двусмысленный этот жест, когда Дау выхватывает ртом зажженную папиросу из губ Крупицы). Все прошлые и будущие предательства, все то, что существует и всплывает снова и снова между друзьями… То, что сближает больше любого доверия или ласки… Предать можно только того, кто и вправду близок… Секреты женщин. Грубые сальные шутки мужчин. Фокстроты. Вальсы, вначале медленные, или бостоны, грусть и тоска русских вальсов, наконец и венские, а потом, как бы срываясь в вечную эту истерику и надрыв — в советские щемящие вальсы «Шахтёрский», «В городском саду», «В лесу прифронтовом» (даже когда француз Генсбур пел эту песенку на русском: и элегантно, и чувственно, и слегка отстраненно, он не мог вынуть из нее тянущий за сердце славянский фатализм и скрытое отчаяние)… Невозможно отцепиться от этого зазубренного гарпуна, от крючка, который не вытащишь из сердца… «И коль придется в землю лечь…»

Васильев сам монтирует свои фильмы, сам перекраивает материал, разбивая его на отдельные книги и главы романа. Курентзис и Васильев — совершенно разные, в чем-то противоположные персонажи. И по типу присутствия в кадре, и по способу говорить и действовать они очень отличны. Курентзис естественнее, но несколько банальнее, особенно в «институтских» сценах с женой и подружками. А Васильев и в реальной жизни довольно эксцентричен, неупорядочен, вздернут, — этакая райская птица с подбитым крылом… Мне очень нравятся эти их бесконечные диалоги (у обоих свободные, импровизированные), есть тут нечто, неизменно остающееся актуальным: разные способы сопротивления, разные возможности стоять выпрямившись — иначе совсем уж можно в отчаяние прийти. Для Васильева сама идея хоть как-то зацепиться за башню из слоновой кости, за творчество, за крошечное, искусственное «государство в государстве» кажется более конструктивной… Хотя — в ситуации насилия — это создает для Крупицы иную стать, конструирует иную психическую природу, более взрывную, нервную, отчасти пугающую — чтобы уж в полную силу противостоять изнутри… Дау слишком человечен, слаб, слишком трогательно-соплив (особенно с женщинами института: с Викой, с Олей, с гречанкой Марией, с женой Норой) — примерно как Журналист актера Андрея Миронова в сравнении с «моим другом Иваном Лапшиным»… Дау всегда пытается остаться таким человеком, хотя его призвание с самого начала определено иным — гениальные теории, которые потом, в обычной жизни, лепят из него самого нечто вполне фантастическое: ни мышонка, ни лягушку. Человек в подобных крайних обстоятельствах, с кромешным, крайним талантом поневоле превращается в иное, полусказочное существо. Я этого все время жду. Для меня котурны — самая любимая, расхожая обувь! А в своем красном пиджачке он остается просто добрым греческим (еврейским) мальчиком. Но в «Империи» как раз в паре с Крупицей/Васильевым — Дау ярче и гораздо изобретательнее по всем своим возможностям, в том числе и физическим (он даже пальцами иначе начинает шевелить, чего в дирижерской своей пластике вовсе не боится!).

Борьба с нечеловеческим давлением идет не вполне уже человеческими средствами: герой спасается лишь посредством внутренней деформации. Но и — посредством неожиданного выброса энергии, огненного протуберанца, экстремального психофизического хода. Если уж говорить про большевицкий дурман, который все никак не кончится, не стоит забывать — эти оккупанты-охранники, они ведь уже давно не люди… Тут, чтобы противостоять, нужно отказаться от человечности. Кто может, у кого выходит… Их ведь, охранников этих, ключников, вот уже сто лет сторожащих Россию, киселем не перешибешь, только огнем и серой… (Дау: «Я вас продал!» Крупица: «Меня нельзя продать. Я музейная вещь. Экспонат… Нужно пробраться в самое сердце власти, но для чего… чтобы ее рвануть изнутри!») И все начинает очень сильно смещаться — прочь от привычных отношений, прочь от нормализованного поведения. В перекореженность, где на месте гуманизма — пустóты, а на месте устойчивости — то непроницаемый базальт, то глубинные провалы… В этом смысле и герой Васильева убедительнее многих, я тут верю его актерским реакциям. И больше узнаю в них несчастную нашу русскую жизнь, со всей ее театральностью, вздернутостью, истеричностью. Потому что за ними — не просто психологические особенности человека, но что-то вполне конкретное, что сказано о нашем русском мире. Он другой, этот мир. Утомительный. Часто лживый. Но с куда бóльшим накалом, чем регулярная европейская «цивилизация»… На мой театральный взгляд, Курентзис/Дау только выигрывает как актер-перформер, когда бодается с Крупицей/Васильевым. Иначе остается слишком много «человечности». Вовсе не «реалити-шоу» для высоколобых, какое там!.. Скорее уж — театр жестокости… Скорее уж испанка Анхелика Лидделл с ее цветами в анусе у голых ребят команды «Алой буквы» (спектакль «The Scarlet Letter») и с громадной тряпкой — портретом Арто, всплывающим на заднике.

И вездесущий Миша Фихтенгольц, вечный «третий» где-то рядом с Крупицей и Дау, очень глубокий характер, эмблематическая фигура… Вначале кажется, что он является снова и снова случайно: вот, в дверях столкнулись! вот, пальтишко принес, помощниц приструнил, важный диалог перевел! И только в «Большом взрыве», после шаманского ритуала и встреч в темной преисподней нижних аллей мы видим его в иной ипостаси. Назначена встреча, на которую он опаздывает, но его фигура, его образ всплывает снова и снова, вдруг заглядывая откуда-то сбоку, по касательной, с разных сторон… Тот небольшой, средних размеров демон, «мелкий бес», тот функционер, на котором все держится: и свой человек среди высокопоставленных чинуш, и просто хороший приятель, который старается соблюсти себя в относительной порядочности, быть рядом, даже помогать — если это не совсем уж рискованно… Он смотрит, слушает, передает вести, соединяет живых людей с «нижним» миром (или, наоборот, с некими таинственными высокопоставленными чиновниками и их начальниками). На ушко — тайну (а может, и приказ), в диалоге — вязь объяснений и рассуждений. Понимает шутку. Свой — но одновременно «их». Посредник, посланник, go-between, страшный ангел, соединяющий высшие и низшие сферы, Эрос, вывороченный наизнанку, обманчиво субтильный, хрупкий… Один из наиболее запоминающихся персонажей Института — потому что уж очень точен его абрис, уж больно хорошо он прописан!

Кажется, все сплющено, прибито к земле. Но Васильев не был бы Анатолием Александровичем Крупицей, если бы в фильме-романе не поднимался одновременно купол, шатер до небес. Купол великой иллюзии. Утопии, дистопии (как сам придумал однажды для своей книги — «Параутопии»). Той иллюзорной, обманчивой сущности, которая соблазняет — и тут же — совсем не дает вздохнуть… «Взрослая дочь молодого человека» — может быть, о той «советскости», которая была так обманчива и так наивна, так подло предавала — и все же создавала для участников (для последнего советского поколения) некий купол цирка, под которым акробаты летали без страховки. И разбивались, конечно. Или «Серсо», которое было почти непонятно (и не понято) в Париже… Последняя иллюзия для этих инфантильных и кажущихся наивными последних советских робинзонов на быстро тающем пятачке суши, что прежде была огромной страной. Как же странно сходятся вместе шаманские камлания в Институте теоретической физики — и чýдная игра в серсо, когда кольца под советский «Севастопольский вальс» перелетают над открытой верандой дореволюционного дома, что казался спасительным, уберегающим и который приходится потом заколачивать досками — как забивают навсегда гроб… А в «Империи» — у «товарищей ученых» есть дважды повторяющаяся игра в городки, дающая мимолетное ощущение абсолютной свободы, почти непристойного, разгульного веселья…

И это все тот же Крупица, спаситель и фантазер, в белой мушкетерской рубашке на небесных рельсах огромного радара или в каких-то шкурах и покрывалах магического ритуала шаманки, надеется волшебным образом обмануть судьбу, вытащить за волосы не просто самого себя, но всех этих — чужих и близких, весь этот тюремный народец: вот именно «атомными» чудесами, последним великим проектом, за который надеется зацепить, на который пытается нанизать — и выживание ученых, и просвещение простолюдинов, и собственное свое хорошо запрятанное отчаяние… Пробить брешь в монолите торжествующего зла и через эту брешь попытаться всем, солидарно выбраться из шарашки-каталажки, заставить это зло обернуться если не добром, то хоть какой-то надеждой… Победить насилие его же лукавством, его влюбленностью в жестокость, его же адским ядерным проектом…

И глобальный проигрыш, предательство любимого ученика, сына, ближайшего друга, которого он соблазнял наивным идеализмом и безоглядной храбростью, соблазнял утопическим проектом. А ученик просто вовремя понял, что надо идти короткой дорогой. К дьявольскому результату дьявольским же путем. Смешной и до слез раздирающий эпизод в парикмахерской (заведующая парикмахерской его жена Катя), куда Крупица приходит вдруг при всех орденах, уже проигравший, уже уходящий, уже поставивший свою жизнь не на ту карту… Не удивляешься, узнав, что в реальной жизни реальный Капица проводит свои последние годы, ловя, приручая и лаская издали свои фантастические и ирреальные шаровые молнии на частной даче.

Так что — опыт тут по сути своей вполне дзенский, чаньский… Другое дело, что все фильмы проекта «Дау» — принципиально разомкнуты, это как бы намеренное «нон-финито», без закольцовки в реальную притчу. Поэтому остается только отслеживать то мгновение истинного раскрытия, почти эпифании, — мгновение, когда в крайнем пределе уродливой телесности, в какой-нибудь откровенной сексуальной сцене дыхание вдруг замирает, время останавливается и ты проваливаешься туда, по ту сторону, в предельное напряжение страсти и предельное молчание пустоты. То мгновение, которое было вершиной художественного и религиозного опыта, проколом времени, чтобы вдруг, мимолетно, оказаться внутри вечности… Тот мгновенный взмах ресниц, который один лишь сохраняет для нас полноту художественного переживания… Не забывайте о мгновении просветления, которое дарит нам учитель, пусть даже ему для этого приходится прямо-таки шарахнуть ученика палкой по голове…

Паноптикум, или Театральность насилия: «Дау» как круговая порука соблазна

Через неделю после премьеры проекта «Дау» в Театре де ля Вилль открылись наконец и залы театра «Шатле», и какие-то его многочисленные служебные коридоры в самых внутренностях этого кита — коридоры, о существовании которых даже не подозреваешь! Страшно люблю театральный взгляд, театральный заход в кинокадре: клаустрофобные театральные упражнения триеровского «Догвилля», тесные комнаты или пленэры с нависающим небом, с низкой, заваленной линией горизонта у Германа… Что-то досказывается самим театральным антуражем, закольцовкой пространств, постоянно перетекающих друг в друга… Замкнутый двор из фильмов «Дау» — двор, где изредка проезжают официальные чекистские машины, где попарно прохаживаются самые пугающие персонажи — надсмотрщики, часовые, сексоты или живущий тут же, где-то внутри стен рабочий персонал. Черные мраморные плиты облицовки, вечный колумбарий памяти и он же — памятник утопической эпохе, комфортабельной шарашке математиков и физиков… Огромные чугунные руки без торса, торчащие из стен, сжимающие в кулаках не только непременные серп да молот, но и раскрытые мозги самих ученых… «Город Солнца»!

Внутри же идет своя муравьиная жизнь — в этих сжатых, зажатых створках — паноптикум странных людей — или же обычных людей, доведенных до состояния перманентной истерии. Один из моих русско-французских приятелей, посмотревший несколько фильмов, в искреннем ужасе и изумлении все восклицал: ну где они только набрали эти типажи, эти лица! Между тем дело не в своеобразном кастинге команды, работавшей на Илью Хржановского. Лица необычны, они врезаются в память моментально, застревают там надолго — что приглашенные звезды науки и культуры, что начальники зон и лагерей или осужденные на пожизненное, что та «массовка», продолжавшая жить в харьковской локации на протяжении трех лет. Знаете, был такой британский ученый, еще в конце XVIII века занимавшийся социологией, предлагавший свои способы переустройства общества. Джереми Бентам (Jeremy Bentham) (упоминание о его книжке «Panopticon» я нашла у Мишеля Фуко): он предложил идею новой тюрьмы будущего, тюрьмы с круговым обзором, где за заключенными наблюдают все время, круглые сутки. Πανοπτες — «тот, кто видит все», своего рода всевидящий вседержитель-надзиратель, дьявол-отец для этих несчастных. Мишель Фуко (Michel Foucault) пишет об этом образе Бентама: «Сколько клеток для узников — столько и маленьких театриков, где каждый из актеров одинок, совершенно индивидуализирован и при этом постоянно наблюдаем». Сам же Бентам говорил о гражданах подобного общества, в случае если утопию его удастся претворить в жизнь: «Называйте их солдатами, называйте их монахами, мне без разницы — если в этом своем состоянии они будут счастливы». По существу, счастливое советское общество и было реализацией такой утопии: кремлевский сталинский механизм с адскими стальными детальками, которые крутятся, функционируют — и при этом корпус тут вполне прозрачен, проницаем — для чужого взгляда, для чужой воли, для чужого неприкрытого насилия… «Отсюда и внутреннее родство между монастырями, тайными обществами, закрытыми замками Сада и вселенной извращения. Клятвы, ритуалы, бесконечные точнейшие протоколы садизма. Это культ правила — правило, а не нарушение правил, не взрыв, — вот что здесь разделяется всеми»… Так писал о подобных паттернах Жан Бодрийяр (Jean Baudrillard. «De la séduction»).

Сам зрительский опыт здесь — какой-то тянущий, мучительный, высасывающий. Дело в том, что весь этот опыт, сконструированный на манер новой утопии, слишком уж всех касается. Думаю, что его значение выходит далеко за пределы попытки экзорцизма, попытки изгнания бесов прошлого… Должна сказать — во всяком случае по собственному опыту — это прямо-таки вынуждает наблюдателя втягиваться, участвовать в действии. Participatio против contemplatio, против столь любезного французскому театральному зрителю «созерцания» — с его тщательно выверяемым безопасным расстоянием. В результате после нескольких часов чувствуешь себя эмоционально выпотрошенной. «Дау» — если его впустить в себя — совершенно меняет сам способ восприятия и общения с кинопроизведением, предлагает абсолютно новый эстетический опыт…

Я уверена, что живую реальность нужно искать вовсе не в тематике (сюжетах, аморальных картинках, скандальных и жестоких поворотах нарратива), но прежде всего в нарастающей, прямо-таки неправдоподобной возгонке энергии самого действия, самого перформанса. Выходит в конечном счете не жизнеподобие, не реалити-шоу, а какая-то иная, вздыбленная реальность. Да, неправдоподобная. Да, иногда очень отталкивающая и пугающая. Но захватывающая, заглатывающая целиком. Я, например, шла одновременно и в резонанс, и вразнос… Есть двоящаяся реальность, просвечивающее взаимоналожение персонажей прежнего времени и перформеров, которые проживают прежде всего самих себя, выплескивают собственную свою природу в этих предложенных режиссером обстоятельствах. И в тот момент, когда взрывается нормальная реальность психики, в момент неожиданного удара — я больше не в силах сопротивляться, я попадаю в это магнитное поле страсти… Так и выстраивается между всеми — от персонажей прошлого — через настоящую природу перформера — вплоть до моего собственного ошарашенного восприятия — так и выстраивается круговая порука как своеобразный круговой танец соблазна.

«Власть соблазняет. Но не в вульгарном, популярном смысле подспудного желания масс, желания, в котором замешаны все, которое тайно разделяется всеми (désir complice)… о нет: она соблазняет взаимозаменяемостью сторон (réversibilité), которая ее преследует и для которой очень быстро устанавливается короткий, минимальный цикл… Здесь нет раздельных позиций: власть непременно осуществляется в неком двойном отношении, в отношении между двумя сторонами…» (все тот же Бодрийяр). Это видишь прежде всего на собственном опыте, на собственной шкуре, это то, что с ужасом обнаруживаешь в самом себе, — это как раз такая реальность взаимоотражения, взаимопроникновения. И, пожалуй, еще одно важное наблюдение: всеобщая контаминация, заражение. Заражение этим соблазном садомазохистских отношений, которые всегда внутренне эротичны и потому в каком-то смысле также безумно притягательны… Какая-то прокля´тая, прóклятая чума, которая разбрасывает свои споры повсюду…

И все же реакция на чуму разная. Фильм Ильи Хржановского (режиссер монтажа Катерина Эртель) «Наташа»… Вот чекист Ажиппо вербует буфетчицу, которая позволила себе неосторожность — переспать с иностранцем. Ну, эта девица, тертая жизнью, лукавая и простодушная, иногда — вздорная хабалка, иногда — трогательная и сентиментальная мечтательница, — эта простая девка заранее вполне готова подписать любую бумагу о сотрудничестве. Она держится с некоторым достоинством, полагая, что, в общем, вполне защищена этой готовностью согласиться заранее, принять все правила игры. Просто сами эти правила не до конца известны. Тут идет особая игра, где важен даже не человеческий материал, но сам этот формальный распорядок. «Повторяемость игры вытекает из ее правил, а такое устройство уже является фигурой соблазнения и наслаждения. Аффект или представление, разыгрывание чего-то — всякая повторяющаяся фигура смысла уже становится фигурой, лицом смерти… Возобновляемость игры прямо вытекает из знака судьбы, она сама подобна судьбе» (растолковывает нам Бодрийяр). Нужна не просто подпись на бумажке, нужна целая церемония уничтожения, физического размазывания. И вот уже избитая, голая Наташа сама насилует себя бутылкой, сама стелется перед чекистом, наивно пытаясь применить все те милые женские штучки, которые прекрасно удавались прежде в ее жизни: после всех садистских упражнений она еще пытается кокетничать, шепчет что-то ему о «прекрасных глазах», защищается, как может и умеет… Они даже целуются на прощание, как добрые друзья-любовники! Только Наташа не видит, как потом Ажиппо полощет себе рот водкой, выплевывая всякое прикосновение к униженному недочеловеку… «Играть, а не наслаждаться… церемониальное насилие — вовсе не взрывное, не вспыхивающее сполохами… только ритуал несет насилие, только правила игры поистине насильственны в первичном смысле, потому что именно они кладут конец системе реального: вот настоящая жестокость, не имеющая ничего общего с кровью. В этом смысле всякое извращение жестоко» (тот же Бодрийяр).

«Смелые люди» Хржановского (режиссер монтажа Алексей Слюсарчук) — Андрей и Даша, ученые, относящиеся уже к «креативному классу»… Стратегии сопротивления здесь иные. Реальный, известный физик, один из авторов «теории струн», профессор Андрей Лосев, не просто посещавший проект наряду с другими знаменитостями, но прямо-таки вросший в эту реальность, — Андрей, живущий в «коммуналке ученых» вместе со своей женой Дашей. Как он реален, как легко с ним отождествиться, как легко узнать себя! И неизбежный конформизм «партийных выступлений» на собрании, и неожиданно приходящее понимание, что в этой шарашке даже научная критика может вести к ночным арестам коллег (зачем чекистам «плохие физики», всех не прокормишь!). И полунощные пьянки, и где-то там шикарная лисья шуба у жены приятеля… И все-таки — возможность творчества, пусть и в этих ублюдочных условиях насилия и слежки! И вот этот, в общем-то слабый, уступчивый интеллигентный еврей держится до конца: его буквально распинают, размазывают по стенке в кабинете, но и в жалком стоне человека, почти сломленного, почти раздавленного, едва слышно все то же «нет!». Чудесная сцена, когда он, осторожный трезвенник, напивается потом у себя дома, чудесная сцена отчаянного, абсурдного коммунального скандала, чудесная сцена любовного, нежнейшего секса между супругами — как последнего прибежища, как единственного оставшегося им островка человечности… И мучительная истерика Даши — как ее способ противостоять, держаться, не сломаться, с напрасными криками: «скажи им — на хуй!», «увези, блять, спаси!», «забери меня отсюда!». А забрать — куда? Банка-то надежно запаяна, паноптикон с его круговым обзором не выпускает наружу…

Вот теперь мне хотелось бы сказать нечто рискованное. Креативность, которая сама изначально заражена чумой. Креативность, всегда выпрастывающаяся из некоего темного, черного источника мутной страсти. Есть в человеческой натуре и эта, дионисийская, экстатическая оборотка насилия, боли, мучительно раздернутого рта, который зашелся в беззвучном крике… Об этом говорил и бесстрашный провидец — ведь именно для него момент творчества, в особенности творчества перформативного, сродни заражению чумой («Театр и его двойник»). Так рождается «театр жестокости», где жестокость — вовсе не «чернуха» социальных откровений, но черное солнце, являющее себя в пароксизме страсти… В продолжение ему говорит Бодрийяр: «Головокружение соблазнения, поглощение повторяющимся снова и снова роком: всем известен этот театр ритуала, который также является театром жестокости. Игра заново обнаруживает нечто от этой жестокости. Но после нее все просто реальное, жизнеподобное кажется сентиментальным».

Сталинские времена и их перекличка с современностью. Чудовищное давление, которое сплющивает и калечит человека, оставляя ему узкий коридор возможностей — коридор темный, с нависающими потолками… Борьба с нечеловеческим давлением не вполне уже человеческими средствами: герой спасается лишь посредством собственной причудливой деформации. И посредством неожиданного, экстремального психофизического хода. В одном из фильмов «Дау» как-то вскользь, походя упоминается фотокамера с особой линзой-стенопом (stenopé, pinhole camera), действующая по принципу камеры-люсиды (camera lucida), чью линзу навек обессмертил в своей книжечке Ролан Барт. Стеноп, то есть сжатая, крайне малая диафрагма, через которую проходит свет, требует, разумеется, немыслимо длинной выдержки, скажем так — отсюда долгое, подробное, натуралистичное проживание будней в специально выстроенном харьковском Институте; отсюда — длинные «экспозиции», подробные и тянущие душу «заходы», неспешно разворачивающиеся, прежде чем вспыхнет то единственное действие, единственное в своем роде впечатление, ради которого и выстраивался весь фильм. Но, говорят фотографы-профессионалы, стеноп дает почти немыслимую, бесконечную глубину резкости, «глубину поля» (depth of field). Искусственное сужение, сдавливание поля зрения, чтобы уж точно — навести на резкость…

И наконец — столь важная для всего «Дау» идея подглядывания, вуайеризма, когда взгляд нечаянно как бы проходит через узкую замочную скважину. Мы сами устраиваем себе вход — через щелястую точку разъема, булавочный прокол, через узкий разрез феноменального «мгновения» в доселе гладкой и плотной поверхности бытия. Это и «прореха», «разрыв», «зазор», и мое любимое «мгновение», и «реснота» как «взмах ресниц». Сюда же относится всякое болезненное сжатие психики, тот ее спазм, который и дает в конечном итоге ослепительную вспышку света… Об этом же говорил и русский хайдеггерианец Владимир Бибихин («Язык философии»): «„Окно“, согласно Потебне, это явная поэтическая метафора: око дома, то, куда смотрят или куда проходит свет. Окно, однако, и само смотрит; вернее, дом как живое существо смотрит своими окнами. Эта уклончивость смысла — то ли из дома смотрят, то ли в дом можно заглянуть, то ли сам дом смотрит — делает внутреннюю форму „окна“ (око) отличной от поэтической метафоры… Такая расплывчатость родственнее сновидению, когда мы не очень хорошо различаем, то ли мы сами говорим и глядим, то ли на нас глядят и о нас говорят; ведь во сне тот, кто глядит на нас, может обернуться нами же самими».

Мой приятель, умнейший и тонкий философ, с некоторым возмущением восклицал, пока мы спорили о «Дау»: «Ты что же, и впрямь думаешь, что вот при таком мощном давлении, при таком сжатии — из этой щели и впрямь жар-птицы полетят?» И он показал на ободранную ремонтом главную сцену Театра де ля Вилль… Но они и в самом деле тут летают. И довольно высоко: спасибо птицелову, заклинателю и укротителю Хржановскому! Спасибо подобным же опытам мастера Васильева, этюды которого дают случайно допущенному свидетелю ощущение почти невыносимого наслаждения — только камеры и пленки тут не бывает…

Ну а так-то конечно, на площадках и в коридорах наших двух театров красочный балаган продолжался до конца фестиваля! Прямо ярмарка и расписные кибитки… А стильный серый тон с красными пятнами — ну чистый русский формализм-конструктивизм 20‐х годов… А сколько тут еще перформансов, в том числе и музыкальных! Ну, концерт нашего Дау, великого Теодора Курентзиса в зале на самом верху — это же невероятно, когда звуки, кажется, вылетают из пляшущих пальцев, буквально по мановению руки, из шепчущих что-то беззвучное первой скрипке подвижных губ… Но еще и специально записанные композиции Леонида Федорова, чьи десятиминутные музыкальные вступления звучат всякий раз перед началом фильма! Еще и петербуржец Владимир Волков со своим магическим контрабасом, играющий в зажатом, камерном пространстве то ли бара, то ли секс-шопа…

Нет! В «Дау» меня пугала не убиенная свинья (или сама минута убийства), не откровенный показ насилия, но моя собственная реакция, потому что я очень быстро настраиваюсь на что-то, что сильнее меня, что меня перекрывает… Но ведь Ницше учил нас в «Веселой науке»: мы можем понимать, только если одновременно смеемся, жалуемся и ненавидим. То есть гарантией достоверности истинного знания непременно должна быть пульсация страсти. Ну а «понарошку» убитые насельники Института остались нам в виде манекенов в коридорах двух театров — смешных, но и пугающе реальных, пугающе «жизненных». В память о трупах — бывших ученых людях, которых мы уже так близко знаем, по имени, по судьбе — и которых по приказу Ажиппо нацики Тесака в конце концов сваливают грудой в небольшой грузовичок.

Ровное пастбище психологии и укол буддийского мгновения: послесловие к парижскому приключению «Дау»

В общий счет парижского проекта пока что вошли 13 фильмов (на самом деле около двадцати, поскольку некоторые номера из сериалов на самом деле содержат в себе по два и больше законченных произведения). Почти 40 тысяч посетителей, вошедших по платным «визам» в три главные «места силы» — Театр де ля Вилль, Театр дю Шатле и Центр Помпиду за неполные три недели. Множество поклонников, которые не в силах были оторваться от странного, неожиданного опыта (а иногда эти же «зрители» успевали и сами встроиться в размытую, подвижную структуру события: тонкий знаток русской/советской театральной культуры, специалист по Мейерхольду Беатрис Пикон-Валлен (Béatrice Picon-Vallin) читала свои переводы писем казненного режиссера из тюрьмы; мой знакомый из Коллеж де Франс успел исполнить с друзьями Восьмой квартет Шостаковича, а ученики Васильева по Лионской школе ENSATT, Юг Баде (Hugues Badet) и Стефан Поляков (Stéphane Poliakov), тридцать три раза сыграли на публику «Горгия» Платона, где речь идет как раз о становлении бесстыдного политического насилия, неизменно порождающего протофашистские настроения…).

Но в целом профессиональная театрально-кинематографическая Франция этот проект не приняла, точнее — предпочла его не заметить. Сейчас, по прошествии какого-то времени, уже не хочется разбираться в той довольно неприглядной роли, которую сыграла французская пресса: я уже рассказывала, как перед самой премьерой вышли пространные материалы в самых влиятельных газетах, где в жанре «журналистского расследования» были пересказаны самые гнусные домыслы и слухи, связанные со съемкой «Дау». Сейчас уже не хочется ловить кого-то за руку, обвинять в передергивании, в искажении самой сути проекта — когда художественное событие, прославляющее свободу и празднующее нетерпимость к насилию, беспардонно выворачивалось наизнанку, а сами его истоки попадали под подозрение в том же надругательстве над участниками, — в насилии телесном, физическом, — или же насилии психологическом, моральном и сексуальном…

Наверное, гораздо интереснее разобраться в том, что именно вызвало во французском театральном и кинематографическом сообществе такое резкое и определенное отторжение. Ведь нельзя же всерьез считать, будто основательные профессионалы так впечатлительны, так слепо доверяют газетным публикациям, что регулярно составляют свое мнение, не попробовав прежде самим испытать, «вложить персты»… Нельзя же списывать все на культурную ксенофобию французов, которые готовы терпеть чужую экзотику только в аккуратном загончике, а стоит хотя бы издали почуять настоящую опасность чужой, враждебной эстетики — и вот уже они дружно ощетиниваются единым фронтом, сплотившись против чужаков! Нет, меня больше поразила реакция довольно близких друзей: многие из них (из числа тех, что были по одному разу или же так и не добрались вообще) посчитали весь этот опыт «нездоровым», «болезненным», «порочным», короче — «malsain»…

Думаю, многое тут объясняется самими основами перформативных практик во Франции, понимание которых, как это ни смешно, восходит еще к их драгоценному «Веку Просвещения» («Lumières»), к знаменитому философскому диалогу Дени Дидро, то есть к его «Парадоксу об актере» («Paradoxe sur le comédien»), где утверждается: хорошим актером может быть лишь «мертвый актер», совершенный профессионал, принципиально остающийся холодным, — профессионал, которого по самой сути не затрагивают изнутри какие угодно взрывные страсти персонажа… Собственно, отсюда же идет и вся эта подчеркнутая «литературоцентричность» французского театра и кино, где задача исполнителя — с выученным мастерством наложить убедительную интонацию на заведомо чужой, замысловатый авторский текст. «Дау», по существу располагающийся где-то на скрещении театра и кино, предлагает совершенно иной подход к работе перформеров. Живые люди, по сути остающиеся собой, проживающие (к собственному своему изумлению) реальные ситуации и собственные свои реакции, вибрирующие, вздрагивающие от своего же отклика, неизменно захватывающего их врасплох, совсем позабывшие о камере, точнее, достигшие такого уровня возгонки страсти, когда им уже все равно, подсматривает ли объектив. Но тогда и впрямь что же делать соучастнику, если все его существо невольно становится зеркалом, повторяющим тот же процесс, — все попадает в резонанс, вся чувственность тут же откликается! Ведь если амплитуда колебаний становится слишком вздернутой, раздвинутой — все тут идет вразнос… Слишком трудная работа для непривычного зрителя… Бедные, бедные французы, так привыкшие создавать безопасное расстояние со слишком рискованным искусством, привыкшие заранее всовывать безопасную прокладку между собой и возбужденным зрелищем!

Вся огненная, мучительная ткань повествования в «Дау» — это, конечно же, не сколок спонтанной жизни, случайно подсмотренной оператором. С другой стороны — это и не выстроенная конструкция, нанизанная на некую первичную сюжетную основу, на заданный режиссером сценарий. Здесь вообще совершенно особые отношения между бесшабашной свободой импровизатора и проглядывающей сквозь нее, упорно всплывающей в монтаже внутренней структурой. У Жиля Делёза есть образ чистого, «бродячего» (nomade), то есть повсеместно встречающегося «случая» (hasard), который в конечном счете ведет к вспышке, взрыву, ко взорванной и деформированной каузальности.

Я уже говорила об особой, соблазнительной природе насилия, которое выступает здесь и предметом исследования, и — в каком-то особом смысле — также одним из инструментов построения образа. «Соблазнение, — как не устает напоминать нам Бодрийяр, — это процесс круговой, с взаимозаменяемостью сторон, с вызовом, лукавством и смертью». Я наблюдала подобную же работу с исполнителями в технике «этюда», давно уже практикуемой Анатолием Васильевым как для психологических, так и для игровых структур. Разумеется, режиссер Васильев, производящий спектакль в рамках драматического театра, начинает всегда с литературной основы, с авторского текста. Он разбирает саму внутреннюю структуру драматического произведения, прежде чем перейти, перескочить к импровизационной работе участников, — я бы сказала: единомышленников, заговорщиков… И все равно, при всех наглядных схемах и рисунках, меня не оставляет ощущение, что дело тут прежде всего — в определении вектора энергии «насилия», той летящей, оперенной стрелы, что движется своим причудливым путем — от прошлого к будущему (в психологических структурах) или же от будущего к настоящему и прошлому (в структурах игровых). Думаю, что, когда в августе 2008 года Илья Хржановский, приехавший в античный театр Эпидавра на премьеру «Медеи» Еврипида, предложил Васильеву участие в харьковском проекте, тот согласился без колебаний. Слишком уж близки тут были творческие принципы построения, точнее — замешивания этого зелья, этого варева, где саму человеческую природу, со всеми ее персональными тупиками и завихрениями, используют для выхода за пределы, для «преступания», для трансгрессии… И самым большим искушением была не просто возможность направить других, но — вот так вдруг, ввязавшись в рискованную авантюру, — попробовать проделать все это и с самим собой.

Илья Хржановский, как режиссер-демиург, не просто сочинил и сконструировал замкнутый мир института — он еще и выстроил само пространство свободы, где каждый перформер, где каждый «сам-себе-режиссер» (да и оператор!) смог жить — ровно так, как сам захотел, — в меру своей креативности, в живом и текучем процессе. Это прежде всего страшно, это пугает. Радость приходит позже. Опыт, который навсегда делает нас другими (я не разделяю тут непосредственных участников и зрителей, все мы были — прежде всего соучастники).

Когда пытаешься поставить «Дау» в культурный и художественный контекст современной Франции, на ум приходят не только «Дягилевские сезоны», но и более ранняя «восточная прививка», о которой вспоминал потом Иннокентий Анненский (стихотворение «Буддийская месса в Париже», посвященное тибетской махаянской службе в Музее Гиме — Musée Guimet — в июне 1898 года): «А в воздухе жила непонятая фраза, / Рожденная душой в мучении экстаза, / Чтоб чистые сердца в ней пили благодать… / И странно было мне и жутко увидать, / Как над улыбками спускалися вуали / И пальцы нежные цветы богов роняли». Поэт сокрушается, что проповедь Агвана Доржиева, «базальтового монгола» (бурятского ламы, посланника Далай-ламы XIII, позднее погибшего в сталинской тюремной больнице в Улан-Удэ в январе 1938 года), так и не дошла до сердец парижан…

Думаю, что для посетителей и свидетелей «Дау» в Париже ощутима была скорее какая-то смутная печаль, перемежаемая минутами эйфорического веселья. Вот редкая похвала во французском издании от молодого бразильского блогера и журналиста (это зачин к статье Ксавье Фальто (Xavier Faltot) в журнале «Beaux Arts» от 2 марта 2019 года): «Такое событие, которое было одновременно титанично, яростно-страстно, мистично, тотально, необыкновенно, порнографично, жестоко…» На самом деле я видела похожих на него студентов, сгрудившихся как воробушки, со своими рюкзачками, с цинковыми кружками водки — как они в растерянности сидели группками ночью, ближе к трем-четырем часам, на ступеньках Театра де ля Вилль.

Искусство всегда проходит скаутом по темной стороне (души, существования). Искусство — лаборатория, где позволены рискованные упражнения (особенно если участник/художник производит их и с собой самим). Искусство все (в своем высшем пределе) — совсем как венский акционизм, потому что экстремально исследует экстремальные материи (в том числе человеческую природу и сущность Божественного). А если вы — сторонники прогрессивного феминизма, metoo и прочей фигни — настаиваете на том, чтобы оставаться в своем детском садике, — ну и ешьте там свою манную кашку — без «Дау», без Триера, без Ханеке и прочих тревожащих субстанций (или без Арто, например!). Просто надевайте маску, закрывайте глаза и мимо проходите! Эпидемия! Мимо пропускайте бóльшую часть искусства истинно человеческого! Я же и на Триера смотрю совершенно иначе. Мне кажется, что в более ранних фильмах он исследовал само устройство Вселенной, сущность Бога и человека — а вот начиная с «Нимфоманки» и «Дома» занят как раз природой художника. По существу, у Ильи Хржановского и Анатолия Васильева во многом те же цели, просто они действуют своими методами и приемами. Сохраняя в своих художественных опытах живую природу человеческого, абсолютно живое искусство… Свобода против насилия. Это здесь одна из главных посылок. Причем свобода как свойство человеческой природы — против бесчеловечной механики политического садизма. И при этом: изучение тонких токов, тонких соблазнов, которые связывают творчество и насилие, страсть и насилие… Возгонка психики — и ее заведомая недостаточность в случае простых жизненных задачек. Духовная сторона творчества — и то, что сама она никак не спасает в обычной жизни и не выручает в дилеммах простой морали.

Использование чисто человеческой природы перформеров для восполнения дыр, лакун теории. Природа сама сглаживает, утончает, наращивает мясо — был бы скелет и верное вертикальное направление. Этот самый правильный вектор воздействия, на мой взгляд, был задан. Рисунок обозначен точно. Дальше дорабатывают с одной стороны — перформеры, с другой же — зрители, восполняя собой все нехватки. Именно поэтому основным предложенным для зрителей принципом (тысячам соучастников парижского фестиваля «Дау») и было «участие» (participatio) вместо «созерцания» (contemplatio). И я не говорю о страданиях парижан от русской организации, путаницы, скомканности (возможно, и это было предусмотрено заранее). Я говорю о крайнем (порой мучительном) градусе чувственной вовлеченности. Как говорит сам Васильев в последнем интервью под титлом «Дао Дау»:

Самое важное качество, которое проявили в «Дау» все люди на площадке и в стенах сталинского института, — это качество свободы. Только оказавшись затворенными внутри пространства зла, они стали свободными от всего мира, от всех и каждого, от вертухаев и убийц, насильников, от обысков и пьянок, от узкого взгляда камеры и даже от самих себя… У меня, конечно, был другой киноматериал, потому что я обучен, обучаю других и сам умею порождать и структурировать свою свободу. Потому что все «институтские» перформеры не имеют опыта, знаний, умения не только структурировать свою стихию, но и других. Случай становится стихией, и стихия поглощает разум. Весь материал со мной перед объективом, из случая порожденный, композиционно организован. Я просто владею, как человек театра, владею и свободой, и структурированием этой свободы.

Уметь возгонять энергию в перформерах, постепенно ее раскачивая… И при этом уже догадываться, зачем ты это делаешь. И изнутри ощущать вектор, направление… Самое важное здесь — это подъем энергии, причем часто от самой нижней чакры: от «муладхары», расположенной у основания позвоночника. Низшие, темные энергии, не всегда внятные самому носителю, непрозрачные для него… Энергии «черного солнца», телесные, почти физиологические. Они сидят в темных влечениях и опасных связях (и когда мы политкорректно обрезаем эти первичные импульсы, когда мы цензурируем их — не важно, моралью или государственными установлениями, — мы заведомо лишаем себя возможности продвигаться вверх по этой тяге). В кашмирском шиваизме, который наиболее рискованным образом сближает театральную эстетику с лестницей метафизики, ведущей к религиозному «освобождению», как раз и говорится о «спанде» (spanda), то есть «пульсации», «вибрации», «дрожании».

Даже дело не в нашей многострадальной и гнилой истории. Фильмы Васильева внутри «Дау» — о том, что происходит с человеком, если его начать постепенно сжимать. Под этим давлением его плоть и реагирующая на стимулы психика начинают превращаться в особую линзу, в узкую щель, через которую видно — другое. А моральные упреки своевольным демиургам этого мира совсем ни при чем, видно — иное. Здесь описано нечто под углом метафизики, даже теологии, хотя выстроенный мир сам по себе безбожный… Описано вот это: как именно плоть, сама плоть становится линзой для глядения в невидимое…

Я даже не решала для себя, похожа ли эта история «Дау» на реальную жизнь и соответствует ли антураж историческому периоду. У меня сцепление шло на каком-то висцеральном уровне: будто передо мной расположилось нечто, некая живая протоплазма вибрировала и зажигалась — а я вибрировала вместе с ней, в резонанс. Не чистый документ, а то, что мы называем «художественным сочинением» (fiction) и что сразу же вызывает некоторое (пусть минимальное) остранение чувственности. При включении такой перформативной стихии (а я ведь реально бывала в присутствии и в сопереживании с нею во время репетиционных этюдов Васильева, где все творится по-живому и внутри свободы, даже если эта свобода неуклюжа и неловка). Это такой стык, зазор между фикцией и документом, куда для меня помещается как раз превращенная, препарированная жизнь. Она существенно отличается от жизни натуральной… Здесь мы имеем дело скорее с опытом подглядывания… Оттого и вся киновещь существует в промежутке — между театром (с сильными включениями перформативности) и кинематографом… А после карантинного опыта, когда практически каждый день — на экране новый спектакль, я могу сказать, что театр, лишенный этого перформативного элемента (для меня — истинной соли самой жизни), такой театр как-то перестал существовать.

Видите, вот так мы и подошли к последнему образу, с которым никак не совладать митушному, политкорректному поколению. Здравствуй, племя молодое, незнакомое, у которого нет никакого истинного отношения со смертью (кроме психотерапевтического и медицинского). Ни со смертью индивидуальной, ни со смертью как судьбой — народа, сообщества. Я вспоминаю страшные стихи Марии Степановой о солдатах, растаявших и сгнивших в мокрой земле:

человеческое тело

не расходится как мыло

в напомаженной воде

оно никогда не бывает было

оно всегда сейчас и где

оно светимо сквозь валежник

его уничтожить мудрено

оно пробьется как подснежник

сквозь углеродное пятно

и все что в нем едва существовало

но изнывало взаперти

рванется в черные провалы

чтобы опять произойти

Трудно вдруг признать («услышать»), что сквозь толщу земли эти невольные путники проходят — чтобы встать потом, как упорно вставала у Эдгара По уже умершая Лигейя… Когда Хайдеггер натаскал к себе в норку всякого-разного от Кьеркегора, в том числе и по поводу смерти и смертного, сосущего страха, он так и не смог свести концы с концами. Потом уж, с трудом, через язык, через этимологию, через «первослово» — восстанавливал единство с тонким лезвием духа, которое проходит насквозь. Через тлен, муть и смерть. Чтобы встать. Потому что это живое существо, которое еще хрипит и дышит, — оно одной ногой уже увязло в перепревшей глине, в кладбищенском мороке, но другой — все притоптывает в лад той первичной песне, которая — внутри ритмических повторов и самой своей фонической энергии — дает ему — этому солдату, трухляку, полутрупу на поле боя смутный ритм, огласовку бессмертия. Обещание будущего. Собственно, об этом и повествует «Проза Ивана Сидорова» Степановой, которая вовсе даже — поэма… Вот в «Смертельной болезни» («La Maladie de la mort») Маргерит Дюрас, написанной как «оммаж» Кьеркегору, речь как раз и идет о попытке вернуться к любви и бессмертию, об этой последней песенке — через преодоление утекающей сквозь пальцы плоти, через пугающее, поэтапное прохождение самого искушения телесностью. Как говорит Дюрас, «тело — оно совсем без защиты; оно постоянно призывает, притягивает к себе удушение, изнасилование, постыдное обращение с собою, оскорбления, крики ненависти, — словом, все те полные и смертельные страсти, что для нас внезапно — как бы срываются с цепи». Постыдные встречи — как невольные рифмы. Как сама эта бессмысленная, распадающаяся песенка нашей ветошной телесности.

Ну а если уж нужна тут медицинская помощь, то, как пишет еще один вполне современный поэт с попсовой фамилией — Дельфинов (Александр Смирнов), это именно Господь смотрит на нас, как верховный психотерапевт, пока мы все кое-как (все семь миллиардов или сколько нас там…) карабкаемся на кушетку, дружно собираясь жаловаться на свои травмы…

И Господь говорит: «Ребята, девчата, не ссыте,

Жизнь — это боль, терпите ее, терпите!»

Образ, конечно, так себе, можно сказать, топорный,

Как сказали бы англичане: «Well, that’s really shit».

А Бог просто сядет, как туча, черный,

И целый день молчит.

Функция искусства — разведка в темном болоте со светящимися гнилушками — иначе зачем вообще? Да и Бог (как образец для художника) вообще имеет неприятное обыкновение — залезать в эту самую душу голыми руками, пальцами. Безо всякой деликатности. А светляки живут (как и все мертвецы — имеют то же обыкновение), только цепляясь за нас, подсматривая вместе с нами, склеиваясь с этими новыми смыслами… Вам не нравится, когда художник насильно залезает туда, куда вы его вовсе не собирались пускать? Так всякий художник — он по натуре бандит и насильник, ну, как минимум — шалопай, хулиган. Разве что слова умеет складывать (или краски смешивать). Я могу понять вас, племя младое, незнакомое, могу понять ваше «целомудрие» и строгость. А вот мне то прежнее — годится. Годится грязь и мутная экзальтация, годится беспричинная тоска и беспричинное же ликование, годится все то, чего сама я стыжусь и что меня задевает непосредственно, торкает… Таких художников, поэтов (и теологов) было полно и прежде, но сейчас только эти лесные тропки (как «Holzwege» Хайдеггера) — выводят, и только такие крючья — цепляют. Я больше не читаю хороших нарративных романов, я больше не смотрю костюмных драм и почти разлюбила мелодичную музыку. Что-то сдвинулось непоправимо (непоправимо — потому что не для меня одной, тут есть какой-то тектонический, массивный сдвиг в зрительском восприятии). Дрожь, прерывность, черная смола, путаный ландшафт. Кровь, которая желает вытечь, пролиться — и о том говорит. Алеаторика — не потому, что законы отменены, но потому, что я им не верю. И Господь, который похож на смерть до неотличимости — а вот держит же меня за волосы прямо здесь. И наш русский язык — такой неточный, размытый, диффузный — потому что перепачканный в земле. Не знаю, умеем ли еще производить (хотя в поэзии — уж точно, лучше всех!), но видеть можем, как никто.

Но меня не оставляет чувство, что это последние подобные опыты… И мы, по сути, любуемся фактурой, которая уже ушла — мамонтовой костью, ребром ископаемой рыбы. Больше (не дадут!) не удастся ничего подобного совершить! Мир станет сильно проще… У меня здесь, во Франции, это уже сделалось повседневным опытом: практически весь университетский и культурный дискурс стал политкорректным, театральное искусство постепенно отдает богу душу — и все довольны! Для меня признаваемый здесь психологический, традиционный тип театра давно заведомо слишком прост. Психологические структуры вообще конструируются проще игровых. И они в принципе доступнее, «народнее». Я просто думаю, что после этой общей встряски (психической, социальной, экономической) более сложные структуры в принципе не выживут — или выживут в гораздо худшем, более помятом состоянии… Мы все сейчас истощились, выпотрошились, нервно извелись. Но боюсь, этот Brave New World, в который мы выйдем в реале, нам совсем не понравится! Странно, что никто из людей искусства, литературы, философии об этом вроде бы не задумывается. Левак по убеждениям, знаменитый культуролог Джорджо Агамбен (Giorgio Agamben) больше всего боится нарастания полицейского и государственного насилия, жесткости, неофашизма. Немецкий режиссер Маттиас Лангхофф (Matthias Langhoff), всю жизнь проработавший во Франции, всерьез предлагает после карантина ездить в фургончике с минимумом декораций и давать представления для благодарных пейзан в захолустье…

Все станет проще, веселее и общедоступнее! Времена окажутся подстрижены зелено, ровно и гладко… И я имею в виду не только наше богоспасаемое государство — думаю, так будет повсюду! Я вижу впереди скорее общество, где больше никому не захочется сложного, где все предпочтут согласованно и умеренно развлекаться. И тогда на опасные фокусы и милые сердцу капризы денег уже не найдется…

Я хорошо помню конец Советского Союза. Парадигма здесь будет та же — только в масштабах всего мира… Важно, что этот прежний репутационный флер создавался годами, постепенно воспитывался! А теперь все эти социальные привычки вдруг рассыпаются в одночасье… И нормальные обыватели вдруг понимают, что эти интеллигенты, перверты и очкарики, просто морочили им голову! И сами же интеллигенты во многом подготовили это своей университетской политкорректностью, унылым феминизмом, нарочитой заботой о моральной и психологической безопасности… Только теперь это наложилось на понятное желание выкинуть из общества закваску и сделать этот хлеб полностью пресным. Даешь опресноки в массы! Потому что обыватели всегда, инстинктивно были против расшатывания устоев, за сохранение иерархии и семейных ценностей… Короче — против свободы! Это первичный для них инстинкт. Мы вернемся после эпидемии в другой мир. Вирус — как ему и полагается — просто ускорил процессы…

Эпилог. Памяти Хайнера Мюллера

(Фрагмент из записей Марка Ламмерта / Mark Lammert, сценографа и живописца, работавшего с Хайнером Мюллером)

«Возможно, Бог — это вирус, который нас населяет».

Четверть века назад я работал с Хайнером Мюллером над подготовкой к постановке его последней пьесы «Германия 3». Через несколько дней после его смерти 30 декабря 1995 года я получил от коллег нашу с ним совместную Рабочую тетрадь («Arbeitsbuch»).

В эту тетрадь был включен фрагмент, который, как можно предположить, относится к этой пьесе. Можно также предположить: это и есть последний текст Мюллера для сцены.

Хайнер Мюллер. X. Война вирусов

Пустой театр. Автор и режиссер, оба пьяные.

Автор:

Война вирусов. Как ее описать.

Режиссер:

Это твоя работа. Тебе за это платят.

Автор:

Подходите, незнакомцы с лицами в масках

Бойцы невидимого фронта

Или еще

Великие войны человечества капля за каплей

На раскаленном камне Ужасы роста

Преступление любви, которое заставляет нас жить парами

И планета создает пустыню, заселяя ее.

Режиссер:

И как я должен показать это на моей сцене.

Автор:

Понятия не имею. Что ваша сцена значит для меня.

Режиссер:

Это бог и мир.

Автор:

Может быть, бог это вирус

Который в нас живет.

Режиссер:

Чего же ты хочешь. Чтобы я тебе

Поставил на сцене две тысячи стариков

С белой бородой, номер один два три

И так до двух тысяч. Сходи в кино.

Вирусы исчисляются в миллиардах и

Наш театр — это хоспис.

Автор:

Двадцать лет назад в Бруклине у человека на улице

Я спросил как пройти на такую-то улицу и он сказал мне: это твоя проблема.

Режиссер:

Этот человек прав, я могу его только одобрить.

Автор:

Я написал стихотворение.

Режиссер:

Читай его.

Со стоном закрывает себе уши.

Автор:

Смертельно для человечества его быстрое размножение

Каждое рождение это на одну смерть меньше Убийство в подарок

(Землетрясение надежда мира)

Каждый тайфун надежда Благословенны вулканы

Ирод а не Иисус знал пути мира

Резня это инвестиции в будущее

Бог не мужчина и не женщина, это вирус

Ты меня не слушаешь.

Режиссер:

Верно. И зачем бы мне это делать. Мы в театре.

Анатолий Васильев: Мишель Кокосовски (Michelle Kokossowski) долгие годы была дружна с Хайнером Мюллером, сотрудничала с ним в Академии экспериментального театра. В разгар вирусной эпидемии она получила от Жана Журдея (Jean Jourdheuil), филолога и переводчика Хайнера Мюллера, последнее короткое произведение писателя, сохранившееся в его Рабочих тетрадях, — это была сцена для Автора и Режиссера с названием «Война Вирусов» в переводе на французский. Я попросил Наталью Исаеву сделать перевод с немецкого оригинала. Вещь Хайнера Мюллера мне понравилась своей неожиданностью. Я сделал обработку «Войны Вирусов» (в этом русском переводе) и предлагаю с ней познакомиться.

Хайнер Мюллер / Александр Пушкин. Сцена из войны вирусов

(Пустой театр. Берег моря. Фауст и Мефистофель)

Мефистофель:

Война вирусов. Как это можно описать?

Фауст:

Это твоя работа. За это тебе платят.

Мефистофель:

Придите неизвестные со скрытыми лицами

Вы борцы невидимого фронта

Или так

Великие войны человечества

Капли капли

На горячем камне

Ужасы роста

Преступление любви, которое приводит нас к спариванию

И делает из планеты пустыню через ее заселение.

Фауст:

И как мне поставить это на пустой сцене?

Мефистофель:

Откуда мне знать. Что значит ваша сцена для меня?

Фауст:

Это бог и мир.

Мефистофель:

Бог возможно это вирус Который в нас живет.

Фауст:

Что ты хочешь. Должен ли я выставить на сцене две тысячи стариков. С белыми бородами, номер один два три. И так далее до двух тысяч. Иди в кино. Вирусы исчисляются миллиардами и триллионами. Вирус — бесконечность. Наш театр это дом призрения для больных.

Мефистофель:

Двадцать лет назад в Бруклине у человека на улице. Я спросил как пройти на такую-то улицу и он сказал мне это твоя проблема.

Фауст:

Этот человек прав, я могу его только поддержать.

(Пауза.)

Что там белеет? Говори!

Мефистофель:

Корабль испанский трехмачтовый

Пристать в Голландию готовый

Пристать в Германию готовый

Пристать в Америку готовый

Во Францию пристать готовый

На нем мерзавцев сотни три

Два вертолета, баррель злата,

Да груз богатый компромата,

Да вируса болезнь, она

Китаем вам подарена.

Фауст:

Все утопить.

Мефистофель:

Сейчас.

(Сцена наполняется океанской волной.)

Мефистофель:

Я сотворил стих.

Фауст:

Читай.

(Закрывает глаза и уши.)

Мефистофель:

Смертельно для человечества его быстрое размножение

Каждое рождение это смерть

Слишком мало убийств в подарок.

Каждый тайфун надежда

Землетрясение это надежда

Надежда мира

Хвала вулканам.

Не Иисус а Ирод знал пути мира.

Резня это инвестиции в будущее.

Петля это инвестиции в будущее.

Стрельба это инвестиции в будущее.

Отрава это инвестиции в будущее.

Бог не мужчина и не женщина это вирус.

(Пауза.)

Ты меня не слушаешь.

Фауст:

Мы в театре.

(Хохочут. Исчезают. Все тонет.)

Послесловие (к предисловию)

Ее больше нет! Лорансин услышала тишину, Лорансин испугалась тишины, Лорансин открыла дверь и вошла в квартиру, Лорансин, у которой она снимала квартиру в Париже на площади Gustave Toudouze, открыла ключом дверь и вошла в коридор. Я не знаю — что дальше, что было дальше… Ее больше нет! Приехали «пожарные». Забрали тело и увезли в холодильник. Квартиру опечатали. Эту ночь Наталья проведет в холодильнике. Тело ее будет мерзнуть, она так не любила холод, душа, если еще в ее теле осталась душа, если ее душа не выпорхнула в минуту внезапной смерти наружу, душа ее начнет выкарабкиваться из ледяного тела и просквозит в небытие. Исаевой Натальи больше нет среди нас!

Двадцать один год я провел рядом с Натальей, я принял ее, растерзанную и обезличенную после убийства мужа, Сергея Исаева, в свою жизнь и был дружен с ней все эти годы. Нет, она приняла меня, изгнанного из театра, из города, из отечества! Годы странствий — так назовет она свою книгу эссе обо мне. Двадцать один год!

Этим летом после второй вакцины, которую она приняла, не выздоровев от удушающей двухмесячной пневмонии, Наталья перенесла на ногах тяжелую аритмию сердца, греческие врачи отправили ее срочно в реанимацию, или вы ляжете под капсулы, или идите в соседний храм и помолитесь Богу на прощание, выбирайте, гемоглобин упал до критического числа не-жизни. Врачи на острове Лерос вытянули Наталью, но ненадолго! Только электрошок — он спасет вас от случайной смерти по дороге, можно и сильные лекарства, но где взять, как устроить визит к кардиологу в эпидемию, чтобы выписать рецепт, двухмесячные очереди к врачу, она регулярно и хаотично глотала таблетки, наступили в Париже холода, она опять болела тяжело пневмонией и заглушала болезнь лекциями онлайн по истории философии, мне немного платят за лекции, я так счастлива, больше тридцати блистательных лекций, после которых она падала в обморок и выкарабкивалась до следующих лекций. Будто болезнь отошла, и кашля меньше, и сердце успокоилось. Но ненадолго! Она заразилась ковидом во второй раз!

Наступил 22‐й год! После Нового года Наталья встречалась с нашими товарищами, в прошлом учениками по Лионской школе, решали, как сохранить лионский архив образования на режиссерском факультете от забвения, четыре часа на улице, солнечно, радостно, новый год в небесах. А может быть пасмурно, вечер, и не после нового года, а 21 декабря, в кафе Saint Georges, за столиком у окна, на стекле надпись «кусочками навынос». На следующее утро получает записку: прости, у меня положительный тест, я не знал, пришел в студию на репетицию, а тест положительный, лежу, заперся. Я заболею ковидом! Еще раз! Говорят, что при вакцине проходит все легче, однако не заболела — на первый, на второй, на четвертый день — тест положительный, температура невысокая, к ночи до 38, утром опускается до нормальной, к врачам не обратилась, «если я заболею, к врачам обращаться не стану…». В Москве я бываю каждый вечер в театре, в Париже она готовит новый перевод какой-то «психологической» книжки по заказу, платят немного, но текст легкий, незнакомый, но интересный.

Пару дней тому ночью пишу письмо, комментарии к спектаклю и пьесе, пьеса виртуозная, спектакль знакомый, но откровенный, письмо без ответа, так и прежде бывало, если она болела, то пряталась, запиралась, никогда не показывалась на экране айпэда или украшала себя гирляндами для небывалой красоты, я не хочу быть некрасивой, и чтобы не видна была мучительная болезнь, на которую она не обращала внимания, только голос какой-то треснутый, только глаза огромные, круглые, безумные, только круглые глаза выглядывают из-под круглой оправы, широкие, как ее девичья фамилия — Широкая! — открытые в страдающую плоть глаза!

Я хочу, чтобы до моей смерти вышла моя книга о тебе, я хочу ее подержать в руках, моя двадцатая книга, или больше двадцати, «Годы странствий», как у Гете. Пиши Предисловие, пиши Предисловие, пиши Предисловие! Подожди еще, вот придут эти два дня перед новым 22‐м годом и напишу, в сентябре бы написать, но я откладывал, ждал момента, прости! Я напишу, я закончу, план составил, уже начал, прости, уже написал, прочти! Да, прочла, но про меня как-то мало, ты замалчиваешь! Послушай, неудобно в книге про меня хвалить тебя за то, что книга про меня! Я что-то придумаю, придумал! Ура!!! Теперь мне нравится, мне очень нравится твое Предисловие, а почему ты пишешь — Исаева Наталья — а не — Наталья Исаева?! Я не знаю, Наташа, но так как-то с особым расположением, так благороднее, не знаю…

Исаева Наталья ушла навсегда… Ее больше нет! Она встала ночью одиннадцатого числа с кровати, чтобы выйти, но куда — за лекарствами или… и упала, сколько она пролежала еще живой, теперь никто не скажет, рядом — пустота длинного в десять шагов коридора… и все!

«…я тоже проснулась! Да, сделай хоть небольшой текст — я этого хочу не столько из авторского тщеславия (хотя из‐за него тоже), сколько ради дня рождения, четвертого мая, — чтобы книжку ленточкой перевязать и вручить!»

«Там, у Кольтеса, три фигуры главные: Кох, Абад (но ему говорить не нужно) и Фак (он очень сексуально гибок, подвижен в сознании — это же в людях бывает от природы). Кох в жизни многое видел… и он совсем не „поломатый“ — он готовится отпустить, и жизнь, и страсть. Кох в пьесе единственный, кто отчасти романтичен внутри всякого скепсиса и иронии… Только бы нашлись актеры!»

«Не хочу я „Западной пристани“ в МХТ, боюсь!»

«Как у переводчика — у меня картинка такая… Может, я ошибаюсь, но читала для себя так… Умер в 41 год, выглядел как двадцатилетний. И тоже про смерть знал все, про судьбу… Французов не любил страшно — всю жизнь путешествовал…»

«Перевела уже! Для Коха все видно… Сейчас гораздо разговорнее и проще выходит, больше видна другая поэзия, не литературная… Предисловие пишешь? В январе полмесяца вообще выпадают… А то они (там, у Прохоровой) не успеют, правда!»

«Надо вечером к Югу идти. Не хочется, но надо: любят французы общаться! Я лучше бы еще попереводила…»

«Я вернулась домой!.. Кажется, что потребуется перевод новый, но пока рано об этом говорить… Этот текст получается более прямой и краткий, более резкий, чем мой прежний. Ну и я сохранила в этот раз все повторы: я от тебя научилась, что в них вся поэзия и живет… И библейские нотки какие-то появляются…»

«Ты знаешь, когда я в первый раз делала перевод Кольтеса, я его немного подгоняла под то, как вообще принято у французов (когда уголовники изъясняются как профессора Сорбонны). Но он другой. Он как бы минималистичен по лексике (как Беккет) и вполне метафизический (даже религиозный — хотя и без Бога). И очень неожиданный по композиции».

«Напиши мне, а то я волнуюсь!.. А я жду, сейчас всем принесут раздавать отраву от мышей (внизу, на первом этаже завелись). И человеков потравят!.. Ой! Потравили меня порошком каким-то! И велели три дня не трогать, ничего не видела, никаких мышей (я сейчас получше себя чувствую и все аккуратненько убираю и мою…). Мне уже кажется, что от „мышей“ голова болит!»

«Когда я в первый раз переводила, я искала способ сломать, разбить эту спираль. И только после работы с тобой я поняла, что повторяющийся ритм, эта рифмовка внутри списка слов — как раз и есть настоящий источник поэзии в драматургии. Строится как стих, разгоняется как стих…»

«Беатриса мне посоветовала координаты дамы, которая читает рукописи в Les Solitaires Intempestifs. Попробую послать (4–5 глав), когда напишешь Предисловие. Там два минуса в книге: антифранцузская критика (я могу смягчить, но не хочу снимать совсем) и позиция против „новой этики“ и всей этой дребедени!»

«Стал ломаться холодильник, отключается время от времени на несколько часов… Надо новый покупать!.. Дай мне задание по Кольтесу! Я себя счастливой чувствую, только когда по клавишам стучу… Не люблю хозяйство, люблю работу придумывать».

«Я все время беспокоюсь: как ты, что ты? Не хочу спрашивать про здоровье — а то ты суеверный, снова испугаешься — вдруг я сглажу. Но ты сам пиши, пожалуйста! И скажи, что теперь перевести…»

«Опять видела Юга и бразильскую даму, которая пишет про тебя диссертацию. Поговорили еще про театр и педагогику. Четыре часа… Лягу спать еще, утром напишу… Ой! Приехал с холодильником один мужик в 7:30 утра! И этот подлый холодильник не вошел в лифт!»

«У меня некоторые неприятности… я вчера была в кафе с Югом и Вивиан. Сегодня у Юга оказался положительный тест на ковид… остается только молиться, что пронесет! Не знаю, что лучше сделать прямо сейчас! Лимонов съесть? Инкубационный период — дней пять. В общем, к Новому году будет ясно…»

«Сделать — срочно — тест, может быть омикрон, быстрая заражаемость!»

«У меня есть аптечная коробочка для теста. В лабораторию не пойду — они сразу хватают и увозят в резервацию. Но наверное нужно несколько дней подождать».

«Послушай! Юг подцепил не вчера же? Что ждать? Сделай, и сейчас, и завтра, и каждый день. Если от бразильянской дамы…»

«Нет, это Юг, их в школе заставляют делать каждую неделю — и оказывается, он залетел (он три раза привит Пфайзером)… Надо посмотреть через три — пять дней, до этого нет показателей. Ну что делать! Я не паникую, скорее смеюсь — я фаталистка! Займусь сегодня Кольтесом. И пожалуйста, пожалуйста, я ведь хорошая, а сейчас заболеваю этим подлым ковидом, наверное: сделай коротенькое Предисловие! Ну на коленях прошу!.. В такую эпоху надо заниматься чем-то нейтральным, убегающим, например, учить санскрит, но моя беда в том, что я его уже знаю… Простуда у меня точно случилась… Но пока терпимая. Я чай пью с лимоном…»

«Холодильник просто шикарно работает, почти беззвучно! Прямо хоть шампанское покупай! На больное горло — шампанское! Чудесно и радостно! Сочельник! С Праздником!»

«Еще раз — с Рождеством Христовым! Все-таки простуда, думаю, не ковид, потому что кашля нет. Съела лимонов и залезла под одеяло, фильмы смотрю, сегодня не работаю (может, к вечеру)… Что-то у меня вечером температура поднялась… я сделала домашний тест, он негативный, вроде все в порядке, но чувствую себя не особенно… Кроме простуды — нет ничего! С Рождеством! Только горло и температура, немного кашля, все в порядке. Сейчас еще съем аспирин и лимон… Смотрю фильмы».

«Какие? Как ты себя чувствуешь? Вчера не написала».

«Как-то мне не особенно хорошо. Но терпимо, ничего страшного… А мне даже лимоны надоели… есть совсем не хочется… Я больше не буду заниматься театром. С нового года пойду куда-нибудь (как-нибудь) еще. Буду делать перевод „Стадий на жизненном пути“… Поболею и перестану! Спокойной ночи. Я разболелась. Давай отложим».

«Но Кольтес сейчас (в данный момент) весь — о России, а не о Франции. Кольтес про знак судьбы, который заложен где-то в теле, в природе человека. И который дает вдруг этот самоубийственный, неостановимый импульс… Самоубийство как соблазн, в воздухе. И гибнут крепости, и души, и сдержать это невозможно. Помочь невозможно. Хоть сами люди могут быть и храбрыми. Но корабли здесь больше не останавливаются…»

«Но для меня этот Кольтес — последнее занятие театром. Больше не буду. Всего этого больше не будет… Какой прекрасный кусок жизни мы отхватили! И не только прочитали, но „имели в опыте“, загорались, вздрагивали. Я до сих пор не могу поверить, что ушла эпоха. И книги, тексты прекраснейшие постепенно уйдут, потому что без опыта, без реального „переживания“ — нанизать не на что… Новолетие вот… Сейчас книжка последняя выйдет — и брошу театр, он больше не держит».

«Вот! Прочти комментарий к „Западной пристани“, интересно, как у нас читает профессиональный читатель!»

«Я только сегодня прочла и не додумавши, вот: есть некое пространство — жопа мира, в которое все действующие лица пришли, чтобы начать сначала… Думаю, что мы родились именно там, поскольку эта дыра создана нашими усилиями и нашими бездействиями — твои слова. Но эта рукотворная дыра постепенно начинает совпадать с эсхатологическим исходом творения. И там поневоле приходится действовать. Вся прелесть „мечтаний“, „трогательных признаний“ потому и трогает, что это развертывается на фоне эсхатологии. Но сама эсхатология снимает все психологические мотивировки. А путь в этот мир выстраивается речью. А ставить тут можно только твоими „фирменными“ способами… У нас речевая интонация — типа драмкружок детского сада. А теперь то же самое — но „с выражением“. Ты ни одного спектакля не ставил (в том числе и на чужих языках) с интонацией „подвесной потолок“, то есть фальшпотолок, когда при выходе к „высоким вещам“ возникает эта фальшивая речь!.. Как ты себя чувствуешь сегодня? А то как-то я беспокоюсь… У меня температура, во Франции больше 200 тысяч заражений сегодня, в „Комеди Франсез“ отменили спектакли до 10 января».

«Нет! У меня температуры нет. Пью китайскую траву, помогает, и простуда отступила, посмотрим завтра. Половину Предисловия сложил. Радуйся! Завтра закончу, а сегодня отправляюсь в театр, ночью спишемся».

«Напиши! Как ты себя чувствуешь? Получше?»

«Кажется, что простуда сдалась, чувствую себя готовым к встрече 22‐го нового и страшного в своих намерениях года! Правда — никто пока не верит моим обещаниям, надо подождать… Почти Предисловие закончил».

«А тебе нельзя позвонить ровно в Новый год? А то я ведь одна — не могу идти никуда, потому что инфицированная… ужас — одна совсем буду куковать! Хоть вина купить, что ли, а то шампанское мне самой не открыть! Как обидно! Спасибо огромное за Предисловие!!! Я счастлива, пошли мне…»

«Инфицированная? У тебя положительный тест?!»

«Да, второй тест положительный. Единственное, что в моей жизни сейчас положительного. Но я умеренно болею — и практически не кашляю вообще, так что легкие целы, а потому и сердце (разве что разбито, но это дело привычное)… Надо выйти и купить бутылку вина. Сделаю глинтвейн на Новый год — даже лучше, чем шампанское! Буду досматривать датский сериал про каннибала и серийного убийцу. Для меня такое чудесное зрелище — очень жизнеутверждающее».

«С Новым годом! Перезвонимся еще. Лорансин сказала, чтобы я не выходила… подожду пару дней выздоровления… ничего, как-нибудь обойдется! Температура была вечером, сейчас нету. Но общее водорослевое состояние, так что единственное утешение — этот серийный убийца. У нас тут фейерверки — несмотря на эпидемию. Петарды поджигают! Всем надоел карантин».

«Как-то я совсем не заснула: ночью температура опять поднялась, ну я просто книжки читала! Целую и с Новым годом еще раз!.. Я днем не буду ложиться: просто перенесу ночь — на ночь».

«Сколько на термометре?»

«37,8 было, но это ночью. Сейчас вроде прошло. Ой! Текстик хочется — я сразу болеть перестану… Прочла. Очень личное. Я не ожидала ничего подобного! Мне не хватило в этом Предисловии — меня самой. Хоть какого-то признания, допускания к себе, хоть какого-то личного упоминания внутри уже моих странствий. Да, странствий!»

«Я переслал тебе новый вариант. Посмотри».

«Я, может, посплю — ночью вообще не заснула… А то вечером у меня будет температура снова — и я опять не засну… Текст посмотрю после. Температура — есть! Как раз начала подниматься… я так из‐за этого устаю, совсем веселой бодрости нету… А где текст? Я не получила. Температуры нет с утра, ура! Но горло болит, почти ангина… Вот он! Отлично! Ура! Какие мы молодцы! Я просто не ожидала такого поворота, но очень даже… Подготовить тебе из Кольтеса еще что-то?»

«Ничего не готовь и выздоравливай!»

«Это я! Ночью не было температуры, я поспала, но горло болит и общая капустность просматривается! У нас тут ужесточение ковидных правил, перестают поить и кормить во всех поездах, надевают маски на детей, начиная с шести лет, ну и разное…»

«Ты работаешь? Не работаешь еще? У меня температуры уже два дня нет совсем, но общая кислость и уныние присутствуют. Сил нет, как после гриппа… А у нас завтра католическое Богоявление, то есть наше Крещение…»

«Ну вот и наше Рождество! Поздравляю! Обрадуйся и выздоравливай!»

«Поздравляю тебя, радуюсь! Христос родился! И все звери собрались, и мы пришли! Ура! Год тревожный — и прошлый, и этот, который пришел. Одна надежда на крошечного Иисуса, пусть защищает! У нас дождь холодный весь день, заболевают по 300 000 в день, но народ все равно вечером на улице».

«Я у себя в коридоре в обморок упала… Уже вроде все прошло, хотела сегодня в аптеке тесты купить, чтобы проверить. Но что-то как после гриппа — никак не станет на место… вот же дрянь привязалась… Поручи мне из Кольтеса переводить! А то я надежду теряю. Ой, правда, поставь этого Кольтеса, пока можно! Как было бы красиво — до слез. Отошлю сегодня книжку с Предисловием! Вот, только что, все отправила! Ужасно рада. Я сама, по жизни — скорее как Моник из „Западной“, по внутреннему устройству, единственное отличие — у меня голова свернута набок, я смотрю пристально и ищу этих, других, которые на меня не похожи и в которых я заранее влюблена до камушка в горле… А почему ты не пишешь ничего? У тебя все в порядке?»

«Только что пришел от „последнего ангела“ — это „Сказка про последнего Ангела“. Два года произведению, и есть про что сказать в связи с Кольтесом».

«Расскажи мне!.. О! Я нашла пиратскую запись, в хорошем качестве — завтра посмотрю».

«Сегодня смотрел „Пьяных“. Прекрасный текст в искреннем изложении актеров, которые отважно рубятся на сцене, спасая себя творчеством…»

«Наталья! Как ты себя чувствуешь? Что не пишешь?»

«Наталья! Опять пишу с беспокойством!»

«Наталья!..»

14‐го января 2022 года

Content

Наталья Исаева
Годы странствий Васильева Анатолия

Предисловие (к послесловию)

Вступление

Глава нулевая, предварительная. Онлайновый показ «Маскарада» Васильева, поставленного в «Комеди Франсез» тридцать лет назад

За стеклом: «Маскарад» тридцать лет спустя. Естествоиспытатель Васильев дает сеанс игры в «Комеди Франсез»

Глава 1. «Амфитрион» Васильева в «Комеди Франсез»

Битва в двух цветах. «Амфитрион» Анатолия Васильева в «Комеди Франсез»

Глава 2. Педагогическая работа в Европе (Лион, Венеция, Париж)

Работа Васильева-педагога за границей: главные вехи

Педагогическая работа с актером как пропедевтика бессмертной страсти

Антонен Арто: алхимическая возгонка

Гротовский, кашмирские шиваиты, возвращение к архаике

Дорогой Константин Сергеевич

Обратная перспектива

Пропедевтика бессмертной страсти

Так вода превращается в вино

Глава 3. «Илиада» и «Моцарт и Сальери» на Авиньонском фестивале

«Илиада» и «Моцарт» в карьере. Праздник послушания и юбилейный дифирамб

Глава 4. «Тереза-философ» («Thérèse-philosophe») в парижском «Одеоне»

Механика любви — земной и небесной

Глава 5. «Медея» Еврипида в Греции

Царевна Медея: рана чужого

Глава 6. Маргерит Дюрас в Венгрии

Венгерское чудо Анатолия Васильева

Глава 7. Чеховские вечера в театре «Аталанта»

Ученики и Чехов в Париже

Маленькая репетиция вечности (французские сценические опыты Анатолия Васильева и его учеников)

Глава 8. Постановка двух пьес Маргерит Дюрас в «Комеди Франсез»

Подняться по этой лестнице: уроки сольфеджио любви (с некоторыми индийскими параллелями)

Глава 9. «МедеяМатериал» в Национальном театре Страсбурга (TNS)

На ловца и зверь бежит (отражения голоса в метафизике и плоти: путешествия в пещерах богини Эхо)

Глава 10. «Рассказ неизвестного человека» в Национальном театре Страсбурга (TNS)

Разметка страсти: любовный треугольник как знак судьбы

Глава 11. «Осёл» — итальянский фильм Анатолия Васильева

Любопытный осёл

Глава 12. Васильев — Parautopia — Абдуллаева

Отпечаток невозможной земли в материи воздушного голоса

Глава 14. «Старик и море». Спектакль Васильева к столетнему юбилею Юрия Любимова

Большая рыба

Глава 15. Приключения «Дау» в Лондоне и Париже. Илья Хржановский, Анатолий Васильев. «Империя». Роман

Разноцветный бордель в каталажке и дао монаха-воина

Паноптикум, или Театральность насилия: «Дау» как круговая порука соблазна

Ровное пастбище психологии и укол буддийского мгновения: послесловие к парижскому приключению «Дау»

Эпилог. Памяти Хайнера Мюллера

Хайнер Мюллер. X. Война вирусов

Хайнер Мюллер / Александр Пушкин. Сцена из войны вирусов

Послесловие (к предисловию)