Глория Му

Игра в Джарт

© Глория Му, текст, 2021

© ООО «Яуза-каталог», 2022

© ООО «ЛитРес», 2022

Аятори

… женщины были злы и красивы, а мужчины -

несчастны и полны глупых надежд. И крутилась,

крутилась жизнь, запутывалась все сильнее -

как дикая, странная игра под названием

Колыбель для кошки…

Курт Воннегут,

Колыбель для кошки

Все на нее пялились. Как обычно. И, как обычно, пялились в основном на грудь – маленькую, чумазую… да в любом случае вряд ли заслуживающую столь пристального интереса.

Особенно мерзкий взгляд был у рябого верзилы в проклепанном кожаном доспехе, и она мысленно пообещала выцарапать бесстыжему глаза, если не отвернется.

Не отвернулся.

Птица сердито взъерошила перья и клюнула Кочевника. Несильно. Только чтобы привлечь внимание.

– Ты не мог бы сшить мне попонку? – спросила, когда тот обернулся.

– Сшить?!

– Попонку, – кивнула она. – Все на меня пялятся. Просто ужас. А вот если бы…

– Ты – Хан-Гароди, рожденная силой огня. Само собой, все на тебя пялятся. Не бери в голову.

– Но…

Много ли радости быть говорящей птицей, если тебя не слушают?

И как втолковать ему, что в попонке гораздо легче было бы сносить все эти взгляды, от которых перья становятся дыбом, а кожа зудит, словно по ней, щекоча, ползет мерзкая ядовитая многоножка? Взгляды, полные страха, злобы и похоти. Похоти! Хухэ Мунхэ Тэнгэри! Эти люди ни в чем не знают меры.

– Жареные осьминоги в чесночном соусе и овечьи ножки, тушеные с требухой! – весело пропел Трактирщик, выставляя перед Кочевником две полные, исходящие ароматным паром миски, и плоский сырный хлеб с хрустящей корочкой, и ворох зеленого лука, и кружку золотого, как солнечный день, яблочного вина.

Осьминоги. С овечьими ножками. «Ну, точно, – мысленно вздохнула Птица. – Ни в чем меры не знают».

Несмотря на поздний час (а, может, именно поэтому), трактир порта Южных Врат был полон, и Кочевнику с его Птицей не нашлось другого места, кроме как у самой стойки. Да и этого бы не нашлось, если бы Трактирщик не окликнул диковатого с виду замухрышку, маявшегося у входа, ошибочно решив, что тот не только голоден, но и напуган.

На самом деле, Кочевник просто считал любое помещение о четырех стенах тесным, душным и малопригодным даже и для овец. Загнать его в подобное место мог разве что голод (или нытье Птицы). Ей же, напротив, все здесь нравилось: и тяжелые полукруглые своды, похожие на перевернутую каменную чашу, и выскобленные чуть не добела столы, и запахи – чеснока, пряных трав, жареной рыбы, сидра – и гул голосов, неумолчный, как морской прибой, там, снаружи. Да, все здесь было ей по душе.

Вот если бы еще не эти взгляды.

– Не желаете ли отведать рыбы, дивная госпожа моя? Морских ежей? Мидий? Креветок? – спросил Трактирщик, а Птица, немного смутившись, ответила:

– По правде говоря, не особо, ахай. Я змей люблю, – она вскинула на него пронзительно-ясные, цвета полуденного солнца глаза и пояснила: – Ну, в смысле, есть люблю, а так – нет. А! И еще мышей. Мыши тоже, скажу я вам, очень вкусные!

– Мыши? – Трактирщик озадаченно потер затылок. – Нижайше прошу прощения, дивная госпожа моя, но не думаю, что здесь найдется хоть одна. Я стараюсь содержать трактир в чистоте.

Он выглядел искренне огорченным, и Птица распушила перья, кокетливо склонив голову. Она ценила учтивость, пожалуй, больше доблести и даже честности. Учтивость же человека опасного и сильного была приятна вдвойне.

Бритоголовый, как борец или наемник, с могучей шеей и тяжелыми предплечьями, он походил на обломок скалы, сошедший с лавиной, а, может, упавший с неба. Все платье его составляли короткий жилет тисненой кожи и холщовые штаны. Никакого оружия при нем не было. Да и зачем?

Он сам был оружие.

Дюжее медово-смуглое тело покрывали магические письмена, но по шрамам можно было прочесть куда больше – о тех горестях, что претерпел он, и бедах, что натворил. Птица могла заглянуть в прошлое его и в будущее, в его сны и мысли. Увидеть кровавый отблеск пламени на клинках. Услышать воинственные крики и стоны боли, визг боевых коней и разбойничий шепот во тьме. Но учтивость этого не позволяла, а учтивость она ценила почти превыше всего.

Хочешь что-то узнать – просто спроси.

– Могу ли я спросить, дивная госпожа моя, что привело вас в наши края? – учтиво спросил Трактирщик.

Птица, не сдержавшись, хихикнула и покосилась на Кочевника.

Тот жевал.

Самозабвенно вгрызался в овечью ножку, позабыв о манерах – опять! – подбирал хлебом густой соус с тарелки, и отвлекаться на такой пустяк, как любезная беседа в мыслях не держал.

Ну что за бирюк!

– Пожалуй, я все же отведаю осьминогов, – учтивости ради согласилась Птица, и Трактирщик, просияв, точно получил золотой, после непродолжительной суеты на кухне подал ей (со всею учтивостью) блюдо сырых, розовато-лиловых крошечных осьминогов.

– Мы ищем его невесту, – сказала Птица, кивнув на Кочевника.

Спрыгнула с его плеча, и неловко протопала к блюду, стуча когтями по натертой до блеска стойке.

Идти по ровному было сущей мукой.

– О! Вот как? А что же стряслось? – спросил Трактирщик. – Девица сбежала? Была похищена? Могу ли чем-то помочь?..

– Ничего такого, не беспокойтесь, – Птица с сомнением оглядела осминожьи тушки, горой наваленные в миску. Прижала одну когтями, и, с пугающей ловкостью орудуя клювом, разорвала на куски и проглотила.

Вытянув лапу перед собой, пару раз сжала и разжала когтистые пальцы. Вздохнула.

Вздохнул и Трактирщик.

– Велю кому-нибудь раздобыть мышей, – сказал он, взмахом руки подзывая было мальчонку, разносившего кружки.

– Не стоит, спасибо, – сказала Птица. – Даже вкусно. Я просто подумала – до чего же все-таки унизительно есть ногами. Вот были бы у меня руки… И ноги – ну, НОГИ, понимаете?

– Были бы у тебя ноги – топала бы пешком, а не раскатывала на моем горбу, – буркнул Кочевник, не поднимая взгляда от еды.

Птица не обиделась.

Она успела понять, что он за человек, даже не заглядывая в его прошлое и будущее, в его сны и мысли.

Герой. Непреклонное сердце.

Пусть он был низкорослым и с виду невзрачным, а манеры его оставляли желать лучшего, но сердце – его непреклонное сердце – не ведало страха. Он ничуть не испугался, когда Птица явилась ему из пламени – а ведь она явилась ему из пламени! – соткалась из огня, и ветра, и праха, и древней яростной магии, бесконечной как синее небо, вечное небо. Чудеса устрашают – откуда-то Птица знала это наверное. Но в раскосых, черных, как уголь, глазах маленького степного человека расцвела ей навстречу одна изумленная радость – не страх.

И за это Птица сразу полюбила его всем сердцем.

Шаман, призвавший ее, тэнгэриин пшбилгатай заарин боо, прошел все девять степеней посвящения.

Искусство шамана было так велико, что никто за последние четверть века не видал его истинного облика. Он оборачивался то ветром, то быком, то конем, то пятнадцатилетним отроком, то золотой подковой, то вороном. Облака по одному его слову сбивались в грозовые стада и проливались дождем. Жестокие ветры ластились к нему как ягнята. Солнце и луна…

Ну, с солнцем и луной ничего особенно и не поделаешь. Они сами по себе. В остальном же искусство его становилось все совершеннее, с каждым днем, с каждым годом. Но силы, признаться, были уже не те. Наверное, потому Птица и получилась такой маленькой.

Не больше воробьиного сычика.

А ведь Хан-Гароди издревле считались ездовыми птицами богов и героев. Могли утащить в своих мощных когтях жеребенка, а иные и быка. А она – что? Сама вон разъезжает верхом на своем герое, которого и за героя-то еще не всякий признает.

Очень уж тщедушным, неказистым он был. Посмотришь – не сразу заметишь, отвернешься – и вовсе забудешь.

Птица вздохнула. И еще раз.

Что ж, они друг другу под стать.

– Но, дивная госпожа моя, – любезно молвил Трактирщик, – зато у вас есть крылья! Найдется ли человек, который не мечтает о крыльях?

– И мне всегда было интересно – почему? – спросила Птица.

Люди удивляли ее.

Не так давно она появилась на свет, и, признаться, видела еще не так много людей, но – люди удивляли ее. Снами и мыслями, намерениями и мечтами. Даже зная их будущее наперед, не знаешь, чего от них ждать. Даже оглядываясь назад, в их прошлое, не можешь понять, что привело к тому или другому поступку. Да, люди удивляли ее не меньше, чем она сама их удивляла. Разница была, пожалуй, лишь в том, что Птица-то никогда не забывала о вежливости.

Трактирщик пожал могучими плечами.

– Крылья – это свобода.

– Ну, не знаю, – Птица расправила крыло, раздумчиво оглядывая перья цвета пепла. – Свобода, она в душе, разве нет? Вне гнева, вне страха и вне корысти, вне похоти и вне алчности, вне привременного и вне суетного, свобода озаряет мрак и самой темной души сиянием небесным, чистым. А крылья – это всего лишь крылья.

Трактирщик поднял со значением бровь, собираясь то ли возразить Птице, а то ли согласиться с нею – но сказать ничего не успел.

Пусть она была слишком маленькой, легкомысленной и любопытной, пусть предпочитала приятную беседу подвигам и битвам, но зло всегда чуяла безошибочно. Ловко увернувшись от жадных рук, едва не схвативших ее, Птица вспрыгнула на голову Кочевника, развернула крылья (на этот раз угрожающе), и зашипела, заклекотала, гневно занялась призрачным, синим пламенем.

– Ну, что ты творишь? – сказал Кочевник, снял ее с шапки, дунул как на свечу, и, поглаживая, прижал к груди. Равнодушно скользнул взглядом по рябому верзиле, протолкавшемуся к стойке, и снова принялся за еду.

– Эй, желтолицый! – развязно крикнул верзила. – Покупаю твое чудо в перьях. Плачу серебром. Не благодари, не стоит.

Грузный, крепкий, злобный, как лесной вепрь, он все равно показался Птице каким-то жалким. Не человек – дырка в небе. Словно и не было у него ни прошлого, ни будущего. А сны его и мысли…

Птица даже зажмурилась от омерзения, забившись под мышку Кочевника.

«Нет уж, скорее я в колодец брошусь, чем стану читать такое», – подумала.

Кочевник же словно и не видел рябого, нависавшего над ним как гора. Знай себе подтирал хлебом остатки подливы. Он и миску бы вылизал, если бы не Птица, постоянно твердившая ему, что на людях так поступать не принято.

– Что, серебро и в руках не держал? Ну, вот тебе в придачу, – верзила отстегнул кошель с пояса, и высыпал перед ним горсть мелких монет. – Медяки, небось, привычнее.

– Не продается. – Кочевник, так и не взглянув на рябого, дожевал последний кусок, аккуратно собрал крошки, и отправил в рот.

– Не продается? Да что ты? – вроде как даже обрадовался рябой. – Запомни, недоросток: я всегда получаю то, что хочу. Не желаешь серебра, так отведаешь железа.

– Чаще всего ты получаешь по шее, Бербезиль, – вмешался Трактирщик. – Надо ли думать, что и сейчас хочешь того же?

– Кликнешь стражу? – вызывающе скривил губы тот.

– Зачем бы я стал это делать? – ответил Трактирщик с таким устрашающим, леденящим душу удивлением, что и Птица удивилась, как это рябого тут же не приморозило к стойке.

Бербезиль, храбрясь, вскинул оплывший, покрытый неопрятной щетиной подбородок, процедил:

– Ну, так или иначе, а я свое возьму! – и, злобно смахнув монеты со стойки, ринулся из трактира прочь.

Медяки со звоном раскатились по каменному полу. Какой-то пьянчужка, радостно пыхтя, кинулся собирать их, а больше никто из сидевших в трактире и с места не сдвинулся, только подбадривали – или бранили – того пьянчужку, когда он совался под ноги.

Ну, почти никто.

Трое (самого разбойного толка) поднялись, и последовали за Бербезилем.

«Плохо. Очень плохо», – подумала Птица, с беспокойством поглядывая на Кочевника.

– Этот Бербезиль – подлый парень, – сказал Трактирщик, неспешно протирая оловянные кружки. – И, к тому же, один не ходит. Вот любопытно! Как это подлые люди всегда находят себе компанию?

Кочевник, помедлив, кивнул.

– Еще осьминогов? А, может, морских чертей с оливками? Поверьте, вкуснее морского черта только его печень, – доверительно сообщил Трактирщик.

– Мясо? – с тоскливой надеждой взглянул на него Кочевник.

– Бараньи ребрышки, томленые под луком?

Последовал новый кивок.

Едва дождавшись, пока любезный Трактирщик отойдет, Птица напустилась на своего товарища:

– Ты же заметил? Сам заметил! Почему не сказал? Собираешься убить их? В городе, знаешь ли, так не принято! Тебя схватят и бросят в яму, и…

– Вечно ты со своими «принято-не принято», – проворчал Кочевник. – Дай поесть спокойно. И сама вон поешь. Поешь. А то ведь опять растерзаешь чью-нибудь кошку, – и ехидно добавил: – а в городе, знаешь ли, так не принято.

Птица, надувшись, взялась за еду. Ох уж эти кошки. Слишком с ними все носятся, вот что.

Трактирщик принес новое блюдо и снова задержался за стойкой (надо сказать, непозволительно пренебрегая своими обязанностями) с приязнью поглядывая на Птицу.

– Вы говорили о пропавшей невесте, когда тот грубиян прервал вас, дивная госпожа моя, – сказал он, уютно подпирая щеку ладонью. – Не окажете ли мне честь и милость, продолжив?

Приосанившись, Птица сказала, что рада будет услужить столь приятному и учтивому собеседнику. История касалась и Кочевника, но не принадлежала ему, да, кроме того, угрюмый прожора этот ничуть, кажется, не возражал, занятый лишь тем, чтобы набить свое бездонное брюхо, и, снова порхнув ему на плечо, Птица начала:

– В давние-давние времена, прошлые прекрасные времена, когда не было ни богов, ни героев, а было лишь высокое синее небо и бескрайняя степь, люди жили мирно, мирно жил в степи род Мэргэн, владея бесчисленными стадами желтых овец, бесчисленными табунами пестрых коней. Всю северную сторону заполняли табуны пестрых коней, бархатисто-черных коней, и золотисто-соловых. Всю южную сторону заполняли стада овец и рыжих коров. В день только один раз еле-еле удавалось собрать табуны с северной стороны, кое-как собрать стада с южной стороны…

«Девять лет мне это снилось», – подумал, жуя, Кочевник. Высокое синее небо и бескрайняя степь, где табуны пестрых коней пасутся широко и привольно. Бесчисленные табуны коней, бесчисленные стада овец.

Сестрица Башалай называла его Нюсха Муу – просто так, в шутку. Он был самым младшим. Самым маленьким. Сестрица Башалай говорила, что он вырастет богатырем, и тогда она придумает ему другое прозвище.

Так и не вырос.

Сестрицу Башалай просватал хан из местности Арих-усун, и отец взял Нюсха Муу с собой, чтобы проводить ее. По дороге они встретили одного меркита, охотника, которому так понравилась сестрица Башалай, что он вернулся со своими братьями, и все вместе они напали на род того хана. Отца убили, и хана тоже, и многих еще людей из того рода. Сестрицу Башалай увезли, угнали скот, а Нюсха Муу и других мальчиков продали какому-то подкочевывающему племени.

Через три дня он сбежал. Его поймали и забили в колодки. Он снова сбежал при первой же возможности, и затаился в маленьком озере, выставив из воды одни ноздри. На этот раз его не нашли.

Он пошел, куда глаза глядят, и встретил человека из племени сулдус. Человек предложил ему спрятаться в телеге с шерстью. Нюсха Муу думал, что человек хочет помочь, но тот продал его первому же заезжему купцу. Колодки с него так и не сняли.

Купец продал его в большом городе другому купцу, торговавшему людьми. Нюсха Муу сбежал. Его поймали и наказали, чтобы устрашить других. Так оно и пошло. Он не был хитрым, но был упрямым.

Это плохо для раба.

Его продавали. Он сбегал. Его ловили и наказывали, а он все никак не умирал от этого. Он не думал о смерти – не боялся ее и не искал. Он думал о бескрайней степи и бесчисленных стадах. Ему снилось высокое синее небо и голос сестрицы Башалай:

– …на северной стороне тысячи тысяч коней, на южной стороне тысячи тысяч овец пасутся широко и привольно…

Птица думала, что Кочевник не любит стены, как вольный степной человек. А он ненавидел стены как раб. Подвалы, трюмы кораблей, загородки, сараи, даже светлые чистые дома – стены их были тюрьмой для него.

Вот и все.

Его увозили все дальше и дальше от дома. Наконец, Нюсха Муу и многих еще других рабов погрузили на корабль и доставили в город Джидду. Это был очень красивый город, почти такой же красивый, как сестрица Башалай. Белый город под пламенеющим небом, отражения которого скользили по водам лагуны. Белый город в мерцающем бледном тумане, а дальше – нестерпимо сияющие пески и гряда низких гор, дрожащих в мареве зноя.

В этом красивом городе Нюсха Муу продали шейху племени ховейтат. Купец был честным, а может, очень боялся шейха племени ховейтат, поэтому долго не хотел продавать Нюсха Муу. Предлагал другого раба, сильного и послушного, а Нюсха Муу обещал отдать в подарок. Но шейх купил Нюсха Муу, перекинул через седло, и увез в пустыню, к нестерпимо сияющим пескам.

Люди племени ховейтат жили в шатрах. Никаких стен. С Нюсха Муу сняли колодки, хотя купец и предупреждал, что делать этого не следует. Но нестерпимо сияющие пески охраняют лучше всяких стен и кандалов.

В этом Нюсха Муу убедился сам.

Он лежал в тесной щели между двумя камнями, куда заполз умирать. Ему повезло. Там была лужица грязной мутной воды. Сначала он вылизал ее всю, едва удержавшись, чтоб не сожрать и влажный песок. А потом впервые подумал о смерти.

Губы его потрескались и кровоточили, глаза покраснели, а кожа на лице и руках была обожжена, будто он сунул их в костер.

«Надо было умереть в Джидде, – думал он. – Красивый город». Сестрица Башалай. Бесчисленные табуны пестрых коней, бархатисто-черных коней и золотисто-соловых… Бархатисто-черный конь склонился к нему, тронул мягкой мордой, и заговорил по-арабски. «Это ничего», – подумал Нюсха Муу. Он долго был рабом и знал множество языков.

Его нашел сын шейха племени ховейтат. И так Нюсха Муу стал его рабом. Шейх племени ховейтат им больше не интересовался.

Сына шейха звали Фейсал, что значит – меч, сверкнувший при взмахе. Он спросил Нюсха Муу, что значит его имя, и тот почти честно ответил – соплячок. Отсмеявшись, сын шейха пообещал придумать ему другое, но Нюсха Муу отказался. Он не хотел забывать сестрицу Башалай.

Фейсал не стал бранить его и наказывать. Он обмыл лицо Нюсха Муу, дал воды и фиников.

Фейсал и Нюсха Муу подружились. А почему бы и нет? Люди называют друзьями прекрасных боевых коней и рыжих собак, пасущих скот, ласкают ягнят, которых потом забивают и едят. Почему же сыну шейха не назвать другом мальчика-раба?

Сперва Нюсха Муу прислуживал Фейсалу. Стелил поверх плохонького ширазского ковра роскошный белуджский, на котором Фейсал совершал свои молитвы. Готовил сиропно-сладкий зеленый чай и горький кофе. Сопровождал повсюду, держась за стремя верблюда.

Потом сын шейха сказал, что лучше бы Нюсха Муу поучился ратному делу. Нюсха Муу так и поступил.

Племя ховейтат владело верблюдами и лошадьми, козами и овцами. Стада нельзя было назвать бесчисленными даже из вежливости. Племя ховейтат промышляло не скотоводством, а набегами на другие племена.

Два года прожил с ними Нюсха Муу. Многому научился и немного подрос. Хорошо отдохнул, стал сильным, спокойным. Потом украл верблюда и сбежал.

На этот раз сын шейха не нашел Нюсха Муу. Может, и не искал. А может, устремился в погоню через каменистую равнину Бисайта. Такой путь выбрал бы только сумасшедший, но Фейсал хорошо знал Нюсха Муу. Нюсха Муу знал Фейсала еще лучше, поэтому и отправился в Джидду.

Удобным путем.

Город открылся его взору как дивный цветок – белый, и золотой, и розовый в лучах заходящего солнца. Нюсха Муу был рад еще раз увидеть его. Он переночевал под песчаным холмом, а поутру, когда открыли городские ворота, вошел в Джидду, продал верблюда, купил фиников и сушеного мяса, пробрался на первый попавшийся торговый корабль, и затаился в трюме, словно мышь.

Через несколько дней корабль атаковали морские разбойники. Нюсха Муу вылез из трюма и бился наравне со всеми. Он больше не хотел быть рабом. Он хотел вернуться домой. Сабля его была бесценной дамасской стали. Фейсал подарил ее Нюсха Муу за храбрость.

Когда в живых остались только Нюсха Муу, кок и самый толстый и трусливый из купцов, предводитель разбойников предложил Нюсха Муу присоединиться к ним – в обмен на эти три жалкие жизни.

– Саблю тоже не отдам, – сказал Нюсха Муу.

Он разбойничал с ними еще два года. Рабы живут беззаботно, а человеку свободному нужны деньги. А еще Нюсха Муу пока не очень-то представлял себе, где находится его дом.

Море он ненавидел. Оно было коварным, капризным и алчным. Всегда норовило взять больше, чем дает. Спокойное море было похоже на степь, за что Нюсха Муу ненавидел его еще горше.

Затем он покинул корабль (в этом самом порту Южных Врат) и пошел домой.

И так шел он, шел, шагал, шагал, пока не пришел в родимую землю. Обрадовался сильно. Но, сколько ни смотрел, не увидел, не нашел того, что оставил. Степь оказалась не такой уж бескрайней. Отовсюду ее теснили города и селенья. От многочисленного рода Мэргэн осталась лишь разрозненная горстка нищих подпасков. После смерти его отца Шоно-хан согнал мать и сестер с последнего клочка земли, забрал их табуны и стада. Мать умерла, а сестры скитались по степи, жили впроголодь даже летом.

Узнав, что сестры живы, Кочевник обрадовался еще сильнее, сумел отыскать их, а после отправился к Шоно-хану, и убил его так быстро и жестоко, что больше никто не посмел с ним сразиться. Кочевник оставил себе его белую юрту, его табуны и стада, а жен, и детей, и всех остальных отпустил. Сказал:

– Уходите туда, откуда пришли.

Пусть теперь они скитаются по степи.

Никто никогда не смог бы назвать Шоно-хана богачом. Табун был небольшой, голов в полсотни, а овец так и всего две дюжины.

Кочевник не очень-то знал, что со всем этим делать. Он вырос вдали от дома. Был разбойником, а не пастухом. Убийцей, а не охотником. Мечником, а не лучником.

Но третья сестра его была сильной и меткой. Натягивала лук с такой силой, что от зарубки на стреле дым мог пойти. Никогда не возвращалась на стойбище без свежей дичи – хоть двух худых зайцев, а принесет.

Четвертая и пятая сестры ловко управлялись со скотом. Вторая сестра в мать уродилась, рукодельницей. Шила одежду так искусно, что и швов было не видать.

А первая сестра его…

Сестрица Башалай.

Кочевник надеялся, что она хорошо живет со своим разбойником-меркитом и родила ему здоровых сыновей. Он не собирался мстить разбойнику-меркиту за отца. Он хотел, чтобы сестрица Башалай была счастлива.

Его же счастье ни меры, ни границ не имело – хоть степь не была уже бескрайней, как прежде, ему и такой хватало, и жил-поживал он хорошей, спокойной жизнью.

Пока не объявился Шаман.

Как-то раз Кочевник сидел на красивом холме (а если сесть на красивом холме, поворотившись спиной к ближним и дальним селеньям, и смотреть только вперед, то степь казалась бескрайней как прежде), и увидел необыкновенно красивого отрока лет пятнадцати.

Очень красивым он был.

Краше города Джидды, краше сестрицы Башалай. Шел так легко, что цветы и травы за ним поднимались, а глаза его сияли как солнце и луна. Остановившись перед Кочевником, отрок молвил:

– Отправляйся в Поднебесную страну, ту, что между небом и землей, найди там девушку, прекрасную, сильную, стройную, высоко подпоясанную, дочь воды и ветра, и возьми ее в жены. Девушка захочет испытать тебя, обернется бобром и ринется в небесную реку, тогда ты…

– Иди отсюда, мальчик, – сказал Кочевник.

Отрок выпучил сияющие глаза и вдруг исчез, рассеялся, как утренний туман над морем.

Кочевник спустился с холма и поехал с третьей сестрой своей поохотиться. С досады так натягивал лук, что чуть не рвал тетиву.

Сестра, заметив, что стал он печальным и угрюмым, спросила:

– Почему ты стал печальным и угрюмым, брат мой?

Тогда он, понурившись, рассказал ей про красивого отрока и его непонятные речи.

Сестра сразу догадалась, что был тот отрок сам заарин-боо, великий шаман, и сказала, мол, никак нельзя его ослушаться.

– Ладно, не стоит горевать, – добавила она. – Так и так, самое время тебя женить! Мы, твои сестры, соберем тебе припасы в дорогу, смастерим добрый лук и стрелы, а там и отправишься.

Однако разумные слова сестры рассердили Кочевника еще больше.

Он рвался из оков, терпел побои и брань, скитался, бедствовал, убивал, даже предал того, кто считал его другом – чтобы просто вернуться домой.

И вот он вернулся. И больше никуда не пойдет. И нет силы, которая могла бы заставить его. А если есть – он готов противостоять ей.

Он не раз делал это прежде. Боролся, противостоял, побеждал.

А что до женитьбы – так он жениться не прочь. Дело хорошее. И девицу-оборотня он бы взял за себя.

Подумаешь, эка невидаль.

Места здесь дикие, вольные. Степь да горы. Тайга. Люди и звери, солнце и звезды, деревья и реки, облака и ветры – все друг другу родня. Сказывают, Высокое небо, Ундэр тэнгри, высватало за своего сына дочь Широкой земли, Улгэн дэлхэй. Так они породнились.

А Месяц, брат Солнца, сказывают, женился на простой девушке. Из бедной семьи. Та девушка с утра до вечера хлопотала по хозяйству, а с вечера до утра сидела за рукоделием, чтобы отца с матерью прокормить (а она одна у них была). Вот Месяц на нее смотрел-смотрел – до чего она пригожая да работящая – да и влюбился.

С неба, значит, слез и пошел к драной юрте, где милая его жила. Заходит, а в юрте сидят старик со старухой, и рядом та девица что-то вяжет.

Месяц и говорит старику, отцу ее:

– Хочу вашу дочь замуж взять и забрать в свои небесные чертоги.

А родители той девицы были совсем негодные люди. Злые, ленивые, скаредные.

Старик говорит:

– Ишь, что удумал! У нас единственная дочь. Скоро мы совсем состаримся… Кто нас будет кормить? Кто за нами будет ухаживать, присматривать? Нет, не отдадим тебе дочку! Поди прочь!

Разгневался Месяц на такие речи и превратил их в змей. Змеи шипят, в клубок свиваются, ядом исходят – смотреть тошно. Огорчилась от этого девица до невозможности, но сильно бранить жениха не стала (очень красивый он был, понравился ей). Только и молчать не смолчала.

– Нет, – говорит, – так дело не пойдет. Разве вас там на небе не учат почитать родителей? Как я могу их тут одних в пыли оставить? Нет и нет.

Повздыхал Месяц, поиграл грозно бровями, а делать нечего.

– Ладно, – говорит, – возьмем их с собой.

И превратил змей в две сизые тучи.

Тучи по небу важно ходят, друг дружку боками толкают – тут уж сразу гром, град да ветер злой, только держись. Но вроде всем довольны.

А Месяц привел девицу в свой небесный чертог, сыграли они свадьбу (большой праздник был по этому случаю, девять ночей веселились на небе звезды) и зажили в любви да согласии. Мирно зажили, хорошо.

Да, всякое бывает.

Вот сказывают еще, что род медведей происходит от людей. Было так: один царь-насмешник решил испугать прохожего на дороге и залез под мост. Когда тот прохожий стал через мост переходить, тот царь как выскочит, как закричит! А тот прохожий был бурхан. Осерчал на царя, и превратил, недолго думая, в медведя. Сказал: «Будешь теперь в лесу людей пугать».

И ушел.

А царь медведем так и остался. От него-то медвежий род весь и происходит. Потому, если снять с медведя шкуру, то он выглядит как человек. У него человечьи ступни и пальцы, он умывается, любит своих детей, радуется и горюет, как человек, понимает человеческую речь и сам иногда говорит. На медведя и на человека собака лает одинаково, не так, как на других зверей, и медведи любят брать себе жен из людей.

А один древний род, сказывают, от волков пошел. Потому песни этого рода все протяжные и жалобные, точно волчий вой.

А другой род, сказывают, пошел от охотника, что подстерег белую лебедушку, которая как-то раз, решив искупаться в озере с подругами, скинула свои перья, и обратилась красивой девицей. Так он одежу-то ее лебединую прибрал и тем вынудил замуж за него пойти. И с тех пор в этом роду девицы красивые, как на подбор, но нравом печальные и дикие, а парни до того пронырливые и хитрые, что даже сами себе не верят.

Да, всякое бывает.

Кому волк товарищ, а кому месяц зять. У кого жена-лебедушка, а у кого муж-медведь.

Но бобер?

За такой невестой пусть заарин-боо сам отправляется. Куда подальше.

Нет, правду говоря, Кочевник и на бобре бы женился. Да хоть на жабе. А что? С лица воду не пить. Была бы только девица веселая да работящая.

Но в женитьбе никто ему не указ. Так-то.

Сильно разозлил его этот Шаман.

Он шел домой долгие месяцы, годы – и теперь никто не заставит его покинуть родные края.

Он был рабом долгие месяцы, годы – и теперь никто не смеет ему указывать, что делать и чего не делать.

«А не взять ли жену из меркитов?» – подумал Кочевник и немного приободрился.

Это была хорошая мысль.

Шаман все не унимался.

То ветром обернется, то быком, то конем, то пятнадцатилетним отроком (очень красивым), то золотой подковой. То дымом, туманом в юрту вползет, то черным вороном распустит когти над головою, и все талдычит о бобрах да небесных реках.

Но и Кочевник был упрям.

Быку отрезал ухо. Коню ничего не сделал, пожалел. Просто прогнал. Золотую подкову отнес в дальнее селение, сменял на две дюжины овец, подарки сестрам и бархатисто-черного, ярого жеребца.

Бархатисто-черный, ярый жеребец отогнал от стойбища и одноухого быка, и другого бархатисто-черного жеребца, и трехсаженную рыжую собаку, и дождь, и ветер, и ясноглазого отрока, и медведя, и стаю странных птиц, и дикого козла.

«Ты еще бобром обернись», – посмеиваясь, думал Кочевник.

Но и Шаман, как видно, сильно разозлился.

Одним вечером Кочевник сидел на своем красивом холме. Вдруг с неба камнем упал ворон и клюнул его прямо в темя.

Очнулся глубокой ночью, в бескрайней степи, в незнакомом месте. Невдалеке горел костер. Кочевник встал и пошел к нему.

Вкруг огня вился, плелся туман, танцевали тени вепря, коня, быка, красивого отрока, ворона, пса. Затем туман сгустился, собрался в белоголового старца с бородой, заплетенной четыре косы, дважды обернутые вокруг шеи. В руках у старца не было ни бубна, ни посоха, только ветер. Он бросил ветер в костер, пламя взметнулось, и старец сказал:

– Смотри!

Кочевник увидел в пламени не Поднебесную страну и не девицу-оборотня. Он увидел сыновей своих сыновей. За ними шла орда, захватывая земли, города и селения, неся неисчислимые беды. Безжалостный и жадный народ-войско не знал поражений, заливая кровью землю от моря до моря с жестокой радостью.

– Они оседлают мир, – сказал старец. – Сыновья твоих сыновей сожгут селенья, разрушат города, и сытая от крови степная трава взойдет там, где был камень. Истаявшая степь возродится, и восстанет твой потерянный род. Нити судьбы уже сплелись в кровавый узор, и ты, безымянный раб, сирота, скитавшийся по воде и по земле…

– Слышь, дедан, – грубо прервал его Кочевник. – Ты войну хоть раз близко видел?

Шаман замолчал. Не ответил шаман, молча смотрел на него слезящимися, белесыми, как туман, глазами. Тени меркли – тень вепря, и тень коня, тень быка и тень красивого отрока, тени ворона и пса – и сам старец с ними блекнул, таял, рассеивался как горький, удушливый дым.

– Я был рабом долгие месяцы, годы. Долгие месяцы, годы я шел домой, – сказал Кочевник этому дыму, туману. – Весь свет объехал, выбился из сил. Теперь отдыхать буду. Делай, что хочешь, бессовестный, скверный старик, но никуда я больше не пойду.

Так он сказал, хоть и не сомневался в пророчестве старца.

Он знал, что люди никогда не устанут воевать и легко поверил, что сыновья его сыновей могут учудить такое: захватить чужие земли, разрушить города, сжечь селения, лить реки крови, забивать в колодки чужих сыновей.

Мысль эта вызывала у Кочевника усталое отвращение. Он не видел в войне ни смысла, ни доблести. Ему с лихвой хватило той крови, что он пролил сам, тех колодок, что он носил сам.

Он хотел жить мирно, как в давние-давние времена, прошлые прекрасные времена, когда не было ни богов, ни героев, а было лишь высокое синее небо, вечное небо и бескрайняя степь.

Кочевник взглянул на тень старца без гнева, но непреклонно, и тогда тэнгэриин пшбилгатай заарин боо, шаман, прошедший все девять степеней посвящения, исчезающий, вездесущий, могучий как ветер, призвал Хан-Гароди.

Она вышла из огня, такая маленькая и красивая! Очень красивая она была. Клюв и когти пламенели раскаленным железом, глаза были как расплавленное золото, перья – как пепел, а тело – как темная бронза.

Кочевник всегда был упрям. Да, очень упрямым он был, не поддавался ни горестям, ни невзгодам, ни людям, ни смерти. Не верил ни в богов, ни в судьбу – слишком долго он был рабом. Но Птица явилась ему истинным чудом из самого сердца пламени, поэтому он сразу в нее поверил, полюбил ее как свою душу.

Чудо застало его врасплох, отомкнуло золотым ключом непреклонное сердце. Смутило и сбило с толку, пробудило надежду, неясную, но и необоримую, словно там, глубоко-глубоко, далеко-далеко, под тяжким камнем стойкости, за семью замками терпения и семью дверями бесстрашия, в золотой кладовой его души, где сиял неизменно тихий свет красы сестрицы Башалай, и далекого города Джидды, и высокого синего неба, вечного неба, было место для чего-то еще.

Для чего?

Он и сам не знал.

Ну, не спросишь так и не узнаешь, не будешь искать – не найдешь.

Кочевник посадил Птицу на предплечье и пошел собираться в дорогу.

– …вообще-то, я должна была отнести его в Поднебесную страну, – печально сказала Птица. – Но я такая маленькая, что и кошку едва ли смогу туда доставить.

– Не маленькая ты. Нормальная, – хмуро буркнул Кочевник. – Сколько раз говорить?

Встретил насмешливый взгляд Трактирщика и нахмурился еще больше.

– Ну, не беда, – сказала Птица. – Сестры его сплели красную шелковую нить в восемьдесят сажен.

Мне нужно лишь долететь до Поднебесной страны и зацепить эту нить за железную дверь в небе. Тогда Кочевник сможет сам по ней забраться.

– По нити? – с сомнением спросил Трактирщик.

– Она довольно прочная, – уверила его Птица. – А Кочевник довольно легкий. Если не кормить его день или два…

Кочевник сделал презрительный жест, подразумевая, что не кормить его день или два никак не получится.

– …а добравшись до железной двери, мы сможем войти в Поднебесную страну, ту, что между небом и землей, – тем не менее продолжала Птица. – Там необыкновенно красиво! Расстилается степь, покрытая разными цветами, виднеются горы из белых-белых сверкающих облаков. Небо светится нежными, разноцветными лучами, и кругом летают волшебные птицы. Не такие, как я, а прекрасные искуснопевные калавинки…

– Да кому нужны эти калавинки? – вставил Кочевник.

– А дальше стоит прекрасный светлый дворец, – все заливалась Птица. – Снизу посмотришь на него – семь тысяч окон, и большая серебряная дверь, сверху посмотришь – окон без числа, и большая золотая дверь, а за ним – тридцать три базара и три бурхана. Но нам туда не надо, – она вздохнула. – Нам надо к небесной реке. По берегам ее растут диковинные деревья. Стволы у них красного золота, а ветви – белого серебра. С ветвей свисают драгоценные нити с алмазными колокольцами, а под сенью этих деревьев отдыхает девушка, прекрасная, сильная, стройная, высоко подпоясанная, дочь воды и ветра.

Вот на ней-то и должен жениться Кочевник. Девушка непременно захочет испытать его, обернется бобром и ринется в небесную реку, тогда он…

– Погодите-ка, – сказал Трактирщик, яростно потирая бритый затылок. – Так вы ищете китаянку?

– Китаянку? – удивилась Птица.

– Тут дело вот в чем, дивная госпожа моя, – проговорил деликатно Трактирщик. – Пророчества – дело туманное, и нельзя понимать их (как я понимаю) так уж прямо. Это притча. Шарада. Загадка. Ну, вот, к примеру, существует древняя сказка о нитях судьбы. Согласно ей, неосязаемая красная нить связывает две души, которым должно быть вместе, несмотря на время, расстояние и обстоятельства. Ничто и никто не может разорвать эту нить, связь между двумя, что созданы друг для друга. Рано или поздно они соединятся. А Китай называют Поднебесной страной. Путь туда далек и труден, мало кто решится на него, вот люди и придумывают всякие…

– … враки! – Кочевник хлопнул себя по лбу, и обратился к Птице. – Ну конечно! Нам надо было идти на восток.

– Мы пришли с востока, – огрызнулась она.

– Мы могли пойти с востока на восток.

– Не могли, раз не пошли! Нас судьба ведет, забыл? Может, нам и надо идти на восток, но через запад! Может, нам придется обойти землю три раза!

Трактирщик, пребывая в глубокой задумчивости, протер кружки, стойку и едва не протер Птицу. Она отпрыгнула с игривым писком.

– Может, и не придется, – все еще задумчиво сказал Трактирщик. – Здесь, в Веселом квартале, есть одна китаянка. Вы могли бы расспросить ее о Поднебесной стране. Для начала?

Кочевник хмуро взглянул на него:

– В Веселом квартале? Ты шутишь?

– По мне, так разумнее поискать китаянку в Веселом квартале, чем железную дверь в небе, – пожал плечами Трактирщик.

Кочевник шумно вздохнул, но вынужден был согласиться.

Как ни крути, а мысль неглупая.

Он встал, выложил на стойку несколько монет, и усадил Птицу на плечо.

– Ваша история стоит ужина, – Трактирщик отодвинул монеты. – Давайте объясню, куда идти.

– Веселый квартал – не железная дверь в небе. Каждый укажет, – сказал Кочевник.

– Этот город построили пираты, мародеры и бедовые купцы. Он никогда не спит, и кварталы здесь – один веселее другого.

Город и правда не спал.

В лабиринте узких улиц бился заплутавший морской ветерок, доносил откуда-то смех, и брань, и вороватые шаги. На площади какие-то оборванцы, обнявшись, орали похабную песню, как пьяные матросы (а возможно, это и были пьяные матросы). В доках кипела работа. Пахло рыбой, цветами и морем. Море вздыхало, шептало во сне, во тьме, раскинувшись бесконечно под черным бездонным небом, полным звезд.

Кочевник неохотно отвел взгляд от неба, от звезд, и свернул почти у самого порта в боковую улочку с редкими еще, вразнобой стоящими домами.

Этот Веселый квартал только начали отстраивать и здесь было относительно тихо.

Он прошел мимо каменного дома, из которого доносились музыка, женский визг и грубый мужской смех. И мимо деревянного дома, из которого доносились музыка, женский визг, и грубый мужской смех.

У бумажного дома остановился.

Здесь лишь тихая музыка плыла, вплетаясь в ночь, и в шепот моря, и в трепещущий ветер, и в медвяный, дурманный аромат цветов, такой густой, что, казалось, лепестки кружатся, танцуют в воздухе, не в силах противостоять тихим вздохам ветра – или музыки?

За невысокой оградой поблескивал маленький пруд. В воде отражалась луна, мерцала как круглый, тусклый глаз мертвеца, уставившийся в озаренное луною небо. У дома росли крупнолистные кусты, усыпанные щедрыми гроздьями душистых, невиданных им прежде цветов, похожих на маленькие лиловые солнца. Мягко светился белый бумажный фонарь, точно кто-то пролил в сиреневую тьму ночи чашку хурэмгэ. У пруда на соломенной циновке сидела девица и играла на хуре – или чем-то подобном.

Была она красоты небывалой, дивной такой красоты, что Кочевник загляделся на нее, засмотрелся, глаз не мог от нее отвести.

– Не похожа она на бобра, – нерешительно подала голос Птица.

– Нет. Совсем не похожа, – сказал Кочевник. Вечно нахмуренные брови его разошлись от переносицы, а сухонькое личико исказила странная гримаса – с непривычки улыбка никак не получалось.

Она была похожа на луну.

Нежное набеленное лицо было как луна. Девять серебряных шпилек в высокой прическе были как лунные лучи. Музыка ее хура была нежной как лунный свет, а маленькие изящные руки порхали по струнам как отблески лунного света. На девице был красный шелковый дэгэл, искусно расшитый цветами и бабочками, птицами и драконами, схваченный широким поясом – под самую грудь.

«Высоко подпоясанная!» – с глупой радостью подумал Кочевник. Сердце пустилось вскачь, как гунан-хэер.

– Сзади, – тихо сказала Птица.

– Знаю. Давай, лети.

– Но как же…

– Давай. Я сам.

Птица прянула в темное небо, а он обернулся, мягко, словно боясь расплескать раньше времени затопившую его ярость.

Он был зол. Ох, как же он был зол!

Рябой Бербезиль, а с ним те трое?

Нет. Шестеро.

Крепкие. Подзаплывшие жирком, а один и вовсе пузатый. Но в уличной драке оно и лучше. Не молодые и не старые. Такие обычно ошиваются по кабакам в поисках грязной работы. Он и сам этим промышлял, пока шел домой. Только стоил подороже, да и работа у него была…

Скверная была работа, что и говорить.

Они увязались за Кочевником от самого трактира. И почему было не напасть в темном узком переулке? У площади? В доках? Почему надо было тащиться за ним сюда, где сияла красою нежная лунная дева, где искусно ткала она тонкими пальцами тихую музыку ночи?

Не хотел он их здесь убивать.

Бербезиль проследил взглядом за Птицей и самодовольно сказал:

– Так или иначе, а я свое возьму. И ты свое получишь. Думал, шучу?

Кочевник и думать не думал, шутит ли этот Бербезиль.

Совсем не думал.

Он думал о сестрице Башалай. Как кричала она, когда разбойник-меркит резал их отца.

Он совсем не хотел, чтобы так же кричала пригожая лунная дева. Чтоб бежала, неловко путаясь в шелке одежд, и кричала от страха – перед ним, перерезавшим у нее на глазах этих никчемных баранов, залившим кровью тихую, чудную ночь.

Нет, совсем не хотел.

Он снова окинул взглядом тех, что пришли за ним.

Встали кругом, дурачье. Без драки не вырваться, придется бить, убивать. Без криков, без крови не обойдется.

Повесил голову Кочевник, пригорюнился. Не хотел он пугать лунную деву, да, видно, ничего не поделаешь.

Бербезиль, усмехнувшись, занес руку, медленно, наслаждаясь предвкушением легкой расправы, но его тяжелый кулак провалился в пустоту. Кочевник ускользнул, словно тень, отступил, легонько толкнул рябого в спину. Бербезиль покачнулся, запутавшись в собственных ногах, нелепо взмахнул руками и по случайности отвесил оплеуху пузатому.

– Э? – взревел тот. – Ты чего? – и врезал ему в ответ.

– Да не меня, крысеныша этого желтопузого вали!

Кочевник упал на землю, перекатился, дернул одного за щиколотки, другого подсек под колени.

«Вот как я сделаю, – подумал. – Уложу их быстро, без крови. Не успеет она испугаться».

Со стороны, верно, казалось, что заморыша избивает ногами пьяная свора.

Внезапный порыв ветра накинул на луну рваное облако, и тотчас мрачные жадные тени окружили городских подонков, словно сама тьма торопилась поглотить их.

«Так-то и еще лучше», – успел еще подумать Кочевник, когда сверху, с самого неба, донесся вдруг воинственный клекот, и шелест – во тьме примнилось, что тысячи крыл.

«Птица, – Кочевник с досадой немалою взглянул в темное небо, – Вот дура. Говорил же…»

Но это была не Птица.

Мелькнули длинные шелковые рукава. Причудливая, о двух выступах, деревянная подошва врезалась в лицо пузатого здоровяка. На белый двупалый носочек брызнула кровь.

Другой ногой девица – лунная дева! – лягнула в грудь рябого, оттолкнулась, локтем, сверху, ударила в незащищенную доспехом шею еще одного. Скрестив руки, отразила неуклюжий чей-то удар, и ловко приземлилась, упираясь в землю пальцами правой руки, и далеко отведя левую.

Очень красивой она была. Совсем не боялась. Кочевник восхищенно вздохнул. Засмотрелся на нее, загляделся, глаз не мог от нее отвести.

– Ах, ты… – ошалело пролаял Бербезиль и потянул из ножен широкий длинный нож.

Кочевник опомнился, поднырнул под лезвие, ударил рябого в правый бок, и снизу – в подбородок. Бербезиль, хоть и был изрядно тяжелее, закинулся назад и рухнул, как трухлявое дерево. Кочевник уложил еще двоих, почти брезгливо – что за мешки с навозом! – и резко обернулся, услышав позади тонкий, словно птичий, полный отчаяния, вскрик.

Лунная дева, поднявшись на цыпочки, удерживала за кадык последнего оставшегося на ногах.

– Дзэттай ни… юрррррусссссанай! – рычала, шипела она, и глаза ее во тьме сверкали как у дикого зверя.

Один рукав чудесного ее одеяния, скомканный, валялся на земле. Видно, тот бедолага, промахнувшись, отсек его в драке ножом.

– Не надо, – тихо сказал Кочевник. Слов он не понимал. Но и так все было ясно, – Пусть бежит.

Удивленно взглянула на него лунная дева, но ослабила хватку и тонкие белые пальцы разжались. Незадачливый головорез, кашляя и отплевываясь, бросился бежать.

Дева встала перед Кочевником. Маленькая – даже по сравнению с ним. Очень маленькая она была и очень красивая! Спросила:

– Цел?

Кочевник неловко поклонился:

– В этом не было нужды, дивная госпожа моя, – невесть зачем подражая учтивому Трактирщику, сказал он. – Но спасибо. Я цел.

В сиянии ее глаз можно табун охранять, в сиянии глаз ее можно узор вышивать, – так он подумал и лишь мгновение спустя сообразил – это просто луна показалась снова меж облаками.

– Могу я спросить, дивная госпожа моя, – с затаенной надеждой проговорил Кочевник, – умеешь ли ты обращаться в бобра?

– В бобра?! – голос у нее был высокий, чистый, как звон серебряных колокольчиков, как песня стального клинка. Она прикрыла лицо уцелевшим рукавом, сдерживая смех. – Да почему же, скажи на милость, в бобра? Чем тебя привлекают грубые эти создания?

Кочевник покраснел, отвел глаза от девицы, не зная, куда девать себя со стыда.

Конечно, она не умеет обращаться в бобра. Да и зачем бы такой красавице это делать? Ладно бы еще в журавля или в лебедь, что дивной, чистой белизной своей поражает взоры. Но в бобра?!

Нечего было и спрашивать.

Однако на мгновение Кочевнику показалось, что сердце его дрогнуло, как тонкая веточка в руках лозоходца, безошибочно указывая на эту девицу, как на суженую ему.

Прежде никогда подобного не случалось, а ведь он (пусть и не своею волею) объездил весь свет, жен и девиц повидал без числа и всегда был уверен, что ему подойдет любая, лишь бы веселая да работящая.

Но ни разу еще сердце его не рвалось так, не билось, будто заяц в силке. Он, пожалуй, ни разу доселе и не думал о своем сердце. И не вспоминал даже, что сердце есть у него.

Кочевник потупился и натолкнулся взглядом на отрезанный рукав алого шелка, чуть поблескивавший в лунном свете, как сброшенная змеиная кожа.

Поднял, отряхнул, бережно расправил в руках. Шелк холодил, нежил пальцы. Не ко времени вспомнил Кочевник того хитрого охотника, что прибрал лебяжью одежу, и зачем-то быстро сунул рукав за пазуху.

Сам не свой от смущения, он завертел головой в по-искахХан-Гароди. С ней было все же как-то спокойнее.

– Здесь я, – окликнула его Птица. Она сидела, нахохлившись, на полуразрушенной каменной оградке, окружавшей бумажный дом, и смотрела на Кочевника странным, слишком пристальным и даже где-то сердитым взором, будто хотела проглядеть его насквозь.

«Вот опять сейчас заведет про манеры, – подумал он с тоскою. – А то и отчитает еще, что девушку в драку втянул…»

Но Птица, вытянув шею, встряхнулась и сказала задумчиво:

– Вот дались тебе эти бобры, в самом деле. Лисы, знаешь, куда милее бобров.

– Лисы?

Птица кивнула

– Лисы красивы, и еще вдобавок умны. Кто-то скажет, что даже слишком умны. До того умны, что любого человека могут выставить дураком – и еще рады бывают так сделать. Но, знаешь, по мне, так лучше уж умная лиса, чем какой-то тупой бобер. Кроме того, лисы рассудительны, образованы и умеют слагать стихи. Уважают обычаи и порядки людей и – только подумай! – чтят свадебные обряды. Отвечают добром на добро. Правда, на врагов насылают напасти и охотно пакостят оным. Лисы так же…

– Лисы?!

– Да, лисы, – удивленно откликнулась Птица. – Ты имеешь что-то против лис? Я хочу сказать… То есть, кому вообще могут не понравиться лисы, если они так пригожи, милы? Разве что совершенному дуралею? Или слабоумному? Как считаешь?

– Лисы?!!! Да к чему же ты приплела сейчас лис? – рявкнул вконец ошалевший Кочевник. – Что за болтушка!

– А. Ну, сам посмотри, – молвила Птица, кивнув ему за спину, где стояла та дивная девица.

Кочевник (чуть смущаясь еще) обернулся – и едва поверил глазам.

Прекрасная лунная дева, без тени страха одолевшая шестерых головорезов, едва увидав Хан-Гароди, испуганно вскрикнула, отступила назад – и вдруг исчезла, изникла, истаяла в воздухе, и под бледным светом луны маленькая белая лисичка, прижав уши, со всех ног кинулась наутек. Она была едва ли больше кошки.

Очень маленькая она была.

Птица, мазнув мягким крылом по щеке Кочевника, бросилась в погоню и легко эту лису изловила.

– Вот о чем я тебе говорила, – сказала она, подлетев к нему и разжимая когти. – И теперь можешь сам убедиться: лисы эти куда милее бобров.

Кочевник только вздохнул, засмотрелся на лисичку, загляделся, глаз не мог от нее отвести.

Очень маленькая она была и очень красивая – такая красивая, словно ему это снилось.

Красивая лисичка, пока он глупо таращился на нее, ощерившись, извернулась, больно тяпнула Кочевника за палец и рванулась из рук.

В тот же миг синяя вспышка пронзила ночь, заплясали, взвихрились кругом голубые холодные огни, словно лепестки призрачных цветов или упавшие звезды, и пред ними снова возникла дивная дева. Теперь, несмотря на свой малый рост, она выглядела грозно, неистово, как сияющий во тьме хладный клинок.

– Вы пришли убить меня? – спросила дева, свирепо нахмурив милые круглые бровки.

– Нет! Нет, – замотал головою Кочевник. – У нее, уж прости, – он ткнул большим пальцем в сторону сидевшей на ограде Птицы, – просто такая привычка – все хватать. Да и зачем бы нам убивать тебя, дивная госпожа Лиса?

– Я благочестивая лиса, но я – лиса, – с вызовом отвечала Лиса (а это была лиса, одна из тех злых восточных духов, что редко помогают людям, все больше бывает от них зла и несчастий). – Много лет я бесчинствовала в краю Пяти Озер, похищая путников и дурача, наводя морок на простодушных и наголо обривая им головы, разбойничая и озорничая. Может быть, ты привел сюда свою кондзито, чтобы воздать мне за мои прежние злодеяния?

– Нет, точно – нет, – быстро сказала Птица. – Тут дело совершенно в другом. Он, полагаю, хочет на тебе жениться.

Кочевник, не раздумывая, кивнул.

– Жениться? Да с чего бы мне выходить за первого встречного? – удивилась Лиса, несколько растеряв свой грозный вид.

– А разве не все так делают? – в свою очередь, удивилась Птица.

– В сказках – возможно, – сказала Лиса. – Но в жизни для начала неплохо бы и влюбиться. А чтобы влюбиться, все-таки и видеться нужно, и поговорить хоть немножко. Кто же выходит замуж вот так, с бухты-барахты?

– Правда? – огорченно спросила Птица. – Так-то жизнь я не очень хорошо и знаю. Все больше песни, улигеры. А там все куда как просто.

– Ну, да, – молвила Лиса злым, насмешливым голосом. – Белая лисица спасает самурая, явившись ему в облике юной красавицы и тот незамедлительно берет ее замуж. У них рождается мальчик, одаренный многими талантами – непременно он становится великим воином, а то и, глядишь, оммедзи. Затем лисица волею злой судьбы покидает своего возлюбленного, заливаясь слезами, и оставляя его в тоске с разбитым сердцем, потому что демон и человек никак не могут долго оставаться вместе – эти сказки ты слышала, маленькая госпожа? – она тряхнула головой, поморщилась. – Что за жалкая участь! А у меня, знаешь ли, так и вовсе нет времени на подобные глупости. Я решила посвятить свою жизнь изучению будо.

– Будо? – оживился Кочевник. – Я вроде слышал о будо. Это некий свод воинских правил, да? Ты хорошо дерешься, дивная госпожа Лиса. Очень хорошо!

Повисло неловкое молчание.

– Это виноград, – тихо сказала Птица, которая, вследствие чудесной своей природы, знала все и обо всем. – Будо – это виноград.

– Ты изучаешь… виноград? – изумился Кочевник. – Виноград?!

– Он вкусный, – сердито отрезала Лиса.

Кочевник молчал. Он опять засмотрелся, загляделся на красивую Лису, да так, что уже почти позабыл, о чем она говорила.

Очень красивая она была! Краше города Джидды, краше сестрицы Башалай. А может, и краше всего, что он на свете видел.

– Виноградарство – это очень интересно, – учтиво сказала Птица. – Не окажешь ли нам честь и милость, сестрица Лиса, поведав и о том, что привело тебя к этому делу?

Лисица, прищурившись, смерила Птицу – а заодно и Кочевника – надменным взором.

По всему, так была она нрава строптивого, крутого. Опасного нрава, что и говорить. Но все-таки, видно, была эта Лиса из тех злых духов, от которых, когда и не ждешь, увидишь хоть немного добра.

Поразмыслив, красивая Лиса поклонилась Птице с отменной учтивостью:

– Твоя учтивость делает тебе честь, маленькая госпожа. Я охотно расскажу, если хочешь послушать, – и несколько извиняющимся тоном добавила: – Не сочтите меня невежливой, я бы пригласила вас в дом, как и полагается в таких случаях, но, к сожалению, бумажный этот дом лишь иллюзия. Искренне прошу меня извинить.

– Иллюзия? – Кочевник вопросительно посмотрел на Птицу.

– Наваждение. Морок, – негромко пояснила она. – На самом деле, дома-то и нет. Ни бумажного, никакого. Здесь лишь четыре иглы, воткнутые в перстень, а на них коробка из-под румян. Только цветы настоящие, да эта старая каменная ограда. Лисы, скажу я тебе, большие мастерицы плести иллюзии. Сила их останавливает время, превращает вещи в людей, а людей в вещи, навевает вещие сны и обманные грезы, делает видимое невидимым и создает видимость того, чего и быть не может. Сами же они могут летать, как птицы над землей, обращаясь по своему желанию в огонь, воду, лису, льва, змею, предстать драконом или огромным деревом по одному своему капризу, обращаться туманом и мглой, принося беды людям.

– Так ты, дивная госпожа Лиса, все-таки можешь превратиться и в бобра? – воспрянул духом Кочевник

– Конечно, могу. Но зачем бы я стала это делать? – раздраженно ответила Лиса.

Спорить с женщинами – пустое занятие. Что решетом воду носить. Кому бы, как и не ему это знать – у него, в конце концов, было пять сестер. Кочевник кивнул и примолк, но, исполнившись глупых надежд, возрадовался сердцем.

– А живу-то я в пещере, у моря, – Лиса обращала учтивые речи исключительно к Птице, а Кочевник, похоже, больше гневил, раздражал ее. – Не думаю, чтобы вам понравилось такое место.

– Да нам и здесь неплохо, – учтиво сказала Птица. – Не стоит тебе о таких пустяках беспокоиться, сестрица Лиса.

Лиса пожала плечами, подошла к ограде, и, подпрыгнув, уселась рядом с Птицей.

Кочевник же сел на землю – так он мог смотреть прямо на красивую Лису, любоваться ею в свое удовольствие.

Кажется, разговор обещал быть долгим.

– Что ж, как я и сказала, – сказала красивая Лиса, – прежде я была дикой лисой, решительной, ни с кем не считавшейся, жестокой, самовольной, самой себе радующейся. Я дурачила людей и губила, вступая в поединки с самыми храбрыми из них, а еще с магическими тварями, если забредали таковые в мои владения. И вот однажды на вершине высокой скалы увидала я огромное гнездо, выстланное золотым пером, серебряным пухом. И в гнезде этом сидел птенец кондзито, совсем еще маленький, вот как ты, маленькая госпожа, – и Лиса с достоинством поклонилась Птице. – Птенец то смеялся, то пел, то плакал. Был он совсем еще мал и я пожалела губить его. Решила выманить и украсть для начала, а после уж придумать, что с ним делать.

– Что это ты делаешь? – спросила я этого птенца.

Он утер крылом слезы и ответил:

– Моя мать, волшебная птица карура, каждый день улетает в далекую страну поохотиться на золотых змей, а я сижу тут один, совсем один, поджидая ее, и от этого очень скучаю.

Тогда я, преисполнившись коварства, села под той скалой и промолвила ласковым, лживым голосом:

– Спускайся ко мне, милый птенчик, давай поиграем. Я помогу тебе развеять скуку!

– Благодарю, добрая госпожа Лиса, но это невозможно, – с сожалением ответил птенец. – Моя матушка строго наказала мне: когда придет лиса – из гнезда не высовываться, ни за что к ней не спускаться. А ведь ты лиса, добрая госпожа Лиса?

Скрипнув зубами с досады, я, однако же, с притворным равнодушием ответила:

– Ну, как хочешь. Тогда я одна поиграю здесь в интересную игру!

И, вынув из кармана несколько разноцветных камешков, разложила их перед собой на большом плоском камне, затеяв поиграть в джарт. Игра в джарт – как гадание или зеркало души. Душа моя тогда была темна, мне и самой интересно было заглянуть в нее. Посмотреть, как прихотливо, затейливо сплетаются нити судьбы и путы желаний, куда ведут, поблескивая во тьме, как паутина в лунном свете. Признаться, я немного увлеклась, и позабыла про этого птенца.

Птенец же, изнемогая от любопытства, высунул голову из гнезда, попросил его поучить игре в джарт.

«Попался!» – подумала я, ему же лицемерно сказала:

– Игра в джарт – искусство, которое требует твоего собственного проникновения: как я могу быть тебе полезной? Вот спускайся и смотри, понемногу заимствуй у меня – может, так и добьешься исключительного умения.

Не выдержал птенец, выпрыгнул из гнезда и упал прямо мне в руки, а я его крепко схватила и понесла в свою нору, за темные леса, за быстрые реки, за высокие горы.

Тут-то малыш понял, что его одурачили, и стал говорить жалобные стихи:

– Несет меня лиса

За темные леса,

За быстрые реки,

За высокие горы…

Ах, матушка моя, могучая птица карура,

Спаси меня скорей!..

Долго ли, коротко ли я бежала, но вдруг потемнело ясное небо и закружила надо мной могучая птица карура, из тех, что называют еще кондзито. Такая же, как ты, маленькая госпожа, – Лиса с достоинством поклонилась Птице. – Но очень, очень большая. Я знала, что мне не победить ее в схватке, но, как говорил мой учитель, основой принцип боевых искусств состоит в том, чтобы нападать, не думая о жизни и смерти. Победа и поражение часто зависят от мимолетных обстоятельств, но, в любом случае, избежать позора нетрудно – для этого достаточно умереть. Пустив птенца на землю, чтобы мог он получше укрыться от ярости битвы, я приготовилась сразиться с кондзито. Птица бросилась на меня с вышины, а я вцепилась ей в глотку. Полетели тут клочки по закоулочкам, золотые перья да серебряный пух! Забегали по небу белые молнии, и поднялся ветер, большой и дивный, и полный чудесного жара, и листья пожухли на деревьях, а ручьи покраснели от крови. Я сражалась отчаянно, но, как и следовало ожидать, карура одолела меня и кинула с самого неба на острые камни. Исполнившись решимости принять тяжкую, долгую смерть, я лежала на тех камнях, истекая кровью и смотрела в высокое синее небо, вечное небо.

Но смерть все не шла за мной.

Зато ближе к вечеру нашел меня на тех камнях один монах из горного храма, собиравший на склонах лечебные травы. Он отнес меня в храм, за которым присматривал, и день за днем, ночь за ночью заботливо выхаживал. Когда же я поправилась, сказал:

– Бедняжка ты, бедняжка. Не знаю, на какой горе ты живешь, лисонька, и от кого хлебнула горя, но беги домой и впредь будь осторожнее. Что и говорить, подлинный самурай бесстрашно бросается навстречу неизбежной смерти, но ты-то всего лишь маленькая, милая лисичка. Не надо так. Побереги себя, прошу.

И с тем отпустил меня в лесные заросли.

На другой же день я ограбила двух богатых путников на горной дороге, и явилась монаху в облике прелестной знатной дамы, что, по обыкновению, щедро одаривают такие храмы, а награбленное принесла в подарок.

Но тот монах сразу меня раскусил.

– Хо-хо, так ты давешняя лисичка? – сказал он, смеясь. – Послушай, милая моя, я спас тебя не ради благодарности. Просто пожалел. Мне ничего не надо. Не стоит больше разбойничать, лишь бы одарить меня. Поняла?

Я, проливая слезы, подошла к нему поближе:

– Дедушка, дедушка, ведь ты спас мне жизнь! Не гони меня, позволь с тобой остаться, так или эдак, а я тебе пригожусь!

– Что тут поделать? Оставайся, если хочешь, – развел руками монах. – Будешь помогать мне в саду. А то ведь ты, вижу, бедовая лиса, лихая. И немало можешь накуролесить, ежели не будешь занята чем полезным.

Так я осталась служить тому монаху в благодарность за мое спасение.

Он и склонил меня со временем к благочестивой жизни и постижению наук. Я изучила все тонкости Трех историй и Пяти книг, и многие еще другие вещи. Надо сказать, что лисы, – Лиса строго посмотрела на Кочевника, – весьма способны к наукам. Как говорил мой учитель: всю свою жизнь прилежно учись. Каждый день становись искуснее, чем за день до этого, а на следующий день – искуснее, чем сегодня. Совершенствование не имеет конца.

Кочевник кивнул. Как ни крути, а мысль неглупая.

– Прежде учитель был великим воином, ратоборцем, и беседы с ним не только направили мое сердце к благочестию, а ум к наукам, но и укрепили мой дух, – вздохнула Лиса. – Но, как видно, воля моя оставалась слабой. Когда пришла ему пора покинуть этот мир – а век человека так короток! – я не нашла сил достойно смириться с утратой. День за днем я лила горькие слезы, ночь за ночью, пока совсем не ослабела от горя. Как говорится:

Если нам не дано

сплестись воедино,

как нитям в ожерелье любви, —

чем же мне удержать в разлуке

жемчуга души безутешной?..[1]

Закончив говорить эти стихи, красивая Лиса, сидя на заборе и болтая ногами, печально сказала:

– Тут, конечно, речь немного о другом, но разлука – всегда разлука, а любовь – всегда любовь. Я же крепко любила своего учителя. Рассудив, что сердце мое не успокоится там, где каждый камень, каждая травинка напоминает о нем, я поручила другим диким лисам, что служили мне ради моей силы и прелести, присматривать за садами при храме, а сама отправилась странствовать – сперва в Китай, а оттуда в Индию, затем в Персию и Сирию. Достигнув же египетского порта Александрия, я пробралась на корабль, который и доставил меня в порт Южных Врат. Надо сказать, что в странствиях своих я не забывала заветов дорогого учителя, беседовала с учеными мужами, постигшими суть вещей, записывала стихи, слагала песни. Изучала свойства камней и деревьев, пути звезд и многие еще другие вещи. Нигде я особенно не задерживалась, и здесь, если честно, не собиралась. Но как-то гуляя по городу, купила у маленькой распутной зеленщицы, торговавшей вразнос и фруктами, гроздь белого винограда. Ах, что это был за виноград! – Лиса зажмурилась от восторга. – Прозрачный как янтарь, крупный как жемчуг, сладкий как мед, сочный, вкусный, нежный, душистый! – теперь Лиса грустно вздохнула. – Тут дело вот в чем: мой учитель и сам немало странствовал и уже в монахах привез как-то из Даляня драгоценные виноградные черенки. Будучи человеком многих достоинств, в числе которых я назвала бы упорство и доброту, он их с нежностью вырастил. Ах, сколько сил потратил он, возделывая малый виноградник на горном склоне! Сколько было с тем виноградом хлопот! В уходе виноградные лозы очень капризны, непросто защитить их от сырости, спасти от плесени. Но учитель никогда не сдавался. Неудивительно, что спустя некоторое время виноград его прославился по всему острову! Однако он и в сравнение не шел со здешним виноградом. Ягоды, правду говоря, были маленькие, водянистые, кисловатые. Отведав же здесь превосходные сорта, я и подумала: вот что мне следует сделать – сперва прилежно изучить в этих краях все, что касается виноградарства, а после вернуться в покинутый мною храм, захватив с собою и семена, и черенки, и отводки, и посвятить остаток жизни взращиванию винограда и разведению новых сортов ягоды этой в память о моем учителе. Как видишь, маленькая госпожа, – Лиса скупо улыбнулась Птице, – Намерения мои тверды и непреложны, и весьма далеки от замужества.

– Лисы очень преданны, это всем известно, – важно кивнула Птица, а Кочевник так и сидел, словно завороженный, уставившись на красавицу Лису. – Но ведь край Пяти Озер очень, очень далеко! Мы могли бы помочь тебе здесь с твоим виноградом, если позволишь, а после сопроводить домой, сестрица Лиса. Нам, знаешь ли, это по пути.

Она со значением покосилась на Кочевника.

У него же голова шла кругом.

Судьба. Шаманы. Пророчества. Бобры и монахи. Лисы и виноград. Пути. Путы и нити.

Все так запуталось!

Он твердо решил жениться на этой красивой, строптивой лисе, а что за пути привели его к ней – судьба ли? череда несуразных событий? наугад выбранное направление? счастливый случай? – до этого Кочевнику нынче и дела-то не было.

Однако, похоже, что и лисе этой дела не было ни до судьбы, ни до путей, ни до нитей. Ни – что гораздо хуже – и до него самого.

Глядит свысока. Глаза холодные, злые. Зеленые как виноград.

И что ему делать?

Уж очень понравилась ему эта лиса.

Но, если добром не идет за него, что ему делать?

Увезти ее силой?

В его-то краях невест умыкали нередко, что считалось молодечеством, а то и доблестью, достойной похвал.

Жена хорошая, известно, дороже клада.

Коли мудра, всегда дельный совет даст, направит. Коли добра – ободрит да приласкает, с такой и горе не беда. Коли красива – так на нее сердце радуется (а для хорошей жизни и этого бывает довольно). А без жены что за жизнь? Маета пустая. Нет, плохо человеку одному быть, без жены. Вот и добывали себе жен молодцы, бывало, увозом, кто по разбойному нраву, кто по бедности, а кто по бедовой удали одной – да мало ли?

Только стоило вспомнить, как кричала, плакала сестрица Башалай, когда тот разбойник-меркит увозил ее, на душе становилось тошно, муторно.

Кочевник вздохнул. По давней, рабской еще, привычке, глянул на небо.

У человека все можно отнять. Дом, жизнь, гордость, волю – все. Но небо никто ни у кого отобрать не может. Небо на всех одно, хоть для свободных, хоть для рабов. Даже если не в силах поднять головы и увидеть, даже если ослеп, замучен в плену, заточен – все равно знаешь, небо никуда не делось. Оно там, над тобой. С тобой. Всегда.

Хухэ Мунхэ Тэнгэри.

Ночь шла на убыль.

Небо опять стало хмурое. Только изредка вдруг блеснет звезда.

«Свобода – она в душе, да? – про себя хмыкнул Кочевник. – Такое могла сказать лишь чудесная птица, что явилась миру из пламени в привольной степи под ночным бесконечным небом. Птица, которую никогда не держали в клетке».

Нет, не станет он силой брать за себя эту лису. Неволя-то – доля горькая, ему ли не знать.

Но что ему делать, коли эта лиса его не хочет, а он не хочет ее приневоливать?

Что же делать?

Поклониться ей да и уйти восвояси – искать железную дверь в небе, а за нею небесную реку, по берегам которой растут диковинные деревья со стволами красного золота, ветвями белого серебра, а под сенью тех ветвей – девушку, прекрасную, сильную, стройную, высоко подпоясанную, дочь воды и ветра, ту, что захочет испытать его, обернется бобром, и…

Только вот не было мочи расстаться с этой красивой, строптивой лисой. Будто крепкая нить протянулась от сердца к сердцу, привязала его к лисе этой навсегда. Разорвется нить – разорвется и сердце.

Нить – это любовь. Тут Кочевник не сомневался, хотя прежде никогда о любви не думал, знал о ней лишь понаслышке. О любви пели в песнях, говорили в стихах. Для жизни это было необязательно.

Оказалось же, что любовь как боль или испуг. Слова пусты, пока не почувствуешь. А как почувствуешь – сразу поймешь, сколько правды, острой, пронзающей словно холодный клинок, было в словах.

Но боль проходит, страх отступает. А от любви – так пелось в песнях – никуда не денешься. Она навсегда.

Как синее небо, вечное небо.

И что ему делать?

Кочевник все смотрел на небо, будто чая найти там ответ. Но небо не дает ответов. Оно человеку не для этого.

От рукава красного щелка, который запрятал он мимоходом тогда, после драки, за пазуху, исходил чарующий аромат мускуса и орхидей, пропитавший уже чуть не насквозь его грубый дэгэл, и казалось от этого словно его, утешая, обнимали, нежно гладили ласковые руки.

Он снова вздохнул – вот уж не похоже, чтобы эта лиса была нежной, ласковой. Красивая, что и говорить. Но нрава строптивого, крутого. А уж боевита – не всякому и батору в поединке с ней выстоять. Рука тяжелая, от такой скорей смерти, чем объятий дождешься. Но не успел он еще докручиниться об недостижимых объятьях этой лисы, как его осенило.

Испытание.

Девица – бобер она там или лиса – захочет испытать его. Так говорилось в пророчестве.

Но и в простой, обычной жизни, без всяких чудес, красивые девушки (да если еще из богатого рода), к которым много кто сватался, так поступали нередко.

Устраивали женихам испытания, отсылая добыть шкуру редкого, опасного зверя, какую диковину в дальних краях, угнать табун пестрых коней, бархатисто-черных коней или солово-золотых. А то загадывали мудреные загадки с подвохом. Считалось, что это повод для молодца явить смекалку и удаль, покрасоваться перед людьми.

И невестой.

Но, если по правде, так это, скорее, был повод отделаться от докучных, немилых женихов. Какая же девушка пошлет куда подальше пригожего парня, что ей по душе, или станет морочить его загадками? Нет таких. Уж Кочевнику ли не знать. У него, в конце-то концов, было пять сестер.

Подумав об этом он немного приуныл, пригорюнился.

Немилый жених, да? Теперь это он самый и есть?

Однако и кое-что хорошее в испытаниях было. Если уж молодец, проявив упорство, выполнял все капризы девицы, так и ей некуда было деваться. Приходилось слово держать, замуж идти.

Подумав об этом, Кочевник немного приободрился.

Чего-чего, а упорства ему не занимать.

Да, он не чета разбойнику-меркиту. Не станет силком за себя брать ту, что понравилась.

Ну, так и эта лиса – не сестрица Башалай.

Хороший боец. Бесстрашная. Сильная. Когда бы попался ей тот разбойник-меркит, неизвестно еще, кто кричал бы, плакал, слезы лил, о пощаде молил.

Не сказать, чтобы Кочевник сам-то был жених завидный, красив там или умен, но вот в драке хорош – этого не отнимешь. Ловкий. Бесстрашный, сильный. Молодой, но бывалый. Искусен равно и в честном, и в подлом бою, в рукопашной и с оружием всякого рода. Если он покажет себя этой Лисе в поединке, может, тогда… тогда он ей хоть немного понравится?

Испытание, да. Это хорошая мысль.

Медлить нечего.

И Кочевник, собравшись с духом, прижимая крепче к груди запрятанный лоскут красного шелка, сказал красивой лисе:

– Ты хороший боец, дивная госпожа Лиса. Бесстрашная. Сильная. Так выходи против меня на бой. Хочу силой помериться. Глядишь, одолею.

– Э?! Хочешь подраться? – удивилась красивая Лиса. – Ну и ну! А ведь по виду не скажешь, что нрав у тебя переменчивый как осеннее небо! То замуж, говорит, выходи, то на бой! Да, с тобой, право, не заскучаешь!

И рассмеялась.

Кочевник не знал, что и думать, только крепче прижимал к груди тот лоскут красного шелка. Беспокоился. Вдруг красавица-лисица посмеется над ним попусту, да и откажет?

Но лиса, насмеявшись, сказала, прищурив глаза (узкие, длинные, с чуть приподнятыми к вискам уголками, они были необыкновенно красивы):

– Знаешь, кто я, а все же отважился вызвать меня на поединок? Ты смелый или глупый? Никак не пойму. Впрочем, мне до этого и дела нет. Но, если решил сражаться со мной, пощады не жди. Будем драться до смерти. Только – чур! – один на один. Пусть уж твоя маленькая госпожа в это дело не вмешивается, – и учтиво поклонилась Птице

Чудесная Птица, однако, в этот раз учтивости не оценила. Вознегодовала, встревожилась.

– Нет-нет-нет! – закричала. – Что еще за опасная, злая затея! Так не пойдет! Это… это неправильно! Вы должны были пожениться, а не поубивать друг друга!

– Не до смерти, – успокоил ее Кочевник, и повернувшись к лисе, повторил: – Нет, не до смерти. Коли одолею, так выйдешь за меня, дивная госпожа Лиса. Что скажешь? Согласна?

Лиса, вздернув маленькую, круглую бровь, ядовито спросила:

– Это где ж так сватаются?

– Там не растет виноград, – помявшись, буркнул Кочевник, а засим стал, как мог, растолковывать. – Испытание. Вот в чем дело. Так в пророчестве сказано: девушка, мол, захочет испытать тебя. Ну, дальше там про бобра и небесную реку, но если недосуг тебе нынче в бобра превращаться, дивная госпожа Лиса, то и не надо. Просто испытай меня в бою.

Лиса закатила красивые, злые глаза:

– Вот опять он со своими бобрами! И что еще за пророчество? – и снова взглянув на Кочевника, с едва заметным разочарованием в голосе, молвила: – Ну, ладно. Мне до этого и дела нет. Но раз бьемся не до смерти, а на интерес, тогда так: коли я тебя одолею, ты уж, сделай милость, отвяжись от меня и с женитьбой больше не досаждай, равно как с бобрами, пророчествами и всем прочим. Что скажешь? Согласен?

Кочевник упрямо, хмуро качнул головой:

– Не обессудь. Попытаю удачи еще раз. Очень ты мне понравилась.

– А! Раз так, то и ты уж не обессудь, – отвечала Лиса. – Хотела пожалеть тебя ради твоей маленькой госпожи, а вот не стану. Буду биться с тобой в полную силу, разорву на мелкие клочки, размечу по берегу широкому, заброшу в море глубокое, пусть их рыбы растащат, да птицы расклюют, чтоб и следа от тебя, надоеда, не осталось, ни волоска, ни мелкой косточки – тут тебе и смерть. Ну, или проваливай с глаз моих долой подобру-поздорову. Чести мало, но хоть цел останешься.

– Нет. Смахнемся, – буркнул Кочевник, не в силах отвести глаз от красивой лисы.

Она медленно улыбнулась – холодной, торжествующей, злой улыбкой – все же была эта лиса одной из тех злых восточных тенгринов, от которых, хоть и бывает людям немного добра, но все больше бед и несчастий, что тут поделать? у каждого свои недостатки – и спрыгнула с ограды.

Глухо стукнули оземь деревянные подошвы. Девять серебряных шпилек в черных как ночь волосах блеснули холодным всполохом лунного света. Зеленые злые глаза загорелись как звезды.

Стояла крепко, глядела уверенно, хороший боец, что и говорить.

Сердце надрывалось от ее красоты.

«Как же я так сильно полюбил эту лису, – про себя удивился Кочевник. – Ну, чудеса!»

– Что ж, тогда будь по-твоему, – сказала тем временем красивая лиса. – Выйду против тебя, икокудзин-сан, чуженин.

Птица так отчаянно захлопала крыльями, что Кочевнику неволей пришлось отвести взгляд от красивой лисы.

– Нет-нет-нет! – вскричала она. – Пожалуйста, остановитесь! Да вы никак спятили оба! Каждый из вас прошел чуть не полмира, претерпев столько бед и невзгод, сколько иным мудрецам и не снилось. Так неужели судьба вела вас в этот город у моря – столь запутанным, длинным путем – для того лишь, чтобы встретить вам здесь свою смерть?

– Путь воина обретается в смерти, – спокойно отвечала на это Лиса. – Смерть неизбежна. Приходит, когда вздумается, берет, кого захочет. Так не все ли равно, где и когда с нею встретишься?

– Но послушай, сестрица Лиса, – жалобно молвила Птица. – У него, – тут она махнула крылом на Кочевника, – просто привычка такая – чуть что, за нож хвататься, в драку лезть. Но ты-то лиса ученая, благочестивая. Зачем бы тебе убивать людей просто так, для забавы? Откажись от поединка, сделай милость! Откажись?

– Есть намерения и деяния, пресечь которые может лишь смерть. Поправь меня, если я ошибаюсь, маленькая госпожа, но сдается мне, человек твой упрям как пень или камень. Не сдвинуть. Ну, пощажу его – так ведь он станет преследовать меня, пока не добьется, чего хочет – или той же смерти. И что толку медлить, если все равно тем дело кончится? Сколько, думаешь, у меня терпения? И людям-то бывает непросто явить сию жалкую добродетель, а я демон, екай. Могущественный дух. Нетерпелива и горда. Как мне совладать с собою – да и зачем?

Слова лисы звучали разумно и справедливо, только Птица и сама была чудесным созданием, кто бы мог ее провести? Взглянув с упреком на красивую Лису, она сказала:

– Просто хочешь подраться, а?

– Твоя правда, маленькая госпожа! – без всякого смущения созналась Лиса, рассмеявшись. – Говорят, у нас, лис, нрав буйный, беспокойный и полный обмана. Но в память о своем учителе я не даю себе воли: веду жизнь благочестивую, не разбойничаю, никого не дурачу, не причиняю бед и несчастий, поединков ради забавы не затеваю. Веришь ли, скучно бывает – сил нет. И как же мне теперь упустить такой счастливый случай, когда твой товарищ сам на драку напрашивается? Ведь напрашиваешься? – поворотилась она к Кочевнику.

– Да, – без колебаний отвечал ей Кочевник.

Лиса улыбнулась, и в груди его будто узел какой вдруг развязался, стало легко, хорошо. Значит, все он правильно сделал.

– Знаешь, на рассвете берег моря делается непереносимо прекрасен, – сказала Лиса и впервые, пожалуй, посмотрела на него без досады. – Подобной красоты не передать словами, и кисть бессильна запечатлеть ее, и память не может вполне удержать. Если бы мне предложили выбрать место для смерти, я захотела бы увидеть рассвет на морском берегу. Давай там будем биться?

Кочевник просто кивнул.

Он-то думал, что стоило бы выбирать место для жизни, а для смерти любое сойдет. Но девушки часто бывают капризны, слишком разборчивы и много беспокоятся о пустяках. Взять хоть его сестер. Или ту же Птицу. Да и пусть их, ему что ли жалко?

Птица сидела на ограде, взъерошенная и тревожная. Когда Кочевник подошел, чтобы взять ее на предплечье, отчаянно зашептала, вытянув шею:

– Ах, какой ты! Зачем, ну зачем сразу драться полез?! Кто так делает? Надо было по-другому! Ведь она говорила о любви!

– Кто? – удивился Кочевник.

– Да лиса же, дурень! – прошипела ему в ухо Птица. – Для начала неплохо бы и влюбиться. А, чтобы влюбиться, все-таки и видеться нужно, и поговорить хоть немножко – вот как она говорила! Так мы бы и остались пожить в этом городе у моря, чтобы тебе с лисой этой познакомиться, а потом…

– О! – только и ответил Кочевник. А и так, наверное, можно было! Стоило бы ему слушать эту лису внимательней, а не только глазеть на нее. Но теперь уж ничего не поделаешь. Сказанного слова-то не проглотишь, и поединку быть. Так он Птице и сказал:

– Теперь уж ничего не поделаешь. Забирайся, пойдем, – и подставил ей руку.

Но Птица все не унималась.

– Не ходи, отступись, откажись! Ведь это лиса! Демон! Могущественный дух! Ты всей ее силы не знаешь! Нет человека, который против нее может выстоять. Тебе ее не одолеть! – и, чуть не всхлипнув, добавила: – Пропадешь ты! Погубит она тебя, ох, погубит!

– Раньше смерти не хорони, – Кочевник легонько щелкнул Птицу по клюву. – Если эта лиса моя суженая, так, глядишь, и одолею?

Птица исподлобья, взглянула на него и тихо, устало молвила:

– Ас чего же ты взял, что эта лиса – твоя суженая?

– Ну… она ведь может обращаться в бобра? Просто не хочет. А, если захочет, то…

– И дались же тебе эти бобры, в самом деле! – в сердцах воскликнула птица и глаза ее полыхнули гневным золотом, но и тотчас печально угасли. – Нет, прости. Все из-за меня. Я одна виновата. Если б я могла отнести тебя прямиком в Поднебесную страну, не пришлось бы нам бродить по городам и весям, и тогда ты не встретил бы эту лису, а я…

– Да кому нужна эта Поднебесная страна, – сказал ей Кочевник, а про себя подумал, что, и правда, никому не нужна – раз лиса эта здесь.

Птица устремила на него ясный, испытующий взор. Вдруг спросила:

– Скажи… а ты хотел бы, чтобы сыновья твоих сыновей оседлали мир? Сожгли селенья? Разрушили города? Чтобы сытая от крови степная трава взошла там, где был камень – ну, вот это вот все?

Кочевник в ответ только хмыкнул. Кто такого захочет? Он – точно нет. Птице ли не знать? Не первый день знакомы вроде бы.

– Так хочешь или нет? – настойчиво допытывалась Птица.

Он нахмурился.

Пророчество старца немного его беспокоило. Но не настолько, чтобы он отступился от этой Лисы. Он буркнул в ответ:

– Сначала женюсь. На этой Лисе. О сыновьях сыновей подумаю позже.

– Значит, не хочешь?

Он медленно покачал головой. Нет. Точно нет. Вот ведь привязалась!

– И я не хочу, – вздохнула Птица. – Не хочу видеть воинства, собранные, чтобы сразиться в оный великий день. Жестоких героев. Небо отверстое и пламень огненный. Может, этот мир не так и хорош, но я не хочу приближать его гибель.

Кочевник все никак не мог взять в толк, к чему она клонит.

Не хочет губить этот мир? Это она опять о пророчестве?

– Что? – Птица зло взъерошила перья. – Меня, знаешь, как-то забыли спросить, призывая из пламени, хочу ли я способствовать столь ужасным событиям! – сказала она, но, поразмыслив, печально вздохнула. – Хотя… может, все дело в том, что я слишком маленькая, а потому не способна оценить великие замыслы.

– Не маленькая ты. Нормальная, – привычно буркнул Кочевник.

– Нет, – поникла Птица. – Если бы я могла унести тебя на спине… Если бы мы сразу улетели на небо… А так мы все шли и шли по земле, я смотрела на города и селения, те самые, знаешь, что сожгут и разрушат… И они мне так понравились! Я и представить не могла, что здесь так красиво! Пещеры в скалах, где можно укрыться от непогоды. Долины в цвету. Великие и малые воды. Усыпанные звездами ночные небеса, чтобы брести во тьме, не спотыкаясь. Ну, или лететь.

– Лететь, не спотыкаясь? – не удержался от улыбки Кочевник.

– Ой, ладно, – сварливо ответила обычно кроткая Птица. – Не такая уж я и дурочка. Я видела и бедность, болезни, несправедливость. Большое зло и малое зло. Но… как говорят, агай муу – сэрэг. Худшее из времен – война. А куда бы ни вела нас с тобою судьба, мы приведем войну в этот мир. Вот в чем все дело.

– Да люди и сами неплохо с этим справляются, – справедливости ради заметил Кочевник. – Устраивают войны. Без всяких пророчеств.

– Вот и пусть справляются сами, – отрезала Птица. – А я не хочу. Мне не нравятся битвы, град и огонь, смешанные с кровью. Разруха, пожарища, вопли и стоны. Торжествующий трубный глас. Великие замыслы. Подвиги. Мне нравится простые вещи. Скучные вещи. Понимаешь? Разговоры о пустяках. О том, что приготовить на ужин. И будет ли к вечеру дождь. Малые радости. Тихие дни. Простые, скучные вещи. Что? – она взглянула сердито, точно Кочевник собирался возразить ей (нет, он не собирался). – Вы, люди, вечно мечтаете о чудесных вещах и чудесных событиях. Почему же чудесные, благовещие твари, как я, не могут мечтать о простых и обычных вещах?

Кочевник совсем запутался с этими пророчествами и мечтами благовещих зверей, о чем и уведомил Птицу. Обычно-то они жили душа в душу: Птица любила поговорить, а он любил ее слушать, засыпая сладко и крепко под неумолчный, как ручей, ясный, серебряный голос, но теперь было неподходящее время для болтовни. Он немного спешил.

Скоро рассвет.

– Тут дело вот в чем: сильные чувства могут изменить рисунок судьбы, – отводя виновато золотые глаза, пояснила Птица. – Гнев, обида. Но и любовь тоже годится. А тебе так понравилась эта лиса! Вот я и подумала – если бы вам полюбить друг друга как следует и пожениться, мы могли бы немного пожить здесь, у моря, а затем отправиться с этой лисой на далекие острова, в страну восходящего солнца. И тогда судьба не найдет нас. Никакой войны не будет. Будут тихие дни. Лисенята будут играть в винограднике. Будет простая, скучная жизнь. Но я ошиблась и теперь тебя ждет только смерть. Все из-за меня. Оттого, что я пыталась обмануть судьбу…

Кочевник ласково погладил ее по взъерошенным перьям.

Хотел бы он вытереть ей и безудержно бегущие слезы. Но Хан-Гароди плачут огнем и у Птицы из глаз буквально сыпались искры, медленно гасли на сырой, холодной земле.

– Не плачь. Ну, не плачь, – только и смог сказать ей Кочевник.

Лиса, все это время стоявшая неподалеку, слушала их беседу чрезвычайно внимательно, однако не вмешивалась до поры – видно, учтивости ради (даже когда Птица отзывалась о ней без всякой учтивости). Теперь же сказала:

– Не убивайся ты понапрасну, маленькая госпожа. Если следуешь пророчеству, оно наделяет тебя силой и уверенностью, это верно. Но пророчество не отнимет у тебя свободы выбора, если сам ее не отдашь. Каждый выбирает свой собственный путь. Прямой путь или глухие, окольные тропы – это все дороги судьбы. И ты бы должна знать, что случайных встреч на дорогах судьбы не бывает. У судьбы нет причин без причины сводить посторонних.

– А, так ты тоже об этом знаешь, сестрица Лиса? – шмыгнув клювом, с неожиданной едкостью отозвалась Птица.

Лиса чуть заметно пожала плечами.

– Я демон, екай. Не человек. Какое мне дело до судьбы и пророчеств? Я следую только своим желаниям.

– Но ты же благочестивая лиса, – несколько удивленно заметила птица.

– Потому что мне так хочется, – сказала Лиса. – А ты думаешь, желать можно только чего-то дурного? Намерения, грезы, желания и мечты, темные или светлые – все это нити, из которых судьба сплетает узор, – она, вытянув ногу, стала чертить углом деревянной подошвы в пыли линии, приговаривая: – Видишь? Этот человек хочет на мне жениться. Я хочу убить его. Ты хочешь, чтобы не было войны. Любопытно – не правда ли? – что за рисунок получится, когда нити эти пересекутся, запутаются, соединятся, – Лиса потянулась, вскинула тонкие белые руки. Уцелевший рукав упал до плеча. Сказала Кочевнику: – Не хотелось бы показаться невежливой, икокудзин-сан, но рассвет уже близко. Пойдем, подеремся? Или так и будем тут стоять бесконечно и разговаривать?

Очень красивая она была.

Краше города Джидды, краше сестрицы Башалай. А может, краше всего, что он только видел на свете.

– Не ходи с ней, – зашептала отчаянно Птица. – Не ходи! Не ходи! Тебе ее не одолеть. Эта лиса тебя погубит. Погубит!

Кочевник посмотрел в глубокое черное небо. Только лиса – зверь или демон – могла учуять рассвет.

Рассвет пахнет росой. Будто только что прошел дождь. Он глубоко, всей душою, вздохнул, но едва смог уловить этот сладкий, рассветный дух.

Умирать не хотелось.

Он никогда не боялся смерти – но и не искал ее. О любви не думал. До судьбы ему и дела не было. Сколько он себя помнил – он просто хотел домой. Вернуться домой, жить спокойно, мирно, как в давние-давние времена, прошлые прекрасные времена, когда не было ни богов, ни героев, а было лишь высокое синее небо и бескрайняя степь.

Но теперь, если он даже вернется домой, без этой лисы степь для него будет пустой и тоскливой.

Чужой.

Странно, как жизнь может измениться в мгновение ока, и его любовь, смерть и судьба словно три вздорных старухи, что передрались, перессорились между собой, беспечно побросав свою пряжу, а все нити у них перепутались.

«Лисенята в винограднике, да? – подумал с усмешкой Кочевник. – Это хорошо. А шаман пусть утрется со своими пророчествами».

– Не плачь. Ну, не плачь. Пойдем, – он протянул Птице руку. – Мне надо одолеть эту лису. И забрать ее с собой. Или последовать за ней. Как уж выйдет. А без нее мне так и так не жить. Да не реви ты!

Но Птица снова тихо заплакала.

– Лисы могут принимать любое обличье и проникать куда угодно, – сказала через вздохи и слезы. – Говоря попросту, кем бы ты ни был, лиса всегда может стать тем, кто тебя превзойдет. Аты., ты ведь можешь быть только собой. Потому тебе ее не одолеть. Только мы, ездовые птицы богов и героев, способны противостоять этим демонам. А человека в поединке с лисой спасет только чудо.

– Чудеса случаются, тебе ли не знать, – сказал ей Кочевник.

Но Птицу мало утешили эти слова. Он видел страх в золотых как пламя глазах.

Он не знал, как объяснить, как сказать ей, что бояться не надо. Нельзя.

Что все, к чему только стоит стремиться, за что стоит бороться, лежит по ту сторону страха. Страх – оковы души, ярмо, тяжкий гнет. Страх стирает краски и всю радость жизни.

Если бы он в свое время испугался угроз и побоев, то никогда бы не смог вернуться домой. Не решился бы принять из рук вздорного старца чудесную Птицу, не узнал бы, что такое любовь.

Страх – первый враг, которого любому надо бы одолеть, вот и все.

Но он не знал, как сказать ей. Да что там, столько слов Кочевник и за год бы не произнес, а от мысли, что надо сказать их прямо сейчас и все разом, даже взмок.

Резко рванув ворот дэгэла, чтобы перевести дух, нащупал у сердца тот обрезанный рукав – и сердце взыграло. Обрадовался сильно.

Вот оно! То, что надо.

Он не знал, как сказать ей, но теперь мог ее просто утешить. Обнова – да если еще угодить – успокоит любую девушку лучше тысячи слов! Будь она даже Хан-Гароди, чудесной птицей, рожденная силой огня.

Потянул из-за пазухи лоскут красного шелка, спросил у лисы:

– Можно, я возьму это?

– Ты уже это взял, – насмешливо отвечала лиса.

– Можно, я возьму это… насовсем?

– Ну возьми.

Кочевник кивнул – спасибо, мол – и подошел к Птице, что маялась страхом, тревогой.

Достал из ножен свой серебряный хутага, сложил пополам нежный, переливчатый шелк и прорезал сверху. Бережно натянул на Птицу. Пригладил ей перья.

– Ты вроде хотела попонку? Такая подойдет?

Обрывки красных шелковых нитей трепетали на ветру. Море в лукавом свете зари неустанно катило алые волны к розовым скалам.

Занимался рассвет.

Последнее солнце

Он не знает, – говорит богиня, – что ворота Аида стоят настежь, и что это его последнее солнце.

Еврипид, Ипполит[2]

1

Солнце поднималось из моря, и первые лучи его словно бы нарочно расцветили гребни волн ру-_ биновым, кровавым блеском. Корабль вошел в пролив. Упали паруса, с грохотом побежала якорная цепь. Шлюп, отчаливший от правого борта, приближался к берегу, лавируя между лодок и множества других судов, больших и малых.

У пирса и смотровых площадок толпились стайки любопытных. Для жителей портового города уходить в море было делом обычным. Рыбаки, торговцы и матросы – все они, так или иначе, кормились от его щедрот. Но вернуться каждый раз считалось большой удачей, оттого любой прибывший корабль приветствовали с берега, оставив на время все свои заботы, хоть два-три человека. Однако же корабль, на парусе которого красовалась бычья голова с цветком на лбу, ничуть на рады были видеть в порту Южных Врат.

Его встречали – редчайший случай! – проклятиями и бранью, и беспокойство, вызванное прибытием злосчастного судна, никак не унималось, а, напротив, расползалось по всему порту, и даже городу – как расползается опасная зараза, завезенная из дальних, чужеземных краев.

Из шлюпа выбрались трое. Взгляды их были так же надменны и тяжелы как поступь. Блистающими драконьими крыльями бились от ветра плащи – алый, белый и золотой. Ладони лежали на рукоятях обоюдоострых топоров, висевших у пояса, и намеренно выставленных напоказ. Это можно было счесть ненужной заносчивостью, а можно – и необходимой предосторожностью, ибо страх, внушаемый повсеместно рыцарями Быка и Чаши, столько же укрощал толпу, сколько и будоражил.

Рыцарям плевали вслед, проклинаемые же рыцари равнодушно зашагали прямиком к трактиру «Лепесток Ветра». Впереди шел мечник в алом плаще. Рослый, светловолосый, он отличался спокойной решимостью движений, свойственной людям, с детства привыкшим противостоять опасности и собственному страху. Два шрама перечеркивали, почти сводили на нет красоту юного лица. Человек несведущий счел бы его предводителем этого маленького отряда, но человек сведущий объяснил бы, что первый удар в битве обычно принимали на себя рыцари низшего ранга – самые молодые и самые никчемные, и это было вполне разумно. Безудержная отвага молодых если не сокрушала, то устрашала врага, а у никчемных появлялась возможность переиграть судьбу, или хоть погибнуть с честью.

Остановившись у трактира, Алый прислушался – из распахнутого окна, увитого настурциями, доносился глубокий, временами срывающийся в бас голос, напевавший то ли молитву неведомому богу, то ли заклинание:

Тэрэхойно

Гэрэйхойно

Хоригаран

Харагалуун

Холуурябаа

Хоригаран

Хонгорхалтаргалуунууд…[3]

Алый мягко, по-кошачьи отступил назад, оглянулся на своих спутников.

– Это точно он, – сказал негромко Белый.

– Но что он…?

Белый лишь пожал плечами.

– Я войду, осмотрюсь?

– Нет. Войдем вместе, – поправив очки, сказал Золотой, – мала вероятность, что мы совладаем с ним и втроем. А уж по одному он передавит нас, как кутят.

Алый мельком улыбнулся, взглянул на небо, ясное, нестерпимо-синее – станет ли этот день его последним? – и, нагнув голову, вошел в трактир.

Там царила приятная прохлада, пахло свежими опилками, полынью и влажным деревом, но после яркого утреннего солнца полумрак на мгновение показался почти непроглядной тьмой.

Просторный, со сводчатыми каменными потолками, зал напомнил ему полуподземные храмы Ордена. Столы из старых дверей, поставленных на бревна, были выскоблены до блеска. По стенам висели диковины, привезенные со всего света. Алый презрительно скривил губы. Весь смысл жизни здешних людишек, по-видимому, заключался как раз в том, чтобы прийти в такое место, и – медленно и вечно – сидеть, пить и разговаривать.

Два мальчика-подростка, разбрасывавших опилки по полу, завидев рыцарей, подхватили корзины и юркнули в боковую дверь, а он – он, то насвистывая, то напевая странную свою песню, неспешно протирал оловянные кружки за стойкой. На вошедших едва взглянул.

Белый знал его по прежним временам, и Золотому доводилось с ним встречаться, Алый же видел его впервые.

Он был похож на скалу, о которую бессильно разбиваются морские волны, время и смерть, но больше, чем могучая стать, поражало несокрушимое спокойствие, которым дышал весь его облик. Короткий кожаный жилет, какие носят на востоке, не скрывал ни шрамов, ни татуировок. В лице угадывалось что-то звериное – тяжелая челюсть, лоб крутой, словно утес, короткая, прямая переносица, широкие ноздри, миндалевидные глаза, большие, черные, с золотистым проблеском – при этом оно отличалось поразительной гармонией черт. Чуждой, непривычной, но абсолютной.

Теперь Алый легко мог поверить гуляющим среди солдат байкам о его невиданной мощи, воинской доблести, бесстрашии и силе духа. Такого человека он охотно принял бы как товарища. Беда в том, что человеком-то он и не был.

Непростительно и дальше медлить, вот так разглядывая его, смутившись, подумал Алый, и, следуя протоколу, спросил:

– Ты – Астерий? Тот, кого называют Рожденным от гнева богов в лабиринтах ужаса?

– Те, кто так меня называют, долго не живут, – ответил тауран. Голос его звучал мягко и насмешливо, будто слова эти были всего лишь шуткой. Но Алый, хоть и понаслышке, хорошо знал цену его словам. Он шагнул вперед, обнажив меч на четыре пальца.

– Бог, которого ты покинул, призывает тебя, Астерий. Если не пойдешь добром, нам придется…

Астерий хмыкнул, поставил кружку, взял следующую, и, перегнувшись через стойку, с нескрываемым удовольствием окинул взглядом меч.

– О, ульфберт? Хорош! Только вот беда, теленок – чтобы вынуть его из ножен, тебе придется лечь на пол, – и, усмехнувшись, указал вверх большим пальцем. Алый не посмотрел, но от досады его бросило в краску. Какое, право, ребячество – хвататься за меч! Хоть обеденный зал трактира был довольно большим, но с полуторным боевым мечом здесь и в самом деле не развернуться.

– И мух не разогнать, – словно услышав его мысли, кивнул Астерий. – Берись за лабрис, мой тебе совет, а не желаешь по-глупому его бесчестить – так за дубинку.

Хороший совет отчего бы и не принять? Заалевшийся Алый выхватил из-за пояса короткую турецкую дубинку, сделал обманное движение вниз и вбок, и ринулся на Астерия.

Предугадав его маневр, тауран швырнул кружку, и угодил Алому точнехонько в лоб. Рыцарь рухнул навзничь с таким грохотом, будто об пол разбили окованный сундук. Взметнулись опилки, затанцевала в солнечных лучах золотая пыль.

Тотчас же, с удивительной для такого массивного существа легкостью, Астерий перемахнул через стойку, Белого ушиб кулаком по темени, а Золотому вывернул руку, и врезал его же дубинкой по уху

Оглядел поверженных рыцарей. Покачал головой. Сдернул с плеча тряпицу, вытер руки. Зычно выкрикнул:

– Эдмон! Фернан! Выползайте, крысята! Говорил вам повременить с уборкой, так нет! Теперь, уж будьте любезны, начинайте заново.

– Быстро вы в этот раз, мэтр Стильер, – с нагловатым смешком заявил один из подростков, высовываясь из-за двери, – в цирке за такое кургузое представление и гроша бы не заплатили, а то и закидали бы еще каким гнильем.

– Поговори, паршивец, так я тебе устрою представление, – проворчал тауран, но мальчишка, ничуть не испугавшись, снова захихикал в кулак.

* * *

Колеса тележки грохотали по булыжникам мостовой, и он подумал, что на левом надо бы сменить обод. От запаха цветов и рыбы, пропитавшего каждый камень этого города, воздух больше походил на знаменитый здешний суп – горячее густое душистое варево из всего, что можно поймать в море и вырастить на земле – и при каждом вдохе обжигал гортань.

– Вы забыли лопату, дорогой мэтр Стильер! – весело окликнул его Барнаба, булочник, стоявший на другой стороне улицы. – Негоже бросать падаль просто так, пусть и за воротами.

Тауран остановился. Тряпицей, которую по глупой привычке вечно забрасывал на плечо, вытер лоб и бритый затылок, обмахнул мух с трех тел, вповалку лежавших на тележке. Укоризненно сказал:

– Вы удивляете меня, мэтр Барнаба. Эти господа живы, хоть и… не вполне здоровы.

– Падаль. Как есть падаль, и без разницы, живы они или нет, – с той же веселостью отозвался Барнаба. – Не стоило бы вам проявлять доброту к подобным отбросам. В другой раз непременно захватите лопату!

– А вам бы стоило почитать что-нибудь душеспасительное, или хоть к шлюхам заглянуть, дабы умягчиться сердцем. Ваша воинственность, знаете ли, наводит страх.

Булочник, толстощекий, начинающий лысеть коротышка средних лет, польщенно улыбнулся. Поклонившись ему со всей учтивостью, тауран подхватил тележку, и, то насвистывая, то напевая, продолжил свой путь к городским воротам.

Невольно вспомнил он слова той, о которой никогда не забывал.

– …я видела волны далеких морей и пески пустыни. Дворцы из яшмы и порфира, и хижины – ты не поверишь! – из навоза. Я видела людей с кожей черной, как ночь, и бледной, как лунный свет. Обычаи их разнятся, как и облик, и, кажется, не найти двух похожих, ведь даже рожденные близнецами отличаются и привычками, и нравом. Есть лишь одно, что является общим для всех.

– Что же это? – спросил он.

– Жажда крови. Черные ли, белые или желтолицые, они не умеют жить в мире. Как думаешь, почему люди веками убивают друг друга – из ненависти, или ради любви – ине могут обойтись без войн?

– Я не знаю. Я не человек, – так он тогда ей ответил.

Милашка, торговавшая вразнос зеленью и фруктами, помахала ему, и улыбнулась так сладко, будто вез он не троих избитых им мужчин, а ворох роз.

– Ты моя прелесть, – он криво усмехнулся в ответ и бросил ей монетку.

* * *

Все в жизни ложь, а истина – лишь смерть. Стало быть, выбор прост: не между жизнью и смертью, а между правдой и ложью. Да и есть ли он, этот выбор? Смерть настигает всех, и все дороги жизни ведут к ней. И захочешь – не заблудишься. Но стоит уснуть, и демоны, живущие в глубине сердца, в темных лабиринтах разума, пробуждаются, принуждая душу томиться и тщетно метаться под гнетом тайных страхов и желаний, и почти бесполезны попытки обуздать их силой воли. Сон ли, смерть, рано или поздно они возьмут верх и над самой сильной волей.

Ему снился свет, пробивающийся сквозь густую, сочную листву, и леди Исола – она ласкалась к нему без всякого стыда. Тонкие руки обхватывали его шею, тяжелая, упругая грудь прижималась к его груди, мягкие белые волосы падали на его лицо, а губы, прохладные, нежные, влажные, почти касались уже его губ.

Истина в том, что враг всегда нападает во сне. Женщина – это долгая темная ночь, смущающая разум. Любовь ее подобна плющу с прелестными желтыми цветами, и, как ядовитый плющ, способный погубить и задушить могучий дуб, лишь ослабляет волю и отравляет сердце воина. Поддавшись заблуждению, ослепленный облаком желания, воин сбивается с пути, заблудившись в тумане, потерявшись во тьме.

«Прочь. Наваждение. Прочь, – думал он, и, яростно сопротивляясь своей слабости, повторял, сплетая слова в спасительную путеводную нить: – Чаша как символ горестей и знаний. Бык как символ жертвы, которую не может принести другой. Только собственной смертью можно искупить свои грехи. Смерть не важна, но лишь решимость умереть избавляет от страха смерти, наполняя чашу жизни свободной радостью. Бык как символ солнца и луны, земли и огня, грома, смерти, молчания. Терпения и спокойствия. Отваги, ярости, дикости. Чистоты. Чаша как символ духовного братства…»

Он почти победил ее, свою слабость. Он почти видел перед собой изваяние белого сияющего мрамора— огромного быка, попиравшего передним копытом распростертое тело юноши. Он не был так уж уверен, кому поклоняются братья, прошедшие седьмую ступень посвящения – зверю или жертве. Сам он обратился с мольбой к круторогому богу, и почти услышал во тьме мягкий, исполненный силы голос его Гнева.

– Ну-ну, – произнес голос. – Не стоит этого делать, мальчик. Я, знаешь ли, не аптекарь. И у меня только одно успокоительное средство. Не надо, не открывай глаза.

Он собрал все свои силы, всю волю, и открыл глаза.

Солнце почти уже закатилось обратно в море. Он лежал на холме, обглоданном мистралем, в пожухшей, опаленной солнцем траве. Кто-то снял с него лорику и накрыл Алого его же плащом. О других такой заботы не проявили.

Выпавшая роса серебристо поблескивала на пластинах доспеха и наручах Белого – не иначе, к рассвету у него разыграется ревматизм. Золотой же снова лишился своих драгоценных очков. Кровь на левом виске запеклась, и рана выглядела страшнее, чем было на самом деле. Все их оружие и вещевые мешки были свалены кучей у семи камней, могильных камней, на каждом из которых было выбито изображение быка, напоминавшее больше, говоря по правде, сидящую рогатую собаку.

Алый рассмеялся, и охнул – казалось, лобная кость треснула, и края разлома со скрипом трутся друг о друга, причиняя чудовищную боль. Он встал, и пошел взглянуть на своих товарищей, хотя и был уверен, что тауран, не пощадивший их гордости, пощадил их жизни.

Белый, брат Эрик, могучий северянин, просто спал, подложив ладонь под щеку, и мирно посапывая. Золотой же, ибериец, брат Хорхе, перехватил его запястье до того, как Алый успел к нему прикоснуться, и, прищурив близорукие глаза, спросил с несвойственной ему обычно грубостью:

– Опять эта скотина поимела нас, э?

После чего от души лягнул Белого в поясницу. Тот сел, встряхнулся, как пес спросонья, и сказал, посмеиваясь:

– Давненько же из меня не вышибали дух одним ударом! Вот потеха!

– Ленивый ублюдок, – прошипел брат Хорхе, – надеюсь, ты уснул не во время боя?

Северянин осклабился.

– Какого еще боя? Ты хотел сказать – избиения младенцев?

Чтобы старшие не передрались с досады между собой, Алый торопливо спросил:

– И что теперь будем делать?

Золотой потянулся к переносице, чтобы поправить несуществующие очки, отдернул руку, выругался.

– У дальнего мыса, за портом, нас будет ждать лодка. Возвращаться в город было бы… неразумно.

Алый кивнул. Полгода назад другой гастат в алом плаще не снес насмешек горожан и зарубил какого-то зеленщика. Городские власти пригрозили, что закроют порт для кораблей Ордена, если подобное повторится.

– Все же, – решительно сказал он, – я хотел бы вернуться и поговорить с ним.

– Поговорить с ним? О чем? – удивился Белый.

– Почему избрал он такую никчемную жизнь? Что держит его в этом паршивом, провонявшем рыбой городишке? Как смеет он пренебрегать своим долгом?

– Кому это интересно? – изумленно вздернул брови Золотой. – Он должен возвратиться в Орден, вот и все.

– Но ведь мы не можем вернуть его – силой. Прошло девять лет с тех пор, как он…

– Двенадцать, – поправил его Белый. – Ну… раз так, может, и стоит… спросить у него. Поднимайся, Хорхе, старый крот, да держись за меня, пока не слезем с распроклятого холма…

– Лучше я пойду один, – сказал Алый.

– Умно. Солдат ребенка не обидит, – помедлив, сказал Белый, и в этот раз они с Золотым загоготали на пару.

– Об этом я и говорю, – без тени смущения отозвался Алый, – он меня не знает, да и, в любом случае, не опустится до поединка с кем-то в алом плаще.

– В алом ты туда не пойдешь, – отрезал Золотой, и потянулся к вещевому мешку.

Алый кивнул – гусей дразнить не стоило. Он вытряхнул содержимое своего мешка на землю, и развернул килт, который всегда возил с собой, пробормотав:

– Вот уж не думал, что пригодится…

– Ну, дела-а-а, – протянул Белый, а Золотой, лучше знакомый с обычаями других народов, встал, пошатываясь будто с похмелья, и помог Алому переодеться.

Покончив с этим, Алый сунул за пояс дубинку, пристегнул кинжал и спорран. Тронул рукоять лабриса.

– Не дури, – сказал Золотой.

– Разве что прицепишь его под юбку, – хохотнул Белый.

– Что ж, – сказал Алый, – я найму лодку в порту, когда…

– Мы подождем тебя здесь. До полудня, – сказал Золотой.

– Но не лучше ли вам вернуться на корабль?

– Подождем, – сказал Белый, и, охлопав один из камней как коня или собаку, добавил: – Здесь, в хорошей компании. Если не вернешься, пойдем за тобой, и эта скотина точно нас угробит, так что…

– Будь благоразумен, – закончил Золотой.

Они обнялись, и Алый, более не мешкая, спустился с холма, и направился к городским воротам.

– Толковый мальчишка. Далеко пойдет, – задумчиво глядя ему вслед, сказал Белый. – Это же надо додуматься – поговорить с ним!

– Было бы куда идти, – отозвался Золотой. – Орден в упадке, и если Астерий не вернется…

– Да пошел он! – сказал Белый, осторожно ощупывая шишку на темени. – Нет, какая же все-таки скотина!..

2

Миновав городские ворота, Алый замедлил шаг – по смешной и несколько унизительной причине. Он понятия не имел, как оказался на проклятом холме, в какой стороне находится проклятый порт, и где искать проклятый трактир.

Город, который знал он хуже, чем скверно, напоминал лабиринт, хоть и незатейливый: хаотично расположенные улочки, широкие и узкие, стекались к площадям разновысокими ступенями-лесенками, и, несмотря на то что уже почти стемнело, город заполняла пестрая толпа. Сновали торговцы. Шествовали с постным видом пилигримы – прибывшие с востока и отбывающие на восток. Распутные, кичливые храмовники, сопровождаемые невольниками-сарацинами, вызывали у горожан почти столько же приязни, сколько рыцари Быка и Чаши. Какие-то оборванцы, обнявшись, орали похабную песню, как пьяные матросы (возможно, это и были пьяные матросы), а он – он пробирался сквозь толпу с необыкновенной легкостью, и не только потому, что не вздел доспеха и не взял оружия.

До него никому не было дела. Никто не смотрел на него с ненавистью и не отводил со страхом глаз. Никто не плевал ему вслед. Его даже толкнули! Он и припомнить бы не смог, когда в последний раз его вот так же задевали плечом, выругавшись или извинившись мимоходом – и только.

Он почувствовал бы себя призраком – невидимым, свободным – если бы не зверский голод. Подозвав милашку, торгующую вразнос зеленью и фруктами, он купил пучок водяного салата и еще аженских слив, тех самых, что причинили столько бед во время последнего похода (на ветках они казались совсем спелыми). Милашка глядела на него без всякого испуга, кокетливо прикусив пухленькую нижнюю губу, и он вспомнил, как братья болтали, что цветочницы и зеленщицы оказывают услуги и иного рода. Но это нельзя было даже назвать соблазном. Он бросил ей монетку и легким шагом направился дальше, вгрызаясь в сливу (на этот раз действительно спелую), и радостно глазея по сторонам, словно сбежавший с уроков школяр.

Дорогу он не спрашивал – сперва не желал привлекать к себе внимание, а после и нужда отпала. Сквозь арку одного из домов он вдруг увидел море, мачты кораблей, прибрежную крепость, и понял, что отыскать порт большого труда не составит.

Спустившись, а вернее, протиснувшись по улочке шириной едва в три локтя, он вышел к порту, и, поплутав недолго среди складов, остановился у «Лепестка ветра», прислушиваясь, по въевшейся до костей солдатской привычке.

На этот раз никакого странного пения он не услышал. Из трактира доносился равномерный глуховатый гул – словно шум волн из большой морской раковины, поднесенной к уху.

Ну, как же. Сидят, пьют и разговаривают. Они делали это веками, – с усмешкой подумал Алый и толкнул тяжелую дверь.

Запах жареной рыбы, чеснока и кислого вина почти свалил его с ног. Жара стояла, как в аду, на столах горели воткнутые в бутылки свечи, на стенах коптили лампы. Трактир был битком набит, но он легко отыскал взглядом Астерия – тот возвышался над толпой словно сторожевая башня. Тауран как раз шел по залу, с немалой ловкостью удерживая на руке три тарелки. Обернувшись на звон дверного колокольчика, окинул Алого быстрым взглядом, и улыбнулся. Зубы у него были белые, крепкие, будто у хищного зверя, а улыбка – такого рода, что рыцарю страстно захотелось увидеть зубы эти рассыпанными по полу.

Астерий кивнул на дальний угол зала, и, повинуясь его знаку, Алый прошел к большому, хорошо сбитому бочонку, заменяющему, как видно стол. Не успел он еще опуститься на лавку, а к нему устремились, словно две молодые акулы, те мальчишки, которых он видел утром, и уставили бочонок самой разнообразной снедью.

Были там и аральские колбасы, и осьминоги, запеченные с овощами, и овечий сыр, вонявший как несчастье, и местное вино – желтое как топаз, нежное как поцелуй и сбивающее с ног, как хороший удар с правой.

Алый поднял кружку, приветствуя таурана. Он не прочь был перекусить. В конце концов, сливы – это всего лишь сливы.

А еще отсрочка эта давала ему возможность увидеть своими глазами причину, по которой тот, кого называли гневом бога, грозой неверных и мечом праведных, предается без всякого стыда столь низкому занятию.

Так он думал – и обманулся. Женщины льнули к Астерию, заводили игривые разговоры, и он отвечал им охотно, с той же несносной улыбкой, одновременно призывной и вызывающей, которой встретил и Алого. Но ни одну из них, этих женщин, не выделял он особо.

Но кто, кроме женщины, мог сотворить с ним такое? Сломить воинский дух? Заставить изменить долгу? Какие еще путы могли привязать его к этому жалкому городу?

С нарастающим раздражением наблюдал он за Астерием. Витязь прославленный и славный – подумать только! – подавал закуски всякому сброду. Однако больше всего раздражало восхищение, которое невольно вызывал у него этот отступник. Астерий двигался плавно, как тигр и неспешно, как бык. Лаконичность и выверенность каждого жеста пленяла взгляд. Он был прирожденным воином, и Алого так и подмывало вскочить, ударить кулаком по столу, и заорать – тебе здесь не место!

Звякнул колокольчик. В трактир скользнул щуплый азиат, хищный как хорек, и неприметный как тень. Однако незамеченным он не остался, хотя бы потому, что на плече у него сидел птенец гаруды – маленький, тщедушный – но и такой стоил целого состояния. Да что там, был бесценен.

Лицо Астерия загорелось детским восторгом, он окликнул вошедшего и поспешил за стойку. Приветливо заговорил с Птицей. Та ответила высоким, чистым, завораживающе-нечеловеческим голосом. Глядя, как беседует большое чудище с малым, бедный рыцарь махнул кружку мальгского вина и растерянно подумал – да что же это за город такой?

Глазау него слипались. На выпивку он был крепок, но обильный ужин доконал его. И этот беспрерывный, убаюкивающий гомон – Алый едва успел пристроить голову на сгибе руки, как уснул беспечным сном набегавшегося ребенка.

Снилось ему, что он единорог – белый, свирепый, неукротимый, но плененный голосом чарующим и нежным – выходит из чащи леса, и видит сидящую на шелковых подушках деву. Светлые волосы ее струятся по ветру, красота язвит как меч, оставляя незаживающие раны. Несомненно, это леди Исола. Она напевает на душещипательный французский мотивчик:

Тэрэхойно

Гэрэйхойно

Хоригаран

Харагалуун

Холуурябаа

Хоригаран

Хонгорхалтаргалуунууд…

Не в силах противостоять магии слов или прелести девы, он склоняется перед леди Исолой, опускает голову ей на колени. Сердце его трепещет от счастья и замирает от восторга, хотя колени у девы жесткие, неудобные, и острый край мучительно врезается ему в щеку.

* * *

Разбудил его не звук, а взгляд. Алый резко встал и прянул назад, схватившись за кинжал. Перед ним стоял Астерий.

– Будь мы товарищами, я бы, клянусь, не удержался и окатил тебя ведром воды, – сказал он с бесстыдной своей ухмылкой.

– А я был бы и не прочь, – проворчал Алый. Голова его трещала – то ли от выпитого прошлым вечером вина, то ли от удара, полученного прошлым утром. – Вижу, ты нашел хитроумный способ прикончить меня, не марая рук, – добавил он, кивнув на корзину, которую Астерий держал в руке.

Из корзины свешивались перья зеленого лука, а внутри, если судить по запаху, были свежие булки и колбаса. Без гнусного местного сыра тоже не обошлось.

Тауран расхохотался, закинув голову. Рыцарей Быка и Чаши едва ли можно было назвать аскетами, но и привычки к обжорству, как какие-нибудь храмовники, они не имели. Той снеди, что Алый умял за ужином в ином случае хватило бы ему дня на три.

– Скоро рассвет, – сказал тауран, отсмеявшись. – Позавтракаем у моря. Нет печальнее места, чем пустой заблеванный трактир поутру. Даже отчаянные пьяницы норовят уползти отсюда.

Алый пожал плечами. Ему было все равно.

* * *

Они спустились к одной из узких скалистых бухт, которыми было изрезано побережье. Устроились на камне, опасно нависавшим над морем. Астерий запустил ручищу в бездонную свою корзину, Алый же с трудом удерживался от того, чтобы раздеться донага и броситься в волны. То же чувство, что позволило ему безрассудно уснуть в трактире, вновь овладело им: будто он призрак, или все, что происходит с ним – сон. Будто он растворяется в несмелых еще солнечных лучах и прохладном ветре. Будто исчезает, как морская пена, без следа.

Астерий протянул ему два куска булки, между которыми были зажаты сыр, зелень и колбаса. Какое-то время они молча жевали. Алый, все еще пребывая в состоянии исчезающей морской пены, почти забыл, зачем вернулся в город.

– А ты похож на него, – проглотив последний кусок и облизав пальцы, сказал Астерий.

Рыцарь кивнул.

– Болтают, что я его ублюдок. Но точно никто не знает.

– Отваги и ума ему было не занимать. Но и скотиной он был первостатейной.

– Хочешь разозлить меня – старайся лучше.

– О, хладнокровие! – Астерий искоса взглянул на рыцаря, и черные глаза его насмешливо блеснули. – Говорили, что и он – не вполне человек. Говорили, его предки – полузмеи-полулюди, которые изобрели квадригу. Потому что у них не было ног.

– Не знаю, что там насчет ног, но, если судить по Гроссмейстеру, страха и совести у них, определенно, не было.

– Может и так. Но рассудительности и дальновидности тебе бы стоило у него поучиться.

Эти слова задели Алого. Втайне он считал себя пусть и не таким коварным, каким был сомнительный его родитель, но достаточно умным и умеющим рассчитать любую игру на несколько шагов вперед.

– Он был единственным, кто уцелел в поединке со мной, – продолжил Астерий. – А знаешь, почему?

– Расскажи мне, – с деланным равнодушием произнес рыцарь. Что-то такое он слышал. Неужели правда? О подвигах Гроссмейстера ходило столько слухов и небылиц, но неужели он мог справиться с таким чудищем в одиночку?

– Перед тем, как спуститься за мной во тьму, он два года провел в Астурии и здесь, на юге, наблюдая за иберийскими играми с быком, используя каждый случай, чтобы принять в них участие. Он научился обманным движениям. Приемам, с помощью которых можно измотать быка и сбить с толку. Потому-то я и не смог убить его сразу.

– Но и он не смог убить тебя, – презрительно обронил Алый.

– Он и не собирался, – удивился тауран. – Он вывел меня из тьмы и защищал, пока глаза мои не привыкли к свету. Он обучил меня всему, от грамоты до воинского искусства, и я ему благодарен, хоть он сделал это из корысти. В то время Гроссмейстер был молод, и, полагаю, желал любой ценой укрепить свою власть в Ордене.

– Раз уж ты так ему благодарен, – окрысился Алый, – то почему сбежал, поджав хвост? Почему оставил его, Бога и Орден?

Астерий покатился со смеху.

– Поджав… хвост? Хвост?! А в которой же из ваших книг сказано, что всю грязную работу должен делать за вас кто-то, у кого от ярости вырастает хвост? А ваш Бог… Послушай, если ты и вправду сын Гроссмейстера, то матушка твоя, надо думать, была на диво простодушной.

У Алого скулы окаменели, но тауран вдруг приложил руку груди и поклонился:

– Прости. Я и не думал оскорблять ее. Я хотел задеть тебя. Почему ты так легковерен? Если бы Орден поклонялся коню – Гроссмейстер привел бы кентавра. Если бы волку – раздобыл ликантропа. А если бы соколу… ну, я не знаю…. Обольстил стаю безумных эриний? Я имею столько же отношения к вашему богу, сколько молодой месяц, который вы почитаете, как одно из его воплощений.

Алый молчал, нахмурившись. Слушал, как мерно, спокойно бьются о камень волны. Он и сам бы не смог сказать, отчего так взъярился. Он знать не знал своей матери. Даже представить не мог, какой она была. Никогда о ней не думал. Он считался сыном одного шотландского тана, хотя и было странно, что тан пообещал своего старшего Ордену. Но тан никогда не обижал его и относился с той же заботой, что и к другим своим детям. А когда за ним явились из Ордена (Гроссмейстер приехал лично), тан сказал, что он может вернуться, если захочет. Его примут в этом доме когда угодно и каким угодно. И братьев заставил дать клятву. Да братьев ли?

Едва взглянув на Гроссмейстера, Алый все понял. Это было так, словно ему поднесли вдруг волшебное зеркало, и он увидел, каким когда-нибудь станет.

Тан был сероглазый, бородатый, с длинными, рано поседевшими, но прежде, кажется, мышиной масти, волосами. Умный. Слишком добрый. Отважный. Хороший человек, но…совсем обычный. А Гроссмейстер…

Алый еще долго мечтал увидеть в зеркале такой же, отливающий каленой синевой, взгляд. Тень улыбки, неистовой и беспощадной, таившейся в уголках бледных губ. Но потом это прошло. Астерий говорил правду. Гроссмейстер ничего не боялся. Ни во что не верил. Справедливость его можно было назвать геракловой – воздавать врагам ли, друзьям ли тем же, что они готовили ему. Жажда власти не ослепляла его, но ценил он, пожалуй, одну лишь власть.

Две толстые чайки, нахально мяукая, носились над ними, и Астерий, бросив вверх кусок колбасы, задумчиво смотрел, как бьются морские разбойницы, выдирая друг у друга добычу.

– Сам подумай, – сказал он, не отводя взгляда от птиц, – ваши жалкие попытки вернуть меня начались только после гибели Гроссмейстера. У него-то хватало ума не держать меня силой. Если Орден в упадке, то не потому, что я ушел, а потому, что его не стало.

Солнце поднялось выше, от него по морю загоралась алая полоса, бегущая до самого берега. Ветер усилился, погнал волны. Над камнем, где они сидели, повис тонкий, играющий радугой туман брызг. Астерий все забавлялся, как дитя, дразнил чаек, швыряя им кусок за куском. Над ним собралась уже целая свора. Их жадные, пронзительные вопли отчего-то нагоняли тоску.

Рыцарь вздохнул. Все, что он услышал, было крайне интересно, но никак не объясняло поступков самого Астерия и не отменяло намерений Алого вернуть его в Орден – так или иначе. Покосившись на таурана, он осторожно спросил:

– У тебя есть женщина?

Тот пожал плечами:

– Несколько. А что?

– Я слышал о ведьме… наложившей на тебя заклятие.

Астерий посмотрел на него, как на заигравшегося щенка – дружелюбно, однако и не без легкого пренебрежения. Сдернул с плеча тряпицу, знамя постыдного своего ремесла. Вытер руки.

– Ведьма? Ну не знаю. Она не могла убить взглядом, не исцеляла наложением рук. Она была…Врачевательницей… созерцающей диковины городов и чудеса странствий? Как-то так.

«Бродяжка. Шарлатанка. Как-то так, – подумал Алый. – Значит, и это правда».

– Ты так любишь свой трактир? – спросил он, указав на руку Астерия. На тыльной стороне правой кисти у того был вытатуирован странный знак – три лепестка, заключенные в круг, а по предплечью вилась арабская надпись. Насколько Алый мог понять, что-то о лепестках ветра.

– Кто знает, сколько у ветра лепестков? – пробормотал тауран, разглядывая татуировку с тихой улыбкой, отчего-то разозлившей рыцаря. – Кто знает, сколько оставивших души свои мертвыми на поле боя, беззаботно шатаются по свету? Сколько погибших от любви живут, радуясь каждому дню?

– Кому какое дело? – досадливо поморщился Алый. – Я хочу знать только об одном – о лепестке, оставившем след в твоей… – он вдруг осекся, и закончил вовсе не так, как собирался, – в твоей жизни.

Да. Так лучше. В жизни – не в душе. Душа воина остается бессмертной и несокрушимой, ее не запятнать недостойному чувству. И не столько тогда открывается мужественная и твердая душа, когда кто-либо без падений пробегает путь, сколько тогда, когда кто-либо, после бесчисленных венцов, многих трофеев и побед, претерпевая крайний урон, опять может вступить на прежние пути.

Тот же, кто и в мыслях не имел вступать на прежние пути, все всматривался в знаки и символы, покрывавшие его руку, словно пустоголовая девица, тщетно пытающаяся угадать за своим отражением в зыбкой, темной воде черты суженого, и с неожиданной легкостью согласился:

– Что ж, хорошо. Я расскажу. Слышал ли ты о битве при Эль Икаб?

– Я ее помню.

– Как ты можешь помнить ее? – Астерий все же поднял взгляд на Алого, и взгляд этот был полон искреннего изумления. – Тебе было тогда сколько? Лет пять?

– Мне было семь, и Гроссмейстер всегда сажал меня в седло перед собой, чтобы я учился не бояться смерти – ни своей, ни чужой. И понимать ход битвы.

– Какая все-таки скотина, – хмыкнул тауран, но Алый пропустил это мимо ушей. Он пытался как следует припомнить тот день и ту битву – первую для него битву.

Аль-Насир выставил в авангарде лучников, и тяжелая конница союзных войск вынуждена была отступить. Ряды смешались, боевые кони топтали своих же пехотинцев. Тогда выступил Орден.

– Я помню, как первая линия – алые – была истреблена почти полностью, – наконец, заговорил рыцарь, – линия золотых, а с ними и наваррцы, из последних сил теснили левый фланг альмохадов. Я помню, как Гроссмейстер улыбнулся мне. Он сказал:

– Мужайся. Возможно, этот день – наш последний.

Слова его потонули в страшном грохоте и реве – это белые ударяли в щиты, и выкрикивали раз за разом «Гнев Бога! Гнев Бога!».

– Не приложивши рук, богов не призывай, – Астерий склонил голову, – я был в третьей линии, с белыми. Когда мои братья призвали меня, я обратился. И сделал то, что умею лучше всего…

– В одиночку попер на многотысячную армию врага? – Алого вдруг разобрал смех. – Я об этом немало слышал.

Тауран тоже рассмеялся, кивнул.

– А если честно – сколько народу ты можешь положить? Один? – с любопытством спросил Алый.

Астерий снова улыбнулся. На этот раз невесело.

– Сто двадцать восемь человек – совершенно точно. Был повод однажды посчитать. Но дело-то не в этом. Дело в страхе. Страх – мое войско, гастат. Только представь, что на тебя несется, размахивая топорами, закованная в броню тварь с бычьей головой – огромная, почти неуязвимая, неукротимая в своей ярости тварь. Я могу вырвать глотку боевому коню и смять доспех рыцаря, как бумажный лист. Я могу сбить человека с ног и затоптать насмерть. И – да, с топорами я управляюсь совсем недурно, даже в облике полубыка. Уж не говоря о том, что у меня есть еще и рога.

– И гроза, – тихо сказал Алый.

– Да. И гроза.

– Я помню грозу. Помню, как тьма пожирала небо – а ведь был июль, середина лета, и день выдался ясным. Но вдруг нахлынул грозный, тяжелый морок, и поле боя погрузилось в кромешную тьму. От ударов грома сотрясалась земля, будто за Орденом шла в атаку сотня черных быков. Тьму раздирали вспышки молний, но от этого становилось только страшнее. Странно, что я не помню тебя. Как я мог проглядеть тебя, Астерий? – почти обиженно спросил Алый.

– Благодари своих богов, – сказал тауран, – может, поэтому ты и не вырос заикой.

Алый расхохотался. Он и припомнить не мог, когда еще столько смеялся. Пока был жив Гроссмейстер? Человек холодный и жестокий, тот, как ни странно, обладал насмешливым нравом, и, хоть от шуток его многих брала оторопь, Алого они всегда смешили. Даже когда мишенью становился он сам.

«Как вспышки молний, – подумал он вдруг, – эти шутки выжигали из сердца малейшую тень страха, последнюю каплю лжи, оставляя лишь правду».

Он взглянул на Астерия. Тауран сидел, подобрав ноги на бедуинский манер, упираясь локтями в колени, и неотрывно смотрел на море. Ничем он не напоминал Гроссмейстера – ни видом, ни голосом, ни нравом. Но, кем бы ни был Астерий, зверем ли, человеком, он, как и Гроссмейстер, не боялся того, что страшило и приводило в замешательство многих других – правды.

Астерий медленно обернулся. Тяжелые полуопущенные веки придавали ему сонный вид.

– В тот день Орден сильно потрепали, и никто не прикрывал мне спину, – продолжил он. – Я же, ведомый лишь яростью, никогда не заботился о такой безделице, как собственная жизнь. Я прорвался через строй мусульман до самого их лагеря, и там схлестнулся с черной гвардией халифа. Им пришлось несладко. Кони шарахались от меня в необоримом страхе, сбрасывали и топтали своих седоков. Совсем обезумев от запаха крови, я крушил и рвал все живое. Я слышал уже победный клич кастильцев – они первыми устремились в кровавую брешь, пробитую мной…

– Да, я помню, – кивнул Алый. – За ними Гроссмейстер повел ту горстку наших, что уцелела после первой атаки. А следом ринулся со своими рыцарями юный король Арагона.

– И вот тогда какой-то недоумок пустил наугад стрелу, которая и поразила меня. Сквозь швы лат, – Астерий покачал головой, и рассмеялся. – Сквозь швы лат! Ифрикиец, которого я как раз стащил с коня и собирался выпотрошить, как белку, ударил меня палашом с такой силой, что прорубил доспех на груди. Я успел убить его. Дальше плохо помню. Кажется, пошел дождь. Я хотел перевернуться на спину, чтобы не захлебнуться в грязи. Наверное, мне это удалось – я помню треск. Стрела переломилась и прошла глубже. Я думал, что покинул тьму навсегда, но ворота ада так и стояли настежь, дожидаясь, когда же я вернусь. В тот день тьма снова настигла меня – и я умер.

В глазах Астерия плескалась тьма, и Алый, внезапно оробев, притих, не смея и слова вымолвить. Тауран же, будто в полузабытьи, заговорил снова:

– Потом я услышал голос. Слов я не узнавал, и решил, что это – язык мертвых из обители тьмы:

Тэрэхойно

Гэрэйхойно

Хоригаран

Харагалуун

Холуурябаа

Хоригаран

Хонгорхалтаргалуунууд…

Голос вел меня, но я не знал – куда. Дальше, во тьму? Или обратно, к свету? Я пошел за ним, и оказался в лодке. Лодка мягко покачивалась на волнах, и я подумал, что голос ведет меня через лабиринты тьмы к самому сердцу ада, откуда мало кому удавалось вернуться. Я открыл глаза, и удивился, что в аду такое синее небо. Хухэ МунхэТэнгэри.

– Что? – невольно переспросил Алый.

– Высокое синее небо, – пояснил тауран. Взгляд его стал прежним – насмешливым, с проблескивавшей золотистой искрой. Тьма почти исчезла. – Мне было хорошо и спокойно, как никогда в жизни. Легко – будто плыл не в лодке, а над лодкой. Мне понравилось быть мертвым. Потом я увидел ее. Она была совсем близко, но почему-то казалось, что я смотрю на нее со дна колодца. Она склонилась ко мне и спросила:

– Ты слышишь меня? Понимаешь?

На ней были длинные серебряные серьги. При каждом движении они покачивались и звенели. Это было очень красиво. Я захотел потрогать их, но не смог поднять руки.

– У тебя… чудесные серьги, – сказал я. – Ты – ведьма? Это ты заклинала мою смерть?

3

Она по-кошачьи склонила голову к плечу, и серьги ее снова негромко зазвенели.

– Вот любопытно, – сказала она, – что ты спросил об этом. Прежде я знала человека, который умел заклинать смерть, танцевать с ней, призывать души мертвых. Смерть увела его прежде, чем он успел передать мне свое искусство. Я могу отогнать смерть как муху, и только. Но смерть, как муха, упряма – всегда возвращается. Жаль. Да? – она состроила печальную гримаску, и стала еще больше похожа – не на кошку даже, а на маленького лукавого котенка.

– Но разве не ты пела ту песню? – спросил я. – Или мне приснилось? Терен-херен, халум-галум…

Как же она смеялась! Как плясали серьги под нежными мочками, как вспыхивали на серебре солнечные блики!

– Это всего лишь детская считалка. Про гусей, – наконец, проговорила она, – я научу тебя, если так уж понравилась. А теперь скажи-ка мне, олзо хубуун, ты перекидываешься по собственной воле или это тебе неподвластно?

Улыбка ее была все такой же веселой и лукавой, и голос звучал спокойно, будто она спросила, что я больше люблю – подогретое вино или холодный чай.

– Я делаю это, когда захочу. А еще – будучи во власти гнева, – ответил я, ожидая увидеть, как тень страха омрачит прекрасное лицо ее. – Ты что же, знаешь, кто я?

Кожа у нее была цвета меда, глаза черные, узкие, как лезвие квилона, а ресницы такие густые, что взгляд казался бархатным. Волосы – тоже черные – заплетены были в бесчисленные косицы, собранные узлом высоко на затылке. Одежда вроде той, что носят на самом дальнем востоке мальчишки: темно-синий бумажный халат с широкими рукавами и стоячим воротом. Никаких украшений – ни браслетов, ни ожерелий, только те серьги, да еще алла левантина в богато изукрашенных ножнах. Мне приходилось и прежде видеть шелковичных людей. Маленькие, будто фарфоровые игрушки, они отличались редкой силой духа, а в схватке были быстрее и опасней змеи. Но ни разу еще я не видел, чтобы кто-то из них забирался так далеко на запад, и нигде в целом мире

не встречал я таких необыкновенных, таких пленительных глаз.

– Вот как? Тогда постараюсь не сердить тебя, Гнев Бога, – сказала она. – Ведь так тебя называют? Но при рождении нарекли Астерием. Астерий – значит звездный. Да? Вот любопытно! Зачем бы давать ребенку звездное, сияющее имя, если собираешься заточить его в глухом подземелье?

– Ну… может, это была такая шутка? – сказал я. Она застала меня врасплох. Мало кто знал мое детское имя, а тех, кто знал об истинной моей сущности, но решился бы говорить со мной так легко и свободно, не набралось бы и дюжины.

– Шутка? Разве тебе было весело? – спросила она с такою серьезностью, что я рассмеялся. Делать этого не следовало. Раны мои полыхнули болью, словно ядовитый цветок пустил корни сквозь тело, и, ломая ребра, вырвался из груди.

– Кстати, об этом, – сказала дева, положив мне руку на грудь. – Я должна осмотреть твои раны, олзо хубуун, и сменить повязки. Будет больно, но, если гной отравит кровь, ты сгоришь в лихорадке, как и любой другой. Поэтому, – она вытащила из ножен свой левантийский кинжал, и приставила к выемке у меня под горлом, – стерпи боль без гнева. Начнешь перекидываться – и я проткну тебе глотку.

– А успеешь?

– Да!

Когда сталь коснулась моей кожи, я окончательно уверился, что жив. Небо цвета темной лазури было небом юга, а не преисподней, и лежал я не в лодке мрачного старца, а на крытой соломой телеге, тащившейся в клубах жаркой белесой пыли. Я услышал топот копыт, быстрый южный говор, взрывы смеха. Каждый вздох причинял боль, но я глубоко вдохнул эту пыль, запах далекой холодной реки, тимьяна, раздавленных копытами цветов и навоза. Быть живым мне нравилось больше, чем мертвым.

– Чей это обоз? – спросил я ту, что левой рукой держала стилет у моего горла, а правой, не колеблясь, сорвала с моей раны кусок полотна, и теперь наносила на нее зловонную серо-зеленую мазь.

– Добрые рыцари юга везут своих раненых в крепость на горе Фавор. Я сказала им, что ты тот, кого я так долго искала, и что зовут тебя мейстер Стильер. Если подумать, – она взглянула мне в лицо с быстрой улыбкой, – это правда, и я советую тебе принять эту правду – хотя бы пока не окрепнешь. Надо ли напоминать, что рыцарей Быка и Чаши равно боятся и ненавидят в любом уголке света? Но здесь, на юге, где свежа еще в памяти резня, учиненная вами в городишке на реке Орб, страх едва удерживает ненависть в узде. Добрые рыцари юга захотят разорвать тебя на части, если узнают, кто ты, а ты – ты сейчас слишком слаб, чтобы дать им отпор. Да? – и, прихватив зубами кусок чистого полотна, она стала отрывать от него полосы.

– Хочешь, пока подержу твой кинжал? – предложил я. – Тебе будет удобнее делать это двумя руками.

Она лишь улыбнулась, обнажив белые, мелкие как у хищного зверька, зубки. Покончив с раной на груди, ловко перевернула меня на бок, и занялась той, что была на спине. Руки у нее были маленькие, но сильные. Кинжал она убрала.

– Если ты знаешь, что я чудовище, порождение тьмы, почему не боишься меня?

– Чудовище? – голос ее звучал удивленно. Она обхватила меня за плечи и немного приподняла. – Видишь ту телегу, сразу за нами? В ней везут доброго рыцаря Жерара. Прежде он был гроссмейстером одного ордена, но в битве при Хаттине попал в плен. Чтобы сохранить свою жизнь, он приказал ордену сдать все крепости без боя. Никто не смеет ослушаться гроссмейстера. Рыцари подчинились, многие из них были казнены, многие взяты в заложники. Еще поговаривают, что из одной лишь трусости он отступился от веры – но наверняка никто не знает, поскольку все, кто попал в плен вместе с ним, были отравлены. У него нет ни хвоста, ни рогов, однако… будь он книгой, страницы ее просто сочились бы кровью, – она бережно опустила меня на солому, и поднесла к моим губам флягу с каким-то сладковатым пойлом. – Что ж, я должна взглянуть на эту книгу еще раз, пока страницы ее не слиплись навечно. Аты отдохни, порождение тьмы. Можешь даже поспать, если захочешь. Здесь никто тебя не обидит.

Никто не обидит?!

Лишь однажды я слышал такие слова. Произнес их тот, чья дерзость превосходила даже его непомерную гордость. Тот, кто вывел меня из тьмы. Но больше никто и никогда не смел говорить мне подобного. Никто. Никогда.

– Постой! – собрав все силы, я поднял руку и ухватил ее за рукав. – Скажи мне, кто ты? Что ты такое? Откуда ты знаешь….? – но веки мои вдруг стали смыкаться сами собой, пальцы разжались, голова отяжелела, и, пусть я снова сумел вырваться из тьмы, одолеть смерть, сон – младший ее братец – брал надо мною верх с оскорбительной легкостью.

– Как тебя зовут? – только и успел я спросить.

– Ну, если ты не смог запомнить даже детскую песенку, то уж имени моего тебе попросту не выговорить. Можешь звать меня Лепестком Ветра, – голос ее звучал где-то далеко-далеко, в пылающей тьмою бездне.

Я услышал серебристый смех. А, может, это звенели ее серьги?

* * *

Я не люблю спать. Мне редко снятся сны, а хорошие сны – реже, чем редко. Но в тот раз все обошлось. Мне приснилось, что я плыву по глубокому синему небу, легко, так легко, а вокруг танцуют серебряные гуси. Сон был дурацким, и проснулся я от собственного хохота.

Был полдень – того же дня? следующего? – не знаю.

Обоз остановился у перекрестка двух заброшенных по виду дорог, телеги стояли в тени платанов. Мне нравятся платаны. Кора их напоминает слоновью кожу, а белые листья горят на солнце серебром.

Лепесток Ветра сидела рядом со мной, чинно, как кошка, и, положив на колени доску, быстро писала что-то на длинном, полусвернутом пергаменте. Заметив, что я проснулся, она отложила письменные принадлежности, и сказала:

– Сайн байна! Хочешь пить? Хочешь есть? Хочешь…

Для того, что я хотел, мне нужно было встать. Изрядно удивив и себя, и ее, я смог это сделать. Но на этом силы мои кончились, и я повис на краю телеги, как тряпка. Лепесток резво соскочила следом и обхватила меня за бока, чтобы поддержать. Макушка ее едва достигала моей груди.

– Отпусти. Слышишь? Я сам, – процедил я сквозь стиснутые зубы. – Не ходи за мной.

– Не будь еще и глупым. Достаточно того, что ты голый.

И только в этот миг я осознал, что на мне нет не то, что штанов, а вообще ничего. Лишь повязки на груди.

Меня снова разобрал смех.

– Ты…? – спросил я. – Это ты…?

– А что мне было делать? – она сердито глядела на меня снизу. – Когда я нашла тебя, ты был весь в крови. Весь. Будто из ведра окатили. Мне пришлось срезать эти заскорузлые тряпки. Моим левантинцем! Будь благодарен.

– Вот спасибо, – сказал я.

Она фыркнула, все еще удерживая меня изо всех сил, подпирая плечом как покосившуюся стену, и пробормотав:

– Ну, если тебя это так уж тревожит… – звонко выкрикнула что-то на языке ок.

Тотчас же на зов ее поспешили два рыцаря, в кольчугах и при мечах – видимо те, кто охранял обоз. Были они смуглые, черноглазые и улыбки их блистали, как разбойничьи ножи. Несомненно, оба уроженцы этого края.

– Добрый мейстер ло Рос! Добрый мейстер де Борнель! – обратилась к ним она. – Мейстер Стильер желает прогуляться до ближайшего… нет, дальнего платана. Не окажете ли мне честь и милость…?

– Добрый мейстер Стильер желает прогуливаться голым? – самым любезным тоном осведомился ло Рос.

Де Борнель отвесил ему тумака, бросил поводья и, спешившись, поклонился Лепестку Ветра.

– Не беспокойтесь, мадонна, я прогуляюсь с вашим возлюбленным и верну его вам в целости и сохранности.

Он накинул на меня свой плащ и повел прочь, бережно поддерживая под локти.

– Не думайте, что я отношусь к вам лучше, чем ло Рос, вы, наглое чудовище, – сказал он, когда мы немного отошли. – Как только вы оправитесь от ран, я вызову вас. И убью.

– Вы знаете, кто я?

– Все знают, кто вы.

– Что ж, раз так… – сказал я, не зная, чему больше дивиться – храбрости этих рыцарей, глупости, или благородству. Когда я оправлюсь от ран, им не выстоять против меня и всем разом. – Я приму ваш вызов, но…

– Если уверены, что такое сокровище принадлежит вам по праву, то будьте готовы доказать это! – с горячностью перебил меня де Борнель.

– Сокровище? Да о чем вы говорите?

– О Лепестке Ветра, конечно, – отрезал рыцарь. – Мадонна сопровождала нас во время третьего похода, и нет никого, кто не задолжал бы ей свою жизнь. Так же нет никого, кто не молил бы ее о любви, ибо не только красота ее, но и великая ученость, воодушевление и мастерство, с которым исцеляла она любые болезни и раны, не страшась опасностей и невзгод воинской жизни, достойны всяческого восхищения. Но вы, дикари-северяне, никогда не умели ценить умных и образованных женщин…

– Ты называешь меня северянином, северянин? – я расхохотался. – Моя кожа темнее твоей, и родился я гораздо южнее, уж можешь мне поверить.

– Мне наплевать, где ты родился, раз говоришь как северянин. И, можешь мне поверить…

– Заткнись и отпусти меня. Иначе я помочусь прямо на твой сапог.

Де Борнель исполнил мой приказ с удивительной готовностью. Он разжал руки и отступил на шаг, а я свалился в пыль. Глядя на улыбку, заигравшую на его губах, я стал медленно подниматься, будучи уверен, что гнев придаст мне сил, я смогу встать, и даже врезать ему как следует. Один раз – но и одного раза будет довольно.

Но тут же рыцарь протянул мне руку.

– Простите, Стильер. Это ревность заставила меня позабыть о чести. Более такого не повторится. Вы славный и храбрый рыцарь. Я сопровождал вашу возлюбленную, когда она искала вас после битвы, и нам пришлось извлекать вас из-под целой горы трупов. Вы ведь одним из первых ворвались в лагерь халифа?

Следуя совету Лепестка, я не стал ничего объяснять ему, но возвратились мы, обнявшись крепче двух друзей. Де Борнель, горя желанием услужить даме и загладить свою давешнюю несдержанность, чуть не на руках поднял меня обратно на телегу, хотя я и был вдвое его тяжелее. Дама же без всякого смущения стащила с меня плащ, вернула рыцарю, и окинув полным тревоги взглядом мое обнаженное тело, печально вздохнула:

– Твои раны заживают быстро. Слишком быстро. Ты сильно исхудал. Это внушает беспокойство.

– Исхудал?! Да он просто огромный. Здоровее быка, – ревниво бросил ло Рос, горяча коня, чтобы покрасоваться перед ней, – я сложу стихи об этом, мадонна, или песенку, которая непременно вас позабавит. Я ведь не из тех, кто беспокоит даму.

Решительно, эти южане готовы слагать стихи о чем угодно.

Впрочем, я завидовал им. Казалось, они попросту не умели быть серьезными, и мне с трудом удалось припомнить, где я прежде встречал де Борнеля. А видел я его при осаде крепости Арб, и в бою он был страшен. Теперь же он беспечно хохотал, и то напевал канцоны, то сыпал любезностями, а Лепесток Ветра смеялась его шуткам. Тяжелая рука, легкий нрав – как тут не позавидовать? В бою – в бою он не был бы мне соперником, но что касалось дивных, невесомых слов, от которых смех, звеня, летел по ветру… Нет, ничего подобного я не умел.

Когда рыцари удалились, заверив напоследок мадонну в своей вечной преданности, я поинтересовался:

– Почему они считают меня твоим возлюбленным?

– Это все добрый граф Раймон, – сказала она, – я попросила взять меня с собой, так как слышала, что кое-кто, кого я ищу, почти наверняка будет биться при Эль Икаб, и он с южной проницательностью решил, что у девы нет другой причины разыскивать рыцаря, – Лепесток Ветра вздохнула. – Вот любопытно! Иногда мне кажется, что головы добрых рыцарей юга только этим и забиты. Любовь, страдания любви, радости любви, и все в таком духе. Они могут говорить об этом часами. Но руки у них по локоть в крови, как и у самых угрюмых северян.

Мне стало не по себе – словно она мимоходом смогла заглянуть и в мою голову, и я поторопился спросить:

– Но какова же истинная причина? Ведь ты, кажется, много обо мне знаешь, и действительно искала меня. Зачем?

– Хотела взглянуть. Поговорить при случае. Вот смотри, – она развернула тот свиток, что я видел раньше. – Умеешь ты читать по-латыни? Или перевести для тебя?

– Умею.

Латынью я бы не обошелся. Там были записи на арабском и греческом, а еще знаки, которые я не мог не только прочесть, но даже и узнать. Записи чередовались в непонятном для меня порядке, словно хор, звучащий вразнобой. Были там и чудесные рисунки, и я стал читать наугад, прямо под одним из них.

* * *

Речь шла о гарпиях – полу женщинах-полуптицах, обитающих в скалистых горах по берегам реки Ирис. Сказано было, что хоть гарпии и имеют человеческие черты, но все повадки их, сообразительность и свирепость больше напоминают диких обезьян. Подробно описывались эти повадки и облик гарпий: серые с темными полосками перья, кожа очень белая (оттого что гнездятся полу птицы в пещерах) и большие черные глаза. Гарпии – хищницы, основная их пища – змеи, грызуны и птицы. В плохие времена не брезгуют и падалью. Но крупная особь может утащить собаку или овцу, да и людям следует опасаться их когтей.

Из-за этого, а еще потому, что гарпии распространяют нестерпимую вонь, края близ их гнездовий заселены мало. Однако в начале весны пастухи из окрестных селений пригоняют туда стада. Это можно счесть неразумным, если не знать, что в апреле у гарпий начинается брачный период. Они спускаются с гор, и, завидев человека – мужчину, не стремятся напасть, как обычно, а начинают игриво гримасничать и верещать. Как ни странно, пастухи охотно вступают в сношения даже с самыми злобными и безобразными из них.

Далее была заметка на арабском:

наблюдающий (так и было сказано – наблюдающий) сетовал, что, будучи женщиной и не имея возможности приблизиться к гарпиям, не может выяснить, как устроены их половые органы – как у человека или как у птицы. Убивать гарпию для этого наблюдающий счел недопустимым. Упоминалось еще и о том, что похотливые мужчины нередко совокупляются с утками, поэтому сам факт соития гарпии и человека никоим образом не прояснял вопроса о строении вышеупомянутых органов. Расспросить пастухов не представлялось возможным, ибо нравом они столь же дики, как их крылатые подруги, и потому, скорее всего, попытаются напасть на наблюдающего, а избивать пастухов до полусмерти ради простого разговора наблюдающий не намерен.

Наблюдающий выражал искреннюю надежду, что на эти вопросы со временем ответит наблюдающий-мужчина.

Все это настолько было в духе Лепестка, что мне показалось – вот, строчка за строчкой, я слышу ее голос, одновременно веселый и спокойный, словно речь идет о вещах совершенно обычных— о том, что вода мокрая, а небо голубое – и меня одолел неудержимый хохот.

– Что с тобой? – услышал я ее голос, на этот раз живой и настоящий, – Там же нет ничего смешного. Послушай, у тебя откроются раны, если будешь так хохотать! Тебя что, ударили и по голове? А я проглядела? Дай-ка посмотреть…

Не в силах вымолвить ни слова, я лишь отвел ее руки, и, едва отдышавшись, продолжил читать:

… двенадцать суток спустя гарпия откладывает два-три пестрых яйца. Яйца, покрытые крупными пятнами, из гнезда выбрасывают. Наблюдающий соорудил под скалой хитрую сеть-ловушку, благодаря чему удалось заполучить одно такое яйцо невредимым. Через шесть недель из него вылупился птенец. Мальчик. Половые органы у него были устроены так же, как у человека. Следовательно, можно предположить, что и у самок тоже.

Наблюдающий назвал мальчика Айдар, и вынужден был прервать наблюдение.

– Ты что же, – спросил я, давясь от смеха, – и в самом деле, высиживала яйцо?

– Высиживала? Нет! – возмутилась Лепесток. – Я носила его за пазухой. Так гораздо удобнее. А что?

– Ничего, – сказал я и снова разразился хохотом.

– Да что ж с тобой такое? – она отняла свиток, а потом вдруг резко хлопнула меня ладонью по лбу.

Больше повинуясь привычке, я перехватил ее запястье.

– Хорошо. Перестал, – сказала она, не пытаясь высвободить руку. – Смотри-ка, у тебя открылась рана на груди. Вот уж не думала, что ты из тех, кому суждено умереть от смеха.

Я взглянул на повязку – по ней медленно расплывалось кровавое пятно.

– И пусть, – сказал я, закрывая глаза, и предоставляя Лепестку делать все, что она сочтет нужным. – В жизни своей так не веселился. Скажи мне, сколько времени ты провела там, у скалистых гор, на берегу реки Ирис?

– Шесть месяцев.

– Зачем?

– Наблюдение – основа знания.

– Что стало с тем мальчиком-птенцом?

– Он живет в доме моего друга, ученого из Исфахана. Уже год и восемь месяцев. Я слышала, он здоров.

– Обо мне ты тоже напишешь в своем свитке?

– Конечно. Ответишь на вопросы?

– Да. Если позволишь еще почитать.

– Ни за что.

Я открыл глаза, посмотрел на нее и сказал:

– Обещаю, что не буду смеяться.

4

Я солгал.

Я смеялся над историей о рыцаре-оборотне, который, по просьбе дивной мадонны Лепестка, настиг и укусил волка, чтобы проверить, перекинется ли тот человеком при полной луне.

Я смеялся над историей о деве и единороге. Вопреки широко распространенному заблуждению, говорилось в записи, пение девственницы не усмиряет ифрикийского единорога, а, напротив, приводит в ярость. Животные эти весьма опасны и резвы, но, к счастью, подслеповаты, и можно спастись от смерти, просто отступив в сторону с пути разъяренного единорога. Однако они и упрямы – нападают снова и снова, даже если дева перестала петь. Видом своим единороги больше напоминают слона, чем лошадь. У них толстая серая шкура, и ноги, похожие на колонны, с тремя широкими копытами. Ушки маленькие. Рог растет из носовой кости. Бывает, что рога два, и только в этом случае второй, малый рог, растет из лобовой части черепа. Единороги исключительно травоядные, питаются листьями и молодыми побегами кустарников. Дева имеет возможность описать это во всех подробностях, поскольку единорог загнал ее на дерево, где она вынуждена была провести около шести часов. По прошествии этого времени гнев единорога угас, и он удалился.

Я видел ифрикийских единорогов и легко мог представить, как Лепесток Ветра с самым серьезным видом поет любимую свою песенку под самым носом, а вернее, устрашающе острым рогом этой огромной твари, а после улепетывает, подхватив полы темно-синего халата. Как мелькают ноги в мягких кожаных сапожках, как рассыпается множеством змеек-косиц узел на затылке. Я представлял себе это – и смеялся.

Мне было жаль, что сам я могу поведать дивной мадонне Лепесток мало забавного, да и просто полезного. Но она расспрашивала, настойчиво и неотступно, о том, где я родился, и как я рос, и что я помню, и каждая мелочь, казалось, была для нее ценнее небесно-голубой иранской бирюзы, и я рассказал ей даже то, о чем предпочел бы не вспоминать никогда.

– Я родился на острове, омываемом тремя морями, и провел там тринадцать лет. Говорят, мой отец был царем и так ненавидел женщин, что женился на скале. Говорят, моя мать была царицей, такой похотливой, что совокуплялась с быком. Я не знаю, что из этого правда, да и знать не хочу.

Помню же я лишь тьму. Запах сырой земли и камня. Не было ни часов, ни дней, не было времени – только тьма, и я все плутал бесконечными коридорами смерти, все искал ворота ада. Ворота из ада. Я не знал ничего, кроме тьмы, но твердо знал – мне там не место.

Изредка во тьме появлялись люди. Они кричали. Некоторые, крича, набрасывались на меня, некоторые убегали с криком. Первых я убивал, вторых не преследовал. Но они всегда возвращались, и, крича, набрасывались на меня. Из ада не было другого выхода, кроме смерти. Так они думали, и так думал я – но продолжал искать.

– Не думаю, что дело в жестокости, – сказала Лепесток, как всегда спокойно, с легкой улыбкой. Но она отложила перо, и сжала мою руку своею, покрытой чернильными пятнами рукой. – Думаю, дело в страхе. Страх – темница души, страх убивает сострадание, заглушает голос совести. Твои родители – или те люди, что заточили тебя – они просто… боялись.

Я равнодушно пожал плечами:

– Гроссмейстер продержался в схватке со мной около четверти часа. Один. Без оружия. Во тьме. Я помню разодравший тьму запах крови, а значит, я достал его раз или два. Но он продолжал говорить – со мною, почти не понимавшим человеческой речи. Голос его звучал спокойно, как твой, дыхание не сбивалось ни от ярости, ни от… страха. Он говорил, ускользая от меня, уворачиваясь, швыряя меня на камни. И через четверть часа я раздумал убивать его, и последовал за ним. Пятнадцать минут против тринадцати лет. Что ты об этом думаешь?

– Значит, ты все еще сердишься на них?

– Сержусь? Я их даже не знаю. И знать не хочу. И не знаю, чем еще могу быть полезен тебе, мадонна. Это все, что я помню.

Две ласточки стремительно бросились с утеса в небо, как в море, и заскользили под облаками. Вдалеке можно было уже различить очертания горы Фавор, а слева от дороги мелькали сквозь листву бескрайние лавандовые поля, нежно-лиловые, будто утреннее небо прилегло отдохнуть на землю, пока над миром царит дневное, царственно-синее.

Лепесток Ветра тронула меня за плечо.

– Расскажи, что ты любишь. Что ты любишь есть? Я слышала, ты пожираешь тела убитых врагов, но ведь это выдумки. Да? Думаю, ты питаешься вегетарианской пищей…

– Я тебе не корова! Я питаюсь… обычной пищей. Как все. Я солдат и неприхотлив. Но говядины, по очевидным причинам, стараюсь избегать…

Она наклонила голову, чтобы скрыть улыбку, и снова стала допытываться:

– Но что же ты любишь, олзо хубуун? Даже солдаты что-нибудь да любят! Так что это? Яблоки? Луковая похлебка? Булочки с корицей? Щербет?

Я растерялся. Я никогда ни о чем таком не думал, и не представлял, как ей ответить, и тоска больно ужалила мою душу. Почему? Я и сам не знал.

– Ты не любишь спать, и ты не любишь есть, – сказала Лепесток Ветра. – Так что же ты любишь? Может быть, убивать?

– Что значит олзо хубуун? – спросил я с горечью. – Кровожадное чудище? Жестокий убийца? Опасная тварь? Так будет написано в твоем свитке? Тебе все равно, что я такое? Ты видела и пострашнее? Ты ведь путешествуешь по миру, изучая чудовищ, как я, и тебя ничем уже не испугать и не удивить?

Она негодующе, как норовистая лошадь, тряхнула головой. Серьги ее качнулись, зазвенели.

– Это значит – найденыш. Я нашла тебя на земле, будто цветок или монетку, потому и зову тебя так. Хорошо, что я отыскала тебя прежде, чем вся твоя кровь ушла в землю. Да? И у меня есть другие записи. Не только о… чудищах. Я пишу о городах, в которых побывала, и о блюдах, которые отведала. О погоде. О дорогах. О ремеслах и мастерах. Обо всем. Будь ты бабочкой или редким клинком, цветком или истинным чудовищем – я написала бы все равно. Не сердись на меня, Астерий, дитя тьмы и звезд. Я не желаю тебе зла.

Глаза ее сияли, как звезды во тьме. Мне нравился ее взгляд, и решительный, и нежный, и то, что она всегда открыто смотрит в глаза собеседнику, когда говорит. Гнев мой отступил, горечь схлынула, и я сказал:

– Я не люблю убивать. Я люблю… побеждать? Мне нравится упражняться с оружием, бороться, бегать и плавать. Я люблю чувствовать свою силу. А еще… Я люблю солнце. Я очень люблю солнце, дивная моя мадонна Лепесток, вот что я люблю больше всего на свете! Солнце, – и я вздохнул с облегчением, будто снова вырвался из лап смерти. Из тьмы. Почему – я и сам не знал.

– Хорошо, – кивнула она, и снова взялась за перо. – Так и запишу. Не любит убивать и булочки с корицей, но очень любит солнце. Да?

* * *

Она дала мне те, другие свитки, в кожаных футлярах, помеченных ее клеймом – три лепестка, заключенные в круг. Их было семь, и в них говорилось о чем угодно – о цветах, о бабочках и о редких клинках. О красотах Иерусалима и Тегерана, и о том, что бедуинские шейхи, несмотря на благородный вид, коварны, как змеи и обидчивы как дети. Что ласточкина трава помогает при помутнении глаз, а топаз подходит для гадания по воде, и что самка вонючего барсука может охранять тушку павшего самца до четырнадцати дней – хотя, по правде, и живой-то вонючий барсук мало на что годится.

Я видел и Тегеран, и Иерусалим. Я бывал даже на далеких островах, где водятся вонючие барсуки, но ничего этого не знал. Я ничего не знал о жизни, там – за чертой смерти, которую проводил раз за разом. Гроссмейстер подарил мне солнце. Может быть, оно ослепило меня? Стоило бы увидеть хоть что-нибудь кроме войны, думал я, пока ворота ада снова не захлопнулись за мной.

Летние дни текли неспешно, как дикий мед, и обоз двигался неторопливо. Рыцари, сопровождавшие его, добывали кабанов и косуль, и на долгих стоянках закатывали настоящие пиры, пожирая дичь, приправленную тимьяном и базиликом, но, по большей части, разговорами – о великолепных соусах, винах и виноградниках. С одинаковой легкостью болтали они о женщинах и лошадях, о войне, терзающей их страну, уже называемую Утраченным Королевством. О сражениях и битвах рассказывали, искусно приуменьшая пережитые опасности, выставляя их в нелепом и комическом свете, или безудержно хвастаясь – что тоже вызывало смех. В чудовищном южном выговоре, как в тумане, терялся для меня смысл почти половины слов, но я слушал внимательно. Я учился быть легкомысленным. Я запоминал названия соусов, и вин, и сортов винограда, надеясь когда-нибудь их отведать. Я слушал пение птиц в сумраке ветвей, шорох листвы. Вдыхал прозрачный запах жимолости и лаванды, растущей на горных склонах. Я учился жить.

Я и сам стал расспрашивать Лепесток Ветра – о том, где она родилась, как росла, не скучает ли по дому в своих бесконечных странствиях.

– У меня никогда не было дома, – сказала она, – если ты имеешь в виду каменный дом, из которого можно уехать, а, вернувшись, найти его на прежнем месте. Мой народ кочует по степи и живет в юртах – красивых белых юртах, но, если можно считать домом степь – то почему бы не считать домом весь мир?

– Но разве тебе не страшно? – теперь допытывался я. – Ведь ты… такая маленькая, и бываешь в столь опасных местах, совсем одна, и защитить тебя некому. Не лучше ли жить в каменном доме? Жить с кем-нибудь, кто заботился бы о тебе?

– Мое ремесло и кормит, и защищает меня. Даже самые добрые рыцари иногда хотят жить больше, чем убивать, – Лепесток улыбнулась. – Но, знаешь, однажды я гостила в каменном доме, который пришелся мне по душе. Он стоял на берегу лагуны, и в прозрачных водах ее парило отражение прекрасного белого города, и даже зной Аравии бессильно опускал сияющий свой меч перед прохладой, что дарило море. В доме была библиотека, огромная, полная книг и свитков. Я просидела там три дня и чуть не умерла от голода – не могла оторваться от этих книг, этих свитков, – она рассмеялась, и покачала головой. – Мне не хватило бы и жизни, чтобы прочесть их все. Может быть, я хотела бы такой дом, на берегу моря. Но не сегодня. И не завтра. Так, когда-нибудь.

Прохладная южная ночь была синей, а не черной. Луна цвета золота и меда медленно плыла в прозрачных облаках, и обоз готов был отправиться в путь. В этих краях предпочитали путешествовать так же, как в пустыне – с раннего утра и до полудня, а потом с вечера до поздней ночи, стараясь переждать, по возможности, дневную жару. Но здесь, в отличие от пустыни, были тенистые леса и рощи.

– Спи, Астерий, не бойся, – мягко сказала Лепесток, протягивая мне чашу со сладким маковым отваром. – Сегодня твои кошмары отступят. Тебе надо поспать, ведь сон – лучший лекарь.

Сама она каждую ночь спала, свернувшись как кошка, у моих ног. Я не знал, меня ли оберегала она от добрых рыцарей юга, или их охраняла от меня, но мне нравилось видеть ее спящей. Мне нравилось видеть ее, ведь она могла проводить со мной не так уж много времени – добрый рыцарь Жерар, отступник и отравитель, да и другие раненые, ожидали от нее помощи.

Я смотрел, как она разъезжает вдоль обоза на своей гнедой арабской лошадке, ловко перебираясь прямо из седла то на одну телегу, то на другую, как рыцари-стражники наперебой стараются услужить ей. При любом удобном случае за нею следовал ло Рос. Закинув ногу на холку коню, и положив на колено лютню, он распевал свою новую канцону – о трех слепых сестрах, Судьбе, Любви и Смерти, и об их посланце – жестоком крылатом мальчишке, пускающем стрелы наугад. Вопреки всем его посулам, канцона вышла печальной, но такой прекрасной, что ее охотно разучивали и другие.

Даже я, ничего не знавший о любви, чувствовал странную боль в сердце, когда слышал ту песенку. Впрочем, стрела, поразившая меня, была самой обычной, и прошла совсем близко от сердца – так говорила Лепесток. Может быть, дело было лишь в этом.

Де Борнель же прислал мне в подарок полдюжины рубашек, штаны и ремень (как нарочно – бычьей кожи) с запиской: надеюсь никогда больше не увидеть вас голым, и быстрее поправляйтесь, чтобы я мог, наконец, убить вас. Кажется, мы подружились – хотя прежде у меня не было друзей, если не считать таковыми Гроссмейстера и Лепесток Ветра. Только эти двое, зная обо мне всю правду, говорили со мной и не боялись меня.

* * *

На дневных привалах, когда возница наш всецело занят был лошадьми, или сладко дрых, растянувшись где-нибудь в тени, Лепесток старалась выкроить время, чтобы побыть со мной, и побеседовать без помех.

Осматривая мои раны с восхищенной улыбкой, с которой другая глядела бы на пестрые ленты или шкатулку, полную побрякушек, она сказала:

– Твое тело обладает удивительным даром к восстановлению! Если бы я не знала, когда именно ты был ранен, то сказала бы, пожалуй, что с тех пор прошло не меньше трех недель. Знаешь ли ты, что некоторые ящерицы и осьминоги могут восстанавливать утраченные органы?

– Даже дети знают об этом, – снисходительно проворчал я.

– Вот любопытно! А если тебе оторвать руку или ногу…

– И ничуть не любопытно.

– Прости, прости! Я и не собиралась делать ничего подобного, – Лепесток Ветра подняла раскрытые ладони, но, так как я все еще хмурился, быстро предложила. – Хочешь пить? Хочешь есть? Хочешь…

– Я хочу еще один. С этим я закончил, – и я протянул ей свиток, который дочитал утром.

– Но больше нет. Этот – последний.

Я поддразнил ее:

– Не много же ты повидала.

– Я оставляю их – где придется и кому угодно. Ведь нет смысла писать это, если никто не будет читать. Да? Иногда они оседают в библиотеках, а иногда путешествуют дальше, чем я – поэтому я заказываю футляры из такой прочной кожи. Знаешь, однажды в Шаббазе мне пытались продать мой же свиток, расхваливая его как полезнейший трактат по медицине. Вот было весело! – и она улыбнулась, склонив голову к плечу. – Эти я собиралась оставить в крепости, но, если хочешь, и ты можешь увезти с собой один или два.

– Увезти? – ошеломленно переспросил я.

– Мы будем в замке через пару дней. Не думаю, что тебе стоит задерживаться там надолго. Если тебя кто-нибудь узнает, – Лепесток Ветра вздохнула, – ты… нет, вы все непременно натворите бед. Да?

Почему-то эта простая мысль – что мы расстанемся, когда прибудем в крепость, что мы расстанемся так или иначе, даже не приходила мне в голову, и я, в полном смятении, смотрел на нее, почти понимая, что такое страх, о котором прежде столько слышал от других. Сердце мое пропустило удар, и чувство потери, неизбежность которой ничто не могло остановить, затопило его безысходной тоской.

– Ни к чему так огорчаться, – озадаченно сказала Лепесток. – А хочешь… Если хочешь, я могу просто рассказать тебе что-нибудь! Да?

Я молча кивнул, стараясь не выдать ни смятения, ни печали, охвативших меня.

Вернулся возница, стал запрягать лошадей, которых, пользуясь короткой передышкой, пускал попастись на лесной прогалине.

Когда телега тяжело выкатилась на каменистую, все еще пышущую жестоким июльским жаром дорогу, Лепесток Ветра спросила, заглядывая мне в глаза:

– Так о чем же ты хочешь послушать, Астерий? О далеких островах? О крылатых рыбах? О небесном огне? О земляных червяках? Поверь мне, червяков сильно недооценивают, они интереснейшие создания!

Червяки! Это было так похоже на нее. Я бы не удивился, если бы она исписала целый свиток историями из жизни червяков. Невольно улыбнувшись, я сказал:

– Можешь звать меня, как прежде – олзо хубуун. Я рад, что ты отыскала меня до того, как вся моя кровь ушла в землю. Я и правда рад, мадонна, что именно ты нашла меня. И я хочу послушать сказку.

– Сказку? – удивилась она.

– Ты называла меня детским именем, дивная моя мадонна Лепесток, так расскажи мне сказку. Никто никогда этого не делал, и с младенчества я не слыхал ни одной.

– Не так уж и много я знаю сказок, – она нахмурила тонкие брови, задумалась. – Но одну-то, пожалуй, смогу припомнить. Хорошо. Слушай, олзо хубуун. Я расскажу тебе сказку о прекрасном Принце.

В давние-давние времена, давние прекрасные времена, жил Принц, безрассудный, бесстрашный и безжалостный, и был он великим воином, и никто не мог одолеть его – ни честный витязь, ни подлый разбойник, ни целая армия.

Но славился Принц не столько доблестью, сколько небывалой своей красотой. Ликом он был белее драгоценного мрамора, а станом строен как молодое дерево, еще не набравшее всей силы, и сияла его красота, подобно яростному солнцу, привлекая и сердца, и взоры.

Многие девы, прекрасные и достойные, желали его любви, но Принц любил только битвы, и лишь звон оружия прельщал его, лишь победа в бою была для него искушением. И так проводил он день за днем, год за годом, в сражениях и поединках, но пробил его час, и Смерть за ним явилась.

В разгар битвы вдруг остановилось время, и Принц застыл, увидев деву, следующую за ним верхом на черном длиннорогом быке. Волосы ее были темнее ночи, лицо бледнее луны, а глаза ярче звезд. В руке у нее был не меч и не лук, а серебряный серп, и дева эта была его Смерть.

И, приблизившись к нему, посмотрела Смерть на Принца, и увидела, как он красив, как сияет небывалая его красота, и отвела взор свой, опустила серебряный серп, и пощадила Принца ради его красоты.

Время пошло своим чередом, и закипела битва, и отступилась Смерть, пропала с глаз, только Принц так и не мог двинуться с места, не в силах позабыть деву с волосами темнее ночи и лицом бледнее луны. И победа была ему не в радость, и звон оружия не прельщал его, ибо сердце его более ему не принадлежало, сердце его попало в плен, и томился он от жестокой тоски.

И, вернувшись в свое королевство, призвал Принц всех своих астрологов, и спросил их, кто та дева с серпом серебряным, и как бы ее отыскать. Долго гадали астрологи, совещались с луной и звездами, совещались друг с другом, но так и не смогли ему ответить. Тогда призвал он великого ученого и звездочета Абу Рейхана и спросил у него.

И сказал ему Абу Рейхан, звездочет и ученый:

– Не ищи ее, эту деву, ибо это Смерть твоя, и, раз сама Смерть отступилась от тебя, не посмела заглянуть в твои глаза, погасить пламя жизни своим холодным взором, быть тебе великим воином, не знающим поражений, неуязвимым и непобедимым.

– Я и так великий воин, не знающий поражений, – ответил Принц, отослал великого Абу Рейхана с подарками, а всех астрологов изгнал с позором, и загрустил, закручинился, желая лишь одного – увидеть еще хоть раз ту прелестную деву – Смерть, и размышляя, как бы ее отыскать.

Но недолго он грустил, кручинился. Вот созвал Принц свое войско, сел на коня, белого, как заяц, прекрасного коня, и отправился на север. Лучше, чем любой звездочет или ученый Принц знал, где следует искать деву Смерть – в пламени битв, в крови сражений.

Итак, Смерть оставила его, пощадила, отступилась от него, но Принц, очарованный, не в силах позабыть ее, все искал с нею новой встречи.

И сражался он день за днем, год за годом, не зная поражений, и вел свое войско, захватывая все новые земли, города и селения, проливая реки крови, и принося неисчислимые беды. И пал под ним его прекрасный конь, белый, как заяц, и солово-золотой, прекрасный, как солнце, конь, но даже тень смерти не коснулась Принца. Был он неуязвим и непобедим, прекрасный Принц, бесстрашный, безрассудный и безжалостный, и одно его имя внушало людям ужас. Но все было тщетно, Смерть свою он так и не смог повстречать.

И вот однажды на пути своем сокрушил он маленький народ, одолел маленький степной народ, от которого не было никому ни вреда, ни пользы. Никого не осталось от того степного народа, ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, все полегли, но и тут Принц не нашел своей Смерти. И только собрался он отправиться дальше, как увидел, что по выжженной степи идет к нему девочка лет семи-восьми, а на руке у нее сидит золотой сокол. И только собрался Принц отправить своих гулямов убить ту девочку и принести того сокола, как сокол сам порхнул к нему на руку и заговорил человеческим голосом.

– Дух шамана говорит с тобою, глупый Принц, – сказал сокол, – я умираю, и сил у меня не много, так что слушай внимательно – повторять не буду. Ты истребил мой народ, маленький степной народ, от которого не было никому ни вреда, ни пользы, и он исчез, но я не хочу, чтобы и память о нем исчезла. Народ мой жил в черных телегах, в белых юртах жил мой народ. Промышлял скотоводством и звероловством, письменности не знал, договаривался на словах, а давши слово, никогда ему не изменял. Со времен далекой древности на языке нашем говорят, но не пишут, и нет у нас ни свитков, что хранили бы предания и родословные, ни молитвенных книг. Шаманы хранят эти знания, и передают от старшего к младшему, как умилостивить богов, как усмирить непогоду, и как исцелить болезнь. Дитя, что стоит перед тобой, эта девочка, дочь кузнеца – последняя из нас, кто знает все о богах и героях, о капризах духов и повадках зверей, помнит предания наши и имена наших предков. Сохрани ей жизнь, а взамен я научу тебя, как найти ту, что тщетно ищешь ты день за днем, год за годом.

– Будь по-твоему, говорящий с богами, – ответил Принц, – научи меня, и я сохраню жизнь этой девочке.

– Поклянись, – потребовал сокол.

И Принц клялся жизнью своей и честью, удачей и богатством, доблестью и красотой, но сокол лишь смеялся в ответ.

– Хорошо, – сказал Принц, – я устал от клятв. Сделаем так. Я отправлю это дитя в далекий город, столицу наук, к ученому и звездочету Абу Рейхану. Он обучит ее читать не только по звездам, он обучит ее чтению и письму на восьми живых языках и двенадцати мертвых, он научит ее тому и этому, и тогда она сможет записать все, что знает о богах и героях, о капризах духов и повадках зверей, предания ваши и имена ваших предков, и так память о твоем народе не исчезнет, а приумножится, разлетится по свету, как лепестки ветра. Клянусь тебе в этом своей Смертью.

И Сокол согласно склонил голову, и тотчас ту девочку посадили на коня, прекрасного бархатисто-черного коня, в богатое седло, изукрашенное золотом и серебром, и двенадцать визирей, двадцать воинов, и сорок невольников сопровождали ее на пути в далекий город, к великому ученому и звездочету Абу Рейхану, исполняя клятву Принца.

Тогда лишь сокол расправил крылья, и заблистали на солнце золотые перья его, а желтые глаза разгорелись жестокой радостью.

– Глупый Принц, – сказал он. – Та, кого тщетно искал ты день за днем, год за годом, разжигая пламя битв, проливая реки крови, всегда следовала за тобой. Разве трудно было догадаться, глупый Принц, убийца бесстрашный, безжалостный и безрассудный? Любил ты ее крепко, был ей и верным другом, и расторопным слугой – могла ли Смерть покинуть тебя такого? Погляди за свое левое плечо, она и сейчас рядом с тобой.

Вне себя от радости, оглянулся Принц, глупый, прекрасный Принц, и так встретил свою Смерть.

Ветер принес запах лаванды, такой сильный, что и сам ветер казался лиловым. Первый раз в жизни я слушал сказку, и мне нравилось думать, что Лепесток Ветра сочинила ее нарочно для меня. Я спросил:

– Та девочка, дочь кузнеца – это ты?

– Даже если тебе понравилась сказка, ты все же слишком взрослый, чтоб вот так принимать все на веру, – она по-кошачьи склонила голову к плечу и серьги ее негромко зазвенели. Мне захотелось потрогать их, и теперь я легко мог бы это сделать – но не решился. Наверное, я молчал слишком долго, и она, не дождавшись ответа, продолжила: – Кто знает, сколько у ветра лепестков? Может, и я, а может – и нет. А может, это ты – тот принц, что искал свою смерть?

– Уж кто-кто, а я в принцы не гожусь.

– Разве нет? Говорили, что твоя мать была царицей. Или отец был царем?

– Говорили, моя мать была скалой. Или отец был быком. Разве нет?

– Все равно, – она качнула головой, и серьги ее заплясали, зазвенели громче. – Ты, да и любой из этих добрых рыцарей – все вы влюблены в свою смерть, и, сколько бы я ни возвращала вас к жизни, ищете с нею встречи, день за днем, год за годом. Вот любопытно! Я видела волны далеких морей и пески пустыни. Дворцы из яшмы и порфира, и хижины – ты не поверишь! – из навоза. Я видела людей с кожей черной, как ночь, и бледной, как лунный свет. Обычаи их разнятся, как и облик, и, кажется, не найти двух похожих, ведь даже рожденные близнецами отличаются привычками и нравом. И есть лишь одно, что является общим для всех.

– Что же это? – спросил я.

– Жажда крови. Черные ли, белые или желтолицые, они не умеют жить в мире. Как думаешь, почему люди веками убивают друг друга – из ненависти ли, ради любви – и не могут обойтись без войн?

– Я не знаю. Я не человек, – так я тогда ей ответил, и отвел глаза. Я смотрел на горы, исчезающие в далеком тумане, на верхушки буков, дубов и каштанов. На чистое синее небо, которое даже я не мог бы запятнать кровью. На любимое мною солнце. На все приближающиеся очертания горы Фавор, и сердце мое терзалось жестокой тоской. Что мне делать? Что сказать ей? Неужели мы расстанемся так же легко, как встретились? Неужели мы расстанемся так скоро?

Из гущи листвы шарахнулась вдруг стайка птиц, и, будто ударившись о небо, резко сменила направление, и понеслась вдаль, к туманным горам.

Я услышал, как всхлипнула Лепесток Ветра, и удивился, что дева такой солнечной силы может расплакаться от своих же слов. Я обернулся, намереваясь сказать ей что-нибудь глупое и веселое, скорее, в духе ло Роса, чем де Борнеля, и увидел, как между грудей ее выходит острие стрелы.

5

Еще мгновение Лепесток Ветра смотрела прямо перед собой удивленным и словно бы радостным взором – брови и уголки губ чуть приподняты, глаза распахнуты так широко, что я мог видеть отражение неба в ее зрачках – затем изо рта ее выплеснулась черная кровь, она покачнулась и рухнула на меня.

Щека ее прижималась к моей груди, пальцы, еще теплые, касались моей шеи. Острие стрелы, поразившей ее, оцарапало мне кожу, и кровь наша перемешалась.

Время застыло, завязло, исчезло, и я увидел будущее, которое никогда не наступит с такой неодолимой ясностью, словно и в самом деле мог вспомнить каждый миг.

Обнимая за плечи дивную мою мадонну Лепесток, я вдруг понял, как сильно желал и любил ее. Как хотел, чтобы она засыпала, прижимаясь щекой к моей груди, и просыпалась, касаясь моей шеи тонкими пальцами. Мог ли я построить для нее каменный дом на берегу моря? Оберегать ее в пути? Увидеть диковинные города? Волны далеких морей и пески пустыни? Познать чудеса странствий? Жить долго и счастливо? Могла ли и она полюбить меня?

Кто знает?

Она была мертва, и горячая кровь ее остывала, смешавшись с моею.

Небо, высокое синее небо качнулось над нами, и время с грохотом помчалось вскачь. Я услышал рев битвы и звон оружия. Кони понесли, и телега, чуть не разваливаясь, подпрыгивала на ухабах. Я подумал, что лошади испугались атакующих, и осознал, что перекинулся, лишь когда увидел безмерный ужас в глазах возницы, обернувшегося ко мне. Глупый виллан заорал, бросил вожжи и спрыгнул с бешено вихляющей телеги, неумело, неловко покатился к обочине, и, кажется, свернул себе шею, ударившись о дерево.

Кони, визжа, все рвались вперед. Телегу сильно занесло, и она пошла юзом. Меня подбросило, вышвырнуло прочь. Перевернувшись с усилием, как выскочившая из воды рыба, я опустился на землю, твердо упираясь копытами и пальцами правой руки, левой же удерживая тело мертвой моей возлюбленной.

Прямо перед собою увидал я конного арбалетчика. У него даже хватило храбрости выстрелить, но рука его дрогнула, и болт ушел в сторону. Я настиг храбреца в два прыжка, вырвал арбалет, им же разнес ему голову, и пошел поискать какое-нибудь тихое место, где мог бы оставить пока Лепесток Ветра.

Я шел сквозь кипящую вокруг битву без гнева, только усталость, как после двух-трех бессонных ночей, донимала меня, да еще горели веки, будто кто сыпанул песка мне в глаза. Равнодушно обходил я дерущихся, равнодушно смотрел на них, словно досужий зевака, пробирающийся сквозь рыночную толпу. Разбойники не посмели бы напасть на воинский обоз и сперва я решил, что это какой-нибудь отбившийся от своих отряд альмохадов. Но это были псы лАмори, который год уже терзавшие сердце юга, и вознамерившиеся, как видно, безнаказанно поживиться боевыми трофеями южан. Мне было все равно.

Наивно было бы думать, что и до меня никому не будет дела. Меня заметили, отовсюду доносились крики изумления и ужаса. Как обычно. А едва спустившись к старому, громадному платану, растущему у обочины, я услышал топот копыт за спиной. Пятеро или шестеро преследовали меня, один вырвался вперед. Сталь со свистом рассекла воздух, но я легко уклонился от удара, и меч задел лишь ствол дерева, рассыпая щепки.

Им следовало просто расстрелять меня из арбалетов, этим недоумкам. Могло и получиться. Но нет. Разве упустит рыцарь случай сразиться с чудовищем?

Распрямившись во весь рост, я смотрел на всадника, который никак не мог развернуть коня для новой атаки. Нервный арабский жеребец визжал и скалился, поднимался на дыбы, не желая более ко мне приближаться. Я оглядел и других всадников. Лошади под ними были, по большей части, хороши, но не боевые тяжеловесы, а обычные, верховые. Скорее всего, на обоз напали просто по случаю.

Когда всадник все же совладал с конем и направил его ко мне, я крикнул:

– Дай мне еще пару минут, дровосек. Не гневи богов. Видишь – с девушкой прощаюсь?

Но дуралей этот с помятым, забрызганным кровью ведром на голове занес меч и ринулся вперед. Я опустил Лепесток Ветра на землю, закрыл ей глаза, оставил ее там, у платана, и, шагнув ему навстречу, приветил коня ударом между ушами. Всаднику же врезал в живот так, что он вылетел из седла. Я ободрал костяшки пальцев о его кольчугу, и внезапно эта ничтожная боль пробудила мой гнев. Ярость, отчаяние, неизбывное горе захлестнули меня, и я взревел, закинув голову, зарычал, как тысяча псов.

Вспышка молнии прорезала небо – ясное синее небо. Громыхнул гром, и от далеких гор поползли черные тучи.

Подхватив оглушенного коня, я швырнул его в тех, других, что уже спешили ко мне, своей смерти. Мелькнули в воздухе панически бьющие копыта, белое, беззащитное брюхо, послышался пронзительный визг, вопли гнева и боли, омерзительный хруст костей. Началась свалка, и я пошел на них, копошащихся в пыли, а за мною покатилась гроза.

Длиннорогий бог, или кто-то еще, там, в небесах, распростер надо мною тьму, чтобы битва была еще страшнее. Ворча и ворочаясь, мрачные тучи наползали на небо, клубились дымной тьмой, иногда,

словно в насмешку, пропуская яркий солнечный луч, но тотчас же снова смыкаясь мороком, грозным, тяжелым мороком, нависающим так низко, словно небеса решились все же обрушиться на землю. Ветер рвал листья с деревьев, ломал ветки, и белые молнии змеились по свинцовому подбрюшью туч.

Замахнувшись турецкой шипастой булавой, ко мне устремился рыцарь с нашитым на бригантину крестом. Я просто оторвал ему руку, перехватил булаву, ударил следующего по темени, так, что вбил его топхельм по самые плечи, упал на землю, той же булавой переломал ноги коню, перекатился, и, упираясь ладонями, лягнул копытами под грудь другую лошадь.

Встав на ноги, охлестывая себя хвостом по бокам, я снова взревел, вытянув шею – и эхо грома, прокатившись по небу, ответило мне.

Битва разгорелась с новой силой, и добрые рыцари юга, оставшиеся в живых, кидались на меня с той же отчаянной яростью, что и ненавидимые ими северяне, кидались, как гончие на вепря, и я расшвыривал их, как вепрь расшвыривает псов, убивая и калеча, и воздух оглашали их жалкие и жалобные вопли. Будь жива Лепесток, ах, будь жива дивная моя мадонна Лепесток, она сумела бы убедить хоть южан отступиться, спастись, увела бы обоз к крепости на горе Фавор. Но она умерла и некому было образумить их.

В грозовых раскатах, в блеске молний, я вздевал на рога, разрывал на части, пронзал железом и втаптывал в пыль – всех, их всех, пока никого не осталось. Тучи разошлись, так и не пролившись дождем и солнечный свет хлынул с небес, заливая залитую кровью землю, озаряя неподвижные, растерзанные тела, усеивающие дорогу. Я без сил опустился на круп убитой лошади и заплакал – в первый, а может быть, во второй раз в жизни, если допустить, что я, как все, плакал, когда родился.

Она была мертва. Дивная моя мадонна Лепесток была мертва. Отомстил ли я за ее смерть? И кому? Самой жизни? Отомстил ли я за ее смерть? И что толку? К жизни ее это не вернет.

Лучше бы солнце над Эль Икаб стало моим последним. Лучше бы я никогда не видел света, оставаясь во тьме. Я проклял и свет, и солнце, но ничего не случилось. Проклятия мои не имели силы. Солнце все так же светило и одинокий ворон кружил в небе, купаясь в его лучах.

Скоро их соберется целая стая, подумал я, надо торопиться. Хотя торопиться было уже некуда.

Я встал, и пошел, оскальзываясь в крови, кишках и нечистотах, высматривая тот большой платан, под которым оставил Лепесток Ветра. Мне вспомнились слова де Борне ля – «…я сопровождал вашу возлюбленную, когда она искала вас после битвы, и нам пришлось извлекать вас из-под целой горы трупов…» Я увидел де Борнеля. Из левой глазницы его торчал арбалетный болт. Я порадовался, что это не я убил его.

Лепесток лежала там, где я оставил ее, на боку, странно вывернув руки. Косы ее, разметавшись, расходились от головы темными лучами. Тело уже начинало коченеть.

Я подобрал чей-то меч, отыскал большой щит с заостренным концом, положил ее на вогнутую сторону, и понес на щите, как дитя в корзине.

Я прошел через рощу и увидел холм, под которым раскинулся маленький, заброшенный виноградник. Я понес ее к этому холму и, проходя через виноградник, вспомнил, как Лепесток Ветра спрашивала ло Роса – правда ли, что в королевстве Ок за кражу виноградной грозди отрезают ухо?

– Если бы так было, мадонна, – ответил он со смехом, – все мои соотечественники разгуливали бы одноухими, а то и вовсе без ушей. Здесь даже лисы крадут виноград. Жаль, что пора еще не подошла, и я не могу предложить вам отведать этих нежных, розовых ягод, но, когда виноград поспеет – непременно украду для вас гроздь.

Я подумал, что виноград все еще зелен, а ло Рос лежит мертвый, там, на каменистой дороге, вместе со всеми. Я надеялся, что это не я убил его.

Поднявшись на холм, я уложил Лепесток Ветра в желтую, сухую траву, и выкопал могилу – такую глубокую, что и днем из нее, наверное, можно было увидеть звезды. Но закончил я ближе к ночи, когда на звезды нет нужды смотреть из могилы.

Я взял на руки мертвую мою возлюбленную, и спрыгнул в яму. Положил ее на землю и сам прилег рядом, глядя на звезды, парящие в темной, далекой вышине. Монотонно стрекотали сверчки, шелестела листва – быть может, это лисы хозяйничали в винограднике? Пахло так же, как в аду, где я вырос – кровью и тяжелой, земляной сыростью. Я подумал – не отворить ли мне вены, не остаться ли с ней, здесь, навсегда? Просто вернуться домой.

Но ворота Аида все еще стояли настежь, и, глядя на звезды, я подумал, что так ничего и не знаю о жизни. Была ли она так уж прекрасна? Стоило ли мне подняться из могилы, чтобы увидеть диковинные города? Волны далеких морей и пески пустыни? Познать чудеса странствий?

Я ничего не знал и о женщинах. Может, их таких много, там, за воротами? Может, найдется еще хоть одна такая? Для меня?

С этими мыслями я уснул. Снился мне черный бык, идущий по небу. На спине его сидела дева с волосами темнее ночи и лицом бледнее луны. В руке у нее был не меч и не лук, а серебряный серп. Снился мне и белый бык, плывущий по морю. На спине его сидела дева с волосами золотыми, как солнце, и синими как небо глазами. В руках она держала виноградную гроздь. Я всегда любил плавать, и быть живым мне нравилось больше, чем мертвым. Я последовал за белым быком.

Проснулся я около полудня, и увидел лишь одну звезду, пылавшую в небе. Я поцеловал Лепесток Ветра в холодный лоб, прикоснулся, наконец, к ее серьгам – больше уж им не звенеть – выбрался из могилы и, как мог быстро, засыпал ее землей.

Я вернулся к дороге и, поразмыслив, решил похоронить мертвых у холма. Я не чувствовал ни усталости, ни боли, но знал, что силы мои на исходе, поэтому перекинулся и в облике полубыка еще два дня рыл могилы, и носил тела через виноградник. Я пел детскую песенку про гусей, слова которой все же запомнил, но до сих пор не понимаю.

Тэрэхойно

Гэрэйхойно

Хоригаран

Харагалуун

Холуурябаа

Хоригаран

Хонгорхалтаргалуунууд…

Никто не явился за мертвыми, кроме мух, лис и ворон, края эти обожгла война, и они были безлюдны, а до крепости оставалось не меньше двух дней пути.

Их было двести четыре человека, и сто двадцать восемь, без сомнений, убил я. Я мог узнать нанесенные мною раны, как другие узнают свой почерк, да, кроме того, отметины от рогов и копыт ни с чем не перепутаешь. Сто двадцать восемь жизней против одной, а моя все еще оставалась при мне.

Засыпав землей последних, я пересек дорогу и отыскал горный ручей. Несколько часов провел я в ледяной воде, смывая грязь, кровь и трупный запах. От одежды моей не осталось и лохмотьев, бой принял я без доспехов, но, как ни странно, на теле моем не было серьезных ран, кроме тех, полученных у Эль Икаб, хотя местами кожа выглядела так, будто кто-то неумело пытался содрать ее.

Среди обозного скарба отыскал я кое-какую одежду, бейдану в простеньких ножнах, немного денег, мешочек фиников, пару лепешек и все семь свитков Лепестка. Я оделся, поел и ушел, не оглядываясь. В порту Южных Врат сел на первый попавшийся корабль и отплыл на восток.

Я не знаю, что хотел услышать ты о Лепестке Ветра, гастат, но это все, что я могу о ней рассказать.

* * *

Алый моргнул, закашлялся. В глотке у него пересохло, будто это он два часа к ряду рассказывал историю. Астерий же выглядел усталым – будто двое суток к ряду хоронил мертвецов.

Алый достал из корзины последнюю бутылку кислого до слез лимонада и сделал глоток. От мятных листьев лимонад казался холоднее, чем был. Алый вытер губы и протянул бутылку таурану.

Астерий отпил и, не глядя, вернул ее рыцарю. Разлегся на камне, закинув руки за голову, и уставился в небо.

Значит, та женщина мертва, подумал Алый. Та женщина, что заморочила ему голову, сбила с пути. Та женщина, которую Алый собирался подкупить, запугать или даже соблазнить – чтобы она отступилась от Астерия, или Астерий с презрением отвернулся от нее. Но мертвых не победить – таков был и один из девизов Ордена. Умри, но не сдавайся, ибо мертвых не победить.

Она умерла, и Алому даже было немного жаль. Почему-то он ясно мог ее представить – маленькая, ловкая, не знающая страха – как кошка, как бродячая кошка с сияющими узкими глазами. А еще те серьги.

– Кажется, что она лежит на небе так же, как я лежу на камне, – лениво проговорил Астерий.

– Кто?!

– Чайка, – тауран указал вверх. Алый поднял голову и увидел чайку, раскинувшую крылья высоко над ними. Он лег на камень. Спросил, скрывая за насмешкой смущение:

– И что, жизнь на самом деле так уж прекрасна?

– Да.

– А…?

– Нет. Тут я ошибся. Другой такой нет.

– Но почему ты остался здесь? – спросил Алый, перекатившись на бок и подпирая ладонью щеку. – Ты странствовал – сколько – восемь лет? Девять? Зачем ты сюда-то вернулся? Что тебе этот городишко?

Тауран пожал плечами. На руках взбугрились огромные, как валуны, мышцы.

– Просто сошел с корабля. Я так обычно и делал. Не знаю, зачем. Может, хотел навестить ее могилу. А может… Нет, я не знаю. И тогда не знал, потому и засел в трактире на всю ночь. Принадлежал он одному старику, и под утро пропившийся до гроша морячок стал втюхивать трактирщику за выпивку ту малость, что оставалась еще в его мешке. Там был пустяковый браслет из бирюзы, нож с перламутровой рукояткой, и свиток. Свиток в кожаном футляре, клейменном тремя лепестками, – Астерий шумно вдохнул, ноздри его расширились. – Денег у меня было в достатке, я зарабатывал немало, нанимаясь в своих странствиях охранять караваны с шелком, фарфором и пряностями. Я купил у морячка тот свиток. А у старика купил трактир. Вот и все. Дело пришлось мне по душе, я, как выяснилось, люблю готовить и слушать чужую болтовню. И еще – каждый моряк, каждый купец, да что там, каждая собака в этом порту знает, что за свитки с клеймом в три лепестка я плачу по золотому экю. У меня их собралось уже больше двух дюжин. А точнее, двадцать семь. Мне нравится думать… Когда я читаю их, здесь, на берегу моря, мне нравится думать, что она жива. Бродит где-то по свету. Пишет мне письма. Я знаю, что это не так. Я сам похоронил ее, и точно знаю, что она… Что она никогда не вернется ко мне. Что ее больше нет. Но… мне нравится так думать.

Ветер ненадолго стих. Волны улеглись. Несколько черных рыбачьих лодок с поникшими парусами скользили вдалеке по тускло мерцавшему олову вод.

Белое яростное солнце безраздельно воцарилось в небе и от его жара накатывала томная вялость, клонило в сон. Неудивительно, что все южане ленивы, как коты.

– Я повидал немало ужасов, – резко сказал Алый. – И немало натворил. Я солдат. Ты ведь и сам такой же, должен понимать. Не думал, что меня хоть что-то еще может напугать. Но знаешь… Вот так торчать на берегу, дожидаясь писем от мертвой девицы… Это… Это жутко. Да ты просто спятил, полубык!

– Что ты знаешь о любви? – спросил Астерий, взглянув на него из-под полуопущенных ресниц так, будто и в самом деле ждал ответа.

Алый вспыхнул, закусил губу. Отвернулся.

Леди Исола. Ах, как ныло, как болело его бедное сердце, стоило только вспомнить эти тонкие руки и тяжелую грудь, светлые, как утреннее солнце кудри, и большие, темные, будто агаты, глаза. От одного взгляда этих глаз кровь его разгоралась ненасытным греческим огнем. А с какой нежной радостью произносила она его имя!

Он мог бы покинуть Орден и остаться с ней. Навсегда. Жить на берегу северного моря, в замке из угрюмых серых камней, которые в лучах утреннего солнца волшебным образом приобретают нежно-розовый оттенок. Была ли цена соразмерной? Была ли она, леди Исола, ключом от той железной клетки долга и чести, в которую недрогнувшей рукой заточил его Гроссмейстер? Стоила ли она мрачных тайн Ордена? Милости Бога, чье имя не называли? Жестокой радости сражений? Сурового братства?

Нет.

Определенно, глупая корова этого не стоила.

Алый встал. Отряхнул килт. Посмотрел на жмурившегося от солнца – или от удовольствия лежать на солнце? – Астерия. Сухо произнес:

– Мне пора. Братья ждут меня. Что сказать им?

Астерий сладко потянулся.

– Скажи им… скажи, что гнев бога угас. Скажи, чтобы поискали себе другую зверушку для забав. Скажи им, что я хочу жить мирно – ведь я не человек. Скажи им, что в моем трактире превосходно готовят морских ежей. Скажи, что хочешь. Мне все равно.

Глаза рыцаря сверкнули каленой синевой. Холодная ярость омыла его разум. Он знал, что делать – это наглое чудище само его и надоумило. Сегодня же, не всходя на корабль, он испросит дозволения у Белого отбыть в одну из астурийских крепостей. Он проведет там столько времени, сколько потребуется. А потом…

– Я вернусь, – пообещал Алый, – я вернусь к тебе, Гнев Бога, и сумею разжечь твой гнев. Хочу посмотреть, как у тебя отрастает хвост.

Астерий усмехнулся и, не открывая глаз, сказал:

– Иди отсюда, мальчик. Ты заслоняешь мне солнце.

Дорога до мечты

– Может быть, – отвечал Балин, – лучше бы вам было оставаться дома.

Томас Мэлори. Смерть Артура

Говорили, у него каменное сердце.

О нем вообще много болтали, да и сам он не прочь был поразвлечься, распуская о себе самые нелепые и зловещие слухи, а после наблюдая, как дурман этот расползается, опутывая простодушных паутиной страха.

Частенько поминали и матушку его, змеехвостую ведьму из Лузиньянов, от которой (как говорили) унаследовал он холодную драконью кровь, коварство и способности к колдовству, а уж колдовством (куда как просто!) объясняли и смелость его, и редкую удачливость на поле брани. Ах, нет. Природа его смелости не вызывала сомнений, но вызывала немало споров, по большей части, о том, самонадеян ли он до безумия, безумно тщеславен – или просто безумен.

Но в одном все сходились: ничто не могло затронуть его каменного сердца. Ничто человеческое. Ни страх, ни лесть, ни зависть, ни похоть, ни алчность.

Он и сам об этом думал. О камнях, во всяком случае.

Спускаясь в пещеры, полуподземные храмы Ордена, размышлял он о вековых гранитных плитах, спаянных свинцом, о темных каменных сводах, в которых видели древние зодчие свод небесный, о сияющем мраморе, не уступающем прочностью граниту. О тех зодчих, что сотни лет уже гнили в могилах – и силе их мысли, сотни лет державшей камни те надежнее свинца.

О себе не думал. С тех пор, как черный плащ гроссмейстера лег ему на плечи всей тяжестью небесного свода, на это просто не было времени.

Коротко же говоря, и товарищи, и враги страшились его, считая почти неуязвимым. Да, пожалуй, так оно и было.

Но все переменилось в тот день, когда он ее увидел.

Шаги ее были легки. Ах, с каким изяществом ступала она по пескам пустыни – словно шла по воде, и с каждым движением ее, с каждым шагом, его каменное сердце колотилось все быстрее. Прелестное, точеное лицо поражало бледностью (а бледностью в тех краях могли похвастать лишь принцессы, да еще рабыни, драгоценные игрушки халифов). Глаза были голубыми. Он почти уверен – глаза были голубыми, хотя с тридцати шагов (пусть и самых легких) едва ли можно различить цвет глаз (пусть и самых прекрасных).

«Не может быть, – думал он, не в силах отвести от нее взора, – этого просто не может быть!»

Она обернулась, их взгляды встретились. Нежные, чудного рисунка губы исказились в свирепой гримасе, обнажив два ряда острых как иглы, зубов, источавших (как он был наслышан) яд. Блестящие темные косы, обрамлявшие дивное и в злобе лицо, поднялись, зашипели разом (то были змеи). Мантикора хлестнула хвостом и, приникнув к земле, запела, завыла – как труба громогласная, как шамаль, пустынный ветер, как дюжина волков. От этого воя мороз продирал по коже, и даже ярому аравийскому солнцу не под силу было разогнать в крови смертный холод.

Впервые самообладание изменило ему, он коротко вздохнул, невольно приложив руку груди, словно сердце (его каменное сердце) поразила стрела.

Мантикора!

Он видел, как играло солнце на гладких ее боках, покрытых короткой красной шерстью. Как свивался над спиною скорпионий чешуйчатый хвост, увенчанный смертоносным жалом размером с голову младенца. Он видел ее – мантикору! – собственными глазами.

Бога нет.

Так он всегда и думал.

Еще в детстве, гоняя без всякого надзора по лесам, окружавшим замок, забираясь на самые высокие деревья, на отвесные скалы, и глядя не вниз, а вверх, в лазурное небо Пуату, он думал – его там нет. Конечно, нет. Как бы удержался бог в бездонной этой пустоте? Там лишь птицы, тучи и ветер.

И когда дед учил его правильно разнимать оленя, он смотрел на кровавый клубок потрохов, кости, ядра, сердечную жилу и думал: все это слишком нелепо и сложно, так не делают. Если бы кто-то создал это нарочно, то было бы больше и смысла. Даже мельницы устроены поразумнее. И ткацкий станок, и арбалет. Неужели же бог такой болван, что не мог заключить жизненную силу не в кучу склизкой требухи, а в механизм, ясный и простой?

Нигде, нет, нигде его не было, ни в небе, ни в олене, ни в церквях, ни в сердцах.

Бог не помогал и не наказывал, люди сами неплохо справлялись, особенно с последним. Нечего было бояться, но и надеяться не на что.

Позже, когда стал он уже главою Ордена, неверие его лишь укреплялось, он даже слегка презирал всех этих, отравленных надеждой и страхом, желавших отдать себя под покровительство того, кого невозможно одолеть.

По иронии судьбы, среди братьев он славился редкой набожностью – не оттого, что лицемерил, просто каждую минуту, которую только удавалось урвать от дел, от битв, он проводил в храмах. Но где же еще он мог побыть один? Спокойно подумать? Да и думал он вовсе не о боге.

О камнях.

В глупой самонадеянности своей он решил, что постиг все многообразие мира, он был уверен, что все эти истории о богах, героях и чудищах всего лишь враки, сказки, вроде тех, что рассказывали о нем самом. Но когда он своими глазами увидел тварь, словно сошедшую со страниц ветхих манускриптов, где (как он полагал) ей и место, надежда уязвила его душу.

Разве сам он лучше тех, отравленных? Нет. Он лишь обманывал себя.

Гроссмейстер тронул коня пятками, поторапливая, и устремился к ней. К мантикоре. К чуду.

– Тески! Назад! Там смерть! – крик этот достиг его слуха, но не разума. – Всем назад! Ни с места, если жизнь дорога! Тески!!!

Он слышал испуганное рычание чистокровных верблюдов у себя за спиной, визг вьючных лошадей и окрики людей, старающихся их успокоить – но даже не обернулся. Его вороной, Ашрас, шел мерным, ровным шагом. Не было силы на земле, способной напугать его, так же, как и поднять в галоп раньше, чем он сам того пожелает.

Стрела свистнула в воздухе. А потом еще одна. И еще.

Первая поразила чудовище в глаз, вторая – в горло, третья – в сердце, когда мантикора, извиваясь от боли, вскинула передние лапы, раздирая себе глотку в тщетных попытках вырвать стрелу.

– Кто… Кто посмел?! – взревел он сорвавшимся от ярости голосом, поворотил коня, и увидел Эрика, дылду-северянина, одного из немногих (а точнее – двух) своих друзей, опускающего тисовый английский лук.

Он потянул меч из ножен, но тут же и понял, что, как бы там ни было, не сможет зарубить стервеца, дернул безжалостно повод, и снова направил коня к бьющемуся уже в предсмертных корчах чудищу.

– Тески! Не глупи! – Эрик бросил лук, догнал его в два прыжка, бесцеремонно стащил с седла и, обхватив покрепче, поволок назад, как девку – брыкающегося, сыплющего проклятиями. – Она же ядовитая! Ты что, книжек не читаешь?

Он зарядил северянину затылком в переносицу. Потом они сидели вдвоем на раскаленном песке, Эрик тряс головой и бранился попеременно на норвежском и арабском, поминая сперва аббасидского халифа, затем мекканского эмира, наконец, султана Салах ад-Дина и его брата. Жара была такая, что брызги крови, кажется, запекались прямо в воздухе.

– Надо бы, по крайней мере, содрать с нее шкуру, – уже почти спокойно сказал Гроссмейстер.

– Помечтай, – ответил подоспевший Хорхе. – Знаешь, Тески, ты слишком тупой даже для вояки. Я кричал тебе, кричал, а ты… Эх… – скупо смочив край бывшего когда-то щегольским рукава водой из фляги, он стал обтирать разбитую физиономию Эрика. – Почему, думаешь, во всем мире не найти ни одного чучела мантикоры? Ни косточки? Ни шерстинки? Ни коготка? Даже песок, на который пролилась ее кровь, опасен! От ее яда нет спасения. По уму, нам надо бы все здесь выжечь, иначе место это станет смертельной ловушкой и для людей, и для животных. Сам посмотри.

Он неохотно повернул голову и увидел двух стервятников на черном от крови песке – рядом с ней. Птицы были мертвы.

– Как быстро, – прошептал Хорхе. – Я бы не прочь набрать немного этого песочка.

Эрик отвесил ему подзатыльник:

– Ну, и кто тут теперь тупой?

Хорхе побледнел, а вернее позеленел (от гнева его смуглая кожа сделалась оливково-серой) и молниеносно съездил норвежцу по уху. Сцепившись, они покатились по песку, но Гроссмейстер уже поднялся на ноги и приказал:

– Довольно вам любезничать. Эрик, вели приготовить горшки с диким огнем. Хорхе, уведи людей за тот холм. Как думаешь, достаточно далеко?

– Кто знает, может ли навредить дым? – Хорхе, больше по привычке, чем по необходимости, поправил очки, огляделся. – Но если ветер переменится…

– Хорошо. Вы, оба, уводите людей к побережью, а я тем временем…

– Как бы не так, – ухмыльнулся Эрик.

– Мы не оставим тебя наедине с этой красоткой, пусть и мертвой. И не надейся, – ухмыльнулся Хорхе.

После он молча смотрел из-за холма на черный дым, уходящий столбом в невыносимо-синее, бескрайнее небо. На то, как почти невидимое в знойном воздухе пламя пожирает мечту, не оставляя даже пепла.

Он был смущен. Обескуражен. Счастлив?

Бога нет – так он всегда и думал. Но надо было просто лучше искать.

1

Ашрас шумно вздохнул, запрядал ушами. Откинув плащ, Гроссмейстер вытащил из-за пояса окованную турецкую дубинку, положил поперек седла и внимательно огляделся по сторонам. На дороге было тихо.

Слишком тихо.

Так тихо, что можно было различить журчание ручья где-то неподалеку. Пели никем не потревоженные птицы, легкий ветерок шелестел в верхушках дубов. День выдался солнечный, но не жаркий, такая роскошь – для него, привыкшего терпеливо сносить нестерпимый зной пустыни.

Вороной его полукровка снова фыркнул. Путешествовать на боевом коне затея не из лучших, но Гроссмейстер никуда не торопился, а чутьем и свирепостью Ашрас превосходил, пожалуй, и сторожевого пса. Что было совсем не лишним в пути – разбойников по дорогам слонялось больше, чем паломников (и не всегда ведь еще отличишь одних от других).

Все же на этот раз жеребец напрасно тревожился. За поворотом Гроссмейстер увидал всего-то двух оборванцев да тщедушную девицу в грубом буром плаще верблюжьей шерсти (какие и носили обыкновенно паломники).

Оборванцы ничего такого не делали – не хватали девицу за руки, не отнимали скарб (хотя и скарба-то никакого при ней не было), однако сомневаться не приходилось: они ей не спутники, и встрече этой она не рада.

Конь сбился с шага, переступил не в лад передними ногами, захрапел и оскалился, но Гроссмейстер легонько толкнул его пятками и проехал мимо. Выручать девиц, шатающихся по лесу в одиночку, охоты не было. Хлопот потом не оберешься.

Девица, вскинув голову, проводила его взглядом. Капюшон ее сполз, и белые, легкие, тонкие волосы сразу же подхватил ветер. Она была бледной (как лунийский мрамор, как мантикора, как яблоневый цвет), а глаза – глаза, кажется, были черными.

Проехав несколько туазов, Гроссмейстер выругался и повернул назад, направив коня прямо на тех двоих. Жеребец всхрапнул, надменно тесня людей широкой грудью, один из бродяг ощерился, как крыса, что выглядело особенно жалко (передних зубов у него не было), второй так и не решился поднять на всадника глаз. Торопливо продравшись сквозь колючие придорожные кусты, оба скрылись в лесу.

Девица же не двинулась с места. Стояла и смотрела.

Взгляд. Этот взгляд и остановил его. Не испуганный. Не молящий. Даже не любопытный.

Равнодушный.

Белые волосы ее летели по ветру. Бровей, казалось, и вовсе не было. Ресницы длинные, и – белые, такие белые, будто веки снегом припорошило.

А глаза – не черные. О, нет. Рубиново-красные.

Надо же! Ведьма, – подумал он.

Али ибн эль-Гуссейн, вождь харитов, держал ручного гепарда – снежно-белого, с такими же рубиновыми глазами. Гроссмейстер убил обоих. О гепарде жалел до сих пор. В жизни ничего красивее не видел.

Девица отвела за ухо непослушную белую прядь. Теперь взгляд ее нельзя было назвать равнодушным. Она смотрела на него с досадой, едва ли не морщась, словно у нее вдруг зубы прихватило.

– Что такое? – грубо спросил Гроссмейстер, убирая дубинку за пояс. – Я ошибся? Те двое были твоими приятелями?

Девица молчала.

– Давай руку. Я отвезу тебя в… Я еду в… – он проглотил ругательство. Выговорить название местного селения ему пока было не под силу. – Тут должна быть деревня в паре лье. Я отвезу тебя туда.

– Мне в другую сторону, – процедила девица.

Вот ее никто не назвал бы красивой. Ни плащ, ни серая бесформенная туника (таких не носили уже лет двадцать!) не скрывали того, что и скрывать-то было нечего. Тощая как жердь. Рот слишком большой. Сухие бледные губы. И глаза – огромные, жуткие, мерцающие как адские угли на мраморнобледном лице.

Почему же он все никак не мог наглядеться на нее?

Девица на мгновение отвела взгляд. Угадав скорее намерение, чем движение, Гроссмейстер с угрозой произнес:

– Только попробуй! Если придется вылавливать тебя по этим колючкам, как куропатку, клянусь, ты пожалеешь. Но… не могу же я бросить тебя одну, посреди леса!

– Конечно, можешь.

Конечно, мог. Больше того, так и собирался сделать. Но теперь передумал.

Гроссмейстер вздохнул. Резко нагнулся, схватил белобрысую за предплечье, дернул вверх, перехватив за талию, и усадил в седло перед собой.

Она даже не пискнула. Взялась за луку и так просидела всю дорогу, не сказав ни слова. Ашрас без понуканий двинулся вперед, почти бесшумно ступая в мягкой дорожной пыли. А Гроссмейстер – Гроссмейстер глупо пялился на округлую белоснежную макушку и кончик розового уха, проглядывавшего сквозь волосы. Ему и надо-то было всего чуть-чуть наклонить голову, чтобы эти волосы – белые, тонкие, трепетавшие от ветра – гладили его по щеке.

«Откуда эта внезапная нежность?» – спрашивал он свое сердце (свое каменное сердце), но понять не мог. Раздражение и недовольство улетучились без следа. Напротив, его охватило странное умиротворение, словно не надо и незачем ему дальше ехать, ибо он уже нашел, что искал.

В свое время он давал клятву не прикасаться к женщинам. Конечно, он ее нарушил (не раз, и не два). Конечно, оно того не стоило. Похоть не стоила ни того, чтобы давать клятвы, ни того, чтобы нарушать их.

А любовь? Что он знал о любви?

Посмеиваясь над собой, он припомнил повесть, которую как-то в походе пересказывал Эрик – о королеве и рыцаре, нарушившем клятву, о любовном напитке, что погубил их обоих.

Ведьме не понадобилось ни напитков, ни зелий. Хватило лишь взгляда.

И чему тут удивляться? Пусть он был ублюдком, но, как видно, и половины крови Лузиньянов достанет, чтобы сделать человека полным болваном. Мужчины его рода имели несчастливую особенность влюбляться в кого не надо. И речь шла не о таких пустяках, как возвысить до себя прачку или жениться на дочери скорняка. О, нет. Если верить семейным преданиям, их избранницы и к человеческой pace-то не вполне принадлежали: ведьмы, драконицы-оборотни, речные русалки. Хорошо, хоть до овец пока дело не дошло.

И склонив голову, смиренно, как лев у ручья, Гроссмейстер тихо улыбнулся, окутанный трепетом ветра, игравшего серебряными прядями ведьминых волос и золотыми – его, осененный тенью облаков, пробегавших в вышине, почти убаюканный шепотом листвы и легкими, беспечными мыслями, которых никогда не знал, как никогда не знал и этой самой любви.

Никогда, сколько себя помнил.

Каждый что-нибудь да любит: маму, родину, имбирные коврижки, женщин, собак или власть, но он, с рождения предназначенный богу, словно отделен был от всех и от всего ледяною хладною стеной. Ничто не трогало его каменного сердца, не радовало и не тревожило – ни страх, ни лесть, ни зависть, ни похоть, ни алчность. Ничто человеческое.

Так говорили.

О нем много болтали, а врали и того больше, да и сам о себе Гроссмейстер привирал немало. Лишь одно было правдой: он всегда был один, всегда, сколько себя помнил, и, пусть бога никакого и не было, но стена-то была. И дед, и матушка, и братья его по Ордену жили по своему разумению: творили, что хотели, любили, ненавидели, плели интриги, бунтовали, смирялись, смеялись, лили слезы – а он, ведомый лишь долгом, обреченный богу, в которого даже не верил, взирал на них, своих близких, будто издалека, будто бессильный призрак из-за черты смерти. Возможно, он сам и был той стеной – предназначенной оберегать их от любого зла. Возможно, именно на это обрекла его воля так и не найденного им бога, но пусть бы хоть бог для него нашелся, ведь негоже человеку быть одному – так он думал. А в остальном был он не лучше и не хуже прочих: любил, ах, как любил он и соколиную охоту, и хорошую драку, и товарищей своих, и до имбирных коврижек слабость имел с самого детства.

Вот теперь и белобрысая ведьма пришлась ему по душе.

Но была бы она хоть ведьмой, в самом деле, а то ведь так, диковина – не диво. Нелепый каприз природы, божья шутка (вроде того же белого гепарда или вороны).

Эка невидаль.

Он снова улыбнулся, припомнив, как бранил его Эрик:

– Что ты мечешься, Тески, чего ищешь? Какого чуда тебе еще надобно? И зачем, скажи на милость, стал ты теперь гоняться по пустыне за каждым паршивым василиском, как солдат за юбкой, пренебрегая делами Ордена и самою жизнью своей?

Северянин тогда ввалился к нему сразу после полудня (считалось, что в этот час Гроссмейстера никто не смел тревожить – а потому именно в этот час ему было не продохнуть от братьев, которым приперло переговорить наедине), и покои, довольно просторные (хоть и скудно обставленные) будто уменьшились до размеров собачьей конуры. Эрику всегда было мало места – все кровати оказывались для него слишком коротки, кресла слишком тесны, а потолки слишком низки. Да уж, Лестницей на небеса его прозвали не только за ратное искусство.

Гроссмейстер отложил перо, спросил, нахмурившись:

– Разве я оставляю дела Ордена в небрежении?

С самого первого дня он старался управлять Орденом разумно, вникая в каждую мелочь. Нести свое бремя с честью. Но, возможно, Эрик прав – после встречи с мантикорой был он сам не свой, и всюду выискивал следы и знаки, чудеса и чудовищ, и удивлялся безмерно прихотливости мира, и радовался красоте его, но так и не утолил своей жажды, и бог не явил ему ни гнева, ни милости, и, говоря по правде, более вовсе никак себя не оказывал. Но это был и единственный след, который удалось взять Гроссмейстеру, оттого он пустился по нему страстно, как гончая, и, как хорошая гончая, не намерен был сходить с него, чем бы это не грозило и чего бы ни стоило.

Эрик замотал головой, яростно, будто бык, налетевший на стену.

– Прости. Не прав. Вспылил. Дела Ордена идут своим чередом. Другое меня тревожит. Ты и прежде был безрассуден, Тески, и жизнь свою в грош не ставил, но теперь словно ищешь смерти нарочно, бежишь ей навстречу, как другой торопится на свидание с распутной девчонкой!

Оглядевшись с некоторой растерянностью (сесть было негде – ни стульев, ни кресел – Гроссмейстер не любил, чтобы гости и просители задерживались дольше необходимого), северянин легко поднял сундук, стоявший у походной койки, поставил у стола и наконец уселся.

Гроссмейстер вздохнул и снова взялся за перо.

– Я не ищу смерти. Возможно, мои поиски приведут к ней, но ищу я не смерть, будь уверен, – сказал он, не глядя на Эрика. Не знал, как объяснить ему про следы, про знаки.

Эрик видел мир простым и ясным – таким был и он сам. Может, поэтому все ему удавалось? Он всегда знал, как поступить правильно, и, больше того, всегда поступал правильно (а ведь одно вовсе не следует из другого).

Но вот терпением Эрик похвастать не мог и нрав имел необузданный.

– А не ты ли давеча потащился в Багдад – один! – прямо в лапы к этой старой лживой жабе, ан-Наси-ру, – подавшись вперед, взревел он громче утреннего горна. – Который – не в прошлом ли только году, а? – прислал тебе блюдо отравленного лукума, топор ему в гроб! Да там на одну посыпку арсеника ушло столько, что все мыши в королевстве передохли!

– Я не люблю сладкое, – поморщился Гроссмейстер. – Разве что имбирные коврижки. Но к этой липкой пакости не притронулся бы, даже если бы мне заплатили. Да ни у кого в королевстве столько денег не сыщется, – он едва сдержал улыбку, глядя, как Эрик наливается бешенством и спокойно продолжил. – А в Багдад ездил по личному делу. Посмотреть гирафов.

– Не мастер я говорить, потому с детства все перевожу на кулаки, – опуская голову, промолвил Эрик. – Так я всегда выигрываю споры. Может, и тебе стоит врезать, чтоб донести мою мысль яснее? – и с этими словами обрушил кулачище на стол, отчего кедровая столешница треснула, козлы подломились, а бумаги и свитки разлетелись по полу. Чернильницу Гроссмейстер успел подхватить.

– Хороший был стол, – посетовал он, пристроил чернильницу на каменном подоконнике и взялся наводить порядок.

– Починим, – буркнул Эрик.

Они поставили козлы и обломки столешницы к стене, собрали бумаги.

– Я не хочу, чтоб ты сдох, – упрямо глядя в пол, проворчал Эрик. – Не сейчас еще. Не так скоро. Поэтому… Поэтому не мог бы ты искать своего бога в местах поспокойнее? В храмах, что ли? Там хоть прохладно.

Простодушие – не глупость, Гроссмейстер и сам об этом забывал нередко. Похлопал верзилу по плечу, прошел к окну. Это была единственная роскошь, которую он себе позволил – башенные бойницы по его приказу переложили в два широких окна с двойными стрельчатыми арками. Отсюда открывался превосходный вид на горы и долину, раскинувшуюся к югу, а в хорошую погоду можно было разглядеть далеко на западе блистающую под солнцем полоску моря. Но он посмотрел не вниз, а вверх, на бескрайнее, как пустыня, небо, и мечтательно произнес:

– Видел бы ты их, друг мой. Ах, если бы ты только их видел! Гирафы чудесны.

Взглянуть на гирафов его наилюбезнейшим образом пригласил один из принцев (сын халифа от тюркской невольницы), прослышав, что кровавый демон франков весьма охоч до всяких диковинных тварей.

Впрочем, в страсти этой не находили ничего постыдного – правители Востока веками держали при себе редких и опасных зверей, приручая и укрощая их, дабы наглядно утвердить и тем приумножить свою власть. Зверинец халифа славился повсеместно: там были и элефант, и единорог, и львы, и заморские громадные змеи, и даже гигантский муравей, доставленный из восточной Африки, скованный цепями и посаженный в железную клетку. Но гирафы, если верить слухам, свободно разгуливали по дворцовому саду, и Гроссмейстер отправился туда один, без своих командоров, готовый ко всему, к любой подлости и любому коварству, да хоть и к тому, что его попросту затравят при случае этими лютыми геральдическими тварями – верблюдопардами – олицетворявшими на гербах далеких северных владык неукротимую отвагу.

К чему он не был готов, так это к нежности.

Он нелепо застыл, сжимая в руке цветущую ветку акации – странное подношение, которым наделил его принц, дабы подманить нежнейшее и грациознейшее существо на всем белом свете, огромное – да, выше любого дерева – но и такое нежное, с долгой шеей и маленькой изящной головой, с нежными бархатными ноздрями, с бездонными нежными глазами в густых ресницах. Очарованный, Гроссмейстер едва мог вздохнуть, когда небывалая тварь, плавным королевским шагом приблизившись к нему, опустила голову, увенчанную двумя парами крохотных рожек (как короной!), в надежде заполучить лакомство. Мгновение гирафа смотрела на него неизбывно печальным взором, отозвавшимся и в душе его такою же щемящей, неизбывной печалью, а засим чихнула, щедро обрызгав гостя густыми, отвратительно теплыми соплями – почти от макушки до пят.

Принц страшно разгневался и приказал тотчас обезглавить незадачливую скотину (да уж, сколько бы ни звали арабы Гроссмейстера кровавым, а сами всегда были ох как скоры на расправу). Он же, утершись по солдатской привычке рукавом, собирался уже вступиться за гирафу, но и слова не смог вымолвить, такой его одолел внезапно хохот. Гроссмейстер хохотал и хохотал, выронив злосчастную ветку, схватившись за бока, и никак не мог остановиться, пока не заразил своим смехом и принца, и кичливую свиту его, и всех, до последнего безъязыкого невольника.

Отсмеявшись же, искренне просил пощадить сопливую красавицу (которая, надо сказать, ударилась в бегство, едва заслышав первые раскаты хохота) на что принц ответил:

– Не тревожься, рыцарь, я не только сохраню глупой твари жизнь, но обещаю впредь лелеять ее, как драгоценность, ибо благодаря ей увидел нечто невообразимое и чудесное: жестокий воитель, хмелеющий от вида врагов своих, безрассудный, бесстрашный и безжалостный, гроза пустыни и ужас правоверных, смеялся у меня на глазах, как малое дитя. А ведь прежде никто не видал и улыбки твоей, не так ли? Но теперь-то я знаю, что ты не демон, а обычный человек, и смогу одолеть тебя, когда придет время.

– Что ж, хорошо, коли и от дурной славы есть прок, – пожал плечами Гроссмейстер (а одолеть его принцу так и не довелось. Не прошло и года, как мальчишку утопили в Абе-Сирване, свои же, кто-то из родни, вечно жаждавшей власти).

На том бы и кончилось приключение с гирафой, если бы с тех пор Эрик не повадился таскаться за ним повсюду, ни на минуту почти не оставляя одного, как пастушеский пес за паршивой овцой или сварливая нянька за шкодливым дитятей. Мало того, желая уберечь своего Гроссмейстера от поступков опрометчивых и даже, вопреки уставу и духу Ордена, сколько это будет возможно, от смерти, Эрик с наивностью святого, проповедующего птицам (и с тем же, по правде говоря, успехом), пытался, как умел, разрешить сомнения его сердца (пусть и каменного).

– Погляди только на этот меч. Откуда, думаешь, он взялся? – грохотал северянин, и Гроссмейстер, прикорнувший было на верхней площадке башни (куда вела лесенка из его личных покоев), лениво разлеплял веки, и видел прямо перед собой гигантскую тень с воздетым над головой мечом, заслоняющим солнце.

– Ты купил его у отменного оружейника. Или просто по случаю. Или взял в бою, – отвечал он, сонно щурясь.

– Да нет же, болван, не о том я тебе толкую, – Эрик пристраивался рядом, в кои-то веки вольготно вытянув длинные, мускулистые как у жеребца ноги. – Его сделали. Создали, понимаешь, дурья твоя голова? Если клинка не создать, то его и не будет. А теперь скажи, откуда взялись, к примеру, гирафы? Мантикоры? Бабы? Цветочки? Ветер?

– Гирафы родились от таких же тварей. Бабы от баб. Цветочки выросли из земли. А ветер надуло с моря?

– Да нет же! То есть, да! Но нет! Кто создал первую бабу и первую гирафу?

– Бог? – сдавался Гроссмейстер.

– Бог, – удовлетворенно кивал Эрик. – Если ничего не создать, ничего и не будет. А если что-то создано, то кто-то это создал. Разве это не лучшее доказательство? Разве его тебе не довольно?

Возможно, был он самым добрым человеком из когда-либо поднимавших меч, и не было от доброты его никакого спасу.

Хорхе же добрым не был. О, нет. Многим (и в Ордене, и за его пределами) пришлось поплатиться за ошибочное предположение, что громила Эрик защищает от всех своего щуплого товарища. Все было ровно наоборот: Эрик защищал от Хорхе всех остальных. Хорхе был жестоким – по природе своей, от рождения, как хорек или рысь (оттого эта жестокость не вызывала отвращения) – и жестоко над Гроссмейстером насмехался.

– Наш Гроссмейстер теперь и за обед не садится, не увидав какого-нибудь чуда, – говорил он другим, потупившись с лицемерным монашеским смирением.

А ему:

– Не далеко ли ты ищешь, драгоценный эмир мой? Если хочешь увидеть чудище, так и заглянул бы в зеркало. Холодное сердце, змеиная кровь, рыцарь-дракон, кровавый демон – не так ли зовут тебя и враги, и… А впрочем, лишь враги у тебя и есть. Помнится, в одной французской книге о тебе было сказано: и обнажил он меч свой, и разил им направо и налево, убивая всякого, кто ни попадался ему на пути, и так он там преуспел, что кто ни видел его, думали, что он не смертный человек, но ужасное чудовище.

– И ты так думаешь? – как-то спросил Гроссмейстер. – Думаешь, это кровь говорит во мне? Кровь влечет к этим тварям? Проклятая кровь Мелюзины?

– Ох, вспомнили бабулю, как ми-и-и-ило, – издевательски пропел Хорхе, но затем, опираясь подбородком на кулаки, как дитя в предвкушении сказки, спросил вдруг спокойно и серьезно. – А сам ты что думаешь об этом, Тески?

Хорхе был жесток – но и умен весьма. С малолетства его держали в монастырях, там он и пристрастился к чтению. Книги почти высосали его глаза, за что ибериец ненавидел их (как лютый хищник ненавидит все, что лишает его силы и воли), однако же и разлюбить совсем не мог (ибо и ум его был как зверь алкающий).

И Гроссмейстер рассказал ему.

– Так говоришь – знаки? Вот как ты видишь их? Занятно, – Хорхе снял очки, посмотрел на него, прищурившись, словно дикий кот на зайца, которого собирается растерзать, но Гроссмейстер знал – ибериец просто едва может разглядеть его лицо. – Чудеса и чудовища божий знак, несомненно. Назначение же их – удивлять. Не зря и само слово miraculum восходит к mirari – удивляться. Так сказано в книгах, и в самых древних, – он спрятал очки в рукав, встал, и, заложив руки за спину, стал расхаживать по библиотеке, где застал его Гроссмейстер, взад-вперед, как тигр в клетке. – Зачем богу удивлять нас? Возможно, затем же, зачем отцы удивляют детей своих – чтоб ими восхищались. А, возможно (ты прав, Тески, что, поверь, безмерно удивляет меня), бог посылает чудеса, как указатели, чтобы следуя оным, направили мы взоры свои к самому чудесному чуду, которое и есть он сам. Другими словами, бог являет чудеса, дабы те, кто видели их, искали его. Как говорится в новых книгах – истинно, истинно говорю вам: вы ищете меня не потому, что видели чудеса, но потому, что ели хлеб и насытились; так старайтесь не о пище тленной, но о пище, пребывающей в жизнь вечную. Понимаешь, о чем я?

Гроссмейстер неопределенно пожал плечами.

– Болван, – вздохнул Хорхе, потер переносицу, отвернулся и внезапно рванул прочь из библиотеки, неведомо куда, совершенно не заботясь о том, следует ли за ним собеседник.

Гроссмейстер последовал. Он знал – впадая в задумчивость, Хорхе всегда начинал бродить по замковым галереям, или часами блуждать по городу, словно мысли не давали ему покоя, влекли за собой, как кони колесницу.

Хорхе знал крепость, пожалуй, лучше тех, кто ее построил, и в полумгле переходов и лестниц двигался проворней нетопыря, так, что Гроссмейстер едва поспевал за ним. Лишь когда они поднялись на стены цитадели, ибериец снова заговорил:

– Это будет непросто, Тески. Ох, как непросто. Перво-наперво, как отличить явления, противные природе от явлений, противных природе ведомой? Ты понимаешь?

Гроссмейстер отрицательно качнул головой, но, едва Хорхе открыл рот, огрызнулся:

– Да-да – болван. Спасибо, мне уже сообщили.

Ибериец хихикнул в кулак, как девица, и продолжал гораздо любезнее:

– Элефант и левиафан. Мантикора и центавр. Грифон и гирафа. Все твари предивные, но кто из них диковина, а кто диво?

Гроссмейстер молчал. Да Хорхе и не ждал ответа. Скинув капюшон, прикрыл глаза (в последнее время он делал так все чаще, словно привыкая к неизбежно подступающей, уже почти поглотившей его тьме), и подставил лицо ветру с моря.

– Слоны в Индии валят лес. На них испокон веку разъезжают местные царьки. Никого там слоном не удивишь – вот о чем я – а для нас он так диковина. В странах Севера едят китовое мясо – спроси хоть у Эрика. Центавры… Если верить древним трактатам, прежде их было довольно в Фессалии. А теперь… – он с сомнением покачал головой, – но, возможно, их просто перебили в войнах. Такое случается с малыми народами.

– А мантикора? Ты ведь тоже видел ее. Это диво! – Гроссмейстер старался сдержать голос, только ничего у него не вышло.

– Видел. Повезло мне, – зло рассмеялся Хорхе. – Даже написал об этом в хрониках Ордена. Но, знаешь, пески и солнце – надежные стражи… Мантикоры ведь могут жить где-то там, в пустыне. Поодиночке как ратели, или парами, – Хорхе снова рассмеялся и, наконец, взглянул на него. – Вот тебе еще диковина, Тески – ратели! Они охотятся на змей, и почти не чувствительны к яду. Будучи укушен гадюкой, ратель не гибнет, а просто засыпает. Проснувшись же, преспокойно продолжает жрать ту же гадюку! И страх им не ведом: один ратель может выстоять в схватке с шестью львами, да еще рад бывает ее затеять!

Хорхе говорил с восторгом, глаза (бедные глаза его) сияли, на скулы взошел румянец, и Гроссмейстеру было неловко признаться, что он даже не знает, кто такие ратели.

Но он признался.

– Лысые барсуки, медоеды. Ты наверняка встречал их в Индии или магрибских землях, – ибериец неспешно пошел по стене, перебрасываясь насмешками с дозорными и стражниками. В Ордене его недолюбливали – за кровожадность, злой язык и высокомерие. Но и уважали как бойца неистовой храбрости и одного из лучших советников Капитула. Даже если он ослепнет, то будет полезен Ордену.

Но Хорхе не хотел. Не хотел снова быть заточенным в четырех стенах, не хотел тонуть во тьме. И со своей судьбой тоже сражался неистово. Еще гастатом выучился биться на мечах вслепую. Одержимо изучал медицину, не гнушался водить дружбу с арабскими врачами. Пожалуй, сколько погубил людей мечом, столько и спас своим лекарским искусством. Знал все свойства камней и деревьев, пути звезд и многие еще другие вещи. Никогда ничего не боялся. Глядя на него, невысокого, хрупкого и манерного, как девушка, Гроссмейстер впервые подумал, что слишком уж носится со своим богом и судьбой своей (пусть и державшей его как пса на цепи, как быка под ярмом), и сказал с нарочитой грубостью:

– Ах, ты, болтливый иберийский ратель, не морочь меня своими сказками. Просто скажи, что делать.

– Просто не будет, Тески, я ведь уже сказал. Не стоит ждать, что знаки твои сложатся в слово «бог» с тою же легкостью, что пальцы в фигу. Может, это и не слово. Может, это игра?

– Игра?

– Знаки – не всегда буквы. Иногда это… ну, просто знаки? – с редким для него терпением стал объяснять Хорхе. – Возьми игру в джарт: там белые камни, и черные камни, и птичий череп, и кольцо, и монета, которые выставляешь ты на поле, что-то значат. Но лишь тебе известны возможности и ценность каждой фигуры. А взглянув на расстановку оных, ты сразу понимаешь ход игры.

– Ничего я не понимаю. Да в этой игре вообще нет правил! – возмутился Гроссмейстер. Он и тавлеи-то никогда не любил, а уж в джарт не играл даже в детстве.

– Конечно, есть, – удивился Хорхе. – Просто у каждого они свои. Следуй своим правилам, драгоценный эмир мой, иди своим путем, – повернувшись к Гроссмейстеру, он смотрел на него странным, пустым взором, словно уже ослеп. – Твоя беда в том, что ты слишком серьезен, Тески. Слишком рьяно взялся за дело, которое ненавидишь. Отворил реки крови, творил беспримерные жестокости, являл чудеса храбрости и благородства – и все бездумно, как школяр, выполняющий постылый урок. Всегда слишком старался. Всегда без колебаний выбирал смерть. Выбери что-то еще, драгоценный эмир мой. На этот раз выбери что-то еще.

Был ли это знак? Гроссмейстер для себя решил, что был. Если бог может говорить дождем из жаб, явлением чудес и чудовищ, голосом деревенского дурачка и танцем дервиша, отчего бы ему не говорить и голосом Хорхе?

Правда, позже, Хорхе совершенно уже своим, глумливым голосом, говаривал:

– Дурака учить только портить. Тебе теперь и дохлая ворона – знак божий!

Кто знает? Может, так оно и было.

Но Гроссмейстер ни о чем не жалел. Не жалел, что своевольно оставил Орден и отправился – туда, не знаю куда, искать то, не знаю, что – как в сердцах сказал однажды Эрик. Не жалел о днях странствий, украденных у судьбы и долга. И, хоть поиски чудес и чудовищ до сей поры были тщетны, положа руку на сердце (пусть и каменное), следовало признать – он наслаждался каждым шагом, каждым мгновением, проведенным вдали от кровавых битв, казней заложников, капризов королей и халифов, нужд мира и нужд простой солдатни (от командоров до последнего гастата). Он подумывал, что, пожалуй, был бы не прочь и умереть так – чужой, спокойной, мирной смертью, от укуса гадюки или объевшись червивых яблок.

Солнце стояло в зените, воздух напоен был ароматом папоротника и отцветающего утесника. Где-то в верхушках деревьев скандалили сойки. Гроссмейстер глубоко вздохнул – не тяжело, а полной грудью, словно пил этот сладкий, непривычно прохладный воздух, и тайком бросил взгляд на свою добычу.

Была ли и она знаком? Беловолосая девчонка с рубиновыми глазами, альбинос, дитя Луны? Отчего-то об этом он и не подумал.

Девица по-прежнему молчала. Вернее, не то, чтобы совсем молчала – перебирая тонкими пальцами гриву Ашраса, мурлыкала себе под нос расхожую песенку, из тех, что равно распевают жонглеры в королевских покоях и солдатня по кабакам:

…силами ли выстлана-на-на-на

дорога до мечты,

огрубели ли сердца ваши? мы – миражи,

быстро-на-на-на-на…[4]

Гроссмейстер и сам не раз слыхал эту песенку (даже мог, наверное, вспомнить куплет-другой) и подумал, что было бы, наверное, весело спеть ее с ведьмой на два голоса. Но почему-то не стал, а молча и беззаботно наслаждался милым мурлыканьем создания, способного (если верить слухам) навлекать несчастья, предсказывать будущее, читать мысли, летать, спать и одновременно бодрствовать, превращать воду в кровь, исцелять прикосновением, убивать на расстоянии, а после смерти просто исчезнуть, растаяв в воздухе – и был, пожалуй, как никогда доволен жизнью.

Лес кончился. Пошли огороженные рощицы, затем разделенные канавами и насыпями луга в речной долине. К холмам на другом берегу реки жались домики из серого камня. За рощей белела заброшенная часовня, и еще он заметил несколько разрушенных, а, вернее, выгоревших домов.

– Кто и с кем там воюет? – спросил он у Хорхе, отправляясь на этот остров.

– Все со всеми. Как и везде, – снисходительно ответил ибериец.

На эти приграничные земли, насколько мог вспомнить Гроссмейстер, не претендовал только ленивый. Тут тебе и английская корона, и Нормандское герцогство, да и местных правителей было не перечесть – на каждой кочке сидел свой король, и грызлись они между собой не хуже своры бродячих псов.

Когда показался старый, еще римский, мост, девица, не поворачивая головы, вдруг спросила:

– Где твой меч, рыцарь?

Гроссмейстер усмехнулся – и когда только успела заметить пустые ножны?

– На дне озера. Или под скалой, на берегу озера. Точно не знаю, но он должен быть где-то там. Ведь если есть ножны, то и меч к ним найдется?

Девица хмыкнула самым оскорбительным образом, потом произнесла (без запинки!) название селения, к которому они приближались, сказала, что это маленький городок, а не деревня, что там есть рыночная площадь, придорожный кабак, церковь и городская стража – в том числе, с полдюжины лучников.

– Не расседлывай коня и не снимай доспеха, шевалье без меча, а то как бы тебе еще и без головы не остаться, – закончила она свою неожиданную речь, и снова замолчала, так ни разу и не взглянув на него.

Под мостом, на мелководье с гоготом плескалась стайка гусей. Навстречу попался маленький беломордый ослик, тащивший тележку, груженую мешками с мукой – мельница была неподалеку. Правила тележкой угрюмая женщина, следом бежал мальчуган лет пяти.

– Мама! Мама! – заверещал он, в восторге указывая пальцем на девицу. – Рыцарь поймал ангела!

– Это ведьма, сынок. Не гляди на нее.

Не сдержавшись, Гроссмейстер сгреб свою ведьму в охапку и расхохотался. Странное дело – сколько бы он не потешался над собой, однако в глубине души был твердо уверен: с нынешнего дня и до самой своей смерти не разомкнет он рук и не отпустит ее от себя, чего бы это ни стоило и чем бы ни грозило.

2

Под стенами кабака громоздились пустые бочки и сломанные ящики. По левую руку была старая армейская дорога, ведущая дальше, в деревню (или городок?). По правую – дикое поле, все сплошь желтевшее тем же утесником, а за ним лес. Куры с кудахтаньем порскали из-под ног, между возками и телегами шныряли две пегие собаки и подсвинок. Во дворе людно, как для такой глуши.

На них не обратили внимания. Сначала. Потом кто-то шарахался, кто-то едва заметно кланялся, но таращились – все. Не на него.

На девицу.

Неудивительно, что она шатается одна по лесным дорогам. В деревне ее давно бы утопили, сожгли или повесили. Хотя местные законы жестокостью не отличались, если верить короткой сводке Хорхе: за убийство платили штраф, и даже за воровство казнили редко. Но что они делали с ведьмами, Гроссмейстер так и не смог припомнить.

Об Ордене здесь, похоже, мало кто слышал. Ни его лабрис, ни щит с бычьей головой особенного внимания не привлекли.

Гроссмейстер привык внушать страх. Чувствовать страх – чужой страх – вечно клубившийся вокруг него ядовитым болотным туманом. Было так странно, что теперь взгляды скользили мимо, что средоточием, сердцем страха был не он.

Она.

Страх сгущался ощутимо, как тьма, пригибал головы тяжелой дланью, выплескивался стылой злобой из глаз, полз склизкими, придушенными шепотками. Пробуждал в душе его ярость – темную, тяжелую ярость – от которой до смерти всегда было так близко.

«Ну не болван ли я? – сокрушенно подумал Гроссмейстер. – Притащил мою душеньку прямиком в это баранье стадо, того и гляди – забодают. Надо поскорей уносить отсюда ноги. Но сперва все же стоит пообедать. Да еще расспросить про дорогу к распроклятому озеру».

На всякий случай он крепко держал свою девицу за капюшон. Было бы неплохо разузнать при случае, кто она, откуда, и найти благовидный предлог, чтоб оставить ее при себе.

За столами, врытыми прямо под старым грабом, сидели несколько торговцев, бродячий брадобрей, крысолов, трое то ли егерей, то ли бандитов и стайка монашек.

Окинув божьих невест недобрым взглядом, Гроссмейстер подумал, что его девица наверняка сбежала из какого-то близлежащего монастыря, и слегка подтолкнул ее, направляя к столу, за которым сидели егеря-бандиты.

Если судить по рукам, ни работать, ни драться ей не приходилось (а он встречал женщин, сведущих в боевых искусствах). Если судить по бесстрашию и заносчивости, она была дочерью благородных родителей. И, наконец, если судить по выговору – правильному, несколько старомодному – ее держали в монастыре. Надо думать, родня рада была от нее отделаться. Замуж такую не выдать. Хотя, если честно, только в монастыре она и была в относительной безопасности.

Но монашки лишь заахали и закрестились, взглянув на его зазнобу, и Гроссмейстер вздохнул с облегчением. Не то, что он не смог бы обдурить их, подкупить или запугать при необходимости. Но хотелось, все же, сперва спокойно пообедать.

Одышливый толстяк в фартуке и засаленном подшлемнике, больше напоминавшем бабский чепец, подобострастно кинулся ему навстречу и загундосил что-то на местном протяжном наречии.

– Не понимаю, – качнул головой Гроссмейстер.

– Вы ведь странствующий рыцарь, господин рыцарь? – заглядывая ему в лицо, будто льстивый пес, семенивший рядом кабатчик перешел на вполне приемлемый французский.

– Я – солдат, не всадник, – ответил он, как было принято в Ордене. Очевидная нелепость этого заявления сбила толстяка с толку, он глупо заморгал, явно не зная, что сказать. Сжалившись над ним, Гроссмейстер проговорил: – Я рыцарь, и я странствую. Что с того?

– Ах, вовремя послал вас господь! – всплеснул пухлыми ладошками тот. – В этих землях поселился диковинный, гнусный зверь – огнедышащий вепрь – вот напасть, спаси, Иисусе! Каждый день выходит он из своей пещеры, опустошает поля и на всякого наводит ужас, и мерзее зрелища не видывал человек, ибо никогда еще подобная тварь не родилась на земле, и сам дьявол в преисподней не ужаснее того вепря видом!

– Да ты шутишь, – обреченно вздохнул Гроссмейстер. – Значит, вепрь?

Он бы и не отказался, право, взглянуть на огнедышащего вепря, однако за время странствий успел уже выучить досадный урок: слухи о чудесных тварях бывают, увы, куда чудеснее самих тварей, а двухголовые козлята почему-то всегда рождаются в соседней деревне.

Егеря – или бандиты? – верно истолковав его взгляд, похватали свои кружки и убрались из-за стола. Он усадил девицу свою на лавку, сам устроился напротив.

– Огнедышащий! – с готовностью подтвердил кабатчик. – Ростом он с большую корову, клыки у него как у гончей, а спина покрыта пластинами крепче стали, и где он ни пробегает, повсюду сеет смерть, разорение и все предает пожарам. Пятьсот человек мужского пола пожрал он за последние… много дней он бесчинствует, и за последние… много дней… – он испуганно покосился на девицу, и неловко закончил: – Неделю, как объявился, гад.

– Пятьсот человек за неделю? – мрачно поинтересовалась девица. – Да тут во всей округе столько не наберется. Хоть мужского пола, хоть… какого.

Гроссмейстер прикусил губу, чтобы скрыть улыбку. Девица напомнила ему Хорхе: и хрупкостью тела, и, говоря по правде, злонравием.

Толстяк мстительно прищурил водянисто-голубенькие глазки и, склонившись к Гроссмейстеру, зашептал:

– Вы, господин странствующий рыцарь, как я вижу, уже изловили ведьму, награди вас господь! Только лучше бы завязать ей глаза. Иначе она погубит вас, украдет вашу душу.

«Поздновато об этом беспокоиться», – подумал Гроссмейстер, едва сдержав смешок, а вслух сказал:

– Пятьсот человек? Увы, это страшное злодейство. Не покажешь ли мне, братец, где обитает этот зверь? Весьма возможно, что я разделаюсь с ним прежде, чем отправиться в дальнейший путь. Но сперва подай мне молока, фруктового хлеба, мяса, яблочного вина, тминных лепешек…

– И сыра, – добавила девица.

– Буду рад услужить вам, господин странствующий рыцарь, – поклонился кабатчик, и любезно предложил: – Может, посадить пока вашу ведьму на цепь? Вот хоть в телятнике?

– В телятнике? – Гроссмейстер изумленно поднял брови. – Нет, благодарю. Мы не станем сажать ее на цепь в телятнике. И не забудь про сыр.

Оставшись же с девицею наедине, спросил:

– Как тебя зовут?

Но она лишь молча зыркнула на него, да с таким отвращением, будто был он хуже церковного вора.

– Что я сделал тебе, в конце концов, что ты глядишь на меня таким зверенышем? – поинтересовался Гроссмейстер. – Разве я тебя обидел?

Девица окинула его откровенно оценивающим взглядом и, судя по всему, осталась не весьма довольна. Брезгливо спросила:

– А разве не собираешься?

– Нет, – удивился Гроссмейстер.

– Да неужели? – уголок бледных губ презрительно дернулся, глаза потемнели, из алых сделавшись багряными. – Ты доставил меня в деревню, рыцарь, как и обещал. В твоем покровительстве больше нет нужды – хотя и прежде тебя о нем не просили. Так на этом мы и простимся?

– Нет, – нахмурился Гроссмейстер.

– Отчего же?

– Тебе здесь не место, – не задумываясь, ответил Гроссмейстер (пребывая в полной уверенности, что место ее теперь рядом с ним), однако, опомнившись, сказал, в общем-то, правду: —Тебя убьют здесь. Эти люди считают тебя ведьмой, и убьют безжалостно.

На это девица ничего не сказала, только улыбнулась.

Гроссмейстера дрожь пробрала от этой улыбки, и снова вспомнил он ужасающего своего товарища. Хорхе так улыбался в предвкушении жестокой битвы (да и любой, если честно, кровавой резни).

«Нет, быть не может, – подумал он, с недоверием глядя на девицу – Может ли быть, что она, и в самом деле…»

Хорхе говорил: альбиносы просто уродцы, вроде горбунов или карликов, а пособники дьявола во все времена лишь лень, невежество и страх. Хорхе говорил: альбиносы рождаются редко, а выживают еще реже. Тому есть множество причин, но главная такова: обычно их убивают свои же сородичи, люди ли, вороны – все едино.

Девица вздохнула, подперла щеку ладонью, и, уставившись на него дивными своими багрово-алыми очами, спросила с невыразимой усталостью в голосе:

– И что ты ко мне привязался, в самом-то деле? Бабы давно не было, так рад, как псина, и костям?

Гроссмейстер был так ошарашен, что не нашелся с ответом. Услышь он такое от солдат, то, пожалуй, и посмеялся бы (ведь и верно, девица его – кожа да кости), но слышать солдатскую жеребятину от невинной девицы? Пожалуй, он меньше удивился бы, вылези у нее изо рта черная жаба.

Но странно, если подумать, что он не думал об этом. Он думал о любви – впервые в жизни думал о любви – но даже не взглянул на девчонку с вожделением. Нет, он никогда не брал женщин силой (считал это низостью), однако ведь в мыслях грешат и святые. Хотя, если подумать, она, и впрямь, была слишком уж тощей. Как говаривал о таких Эрик – я бы тогда лучше козу.

Такая маленькая, такая хрупкая. Такие тонкие запястья, такие мягкие волосы. Такая бледная кожа, такая нежная, что под нею угадывался ток крови.

Такие сухие губы, и должно быть, такие нежные. А глаза…

Он прикрыл глаза ладонью, и пробормотал:

– Ну и дура ты. Какая же ты дура! Думай, что говоришь и кому говоришь, а иначе не миновать тебе беды.

Хорхе не говорил, что альбиносы страдают слабоумием, а также злоязыки и нрава прескверного. Надо бы для него записать.

К счастью, кабатчик оказался весьма проворным, и Гроссмейстер с благодарностью принял из рук его крынку с молоком и хлеб. Поставил перед девицей. Одобрительно покивал при виде сыра, горячих тминных лепешек и миски мясного варева – это была местная разновидность супа, овсянка с салом и бараниной. И, все еще не в силах спокойно взглянуть на свою белокурую бестию, рад был приступить к расспросам:

– Знаешь ли ты, братец, озеро Лннн… Лвр… Линнррв… Аррргх! Озеро Странной Смерти?

– Кто ж его не знает? А вам, господин рыцарь, стесняюсь спросить, одной ведьмы мало будет? Желаете наловить еще?

– Там есть ведьма?

– Ну… ведьма-не ведьма, – замялся пузан, покосившись на девицу. – А что-то такое есть.

Час от часу не легче. Губы Гроссмейстера тронула ухмылка, угрюмая, как эти острова, со времен Магна Максима имевшие репутацию если не дурного, то странного места.

Как видно, не зря.

Альбинос, дьяволово семя. Огнедышащий вепрь. Озерная ведьма. И все это в один день! Да, ему здесь скучать не дадут. Если и не повстречает он весь бестиарий разом, то уж байками накормят досыта.

Девица, тем временем, отодвинула молоко и фруктовый хлеб, буркнув:

– Сам это ешь.

И потянула к себе миску с супом. Она и ела, как солдат – без изящества, но аккуратно, быстро, но не торопливо, ровно так, чтобы не обжечься, ничего не расплескать, но и за столом лишнего не рассиживаться.

Гроссмейстер невольно улыбнулся, угрюмые мысли оставили его. Что ж пенять на обилие диковинных тварей, раз он и прибыл сюда в поисках чудес?

Радоваться должен.

– Где, говоришь, это озеро? – спросил он у толстяка (без должной, признаться, радости), раскладывая на краю стола карту, вычерченную для него Хорхе.

Тот вытер фартуком потные, пухлые ладошки, склонился над пергаментом:

– Вот, видите, господин странствующий рыцарь? Идти все вдоль реки до середины леса, и там, в чащобе, откроется долина, а уж посередине долины и на озеро наткнетесь. Если повезет.

– Это как же понимать – если повезет?

– Озеро-то чудное, – виновато промямлил кабатчик. – То оно есть, а то вроде… Сколько не ищи, а не доищешься. Щуки там – во! – раскинул он руки. – Окунь, опять же, форель… Вот людишки и таскаются. К озеру-то. Только, бывало, что и знающий человек проплутает дня три, да так ни с чем и вернется. А того хуже, бывает, что и озеро на месте, и денек солнечный, и лодочка ладная, а выйдешь сдуру и от жадности на середину – озера-то! – и вдруг, откуда ни возьмись, туман. Непроглядный. А из тумана голос и поет так сладостно, что позабудешь и о рыбе, и о жене с детишками, и о спасении души. И все, кто тот голос услыхал, пропали, разбились о скалы, ибо на том озере есть остров…

– Посреди озера? – уточнил Гроссмейстер.

– Именно, господин странствующий рыцарь! Посреди озера скалистый остров, называют его остров Ничей, или остров Потерянных… А еще – остров Сирот. И на том острове сидит озерная дева. Она-то и распевает прелестные песни, чтобы заманить неосторожных на погибель…

Пузан нервно оглянулся, словно дева озера уже тянула к нему холодные руки.

– И какова она, эта дева? – отложив ложку, насмешливо спросила девица. – Ростом с корову? Зубы как у гончей?..

Кабатчик только вздохнул.

– Никто и никогда ее не видел. Но голос воистину – прельстительный и прелестный. Прославленные жонглеры и поэты прибывают в наши края, только чтоб послушать пение озерной девы. Многие из нихутопли в пучине, но те, что спаслись…

– А! – вскинулся Гроссмейстер. – Так можно спастись!

– Ну, если знающий человек отыщет для вас озеро в лунную ночь, да если обвязаться веревкой покрепче, а другой конец веревки обвязать вокруг дерева на берегу… – кабатчик снова вздохнул. – Только ведь большинство, господин странствующий рыцарь, заслышав тот сладостный голос, все одно отвязываются и топнут…

Гроссмейстер уныло оглядел пятнистый, как корова, хлеб с засахаренными фруктами, однако же поска, лашам и вяленые финики до того ему опротивели за время пути, что, пожалуй, сойдет и это. Отломил краюшку, прожевал, запил молоком. Велел кабатчику:

– Ты вот что, братец, найди-ка мне такого знающего человека. Провожатого.

– Никак это невозможно, господин странствующий рыцарь.

Гроссмейстер высыпал на стол горсть медяков. Он знал, что вид золотой монеты пробуждает у черни скверные мысли – о грабежах, убийствах и тому подобном. А вот должное количество медяков, которые – вот они, руку протяни, и твои – как раз питают усердие, сговорчивость и честную жадность.

Но кабатчик замотал головой, так что ушки подшлемника затрепыхались, совершенно как песьи уши.

– И прежде бы никто не решился – а ну как деньги ваши возьмет, а озера не отыщет? А вы, господин странствующий рыцарь, мило душным жонглерам не чета. Сгоряча-то еще и прибьете…

– Не прибью.

Но толстяк, отступив на шаг, снова затряс щеками:

– Так ведь теперь еще и вепрь. Огнедышащий! Нет, господин странствующий рыцарь, никто в лес не полезет, пока там чудище озорует. Вот разве… – он с надеждой посмотрел на Гроссмейстера. – Вы избавите нас от этой напасти? А то господин крысолов в одиночку-то к лесу и сунуться робеет…

– Крысолов?!

– Как ни посмотри, а что крысы, что чудища – твари вредные. Вот и наняли господина крысолова, чтоб, значит… А то ведь стрелы от него отскакивают.

От вепря. И копья. А близко не подойдешь – огнем плюется!

– Крысолов, – проворчал, качая головой, Гроссмейстер. – Совсем от страха ополоумели. Брадобрея бы еще наняли.

– Так что ж! – вдруг вскинул подбородок (а, вернее, все три) кабатчик. – Это вам, господин странствующий рыцарь, страх неведом. А мы – люди простые. Спасаемся, как можем, – и, поклонившись, скользнул бочком от стола, а потом и вовсе пропал из виду.

– Ты же понимаешь, что он заговаривал тебе зубы? – девица беспардонно стащила со стола карту Хорхе, завернула в нее пару лепешек, остатки сыра, и уложила во внутренний карман плаща.

– Да. Но хоть пообедали, – Гроссмейстер отломил еще кусок хлеба, осмотрелся, приказал девице: – Сядь-ка поближе.

Как ни странно, она не стала ломаться. Тотчас нырнула под стол, а через секунду уже сидела рядом, как ни в чем не бывало. Только волосы немного растрепались.

– Начнется заварушка – беги к лесу, – сказал Гроссмейстер, прожевав распроклятый хлеб и хлебнув молока. – Меня не жди, беги. Не по прямой – петляй, как заяц, чтоб не подстрелили…

– Поучи свою бабушку ковл варить, – коротко ответила девица и добавила: – Ничего они мне не сделают.

По дороге от деревни (или городка?) вышагивал седоусый, худощавый мужчина с непокрытой головой. Правый глаз его уродовал страшный шрам, от левого уха остались какие-то ошметки. На боку висела дубинка, почти такая же, как у самого Гроссмейстера, в левой руке – взведенный арбалет. За ним (с каждой стороны по трое) следовали лучники.

– Уверенность – удел глупцов, – Гроссмейстер пригладил ей волосы, заправил непослушную снежно-белую прядь за нежно-розовое ухо. – Когда крикну – беги! – беги, милая. Беги со всех ног.

3

Корноухий подошел, поклонился:

– Мейстер.

Взгляд спокойный, прямой, без страха, как и надлежит.

Оценивающий.

– Гроссмейстер, – поправил Гроссмейстер.

Откусил от хлеба, неторопливо запил молоком. Окинул взглядом корноухого с головы до ног – так кухарь осматривает кусок лежалой солонины прежде, чем бросить в котел.

Наемник? Бывший солдат? Вернулся домой, или просто осел по случаю, где пришлось?

Волосы коротко острижены. Добротный поддоспешник до колен. Взгляд спокойный, прямой. Нехороший, если подумать, взгляд. Утку хлоп или парня в лоб— такому все едино. Полководцы бывают жестокими (это он знал и по себе), но будничное, деловитое зверство простой солдатни куда опаснее.

– Гроссмейстер, – чуть помедлив, тот поклонился еще раз.

Хорхе говорил: на севере – копейщики, на юге – лучники. Предпочитают нападать из засады, что, учитывая особенности рельефа (болота, леса, горы, горные леса, лесные болота), вполне разумно. Первоначальная атака бывает яростной, но, если не удается сломить врага сразу, часто падают духом и отступают.

Хорошо бы, так оно и было.

– Кто твой сеньор?

– Запамятовал, – без вызова ответил стрелок. – Земля приграничная. Сегодня один, завтра – другой, где всех упомнить? – кивнул на лучников. – Община старается своими силами порядок блюсти.

– Похвально, – сказал Гроссмейстер. Откусил от хлеба, глотнул молока. Оглядел и лучников, державшихся позади корноухого. И поселян с дубьем, собиравшихся потихоньку за спинами лучников. Кроме дубья были топоры, ножи и глефы.

Приграничье. И не захочешь, выучишься оружие держать. Народец здесь неробкий.

Хорхе говорил: славятся среди других запальчивым нравом, храбростью и вороватостью, успех в войне измеряют исключительно количеством награбленного.

Доел хлеб. Допил молоко. Вытер губы рукавом.

– Что тебе нужно?

– Ведьма, кою вы, гроссмейстер – спаси вас господь! – изловили, немало накуролесила в здешних местах, – бойко заговорил арбалетчик, снова поклонившись. – Так не сочтите за обиду принять от общины скромное вознаграждение за ваши труды и доблесть…

– Что же она сделала? Ведьма?

– Так вепря напустила, чего ж еще? – корноухий сбился с гладкой своей, льстивой скороговорки. – Свидетели… свидетельствуют: видали ее, шаталась по округе…

– Неделю как? – уточнил Гроссмейстер.

Почуяв подвох, стрелок уклончиво ответил:

– Днями.

– А вепрь неделю как объявился?

– Да без разницы, – корноухий устал расстилаться перед заезжим рыцарем, тем более, что тот (по глупости, бедности или спеси) беспечно путешествовал в одиночку. – Позвольте, гроссмейстер, избавить вас от этой докуки. Вы свое сделали, а дальше уж мы сами с ведьмой… решим.

– Даже и не знаю, кто из вас большая докука, – раздумчиво проговорил Гроссмейстер, переводя взгляд с него на девицу и обратно. – Но ведьма моя, раз я ее поймал. И останется при мне. Аты, братец, коли так уж нужна тебе ведьма, в другой раз будь порасторопней.

Кликнул кабатчика, раздраженно постукивая по столу монетой, всем видом давая понять, какая он капризная, спесивая сволочь, и как спешит унести отсюда ноги.

Корноухий раздумывал некоторое время, не зная, на что решиться – дать ли рыцарю уйти или все же стоять на своем. Численное превосходство, ропот поселян, и, надо думать, надежда заполучить (кроме ведьмы) доброго боевого коня, оружие и доспех заносчивого одиночки, склонили его к последнему.

– Не стоит вам, Гроссмейстер, ведьму укрывать. Много злосчастия она причинила, и никто нас не осудит, коли мы ее отымем силой.

– Силой?! Сомневаюсь, что ты посмеешь поднять руку на благородного человека.

– Не сомневайтесь, – сказал корноухий и поднял руку, нацелив на него арбалет.

– Так не зря о жителях здешних холмов идет дурная слава? – рассмеялся Гроссмейстер. – Тащите, что плохо лежит, живете похищенным, воровством и грабежом? – он встал и, согнувшись от смеха, ухватился за край стола. – Да ты, братец, обычный разбойник! – а в следующий миг крикнул:

– Беги!!!

Резко выпрямился, сорвал столешницу, швырнул в арбалетчика. Взревев от натуги, выворотил из земли одно из бревен, служивших столу опорой, и, кружась, завывая, как странствующий дервиш, ринулся на лучников, не забыв по пути прибить ногой столешницу, под которой копошился незадачливый стрелок.

Шугануть их. Как кур. Сбить с толку.

Дать ей время добежать до леса.

Курица с диким кудахтаньем пролетела у самого его плеча, шумно хлопая крыльями. Гроссмейстер захохотал, и, раскидав лучников, завертелся, заплясал с бревном не хуже цыганского медведя на ярмарке. Толпа, ощетинившаяся палками и копьями, сначала отхлынула, но и тут же, подбадривая друг друга воинственными криками, все они кинулись на него.

Он уклонился от жала глефы, прокрутил бревно на груди, сломал древко. Копейщика снес ударом в бок. Перекинул бревно через загривок, и следующего ударил в грудь, как тараном.

Они напирали беспорядочно, больше мешая друг другу. Пыль поднималась из-под ног белесым облаком, забивала глаза и ноздри. Он крутанулся, сделал несколько выпадов, чтобы отогнать их подальше. А господин брадобрей оказался хватом – попробовал поднырнуть под бревно и достать его ножом. Пропустил (лезвие чиркнуло по боковой пластине лорики), пнул под зад, так что храбрец зарылся носом в пыль. Когда же неукротимый брадобрей встал и вознамерился атаковать снова, прорычал:

– Руку сломаю!

Больше тот не высовывался.

Выбил зубы какому-то ретивому усачу, переломал очередное древко глефы, копейщика ударил в пах. Бедняга взвыл, упал ему под ноги. Пнул еще и в живот, перепрыгнул, развернулся. Толстый, бледный от страха парень почти сам налетел грудью на конец бревна, хакнул, выронил дубину, рухнул на колени. На губах запузырилась кровь.

Хорхе говорил: местные привычны к войне.

Но кто из них мог противостоять ему? Его с детства обучали сражаться. Не рыцарским обычаям и утонченным манерам для турниров. О нет. Ему не сравнялось одиннадцати, когда под ним впервые убили коня, а самого едва не затоптали насмерть в кровавой свалке при Кераке. Когда ему было тринадцать, один из его дядьев, Гвидо, призвал Орден для защиты Иерусалима. Защита заключалась не только в беспорядочных военных вылазках, но и нападениях на мирные караваны мусульман. За несколько месяцев его имя стало жупелом для арабов, им пугали малых детей, и, если бы проклятия имели силу, он бы сейчас не выбивал зубы всякому сброду, а гнил в страшных муках от лепры, не имея ни малейшей надежды на скорую смерть.

Под мышку. На плечо. Через спину. В сторону. В сторону.

Убить человека легко. Плоть нежна, кости хрупки, душа сама норовит отлететь к богу – или богам – по которым непрестанно тоскует. Но вот проучить, да так, чтобы особенно не калечить – это ювелирная работа.

Ювелирная работа бревном.

Он немного устал, сдерживаться становилось все труднее.

– Да… откуда ж… вас… столько?!

И бревно было коротковато для таких забав.

Гроссмейстер избавился от него, метнув в орущего молодца, на свою беду замахнувшегося топором. Выхватил дубинку и пошел низом, вбивая им яйца в глотки, круша ребра и колени.

На нем все еще не было ни царапины, только пот заливал глаза, холодными струйками стекал по спине и бокам. Хорошо, что лорику (традиционный доспех Ордена) надевали прямо на рубаху. Скакать блохой в стеганом гамбезоне та еще радость.

Послышался грохот и вопли: господин крысолов с перепугу заполз под груду бочек, выбил клин, и бочки, подпрыгивая, покатились по двору. Лошади у коновязи визгливо заржали, забились. Лаяли до хрипа собаки. Надсадно ревел осел.

Затем наступило относительное затишье. Гроссмейстер стоял среди раскатившихся бочек, с дубинкой наизготовку. Несколько человек, державшихся еще на ногах, окружили его, наставив рогатины и глефы, как на дикого зверя. Никто, в общем, не знал, что делать дальше.

И в этой тишине раздался вдруг странный треск, словно молния разодрала воздух. И – крик, полный ужаса и боли.

Уверенность – удел глупцов.

Гроссмейстер был уверен – она убежит. От них. От него. Будет только рада.

Он так же был уверен, что сможет отыскать ее. Потом. В лесу. Как бы она ни пряталась.

Но она не пряталась.

Она стояла под грабом, а по обе стороны от нее лежали те егеря. С веревками.

– Ведьма! Ведьма… – хныкал один, отползая, беспорядочно суча ногами в пыли.

На мгновение и Гроссмейстер, и обидчики его позабыли про драку, изнывая от неуемного желания узнать, что же произошло между егерями и белобрысой ведьмой. И словно для того, чтобы удовлетворить это любопытство, из-за граба высунулся третий егерь, нелепой крадущейся рысцой подбежал к девице и схватил ее со спины, прижав руки к бокам.

– Я поймал ее, держу! – крикнул он, – Валите бойца!..

– Как же вы все мне надоели, – с сердцем сказала девица.

Тотчас же егеря отбросило от нее неведомой силой – белая вспышка, треск, и вот он, обмякший, сползает по стволу дерева, а девица, зависнув в трех локтях над землей, и вытянув перед собою тонкую руку, произносит голосом ясным и властным:

– Требую от вас, недостойных, во имя верности, которою обязана я своему рыцарю, чтобы вы не вступали с ним более в бой. Если же, не вняв моим словам, станете упорствовать, поднимете против него оружие или причините какой-либо ущерб, я не замедлю жестоко с вами сквитаться.

Солнце. Рассиявшееся белое солнце слепило глаза. Воздух дрогнул, стал тяжелым, плотным, поплыл, как бывало в Аравии от сильного зноя.

«Может, мне мерещится?» – сморгнув, подумал Гроссмейстер, и вдруг испугался, что нет никакого городка, и поселян с топорами нет, и ее тоже – нет. Нет этих чудных рубиново-алых глаз, нет легких, белых как солнце, волос. Нет голоса, ясного и властного, сердитого, совсем мальчишеского, а просто он умирает где-то в пустыне, под белым яростным солнцем, и все это – лишь морок, обман, смертный сон.

Из-под рассыпавшейся в доски столешницы выполз корноухий стрелок и, обтирая кровь со лба, хрипато выкрикнул:

– Чего вытаращились?! Палите ее! Тащите огонь! Поджигайте стрелы, и палите! Супротив огня ведьма ничего не может!

И Гроссмейстер с облегчением – все на месте, все есть! – перепрыгнул через бочку, и через другую, походя пнул корноухого в лицо, сломав скуловую кость, выхватил свою девицу из воздуха, поперек живота, как кошку, и страшными скачками, петляя, помчался к лесу.

4

Он бежал так быстро, что, казалось, лес летел ему навстречу темной грозною стеной. Под ногами летела земля, разлетались желтые лепестки дрока. По ветру летели вопли – за ними была погоня. Но он бежал так быстро, что, казалось, летел.

Несколько стрел пролетели – правда, ушли далеко в сторону, зарылись в траченную овцами траву.

Гроссмейстер, однако, стащил девицу свою с плеча, прижал к груди, охватив затылок ладонью. Рванулся изо всех сил, с диким криком перемахнул через плотные заросли шиповника и папоротника у кромки леса, и угодил точнехонько в кусты ежевики прямо за ними. Откатился в сторону, обнимая девицу, прикрывая руками, всем телом. Изодрал щеку о ежевичную ветку, зашипел, сжимая зубы так, что они едва не выкрошились, загоняя обратно в глотку слова, которыми негоже оскорблять женский слух.

И услышал отборную солдатскую брань – как если бы череп у него треснул от натуги, и те слова через трещину все же просочились наружу. Бранилась девица, как ела: монотонно, основательно, с явным удовольствием. Гроссмейстер уткнулся носом в прелую лесную землю, покрытую опавшей листвой, и захохотал счастливо и глухо.

Отсмеявшись же, помог девице подняться, заставил бежать, продираясь сквозь подлесок, то подталкивая под тощий зад, то пригибая ладонью к земле белокурую голову. Сам, пользуясь любым просветом между веток, опутанных повиликой, высматривал погоню. Как он и надеялся, поселяне в лес не полезли. Вяло побродили шагах в пятнадцати-двадцати, перекликаясь, поискали стрелы. Только один повернулся, и глянул в ту сторону, куда они бежали.

Гроссмейстер приложил палец к губам и надавил девице на плечи. Она понятливо кивнула, присела на один из огромных корявых корней, вырывавшихся из земли, будто дерево собиралось встать на дыбы, а он, подбирая то камень, то ветку стал швырять их вдоль кустов и в кроны деревьев – подальше.

Глаза цвета закатного солнца расширились от изумления, девица глядела на него, чуть приоткрыв рот и хлопая восхитительными снежно-белыми ресницами. Гроссмейстер ухмыльнулся. На него и прежде не раз смотрели как на сумасшедшего, но никогда еще это не доставляло ему такого удовольствия.

– Грачи, – объяснил он. – Птицы выдают нас.

Переполошив птиц вдалеке, подхватил девицу под локоть и потащил вперед, не уходя вглубь леса, через узорчатые заросли орляка, между валунами, поросшими мхом, то и дело взглядывая на нее, удивляясь, какая она красивая, ловкая, как легко и бесшумно поспевает за ним, хотя, чтобы примериться к широким его шагам, вынуждена почти бежать. Косые лучи солнца пронизывали лесную полумглу, вспыхивали в спутанных белых волосах призрачным серебром, озаряли холодное, сосредоточенное лицо, багрянцем и пурпуром горели в хищных, как у горностая, глазах.

Пахло хвоей, сыростью, проклятой ежевикой. Все время хотелось смеяться – неизвестно чему. Тот гепард был всего лишь паршивой кошкой. И как он мог думать иначе?

Наконец, Гроссмейстер нашел подходящее место, достаточно укромное, из которого, однако, хорошо просматривалась пустошь. Постучал носком сапога по коряге, увитой плющом, проверяя, не слишком ли трухлявая, и не притаилась ли там гадюка. Подал руку беловолосой своей, прекрасной как лунный свет, помог ей сесть.

И вдруг увидел кровоподтеки на нежном предплечье (егерь! тот проклятый егерь!), а на рукаве бурые пятна.

Кровь?!

Схватил ее за плечи, ощупал руки, ноги, придерживая за подбородок, осмотрел лицо. Она отбивалась, молча и яростно, только теперь-то он знал ее истинную силу и не принял эти глупости во внимание.

А напрасно.

Девица укусила его за руку, сильно (как горностай!), ударила обеими ногами в грудь, свалилась с коряги, резво отползла назад, нашарила сучковатую палку и угрожающе выставила перед собой.

– Я ничего тебе не сделаю, – быстро сказал Гроссмейстер, тоже отступив на шаг, и поглядывая украдкой на руку (неужели прокусила перчатку?). – Просто хотел удостовериться, что ты не ранена.

– Так и спросил бы!

Это ему в голову не пришло. Поразмыслив, он произнес слова, коих никому и никогда не говорил:

– Прости. Тебе не надо меня бояться.

Девица злобно фыркнула, но опустила палку.

Он отошел, чтобы не пугать ее больше. Грачи, растревоженные им, все никак не успокаивались, галдели, кружили в небе, а неба будто и вовсе не было – белесая, необъятная бездна, к которой тянули ветки дубы и буки.

Хотелось улечься на землю, подмяв под себя душистые листья папоротника, и смотреть в это небо, слушать бездумно птичий грай. Любовь не зря называют болезнью. Симптомы те же, что при лихорадке: сердце стучит как бешеное, разум мутится. Бросает то в жар, то в холод. Стоило ему отвести взор от девицы, как тут же хотелось взглянуть на нее еще раз, а взглянув, он с трудом отводил от нее глаза. Он немного устал от любви. Он немного скучал по тому времени, когда сердце его было каменным.

Гроссмейстер вздохнул и, раздвинув колючие ветки шиповника, окинул взглядом пустошь.

Никого.

Зато по армейской дороге к селению по двое, по трое тянулись люди. Похоже, деревенщина отправилась зализывать раны, благоразумно отказавшись от опасной затеи преследовать ведьму и ее рыцаря (он хмыкнул).

– Почему ты не убил их? – спросила девица.

– Чтоб у них не было такой уж охоты гоняться за нами, – ответил Гроссмейстер, не оборачиваясь. Опустился на колено, стащил перчатку с левой руки (перчатка была цела, но между большим и указательным пальцем розовел полумесяцем след от укуса – ну, звереныш!), выискивая среди резных, как на гербах, листьев ежевики спелые ягоды.

– Если бы ты убил их, некому было бы за нами гоняться.

– Да с какой же стати мне убивать эту рвань? Может, еще и кур надо было перерезать?

Девица, как ни странно, пробормотала что-то одобрительное. Потом снова спросила:

– Долго еще собираешься здесь торчать?

– Надо дождаться Ашраса, – Гроссмейстер повернулся к ней, протянул ягоды на раскрытой ладони. Девица приблизилась, поглядывая на него сердито, с опаской. Но взяла одну.

– Кто это – Ашрас?

– Мой жеребец.

– Забудь, – рассмеялась она, – ты ни за что не получишь его обратно. Твой жеребец стоит больше, чем весь этот дрянной…, – и произнесла название городка, из которого Гроссмейстер смог различить лишь набившие оскомину ллн… лвр… и…огогох.

– Что это значит? – спросил он. – Нет, постой, сам догадаюсь. Что-нибудь мрачное и высокопарное. Как Озеро Странной Смерти. Или Долина Страданий? Что-то вроде Гибельного Леса, или Урочища Слез? Ведь так? Что же это за остров, скажи мне? Что за угрюмые люди живут здесь? Почему не назвать озеро просто… Восточным? Долину – Цветущей? Ох, не зря та озерная дева топила жонглеров. Тут от них, видно, не продохнуть.

– Лланвайрпуллгвингиллгогерихуирндробуллллантисилиогогогох, – медленно и внятно проговорила девица, – значит Церковь Святой Марии в ложбине белого орешника возле бурного водоворота и церкви Святого Тисилио возле красной пещеры. Только и всего.

– Ты шутишь, – с надеждой сказал он, но девица лишь пожала плечами:

– По крайней мере, для поэтов слова – золото, и они не тратят их понапрасну. Если им не платят за каждое, конечно, – она взяла еще ягоду. – А вот твоего коня уже ставят в стойло, и мысленно делят барыш, который выручат за него на ближайшей ярмарке в Гавани.

– В Гавани Рыданий? Или в Гавани Ужаса? – Гроссмейстер закинул в рот оставшуюся ежевику, прожевал и сплюнул в сторону хвостики. – Держи карман шире. Ашрас никого к себе не подпустит.

– Даже если и так. Он не собака, чтобы найти тебя по следам.

– Найдет, будь уверена, – он достал тонкую серебряную трубочку, которую носил как подвеску на шее, и дунул в нее.

Ничего не произошло.

– Что это? – спросила девица, заглядывая ему в руки с любопытством ребенка.

– Волшебный свисток.

– Свистки свистят. Даже волшебные.

– Он свистит. Просто ты не слышишь. Его слышат только лошади.

– Обычные лошади? Или волшебные? – ехидно поинтересовалась она.

– Ну, не удивительно ли? Ведьма не верит в волшебство!

– Я не ведьма! – отрезала девица

– Ни разу не встречал настоящей ведьмы, – сказал он, посмеиваясь. – До этого дня. Мою мать называли ведьмой, но… Она просто рыжая и своенравная.

– Да не ведьма я!!!

– А кто? Волшебная лошадь? Ты летала! Ну, может не совсем летала, но висела в воздухе – я видел.

Девица упрямо сдвинула брови:

– И что с того?

– Да ничего, – сказал он, глядя на нее с насмешливой нежностью. – Знаешь, в Аравийском море водятся удивительные рыбы – нарке. У них крылья, рога, и длинный тонкий хвост. Они парят в толще вод, словно птицы в небесах, и, если к ним прикоснуться, могут ударить молнией. Совсем как ты. Я однажды настиг нарке – потом дня три рука была как неживая.

– Ты сейчас сравнил меня с… рыбой? – спросила девица, глядя на него исподлобья.

– Они красивые. Жуткие, но и красивые. Эти нарке, – заверил ее Гроссмейстер, но потом не выдержал и рассмеялся. Он и припомнить не мог, когда еще столько смеялся. Может, и никогда.

Душа его горела неведомой доселе радостью, словно всю жизнь он задерживал дыхание, а теперь мог вздохнуть свободно, словно прежде был он опутан тяжелыми, хладными цепями, а теперь разорвал их, и мог явить миру свою полную силу.

Он был смущен. Обескуражен. Счастлив?

Ах, если б не его каменное сердце, он так и проехал бы мимо, так и оставил сию девицу там, на лесной дороге – навлекать несчастья, предсказывать будущее, читать мысли, летать, спать и одновременно бодрствовать, превращать воду в кровь, исцелять прикосновением, убивать на расстоянии, а после смерти просто исчезнуть, растаяв в воздухе (а уж что бы она сотворила с теми двумя бродягами и подумать страшно). Ведь Хорхе ошибся, и книги ему солгали, девица-альбинос оказалась не просто уродцем. Но сердце Лузиньяна не обманешь! Он нашел себе чудо, маленькое злоязыкое чудовище, и поймал, и теперь не намерен был более с ним расставаться – ни на день, ни даже на час.

И, словно боясь, как бы девица его и в самом деле не растаяла в воздухе, Гроссмейстер, не успев еще даже подумать, что творит, взял ее за плечи и осторожно привлек к себе.

В глазах ведьмы мелькнул опасный кровавый отблеск, и – кто знает? – возможно, она превратила бы его в рыбу или еще что похуже, но тут послышался знакомый топот. Не без сожаления разжав руки, Гроссмейстер выглянув из-за кустов и увидел Ашраса, ленивым галопом пересекавшего пустошь. Поводья волочились по земле, седло съехало набок, но, кажется, и ножны, и щит, и лабрис, и седельные сумки были на месте.

Гроссмейстер улыбнулся (он дорожил ублюдком, хоть никогда и не признался бы в этом), снова дунул в свисток.

Ашрас застыл, повел ушами, напряженно прислушиваясь, и направился прямо к ним. Шумно проломился через кусты, и, чуть не виляя хвостом, пританцовывая и радостно пофыркивая, сунул морду в ладони Гроссмейстера.

– Хороший мой, – тихо проговорил тот, оглаживая коню лоб и ноздри. – Ах, ты, мой хороший…

Поправил седло, затянул подпругу, намотал повод на руку.

– Надо бы напоить его. Не знаешь, есть ли поблизости ручей?

Девица кивнула. Он хотел усадить ее в седло, но она сказала с улыбкой почти злорадной:

– Побереги хоть коня, рыцарь без меча. Тропы здесь нехоженые.

5

– Тут полно веток, – задумчиво сказал Гроссмейстер.

– Это лес. Если ты вдруг не заметил.

Они миновали уже рощу дубов и остролиста, и теперь шли гуськом по едва приметной тропке, неутомимо, неспешно, солдатским мерным шагом, среди редких, высоких сосен и голубовато-серых камней, прорывавшихся через слои дерна, мимо глинистых осыпей, из которых тянулись, словно щупальца неведомых чудищ, древесные корни, и узких скалистых ущелий. Девица держалась шага на три впереди (и почти не смотрела на него), Гроссмейстер же следил за ней терпеливо и неотступно, как рысь, все ожидая, что она ударится в бегство. Но беловолосая ведьма, кажется, и не помышляла об этом – оттого ли, что женщины вообще легко примиряются с неволей, или просто не представилось пока удобного случая? – время от времени останавливаясь, предупреждая, что сейчас будет крутой склон, а дальше – острые камни, пеклась о том, как бы жеребец не поранил ноги, выказывая коню столько же заботы, сколько неприязни его хозяину

– Поблизости от деревень, да еще во владениях доброго или беспечного сеньора, хворост, как правило, выбран подчистую. Сюда, и правда, давно не ходят, – проговорил он, и, после паузы, спросил. – Как думаешь, тот вепрь – просто крупный одинец? Некоторые из них выглядят поистине ужасно: огромные злобные твари с щетиною, стоящей дыбом, и клыками до самых глаз. А калкан – от страха-то! – нетрудно принять за броню…

Девица молчала. Когда он уж и отчаялся дождаться ответа, негромко произнесла:

– Магические предметы обычно охраняют магические существа.

– Ну, да. Обычное же дело, – ухмыльнулся Гроссмейстер, но тут же ухмылка сползла с его лица, и он резко вымолвил. – Постой-ка! Да стой же! Это было пророчество?

Она остановилась и, наконец, посмотрела на него. Изумленно переспросила:

– Пророчество?

– Ты обладаешь пророческим даром. Не отпирайся. Ты велела мне не расседлывать коня и не снимать доспеха прежде, чем мы вошли в то селение.

– Всего лишь здравый смысл, – с презрением бросила девица, и, повернувшись так стремительно, что тяжелый бурый плащ взметнулся как крылья

разгневанной птицы, продолжила путь. – Слышал о таком? Ну, болван! Посмотри на меня, – так она сказала, но сама не обернулась больше, не взглянула на него. – И попробуй угадать: могу я пройти по людной улице, не скрывая лица, чтобы в меня не бросили камень? А ты? Рыцарь-убийца, который никому и ни в чем не уступит…

Он с удовольствием посмотрел на нее и скромно напомнил:

– Я никого не убил.

– Потому, что они были недостойны принять смерть от твоей руки?

Гроссмейстер пожал плечами, хотя девица и не могла этого видеть (ведь она не смотрела на него).

– Хорошо. Скажу проще. Ты – головорез. Если есть повод для драки – ты устроишь драку. Я – повод для драки. Теперь понятно?

– Как хочешь, но и это похоже на пророчество, – сказал он, только чтобы ее позлить.

Получилось.

Душенька его разъяренно фыркнула и ускорила шаг. Ашрас ответил ей неожиданно дружелюбным фырканьем, и Гроссмейстер, в свою очередь, фыркнул – насмешливо. Охлопав коня по шее, произнес вполголоса:

– Стоило бы поучиться у тебя искусству куртуазной беседы, а, жеребец? Похоже, ты ей нравишься больше.

И с этим поспешил за девицей, раздумывая о ее словах.

Магический предмет – это меч? А вепрь – магическое существо?

А она?

Кто она? Что она такое? Что за знак бог явил ему, что за след оставил? Ведь из-за неблагоприятной случайности в деревне вся дивная сила девицы перед ним открылась и теперь сомнений не было – девица сия была, несомненно, чудом. Однако оставался вопрос: чудом ли, противным природе, божьим указателем, направляющим его, или чудом, противным природе ведомой и, выходит, лишь нечаянно доставшейся ему драгоценной добычей?

Указатель, значит. Вадемекум. Провожатый?

И он посмотрел на девицу.

Была она краше флюгера на крыше, сокола в небе милей, но где же понять ему, простаку, солдату, чудесное ли она чудовище, дитя Луны, чей странный облик и врожденная способность к колдовству вызывают ужас у невежд? Или ученая ведьма, вроде тех надменных прованских красавиц, с коими Хорхе, злословивший обыкновенно и женщин, и любовь, вел куртуазнейшую переписку?

Хорхе упоминал еще о друидах. Он и сам о них слышал – да кто не слышал? Друидов безжалостно (и безуспешно) пытались извести здесь со времен Веспасиана. Врачеватели, колдуны, летописцы, они были хранителями древних знаний, как и посвященные Ордена – и столь же умело скрывались от жестоких и ревнивых жрецов нынешнего кроткого бога.

Могла ли девица быть одной из них?

Так-то да. Выходки ее были вполне в духе друидов. Пророчества, все эти молнии, и прочее, – вынужден был признать Гроссмейстер, и весьма опечалился, поскольку знал наверное, что друидам доверять не стоит.

Как и посвященных Ордена, их заботила лишь эквилибрия мира и воля древних богов. До остального же (и остальных) им не было ровно никакого дела, они использовали других людей как орудия, склоняя их действовать для достижения этих целей пророчествами и мечтаниями. Возомнить себя союзником друидов или уповать на советы их было столь же разумно, как кинуться со скалы вслед за соколом, надеясь, что вслед за ним полетишь так же и ты.

Сокол… Сокол?

Тут пришло ему на память, как Эрик однажды в походе пересказывал повесть из французской книги – о том, что в давние времена у короля этих земель как раз и был в советниках друид по прозвищу Сокол (то бишь, Мерлин – маленький сокол-голубятник). Лекарь, прорицатель и маг, он умел оборачиваться ветром, конем, оленем, пятнадцатилетним отроком, нищим старцем, карликом, золотой подковой, вороном (но чаще всего, надо думать, этим соколом, дербником).

Мерлин являлся разным людям в разном обличии, и они не могли узнать его, потому-то рыцари того короля, наткнувшись в лесу на говорящего ворона или слишком уж нахального юнца, указывающего им, что делать, ничуть не удивлялись, а говорили: о, так ты Мерлин, тогда мы охотно поступим по твоему совету (и, верно, шутили между собой, что, мол, встретив карлика на осле, никогда не знаешь, кто из них Мерлин).

Бедные те рыцари, подумал рыцарь. Пророчества Мерлина были темны, запутанны и многословны (Хорхе изучал их годами). Хорошо еще, что девица его хоть и злоречива, но не столь словоохотлива.

А тот чародей и тот король свершили вместе немало славных дел, но закончилось все, разумеется, скверно (ибо игры с друидами до добра никого не доводят).

И Гроссмейстер снова вздохнул, сокрушаясь не столько о грядущих бедах, что сулила ему встреча с девицей (будь она и в самом деле одной из круга тех коварных лесных жрецов), сколько о том, что она не смотрела на него.

Темный плащ ее мелькал впереди, едва заметный среди нависающих над тропою ветвей и кустов ежевики. Пожалуй, что и она походила на сокола, маленького небесного разбойника, с бурой спинкой и сизым, испещренным пестринами, брюшком, – так он подумал, и, в который раз уже, мысленно уважил себя болваном. Дочь благородных родителей? Монастырь?

Да какое там.

Лес не пугал ее нисколько. Девица благородная ни за что не отказалась бы ехать верхом, сбивая свои ноги, лишь бы поберечь конские. Не скакала бы с камня на камень дикой козой, не взбиралась без жалоб по крутым узким тропам. А этой, кажется, такое не в тягость. Не хнычет, не капризничает, знай себе, напевает.

il diroient vraiement,

que nus a chanter n’entent,

qui mieuz s’en deust retraire.

Maiz pour ce chant seulement,

que je muir pluz doucement.[5]

Девица тихонько мурлыкала эту песенку (такая, видно, была у нее привычка), а он вдруг рассердился. Потому что она не смотрела на него. Потому что не смог узнать песню. Потому что песня ей нравилась, а он – нет.

– Глупая песня, – буркнул Гроссмейстер.

Девица обернулась и посмотрела на него с таким удивленным видом, будто заговорил с нею жеребец, а не рыцарь.

– Глупая? Это Sesavoient топ tourment[6], орясина, прелестное сочинение мейстера де Неля.

– А, менестрель короля, – кивнул Гроссмейстер. Он встречал де Неля в ставке Ричарда.

– Король менестрелей, – строго поправила девица.

– Тоже мне, король. Восхваляемый чрезмерно виршеплет, не столь, однако, славный в делах, истинно достойных восхваления, – проговорил Гроссмейстер, сгорая от злости, а вдобавок еще и от стыда (потому что корнем хулы его была, очевидно же, одна только ревность). Жонглеришка тот, говоря по чести, был весьма хорош собой, статный и красивый. Как доблестный рыцарь де Нель отменно владел оружием, а как искусный трубадур – арфой и лютней, и по всему этому (пусть и нехотя) кружил головы дамам.

И девицам.

Девица же его, легко вспрыгнув на камень у тропы, словно для того лишь, чтобы сравняться с рыцарем ростом, надменно сказала:

– Мейстер де Нель один из куртуазнейших мужей королевства, сведущий и в искусстве красноречия, и в иноземной истории! Обошел он весь белый свет и с превеликим мастерством слагал канцоны и сирвенты, о том, что видел, и о том, что было у него на сердце.

– Песни петь не мешки ворочать, знаешь ли. Для таких забав ума не надо, – хмуро ответил рыцарь, и прошел мимо, оставив глупую девицу свою стоять на глупом камне (и впервые выпустив ее из виду, о чем тотчас горько пожалел, опасаясь, как бы она не сбежала).

Опасения его были, по счастью напрасны. Девица, неизвестно как обогнав и его, и Ашраса, вынырнула перед ними на тропинке, словно дух лесной, и заявила:

– Ты просто ничего не смыслишь в благородном искусстве стихосложения. Так и скажи, что не любишь песен, а не нападай огульно на других.

И, задрав нос, потопала дальше.

– А за что их любить? – запальчиво сказал ей вслед Гроссмейстер. – В твоих песнях все враки. Нет ни героев таких, о каких там поется, ни любви, ни битв. А если вдруг кто ненароком срифмует правду, так и вовсе выходит либо скука смертная, либо, того хуже, непотребство и похабень.

– И что дурного, если люди мечтают о лучшей любви или лучших героях, чем есть на самом деле? Мечтать не вредно! – девица даже не обернулась, лишь передернула худенькими плечами.

Она не смотрела на него. А он – он не мог отвести от нее глаз и сердился все больше.

– Да-да. Вот спою тебе как-нибудь пару солдатских песен, тогда узнаешь, о чем мечтают люди.

Теперь-то она обернулась и накинулась на него, превосходящего ее ростом почти вдвое, как маленький разъяренный сокол на беркута.

– А сам-то ты чем лучше, в конце концов? Потащился в такую даль за каким-то там мечом, которого уже лет сто никто и не видел! Наслушался песен, да?

Стрела попала в цель.

Он и сам себе временами казался жалким, коль скоро, отринув долг свой, отправился на поиски того, чего на свете и быть не может. Скрипнув зубами с досады, Гроссмейстер, однако же, ответил решительно:

– Я, рассчитывая твердо на этот меч, меча с собой не прихватил, лишь порожние ножны у меня на седле. Но если есть ножны, то и меч к ним найдется, не так ли? А о чем поется в твоих песнях, до того мне нет никакого дела, я тебе не глупая девица и не плаксивый поэт, блеющий в рифму всякий вздор, которого и сам понять не может – не говоря уж о других.

А девица, распахнув глаза свои цвета рассвета, цвета заката, цвета гусиной крови на снегу, глубоко вздохнула и посмотрела на рыцаря (и он на мгновенье подумал, что вот сейчас выдохнет она столб ярого пламени, как прапрабабка его дракайна, и это пламя испепелит его дотла – но не пожалел нисколько, ведь она посмотрела на него!), и проговорила с еще большей горячностью:

– Да как ты не понимаешь, глупый солдафон, что песни всем понятны, хоть чужеземцу пой из далеких земель, так и он поймет, даже не понимая ни слова, потому что в песне слова не главное, главное – музыка! Она доносит от сердца к сердцу то, что лишь сердцу и ведомо, несведущий ты человек! Идиот!!!

– Ну прости. Говорят, у меня каменное сердце, и радости сии мне недоступны, – холодно ответил на то Гроссмейстер.

– Не сердце у тебя каменное, а голова садовая! Дубина! – вспылила больше прежнего его девица. – Без всяких усилий движет песня небом и землею, пленяет даже богов и демонов, незримых нашему глазу, утончает союз мужчин и женщин, смягчает сердца суровых воинов – такова песня! Это сказал бессмертный поэт! Бессмертный – понимаешь, ты, чурбан, оглобля, пень, бессмысленное ты полено! – хоть и жил, и умер он давным-давно! Люди слагают песни, сочиняют стихи, записывая же их, ставят свои имена, и вот проходит сто, тысяча лет, другие люди читают записанное, и у них возникает чувство, будто они беседуют с самим сочинителем – право, в этом есть что-то необыкновенно трогательное! И вот будь ты умен – то поэзия питает ум твой, а будь глуп – то музыка ласкает сердце, и, если так рассудить, то станет ясно, отчего песня всякому мила! Но твой разум спит, а сердце глухо, и, выходит, что ты бесполезен и жалок! Бесполезен как фонарь днем! Жалок как дохлая каракатица! Стыдись!

Девица подошла совсем близко, и, сжав кулачки, орала ему прямо в лицо, да так, что Ашрас, кажется, отступил у него за спиною на шаг – а этот жеребец однажды забил копытами до смерти пустынного льва.

Была она хороша, как ясный зимний день, и – злость отхлынула, а душа вновь возрадовалась без всякой причины.

– Ладно-ладно. Да. Я понял, милая. Спой мне еще, – тихо сказал Гроссмейстер.

Она осеклась. Замолчала. Искаженное гневом лицо просветлело, словно разошлись грозовые тучи. Ярость в глазах погасла, и теперь металась в них почему-то одна безысходная тоска.

– Ну, и дурак же ты. Какой дурак! Думай, что говоришь и кому говоришь, а иначе не миновать тебе беды, – покачав головой, сказала девица и с тем отправилась дальше.

Рыцарь же молча последовал за нею. Думы его были тяжкие, а душу, едва озаренную радостью, снова окутал мрак.

6

Тропинка вела вниз и лес становился все темнее и темнее. Стволы деревьев, бурелом и камни покрывал мягкий темно-зеленый мох, с ветвей причудливо свешивались лишайники – как древние полуистлевшие знамена. Кроны деревьев застили небо, ни солнце, ни ветер не в силах были пробиться сквозь густую листву. Стояла странная, удушающая тишина, даже птицы примолкли, и казалось, что лес – не лес вовсе, а заброшенный чертог проигравших все битвы, проклятых королей.

Гибельный лес. Зловещий.

«Тут и неволею, – подумал рыцарь, – подцепишь от местных (кроме гнусавого говора) заразу словоблудия и слабоумия, а с тем проведешь остаток жизни, слагая слезливые баллады». Эрик так будет только рад, но Хорхе насмешками сживет его со свету.

Если, конечно, Гроссмейстер выйдет из этого леса.

Он посмотрел вверх. Неба не было. Серый свет едва струился сквозь тесно переплетенные ветви, и от этого стало ему душно и скверно, как лису в корзине.

Дурак, и в самом деле.

Певцы. Поэты. Как он мог забыть? Друиды славились как певцы и поэты, а песни, что слагал тот Мерлин, распевают до сих пор (и напевы их очень хорошие, а слова простые).

Коли девица его друидка, а на то похоже – раз она ученая ведьма, и поэзию ценит превыше меры, а лес ей дом родной (и это не говоря уж о тех молниях) – тогда она, несомненно (как и пророчил ему – вот потеха! – не чародей, не ясновидец, а всего-то лукавый, тучный кабатчик), верная гроссмейстерова погибель.

Тут дело вот в чем: Орден Быка и Чаши ненавидим был всеми, всегда и повсеместно. Причина тому была самая простая, и у всех одна – война. Рыцари братства не знали поражений. Они либо оставались на поле брани мертвыми (а мертвых не победить), либо уходили с победой, оставляя за собой выжженные города, опустошенные земли, отчаяние, смерть и плач о павших. Вот и у друидов был к братству давний счет. Сотни лет назад (а, может, и всю тысячу – только ведь такого не прощают ни через сто, ни через тысячу лет) рыцари Ордена захватили священный для тех друидов остров Мона, выжгли там дубовые рощи, оставив друидов тех без их святилищ, где они могли бы взывать к своим богам, друидов же, всех до единого (кто не укрылся в лесных чащобах, глубоких пещерах, норах диких зверей и прочих тайных местах), взяли на мечи – а были они, надо сказать, безоружны, ибо, как воины знания, во всем полагались на одно лишь свое колдовство.

Резня была страшная.

– Эй, головорез! Мы почти пришли, – окликнула его девица, указывая на холм, поросший молодыми рябинками. – Пошевеливайся, или хочешь блуждать здесь до темноты?

Под мрачными лесными сводами она как никогда походила на призрак, на прелестную бледную тень, лунным лучом скользящую по лабиринтам Гадеса, и рыцарь, взглянув на нее, не без печали подумал – неужели же он, отправившись доискиваться бога и чудес себе, нашел опять одну лишь смерть?

Ведь возможно (коли девица его друидка), что не он поймал эту девицу на лесной дороге, а сам ей попался. И теперь девица эта в этом лесу бестрепетно предаст его жестокой смерти: перережет глотку золотым ножом (под дубами, под священной омелой, под терновым ли кустом), или околдует и похоронит заживо, а то спалит, без всяких шуток, своими молниями – такими способами (сколько он слышал) друиды приносили жертвы. И тогда становится ясно, отчего она не сбежала. От чего же ей сбегать?

От своей добычи?

А перед колдовством он, как и любой из рыцарей Ордена, был бессилен, ибо полагались все они во всем и всегда не на колдовство, а на одну лишь силу свою и своего оружия (а что оружия он против девицы своей не поднимет – в этом Гроссмейстер был уверен твердо).

– Головорез? – снова окликнула его девица. – Ты идешь?

Она обернулась, их взгляды встретились.

И так, обернувшись к нему, стояла она на лесной тропе, зловещая и прекрасная – ведьма ли? чудо? чудовище? смерть его? – дожидаясь, чтобы он последовал за нею, и никто бы не смог сравниться с нею в душе его, ибо пробуждала в душе его сия девица (и лишь она одна) странную, давно позабытую детскую радость, ясную, яркую, чистую, как сияние солнечного света на снегу.

Отчего же она стала так ему мила? Отчего его каменное сердце отзывалось на каждый взгляд ее, как отзывается на голос тихим звоном левантийское стекло?

Он и сам не знал.

Знал он лишь одно: с нынешнего дня и до самой своей смерти не разомкнет он рук и не отпустит ее от себя, чего бы это ни стоило и чем бы ни грозило.

Пусть и друидка. Ему все равно. Смерть ходила за ним повсюду, и личин у нее было множество. А на эту хоть посмотреть приятно, – так он подумал, и, более не медля, вслед за девицею обогнул холм, срывавшийся невысокой скалой с другой стороны.

У основания, из трещины бил источник, вода с неумолчным журчанием струилась в круглую каменную выемку, похожую на чашу. На влажной земле зеленела сочная трава, папоротник вымахал почти в рост человека. Наверху молодые дубы тянулись к свету, а по скалам окрест всползали ядовитые плети плюща.

Место вполне подходящее для святилища какого-нибудь из лесных богов.

Гроссмейстер ослабил жеребцу подпругу, пустил к воде. Девица же тихо устроилась на одном из камней неподалеку, и, похоже, совсем не спешила убивать его – не выхватывала золотой серпок из рукава, не насылала заклятий, ничего такого. Она выглядела измученной, и в лесном сумраке лицо ее казалось почти обычным.

Человеческим.

Просто светлые волосы, просто темные глаза.

Вот уж, действительно, болван, – в который раз уже подумал рыцарь, коря себя за то, что явно переоценил выносливость своей спутницы. Пусть девица и обладала необъяснимой и страшной силой, однако сила эта заключена была в оболочку столь уязвимую! Ростом и сложением напоминала она, скорее, двенадцатилетнего подростка, и только в глазах не было ничего детского. Лет семнадцать. А то и все восемнадцать.

Виновато глядя на нее, такую худенькую, нахохлившуюся, словно птичка, рыцарь сказал:

– Если хочешь, мы можем устроить привал прямо здесь.

– Зависит от того, куда ты направляешься.

– Ты знаешь – куда, – сказал он, усаживаясь подле нее на землю, как бедуин. – Мне нужно добраться до Лннн… Лрв… Линнвр… – да чтоб его! – Озера Странной Смерти.

Девица хмуро взглянула на него, и, помедлив, с неохотой произнесла:

– Нет. Не нужно.

– Снова пророчество? – поддразнил ее Гроссмейстер. Друиды немало хранили тайн, и, если кто знал, где искать меч, то это, бесспорно, девица его, лесная ведьма. Помогать не станет, но, может, рассердившись, сболтнет лишнего?

Но девица лишь покачала головой, улыбнулась – и улыбка эта была как холодное железо.

– Пророчества, – сказала она глухо. – Голоса поглощенных душ… Бормочут и бормочут… Никогда не знаешь, лгут ли они, чтобы отомстить, или желают предостеречь в безысходной чистоте смерти… Ты хочешь пророчеств? Так слушай: его там нет, рыцарь без меча. Там нет того, что ты ищешь.

– Значит, и торопиться некуда, – осторожно заметил он. – Скажи мне, кто ты? Что знаешь о мече?

– Лучше я скажу тебе, кто ты, – сказала она с горечью. – Наивный и нахальный дуралей, возомнивший, что, завладев тем мечом, станешь непобедимым, стяжаешь славу и почести. Но не обманывайся, глупый солдафон. Этот меч – твоя погибель.

– Что за беда? – беспечно отвечал ей рыцарь. – Этот ли, другой, так или иначе, а смерть я приму от меча. Я солдафон (как ты и сказала), и такова моя судьба.

Девица кивнула, криво усмехнувшись:

– Судьба умеет расставлять ловушки. Но, раз у тебя хватает гордости не сетовать, попав в ее сети, я, так и быть, расскажу, что знаю.

Она извлекла из кармана сверток, честно разделила лепешки и сыр пополам, протянула Гроссмейстеру его долю, а карту собиралась выбросить (но он не позволил, отобрал и спрятал в поясную сумку). Откусив добрый шмат, проговорила с набитым ртом:

– Оружие богов и героев. Тысяча лет, рыцарь без меча, ему тысяча лет. Рукоять его из золота, навершие из серебра, и два дракона – красного золота и белого серебра – на клинке его. Драконы те извергают пламя во время битвы, и нелегко глядеть на них из-за пугающего их обличья. Меч поет, покидая ножны, и плачет, возвращаясь, а, если долго томить его без дела, в безлунные ночи летает, сам отыскивая себе добычу. Он разрубает волос на воде, а волос на голове срезает, не задев кожи, разбивает камень и железо, а человека рассекает надвое так чисто и быстро, что одна половина не сразу расстается с другою. Но, лишь соединив свою силу с силой героя, меч являет истинные чудеса: сокрушает всякое зло, разит чудовищ и демонов, а тень его наносит немалый урон призракам и другой нечисти, против которой бессильно иное оружие – ибо как убить простым клинком то, что за гранью жизни? Надо сказать и вот что: в справедливом бою меч продолжит сражаться, даже если герой его будет повержен.

– Справедливости не существует, – сказал Гроссмейстер, передавая прожорливой девчонке свою лепешку и сыр. Возможно, все дело в тех молниях. Возможно, они отнимают слишком много сил. Он ни рожна не смыслил в магии, но, как солдат, мог даже присягнуть: сон и еда творят настоящие чудеса. Мертвого не поднимут, однако для живых ничего лучше еще не придумали.

– Может, ты и не так глуп, как выглядишь, – ведьма насмешливо скривила губы, но лепешку все же взяла. – В этом-то и подвох, головорез: справедливости не существует. Во всяком случае, ее не добыть с помощью какой-то там поющей железяки. Меч сам по себе и чудище, и демон. Если у тебя не хватит сил обуздать его, он погубит твою душу, отравит ее жаждой крови. Ты станешь жалким его рабом и будешь искать битвы ради битвы на погибель вам обоим. Ведь если герой, поддавшись соблазну, вступит в бой, ведомый алчностью или тщеславием, меч обернется против него. Нодонсу Среброрукому (как нетрудно догадаться) взбунтовавшийся клинок отрубил руку в битве на равнине Башен. И как по мне, Иной еще легко отделался.

– Иной?

– Так называют богов. Кому, как не тебе, знать об этом, Ничей, – и девица улыбнулась на редкость скверной улыбкой. Похоже, ее арсенал жутких, издевательских, оскорбительных и иных такого рода улыбок был неисчерпаем.

– Ты знаешь, кто я, так назови и себя. Не могу же я все время окликать тебя – эй! – как ослицу, – не остался в долгу рыцарь.

Она раздраженно передернула плечами:

– Просто отвяжись. Дай мне уйти.

– Так ты хочешь уйти? Оставить меня? – удивился Гроссмейстер. – Не убить?

Девица вытаращила на него предивные глаза свои цвета спелой брусники.

– Рехнулся? Я не могу тебя убить – да и была охота! – а вот что жаль, так отделаться от тебя тоже не в силах. Но раз ты увязался за мной против моей воли, к твоей же пользе скажу: пока еще ты можешь с честью повернуть назад. Но если и дальше последуешь за мной, то почитай себя уже убитым.

Гроссмейстер крепко задумался. Не может убить? Как те друиды, что спасовали перед рыцарями Ордена? Значит, их колдовство бессильно против холодного железа?

Он посмотрел на девицу, уплетавшую сыр с таким удовольствием, будто это была его печень.

Стоило бы пообещать ей все, что она захочет, ведь слова ничего не стоят, а девица, по всей видимости, знала о мече много больше, чем вычитал Хорхе в своих книгах и свитках, но (с немалым удивлением) рыцарь понял, что лгать ей не в силах, и честно ответил:

– Нет. Я не выпущу тебя из рук, пока жив.

– Сказал тот, кто решимость умереть почитает доблестью? – расхохоталась ведьма, и, бросив взгляд на щит, притороченный к седлу, ядовито спросила. – Так древний бог легионеров, дарующий жизнь вечную через кровавые жертвы, вернулся?

– Наш бог не требует кровавых жертв. Это чушь, – ответил Гроссмейстер, стараясь, чтобы голос его звучал по-прежнему ровно.

Ну, так и есть. Друидка.

Орден Мирного договора существовал с незапамятных времен, однако в последние лет четыреста принято было считать, что бык и чаша – символы того, замученного на кресте. Лишь посвященные знали правду. Либо те, кто так же тайно хранил память об иных (Иных, и верно!) богах. Древних, позабытых – но не исчезнувших.

Горечь уязвила его сердце (его каменное сердце). Почему-то он не желал, чтобы белобрысая ведьма принадлежала судьбе ли, мечу, друидам, Иным богам – а только ему одному. Это было странно, ибо до сего дня Гроссмейстер никогда и ничего не хотел для себя. В этом была его сила – ничем не владеть и никому не принадлежать, и, не будь желание обладать девицею (обладать всецело и безраздельно) таким жгучим, он бы посмеялся над собой.

– Да что ты? – тем временем, продолжила она глумливо. – Разве не сеете вы смерть, страдания и ужас? Не пожинаете кровавую жатву на поле боя? Разве ваша кровь и ваши жизни – ваши короткие жизни – не жертва ему?

– Мы приходим туда, где война длится слишком долго, унося жизни, изнуряя людей, разоряя земли, и нет надежды, что противники сумеют одолеть друг друга или примириться, – сказал он равнодушно, занятый собственными невеселыми мыслями. – Мы приходим к тому, кто призывает нас, неважно, правому или виноватому, неважно, выступаем ли мы на стороне справедливости или встаем под знамена узурпатора, а то и тирана. Важно лишь одно: мы приходим, побеждаем, и воцаряется мир.

– Ты сам-то в это веришь? – хмыкнула ведьма.

Гроссмейстер пожал плечами.

– Мне не нужно в это верить. Я это делаю.

Она отряхнула руки от крошек, нахмурила брови, (а, вернее, сморщила лоб, ведь бровей-то, по сути, и не было), и произнесла, глядя на него в некотором замешательстве:

– Храбрый. Глупый. И честный. Давно не видала я такого дива! Дай-ка мне флягу, бедный дуралей. Наберу свежей воды.

Гроссмейстер отдал флягу, подумав, что другая, воспользовавшись такой неосмотрительностью, непременно подсунула бы туда отравы или сонного зелья – белену, болиголов да листья той же ежевики нетрудно отыскать в чаще. Другая, но не эта. Зачем ей? Она могла поразить его молнией, или… Кто знает, что она могла с ним сотворить, если бы захотела? Но она лишь бранилась, дралась и кусалась. Она не бросила его в кабаке на растерзание вилланам, и не сбежала от него в лесу.

Интересно, почему?

Девица, оттолкнув Ашраса, подставила флягу под струйку воды. Жеребец засопел, обнюхивая ее макушку и шею, а она вдруг захихикала, как маленькая, втянув голову в плечи.

А на Гроссмейстера снова накатило – сердце его пропустило удар, ухнуло вниз, к самым потрохам, оставив в груди странную, щемящую пустоту.

Куда еще мне идти, и зачем, если счастье мое – вот, передо мною?

– Скажи, мы ведь встретились случайно? – без всякой надежды спросил он.

Девица обернулась. Покачала головой и сказала почти с жалостью:

– В твоей жизни нет ничего случайного, Ничей. И не надейся.

Справедливости не существует.

Мир жесток. Все в мире – лицемерие и ложь, а истинна лишь неизбежность смерти. И Приносящий Победу, солдатский бог был жестоким как мир. Рожденный из камня, он не обещал ни славы, ни блаженства. Только смерть.

Но Орден был мечтой о справедливости.

Богатый или бедный, знатный или ничтожный, свободный или раб, любой мужчина от тринадцати до тридцати шести лет мог вступить в его ряды, чтобы служить – людям или богу, по своему выбору.

Смерть неизбежна, так не лучше ли принять ее за благое дело? Смерть не важна, но лишь решимость умереть избавляет от страха смерти. Смерть неизбежна и неважна, и воин свободен – от надежды и страха.

Кем они были, до того, как примкнуть к Братству? Чванливыми властолюбцами с кошельком вместо сердца? Немыми псами, рабочим скотом, лишенным собственной воли?

Но в Ордене благородное происхождение не давало преимуществ, а низкое – не служило оправданием. Мертвым все равно, а каждый из них был все равно, что мертв.

Бог истины, смерти и равновесия, защитник тех, кто лишился защиты, бог договора и согласия не требовал отрекаться от других богов, не требовал ни жертв, ни раболепного поклонения. Он даровал победу – храбрым, власть – достойным, мир – отчаявшимся, звездный путь – посвященным.

Смерть – всем.

Рыцари Ордена были свободны в выборе своей смерти и своих командоров. В Капитул входили лучшие. Первые среди равных.

И лишь Гроссмейстеров не избирали.

Ничьи – они появлялись ниоткуда и исчезали бесследно, сгорая в жарких объятиях битвы. Никто не радовался их рождению и не оплакивал их смерть. Бастарды, которых отцы никогда не признавали. Бастарды, от которых отрекались матери, вверив их судьбе и длиннорогому богу – но даже богу они не приносили клятв. Они клялись в верности только Ордену. У них не было ни имущества, ни земель, ни семьи. Ни жен, ни конкубин. Ни детей, ни родителей. Ни любящих, ни возлюбленных. Ни родины, ни дома. Да их самих все равно, что не было.

Глупо, так глупо доверять свою жизнь и смерть тому, кого нет. Тому, кто ничем не заслужил доверия – ни умом, ни доблестью. Тому, кого просто подсунула судьба.

– Не так уж и глупо, – заметила девица, протягивая ему флягу, – хоть в чем-то оставить выбор за богом. Ты позабыл о своем боге, головорез. Это, по меньшей мере, невежливо.

– Тебе ли говорить о вежливости? – огрызнулся Гроссмейстер, к стыду своему, застигнутый врасплох. – Только и делаешь, что бранишься, кусаешься или… читаешь мысли! Постой-ка… Ты читаешь мысли??

И рыцарь побледнел, припомнив всю ту похабень, что крутилась в голове его после деревенского трактира – между дракой, беготней и вполне допустимым, куртуазным восхищением обликом, смелостью и дивными деяниями белокурой девицы.

– Много чести – читать мысли идиота, – отрезала ведьма. Усмехнулась, глядя в его ошеломленное лицо, хлопнула по плечу. – Да забудь. На, попей водички. И, раз уж на то пошло – чем ты недоволен? Только погляди на себя: взгляд убийцы, широченная грудь мечника, ловкость лисицы, сила… – она развела руками – быка? Ты рожден для битв. Немного найдется бойцов, способных потягаться с тобою в воинском искусстве. И вот что бы ты стал делать, если бы твой Инвиктус не избрал тебя главою Ордена?

– Не знаю, – огрызнулся Гроссмейстер, все еще пребывая в растерянности, и стараясь не поминать, даже мысленно, самых грязных слов (которые так и лезли на ум). – Может, свернул бы шею, гоняясь за оленями в своем лесу, или упившись вином из своих виноградников. А, может, женился на бейрутской дуре-принцессе и наплодил дюжину смуглых детишек. Стал королем? Рыбаком? Изобрел бы летательную машину? Я не знаю. И никто не знает. Меня приволокли в Орден, едва мне минуло семь – как паршивого кутенка! – и с тех пор я не слышал ничего, кроме звона оружия, и не видел ничего, кроме битв. Я никогда не делал того, что хотел. Только то, что должен.

– Ия. Да все почти – хоть вилланы, а хоть короли. Что с того? – равнодушно молвила ведьма, а рыцарь вдруг закашлялся, подавившись водой из фляги.

С неожиданной для такого изящного создания силой девица похлопала его по спине, и продолжила на удивление миролюбиво:

– Судьба иногда такая дрянь! И, знаешь, что самое гнусное? Это чудовище не победить, как ни старайся.

– Думаешь? – спросил он, едва отдышавшись.

– А ты попробуй.

– Ладно, – серьезно кивнул Гроссмейстер. – Каждый из братьев Ордена сам выбрал свою судьбу. Все они. Но не я. Ты права, пора бы и мне попробовать.

– Да чем тебе твоя-то судьба не угодила? – продолжала допытываться девица. – Не беден, вроде. Не урод. При деле. Чем плохо?

– Я просто не уверен, что моя судьба – моя. Вот и все, – ответил рыцарь, и сам немало своему ответу удивился. А ведь и правда. Только это его и мучило.

– Так что же ты ищешь, рыцарь без меча? – помолчав, спросила девица.

– Я ищу меч, – сухо ответил Гроссмейстер, рывком поднимаясь с земли.

– И с чего бы вдруг даннику смерти искать Клинок Жизни?

– Клинок Жизни? Нет, – возразил рыцарь. – Я ищу меч, принадлежавший когда-то ибн Шаддаду. Меч совершенной формы. И зовется он Абла.

– Тысяча лет. Тысяча имен, – снисходительно проговорила девица. – Абла, Бегаллта, Дурандаль – дашь ему еще одно, если захочешь. Но скажи мне, глупый солдафон, зачем тебе тысячелетний клинок? На что, думаешь, он сгодится? Резать кур?

Теперь она смотрела на него снизу вверх, зябко стягивая края плаща на груди – маленький нежно-белый хищник, словно вышедший прямо из зимы. Не стоило забывать, что этому удивительному и опасному созданию повинуются молнии, однако жутковатое сочетание внешней хрупкости и внутренней силы почему-то внушало рыцарю восторг – не трепет.

Нет, он, определенно, идиот.

Но столь прелестным было и бледное лицо, обращенное к нему, и мрачный огонь, мерцавший в глубине рубиновых глаз, что Гроссмейстер, забывшись, протянул руку и проговорил внезапно севшим голосом:

– Твои волосы похожи… Твои волосы… – ему нестерпимо хотелось сказать, что ее волосы струятся как лунный свет, а глаза сверкают, как утренние зори. Но он отчего-то не решился, оробел впервые в жизни. Отдернул руку, и произнес со всей доступной ему деликатностью. – Твои волосы похожи на крысиное гнездо. У меня есть гребень, если…

– Заткнись, – сказала девица.

– Эй! Кстати, о вежливости!

– Просто заткнись и послушай, – прошипела она. – Всадники. Но собаки не лают и рога не трубят.

Гроссмейстер посмотрел на коня: Ашрас поднял голову и наставил уши в сторону соснового бора, от которого они пришли. Сам же рыцарь пока не слышал ни топота копыт, ни звона железа, однако, без колебаний и не мешкая, привел в порядок сбрую жеребца, усадил девицу в седло и сам запрыгнул следом.

– Нам нужно выехать на открытое место, – коротко сказал он.

– Прямо и налево будет прогалина, выше – река, быстрая, но мелкая. Конь едва бабки замочит. За нею буковая роща, а дальше дорога в Гавань.

Не удержавшись, он все же поцеловал белоснежную макушку, гикнул и жеребец пошел с места галопом.

Андалузец с сильной примесью афганских кровей, Ашрас был массивным, но слишком высоким на ногах, из-за чего Гроссмейстеру не раз приходилось выслушивать насмешки. Но рыцари Ордена не вздевали тяжелых доспехов, а при длительных переходах через пески или в скачке на пересеченной местности этому коню равных не было.

Тропа шла в гору. По обе стороны от нее деревья слегка отступали так, что ветви не сходились более над головой, и Гроссмейстер, наконец, увидел небо – внизу. Ясное синее небо, по которому плыли редкие облака.

Тяжелые копыта Ашраса разбили небо вдребезги и рыцарь едва успел прикрыть девицу свою плащом от брызг черной жидкой грязи.

Без видимых усилий жеребец перемахнул через поваленное дерево и вынес их на широкую поляну, поросшую разнотравьем. Место было ровным и чистым, без единого пня, что пришлось очень кстати – из-за буков, обрамлявших прогалину, появились уже всадники в кольчугах, алых, шитых золотом, накидках и при оружии. Их было не меньше дюжины (и это не считая солдат и оруженосцев).

Девица выругалась сквозь зубы. Тихо спросила:

– Что же ты теперь будешь делать, рыцарь без меча?

Гроссмейстер вздел на правую руку небольшой круглый щит, а левой пару раз прокрутил секиру – чтобы разогреть запястье. Вручил девице поводья:

– Держи свободно, не пытайся управлять. Просто не мешай ему.

Она молча кивнула, наматывая повод на правую руку, а левой намертво вцепившись в ленчик седла.

– Кто ты таков, рыцарь, и что делаешь в королевском лесу? – выкрикнул один из всадников, принимая копье, поданное оруженосцем, но не делая попытки приблизиться.

– Я Гроссмейстер Ордена Мирного договора. Преследую огнедышащего вепря, причинившего немало бед окрестным селениям. А ты кто таков, что требуешь от меня ответа?

– Какой еще договор? Какой вепрь? Что за чепуховина? – возмутился всадник. – Назови свое имя, невежа, если не хочешь лежать в безымянной могиле!

– Мое имя – не твоя забота, – бесстрастно отвечал Гроссмейстер. – Ибо не тебе его узнать, да и никому из смертных.

И с тем изготовился уже отразить атаку, но тут вперед выехал рыцарь в полном вооружении, однако без шлема, сероглазый, бородатый, на соловом жеребце.

– Остынь, Маредид! – приказал он, и негромко пояснил. – У них нет имен.

И было в голосе его нечто такое, что и бойкий Маредид, и другие рыцари отступили в недоумении и страхе. Всадник же на соловом обратился к Гроссмейстеру весьма учтиво:

– Я Грифид ап Кинан, сенешаль государя этих земель Лливелина Великого. В добрый час мы встретились, монсеньор, храни вас господь, ибо одно несомненно: всевышний, в милости своей, послал вас на выручку моему королю, пребывающему в великом затруднении и печали!

– Лливелин? Серьезно? Лллл-ииии-веллл-инн? – тихонько пробормотал Гроссмейстер таким тоном, будто на языке его перекатывалось не слово, а кошачье дерьмо. – А смогу я называть его просто король Вел? – он покосился на свою девицу. Та сжалась в комочек, из последних сил стараясь не рассмеяться, что, надо сказать, пришлось рыцарю по душе. Прежде тяга его товарищей при всяком случае веселить дам и даже обозных девок нелепыми выходками, выставляя себя шутами (не сказать хуже) немало гневила его, но теперь он, кажется, понял, в чем тут соль. – Нет? Уверена? Чтоб его.

Девица прикусила пальцы, сдерживая смех. Гроссмейстер самодовольно ухмыльнулся, и, повысив голос, обратился к сенешалю:

– И куда же, скажи, послал меня ваш господь на этот раз?

Сенешаль отвечал с непоколебимой учтивостью:

– Слыхал я, что рыцари Ордена Мирного договора, известного еще как Орден Быка и Чаши, много лет преследуют рыцаря-убийцу, бесчестного злодея Моргауза, а вы, монсеньор, единственный во всем свете, кто остался в живых, схватившись с этим могучим и свирепым воителем. Пусть от вас он ушел живым, но оставили вы подлецу на память метку, лишив глаза. Если кого и страшится тот Моргауз из всех рыцарей на свете, то лишь вас, монсеньор, и вашей беспримерной доблести…

– Мне было девять. Теперь, я уверен, получилось бы лучше, – поморщился Гроссмейстер, однако, осознав смысл сказанного сенешалем, нахмурил гневно брови (а сердце – его каменное сердце – на мгновение стало ледяным). – Постой-ка. Ты знаешь, где Моргауз?

Кровь его замедлила бег и сделалась холодна, словно и в самом деле была змеиной. Мысли же, напротив, полетели, закружились смертельной вьюгой, и, как наяву, снова услышал он те душераздирающие, пронзительные крики, полные боли, и ярости, и отчаяния, сливающиеся в жуткий, замогильный вой – Моргауз! Моргауз! – кричали мертвецы ему, и вой этот пробуждал в душе его ярость, темную, тяжелую ярость, от которой до смерти всегда было так близко.

Моргауз?

Здесь?

Моргауз?!

– Да, монсеньор, – сенешаль склонил голову. – Тут дело вот в чем: на той неделе Жан Мятежник, безземельный король Ирландии, потребовал от моего государя поставить в войско ему тысячу солдат. И, дабы принудить Ливеллина к повиновению, прислал за этой непосильной и несправедливой данью Моргауза, исполинского рыцаря, который будет сильнее четырех здоровенных бойцов! Всем известно – Моргаузу никогда не требовалось второго удара, чтоб снести голову дерзнувшего бросить ему вызов. И никто из живущих, кроме, божьей милостью, разве что вас, чудище такое одолеть не в силах!

Гроссмейстер рассмеялся, и его неуместный, леденящий душу, как крик неясыти, хохот, нагнал, кажется, на королевских рыцарей большего страху, чем сам пресловутый Моргауз.

– Не милостью, так силой, – сказал Гроссмейстер с улыбкой заледеневшему от той улыбки в седле сенешалю. – Что ж, тогда веди меня к нему.

– Мой король будет рад оказать вам гостеприимство!

– До твоего короля мне нет никакого дела. Отведи меня к Моргаузу.

Услышав это, даже рассудительный сенешаль побледнел от гнева, однако, не выказывая недовольства, пришпорил коня, и сказал лишь:

– Да благословит вас бог, монсеньор. Следуйте за мной.

8

В подлеске кони шли медленно. Среди огромных, в несколько обхватов, дубов и кустов терновника росли молодые дубки, обвитые плющом, сплетались беспорядочно стебли ежевики. Из оврагов тянуло тоскливой промозглой сыростью, не было слышно ни пернатых, ни иных тварей, только бряцание оружия, звон конской сбруи и тяжелая поступь беспокойных боевых жеребцов.

Что за безрадостное, мрачное место!

Все здесь напоминало больше пристанище мертвых, чем страну живых: пустынные дикие земли с непроизносимыми названиями, непроглядный туман бесконечных болот, непроходимые леса, одинокие озера, странные устрашающие скалы, словно готовые в любой момент обрушиться.

Чудеса и чудовища.

Но Моргауз?

Моргауз, годами ускользавший от мести Ордена, вдруг выскочил перед ним, как олень на лесной дороге – что еще за диво?

Моргауз, бесчестный рыцарь-убийца, губитель всех добрых рыцарей, не знающий ни учтивости, ни благородства, и оттого всегда выходивший победителем, не силой, так подлостью, хотя и силы он был немалой – за то и звали его чудовищем.

Моргауз – не причина, но начало всех его, гроссмейстеровых, бед.

– Головорез? – девица, до сей поры сидевшая тише мыши, теперь, закинув голову, снизу заглянула в глаза ему, и увидел он свое отражение в глазах ее, будто темную тень в багряном пламени. – Кто это – Моргауз?

– Мертвец.

Как и ожидалось, девица его должным образом оценила старую солдатскую шутку, и в пламени багряных глаз заискрился алым смех. Более ни о чем не спрашивая, она чинно выпрямилась в седле, снова притихнув.

«А ведь и правда, – подумал рыцарь, едва заметно улыбнувшись ей в ответ, – кто таков Моргауз этот, чтобы гневить его, гроссмейстера Ордена Быка и Чаши, длань самой смерти? Воителя неустрашимого и несокрушимого, бесстрашного и безжалостного, при жизни ставшего темной, кровавой легендой, последним кошмаром павших и страшным сном живых?»

Моргауз?

Да оба они, надо сказать, хороши.

Мысли эти рассмешили Гроссмейстера еще больше, и так, с тенью мрачной улыбки на устах, размышлял он по пути через мрачный же, навечно окутанный хладным, густым туманом лес, накрыв ладонью кулачок своей девицы, крепко державшей повод (признаться, не столько для того, чтобы окоротить ретивого жеребца, а чтобы только держать ее за руку).

Был ли Моргауз его собственным чудищем, выползающим из тьмы кошмарных снов? Детским страхом? Нет, пожалуй. Тогда он не успел даже перетрусить. Все случилось слишком быстро, он был оглушен – не напуган, и действовал как автомат – вроде тех, что ставят на ристалищах для тренировки. Деревянный болван с мечом, который, поворачиваясь, бьет по спине, если ударить под неправильным углом. Моргауз ошибся – он ударил, вот и все. Просто сделал, что должен.

Так оно и пошло.

Улыбка его стала презрительной. Хорхе прав: с тех пор, как сделался он игрушкой судьбы, он и действовал как кукла, механическое чучело с мечом. Никогда не думал, что делать, просто делал, что должен.

Ненавидел ли он Моргауза? Нет, пожалуй. Его каменное сердце и к ненависти было глухо. Он сделал, что должен был – как и всегда – объявил охоту, зная, что рано или поздно она увенчается успехом.

Но почему сейчас?

Это и гневило Гроссмейстера: впервые в жизни пренебрег он долгом, сорвался с поводка судьбы, как своенравный пес, и вот его, словно пса, дернули за тот поводок, ткнув носом в давнего врага, истребить которого первейший долг главы Ордена – и тем возвращая на предначертанную ему стезю.

Он убьет Моргауза – как же иначе? – без всякой жалости и промедления. Сделает – как и всегда? – что должен.

Но неужто судьба, из пут которой он едва ускользнул, вновь его настигла? И все чудеса ведут лишь к тому, чтобы утвердить ее власть над ним?

Разом навалились усталость и тяжелая, тоскливая злость. Он был сыт по горло долгом, предназначением, судьбой. Он пришел сюда не за этим.

А за чем? Зачем?

За чудесным мечом совершенной формы? За мечтой?

В мечтах его, как ни крути, Моргаузу места не было.

Сколько бы не ярился Капитул, для Гроссмейстера Моргауз оставался лишь пустым местом. Одним из многих – бесчисленных и безликих – врагов. Пусть все злодейства, учиненные Моргаузом заслуживали жестокой кары, но и в сравнение не шли с его собственными. Деяния свои Гроссмейстер презирал, себя за них ненавидел, но долгу следовал неуклонно. А кошмаров он не видел с детства – да и что бы могло ему присниться страшней того, что сам он творил наяву?

Теперь же Гроссмейстер горько подумал:

Я видел сон, в котором я был счастлив, зачем же меня пробудили от него? Ведь рано, слишком рано мне еще просыпаться! Я не нашел еще того меча, не видел озера Странной Смерти, и Озерная Дева не пела мне своих опасных песен. Не получил ясных ответов от бога (которого, может, и вовсе нет). Не одолел судьбы своей – и не примирился с нею.

Нет, еще слишком рано.

Дубы помалу отступили, небо все чаще теперь раздирали верхушки сосен. В талой воде прибежавших с гор ручьев плясали иглы и листья. Пахло мхом, прелой лесной гнилью, но и далекой, холодной чистотой снегов. Паутина, блистающая в ветвях, напомнила ему поле для игры в джарт, и мысли Гроссмейстера приняли несколько иное направление.

Если это не сон, не мечта, но игра, то почему его вернули к началу?

Моргауз был началом. Гроссмейстер задолжал ему смерть. В этом все дело?

От непосильного бремени мыслей рыцарь вздохнул. Следовало признать – толкователь чудес из него, что из бревна сабля.

Ему так не хватало Хорхе!

Хорхе?

Ну, так ведь у него теперь есть и еще советчик. Свой мерлин, маленький сокол-голубятник.

И пусть уповать можно лишь на того, кто верен, кто в помыслах и делах идет прямыми путями и отвечает за свои слова, а полагаться на советы друидов – чистое безумие, но разве не называли его раз от раза безумным?

Эх, не струшу – так отведу душу, подумал Гроссмейстер куда веселей, и с тем спросил у своей девицы:

– Ты играешь в джарт?

Девица его проворчала сердито:

– Что за глупый вопрос? Все играют.

– Я – нет. Научишь меня?

– Нельзя научить играть в джарт. Ты либо умеешь, либо нет.

– Хорошо, – не сдавался Гроссмейстер. – Тогда сыграешь со мной?

– Для этой игры не нужен ни партнер, ни соперник.

Гроссмейстер собирался было возразить, но тут вспомнил, что Хорхе, и в самом деле, никогда не играл даже с Эриком. Всегда один.

Считалось, что игрок, превосходящий искусством всех других, ведет поединок с невидимым противником – своей собственной душой. Этого Гроссмейстер никогда не мог понять: зачем же человеку противостоять собственной душе своей?

Поразмыслив теперь, Гроссмейстер спросил свою девицу:

– Игра в джарт – как бой с тенью, быть может? Когда не только нарабатываешь удары, подвижность, выносливость, но и видишь ошибки, которые допустил? Видишь себя со стороны? Можешь оценить, как противника?

Девица, прищурившись, посмотрела на него – так глядит тощая бейрутская кошка на слишком большую для нее крысу, размышляя, сразу ли придавить ее или сперва немного позабавиться?

Уголки бледных губ приподнялись лукаво, дивные рубиновые глаза блеснули злым весельем.

Значит, решила позабавиться.

– Послушай, головорез, джарт не для тебя, – сказала она. – И вот почему: в отличие от шоги и чатуранджи это не бой. Фигуры здесь изображают не войско – их называют танцорами. А в танце не бывает ни победителей, ни побежденных.

– Но разве каждый бой – не танец со смертью? – спросил Гроссмейстер.

Девица вздернула бровь:

– Да ты поэт!

Рыцарь скривился, будто уксуса хлебнул, а душенька его тихо рассмеялась.

– Ты такой глупый, что это даже мило, – сказала она. – Ладно, попробую объяснить. Танцевать можно не только со смертью, дубина. Игра в джарт – это танец с невидимыми и непознанными силами мира и удача здесь так же важна, как и мастерство. Поле для игры отождествляется с путем души, преодолением ею всех препятствий и опасностей, а линии… – тут она примолкла на мгновение и, ровно как раньше Гроссмейстер, взглянула на паутину в ветвях.

Но в этот раз паутина, сорвавшись со своего места, подлетела к ним и поплыла над головой Ашраса, будто гонимая легким ветерком.

Гроссмейстер не улыбнулся, и слова не вымолвил, и не вздохнул, чтоб не спугнуть вдруг маленькое, нелепое чудо, сотворенное белокурой девицей, только брови его взлетели вверх от изумления и словно бы детского, неудержимого восторга.

Девица же, как ни в чем ни бывало, продолжила:

– …. а линии отождествляются с судьбой. Каждый танцор проходит все клетки, следуя линиям, как любое существо проживает жизнь свою, сообразуясь с линией судьбы. Но здесь, в точках пересечения, танцор, используя дар свободы выбора, может переменить свою судьбу, соединив ее с другою. Видишь? Если посмотреть внимательно, линии ветвятся, как на ладони, и только дураки следуют прямым путем, никуда не сворачивая и ничего вокруг не замечая.

– А что, так можно было? – удивился Гроссмейстер. – Не ты ли говорила, что от судьбы не уйдешь?

– Дурак? Это же просто игра! – тут же взъелась зловредная ведьма. – И я не сказала, что судьбу нельзя изменить. Просто… как не меняй, она же останется твоей судьбой, не так ли? А игра дана для того, чтобы ты мог поразмыслить. Понять. Кто ты. Что сделал. К чему стремишься. Чего заслуживаешь.

– И как я должен это понять, передвигая кучу безделушек в пыли? – недоверчиво спросил Гроссмейстер. Он вспомнил, как мальчишки в Бейруте чертили паутинки на песке, раскладывая в неровных клетках свои сокровища: перья, свинцовые фигурки, палочки, осколки стекла.

Камни и камешки.

Эрик всегда спешил присоединиться к ним, и даже Хорхе, бывало, кидал на поле монетку-другую.

Что за глупость, право.

Девица закатила глаза, и, грязно выругавшись, уткнулась лицом в ладонь.

– Ты ишак. Как тот белокурый король, сеньор мейстера де Неля – не полководец, но воин. Должно тебе понимать в этой игре только одно: танцор ты или игрок. Как выберешь, так и разберешься.

– Разве я выбираю?

– Кто же еще? – девица взглянула на него сквозь пальцы. Потом все же отняла руку от лица. – Смотри: будучи в игре, танцором, ты не можешь ясно видеть всей картины. Окинуть поле взором можно только сверху – будучи игроком. Для того и дается игра. Чтоб танцор встал на место игрока. А игрок почувствовал себя танцором.

– Сверху? – тупо переспросил рыцарь.

– Ну и болван, – безнадежно вздохнула ведьма. – Не в джарт тебе играть, а в песьи салочки, гоняясь целыми днями за собственным хвостом. Но ведь у тебя и хвоста даже нет!

Гроссмейстер не выдержал и рассмеялся, и смех этот словно разорвал и паутину, мерцающую волшебством, и затхлый морок чащи, и плен сумрачных ветвей – и небо вдруг расцвело над ними бездонной, чистой лазурью.

Кони их вырвались из леса на простор, к армейской дороге, ведущей в Гавань.

9

За дорогой, в чаше долины, сверкало озеро. Над долиной поднимались покрытые зеленью холмы, окруженные грядою скал, призрачно-серых, похожих больше на грозовые облака. От этого и долина, и озеро казались невозможно, недосягаемо далекими.

– Это и есть Озеро Странной Смерти? – спросил Гроссмейстер, не без зависти провожая взглядом двух красных коршунов, которые то свободно парили в вышине, распластав крылья по ветру, то дрались, играючи, кувыркались в воздухе, оглашая бескрайнее синее небо ликующим клекотом.

– Это Ллин-Кериг-Бах, – сказал сенешаль. – А Озера Странной Смерти не существует. Выдумки и вздор.

– Лллиннн-Керррриг-Баааах, – протянул рыцарь. – И что же это значит? Озеро Ужаса? Или Озеро Невзгод? А! Знаю – Озеро Ужасных Невзгод!

– Всего лишь Озеро Маленьких камней, – удивленно отозвался бородач, а девица, высунувшись из-за щита, ехидно проговорила:

– Гроссмейстер любит поэзию. Песни слагает не бог весть какие, да и сирвенты неважные, однако без этого, веришь ли, сенешаль, дня прожить не может – все бы ему распевать о феях, альвах, таинственных мечах и зачарованных озерах!

– Рад буду при случае послушать, – скорее озадаченно, чем искренне промолвил сенешаль.

Неизвестно, чем бы закончился интересный этот разговор – ведь Гроссмейстер-то меньше, чем мало любил поэзию, считая ее напыщенной белибердой, и, в отличие от поэтов, умеющих словом и развлечь, и ранить, намерен был ответить девице самым неподобающим образом, а именно встряхнуть за шиворот, как нашкодившую кошку – однако тут из леса послышалось заливистое конское ржание. Соловый сенешаля ответил. Гроссмейстер поднял щит повыше, оберегая несносное свое сокровище, но это были всего лишь королевские солдаты.

От буйных зарослей орешника, почти полностью скрывающих участок дороги за поворотом, потянулись стражники с пиками, сопровождая запряженную четверней телегу. К телеге была прилажена большая клетка, а в клетке – вот так оказия! – сидели корноухий его знакомец, толстый парень, которого Гроссмейстер с утречка зашиб бревном, и еще несколько самых боевитых поселян.

– От души! – воскликнула девица и разразилась злорадным хохотом, указывая на клетку с пленными пальцем.

– Достоинство. Веди себя с достоинством, – одернул ее Гроссмейстер. – Того, кто учил тебя манерам, следовало бы выдрать. Нет, вздернуть!

Однако не отказал и себе в удовольствии подъехать поближе к пленникам, и поинтересоваться с не менее злорадной усмешкой:

– Что еще вы натворили, ворье? Кого ограбили?

– Никого мы не грабили! – окрысился корноухий. Физиономия у него распухла, правый глаз заплыл, двигать нижней челюстью он не мог, оттого слова звучали глухо и невнятно. – Мы отправились в погоню – за тобою, ведьмин приспешник! – но в лесу на нас налетели солдаты, похватали, скрутили и бросили в клетку. Скажешь, не ты призвал королевскую стражу?

– Не я. Ну да поделом вам.

Гроссмейстер покосился на девицу свою, ожидая ехидных замечаний, только злоязыкая ведьма и не думала более потешаться над пленниками. Насупив бесцветные брови, она бормотала:

– Но он был там! Я слышала его, я знаю – он был, там, у озера…

– Кто, милая? – спросил Гроссмейстер.

– Вепрь!

– При чем тут вепрь?

– В том-то и дело: вепрь тут совершенно ни при чем! – девица взглянула на него почти с прежним отвращением. – О, да не будь же ты таким тупицей! Из деревень пропадают люди. Так? Вепрь, пусть самый громадный и трижды огнедышащий, подавился бы сожрать пятьсот человек – да хоть и сто! Так? Но король – нет, король бы не подавился…

– А! – до Гроссмейстера дошло. – Думаешь, король Вел, не желая ослаблять свое войско в угоду Жану Мятежнику, но и не смея отказать, велел страже хватать по лесам всех без разбору, чтобы отправить за Ирландское море? Ну, право, и хороша же королевская охота на этих островах!

– Что за низость! – молвила девица, и глаза ее вспыхнули зловещим червленым пламенем. Высунувшись из-за щита, она крикнула: – Эй, сенешаль! Эй, говорю тебе!

– Что вам угодно, любезная девица? – кротко отозвался сенешаль (ибо немногого стоит рыцарь, не выказывающий кротости даме, с некоторым даже состраданием подумал Гроссмейстер).

– Эти люди – не разбойники и не рабы, и ничем не заслужили столь жестокого обращения! Ты должен освободить их!

– Простите, любезная девица, – с тою же кротостью проговорил сенешаль. – Что отказываю вам в такой малости, но воля короля превыше куртуазности.

– Скажи ему! – девица обернулась к Гроссмейстеру и в гневе стукнула его кулачком по колену

– Да с какой же это стати мне ввязываться в местные дрязги?!

– А как же справедливость?

– Справедливости не существует.

– А как же мечта о справедливости?

– Инвиктус! – рявкнул Гроссмейстер, будто одно из имен его бога было самой непотребной бранью. – Знаешь, почему рыцари Ордена не имеют ни жен, ни конкубин и всячески стараются держаться от бабья подальше?

– Почему? – с неподдельным интересом спросила девица.

– Да вот поэтому же! Сенешаль!!! Клянусь, я не прощу и не пощажу тебя, коли ты немедля не вернешь свободу этим пленникам.

– При всем уважении, не ваше это дело, монсеньер! – вскинулся Грифид ап Кинан (ибо всякому терпению, подумал Гроссмейстер, есть предел).

Но вслух сказал:

– Раз так, я сам освобожу их, и разломаю эту клетку к свиньям собачьим, а, если который из рыцарей или солдат твоего трусливого короля дерзнет помешать мне, то я с превеликой охотой сверну ему шею!

– Эй, гроссмейстер чего-то там! Ты, надо думать, и слыхом не слыхал о вежливости?! – отделившись от всадников, что держались чуть поодаль, не желая, как видно, иметь дела с приблудным рыцарем, еще и нагло похвалявшимся бросить вызов великану Моргаузу (одолеть которого никому из них не достало ни смелости, ни силы), к нему направил коня тот самый задира Маредид.

– Отчего же? Слыхал, – Гроссмейстер, едва сдерживая улыбку, покосился на свою ведьму Девчонка не выказывала и тени страха, заново наматывая на кулак поводья с таким безмятежным видом, будто занималась рукоделием в тихой горнице. – И тебя еще могу поучить.

– Нет, монсеньер, прошу вас! – встревожился сенешаль. – Я исполню вашу просьбу! – и крикнул солдатам: – Открывайте клетку и гоните в шею этот сброд! Живо!

Но ни Гроссмейстер, ни Маредид на него не смотрели. Только друг на друга.

– Хочешь поучить меня вежливости? Изволь. А чтоб крепче запомнил, как учил меня вежливости, я тебе уши обрежу – и на память подарю. Н-ну?! Давай! Потягаемся в вежливости, ты, гроссмейстер Ордена Бычьего хвоста! – прогудел из-под шлема Маредид, и, занося меч для удара, ринулся на Гроссмейстера.

– Ну, раз ты так вежливо просишь.

Гроссмейстер пустил Ашраса ему навстречу. Не поднырнул, а просто въехал под слишком широкий замах – как в городские ворота, и приложил рыцаря щитом, выбив из седла. Он весьма дорожил своими ушами, поэтому ударил крепко. Маредид так и остался лежать среди вереска, откинув руку, словно решил вздремнуть немного этим солнечным деньком. Гнедой злосчастного рыцаря-задиры, весело задрав хвост, умчался к лесу, за ним кинулись два оруженосца, Гроссмейстер же обратил взор свой на остальных рыцарей – а каждый из них только и дожидался случая, чтобы проучить надменного чужака, и тут уж они разом стали поносить Гроссмейстера и всяко ему грозиться.

– Ну что? Все на одного? Или по одному? Как пожелаете, любезные лорды мои, как пожелаете, а за мною дело не станет, – насмешливо сказал Гроссмейстер, поигрывая лабрисом, и серебряные узоры вспыхивали под солнцем на лезвиях-близнецах, словно порхал над рукою рыцаря смертоносный стальной мотылек.

Эрик говорил: первое и главное преимущество боевой секиры – устрашающий вид. Разъяренный детина с топором внушает почему-то гораздо больше ужаса, чем детина с мечом или копьем (что довольно глупо, если подумать, ведь при должной сноровке и ложка – оружие), а запуганный враг уже наполовину побежден.

Другое преимущество – мощь удара. Секира разрубает щиты и латы, рвет кольчуги, наносит страшные увечья. Если, получив удар мечом, еще можно отделаться легкой царапиной, то секира – орудие истребления.

Вот незадача.

Гроссмейстер в мыслях не держал истреблять королевских рыцарей, и потому горько пожалел, что, из одного только упрямства, не взял с собою в странствие свои мечи. И теперь выбор у него был невелик: лабрис или дубинка. Но королевские рыцари – не кучка деревенских неумех, а потому, хоть и нехотя, он выбрал секиру.

Выехали тогда к нему двое из числа королевских рыцарей, чтобы с ним схватиться. И один из этих двоих был вдвое больше Гроссмейстера – настоящий гигант, вооруженный Моргенштерном, а другой был с мечом.

И готов был уже Гроссмейстер сойтись с этими двумя, как вдруг наперерез, под самым носом его жеребца выскочил корноухий стрелок, что милостью (а вернее, глупым капризом девицы) освобожден был из плена, и кинулся к сенешалю с воплем:

– Стерегитесь! Стерегитесь! Перед вами самый свирепый рыцарь, а с ним девица-чародейка! У проклятого гроссмейстера – да падет на него кара божья! – ведьма на седле! – все мычал он, цепляясь за стремя сенешаля, и указывал на девицу пальцем. – Скажите тем доблестным господам, пусть сперва убьют ведьму! Верьте мне, монсеньер – пройди хоть до Бейрута, не сыщешь другой такой зловредной чаровницы, ведь она может и самого храброго бойца лишить силы и прибить, как мышь!

– Ах ты, слизняк, – ровным голосом произнес Гроссмейстер, ибо презрение остудило его гнев. – Она же тебя, слизняка, выручила из неволи!

– Ведьма, значит? – сенешаль неспешно, с ног до головы, окинул девицу взглядом, и выхватил меч. – Да неужели?

Но не успел Гроссмейстер развернуть коня (а, чтобы не дать своей ведьмы в обиду, готов он был и убить, и умереть), как сенешаль, взмахнув мечом, ударил корноухого плашмя по спине.

– Пшел вон! Прочь, прочь, подлое отродье, неблагодарный пес, пока я тебе кишки не выпустил!

Корноухий полетел коню под ноги, сноровисто откатился в сторону, вскочил, попятился, злобно и опасливо взглядывая то на сенешаля, а то на Гроссмейстера. Отбежал на несколько шагов, крикнул, уставив на Гроссмейстера дрожащий палец:

– Ты поплатишься. Она тебя погубит, свирепый рыцарь. Ведьма погубит тебя, так и знай! – и дунул, наконец, за своими, во все лопатки уже драпавшими к лесу

Гроссмейстер поклонился сенешалю. Сенешаль убрал меч в ножны. Только ничего уж нельзя было поделать.

10

– Тьфу на тебя, гроссмейстер! Долго мне еще дожидать, покуда ты отдохнешь?! Либо выходи на бой, либо сдавайся! – выкрикнул рыцарь с мечом, а тот, другой – здоровяк, промолчал, полагаясь, как видно, больше на силу свою и своего Моргенштерна, чем на пустые слова.

Солнце стояло еще высоко и необъятный океан небес расстилался над ними – синий, безмолвный, равнодушный. Ветер пробежал по траве, донес издалека слабый, едва различимый запах моря. Над облетающими цветками дрока басовито гудел шмель. День был такой тихий, такой ясный, и Гроссмейстер все медлил, заслонив глаза ладонью, смотрел на солнце – он любил эти последние, драгоценные мгновения тишины перед боем, и всегда так делал, словно мог придержать время как коня, словно мог накопить их достаточно для какой-то иной, несбыточной, прекрасной, мирной жизни.

– На свою беду объявился ты здесь, безымянный рыцарь! – все вопил мечник. – Знай, наступил твой последний час, ибо ты посмел оскорбить моего короля и за это дорого мне заплатишь! Не спущу тебе и бахвальства…

Дальше Гроссмейстер не слушал. Снова оглядел рыцарей, солдат и оруженосцев – мало было надежды одолеть их всех в одиночку. Всадники перегруппировались и незаметно (как им хотелось бы думать) окружали его широкой дугой. Гроссмейстер понял, что даже если одержит победу в поединке, этим не кончится. Похоже, королевские рыцари намеревались отыграться на нем за все свои унижения, коих натерпелись от Моргауза, отменного бойца, но и злодея, недостойного собственных доблестных подвигов, а уступи они и в этот раз чужеземцу, так оставалось бы им только пойти да утопиться. Нет, не будет ему ни честной схватки, ни примирения. Приготовившись к худшему, наклонился он к девице и сказал:

– Сейчас я ссажу этих двоих и разорву цепь за ними. Когда же Ашрас развернется для новой атаки, ты спрыгнешь, побежишь к лесу и спрячешься. После я тебя разыщу. Поняла?..

– О, ну опять ты! – проворчала девица. – Как надоел! Не стану я бегать. Вот еще.

С этими словами она выпростала из-за щита руку, и тотчас под копытами коней королевской рати полыхнула тонкая полоска огня. Кони в смятении пронзительно заржали, шарахнулись. Какие-то сбросили седоков, какие-то помчались к лесу. Началась свалка. Кричали, бестолково метались мальчишки-оруженосцы. Кто-то громко призывал господа (но разве до него докричишься?). От земли тянуло гарью и черным дымом, хоть пламя так же быстро угасло, как и вспыхнуло.

– Что же ты творишь, дуреха?! – выдохнул Гроссмейстер.

Глупо, так глупо выдать себя, подтвердить слова корноухого, которые сенешаль счел пустым наветом! Теперь, если королевские рыцари возьмут верх, как бы ей самой не очутиться в той клетке – так он думал, и в то же время сердце его замирало от восторга, а кровь предательски стучала в висках – еще, еще, я хочу еще, сделай это еще раз1 Он не мог поверить собственным глазам. Он хотел увидеть снова жестокое белое пламя, слетающее с тонких пальцев, легко, так легко!

– Что теперь? Убьем их всех? – перекрикивая гвалт, весело спросила девица.

Никогда еще ни одна женщина не пробуждала в нем столь сильного желания – желания схватить ее за плечи и трясти до тех пор, пока не вылетит вся дурь! Но сейчас он был слишком занят для этого.

– Нет, мы не будем их убивать. По крайней мере… не всех, – прижав к себе девицу, Гроссмейстер почти лег на круп Ашраса, уходя от удара меча.

Солдаты не решались нападать, но рыцари опомнились быстро и стали напирать со всех сторон. Ашрас крутился, как бес, кусаясь, разя копытами. Накинув задними, сшиб подоспевшего всадника и лошадь. Встал на дыбы, обрушил окровавленные уже передние копыта на трех солдат, норовивших достать Гроссмейстера пиками. Гроссмейстер, перехватив топор по центру рукояти, больше отражал удары, стараясь оглушить и обезоружить противников, повышвыривать из седел, да еще поглядывая, нет ли где арбалетчиков. На его удачу, ни у всадников, ни у стражи арбалетов не было.

Но недолго бы он так продержался: рыцари, лишившиеся мечей, пускали в ход ножи и мизерикорды, а рыцари, лишившиеся коней, атаковали пешими. И солдаты осмелели, увидев, что нет в этом бою убитых, а только раненые.

Да, слишком много их было. Он раскрутил мельницу, отгоняя всадников, чтобы дать Ашрасу (и себе, если уж начистоту) небольшую передышку, и чуть не пропустил удар мечом – пеший рыцарь кинулся к нему с угрожающим воплем, целясь рубануть по ноге. Гроссмейстер саданул по клинку секирой, рыцаря занесло, но острие меча все же чиркнуло по бедру. Хоть рана была неглубокой, кровь сразу пропитала штанину, и ткань противно липла к коже. Свирепея, он выругался, крикнул:

– Землю жрать горстями будешь! – подбодрив речистого мечника, соколом летевшего к нему. Зацепил секирою меч, выкрутил, вырвал из рук, услышал, как хрустнуло сломанное запястье. Мечник закричал, поднимая щит, прижав к груди искалеченную руку, и Гроссмейстер ткнул его лабрисом в открывшийся бок – острия легко прорвали кольчугу, вошли в плоть.

Тут же саданул по Моргенштерну заходившего справа здоровяка – рукоять не переломилась, но с силой врезалась в лоб рыцаря. Детина, нелепо взмахнув руками, перелетел через круп коня и грохнулся оземь. Ашрас развернулся, прижав уши, куснул напирающего сбоку мышастого жеребца, а Гроссмейстер огрел всадника между лопаток тяжелой, с железной шишкой, рукоятью лабриса. Рыцарь клюнул носом в конскую шею, но в седле удержался. Когда его мышастый снова попер грудью на Ашраса, Гроссмейстер отразил удар клинка секирой, и хватил всадника кромкой щита в висок. Щит дал трещину, шлем рыцаря промялся и он мешком свалился с коня.

Уши заложило от брани, злого конского храпа, стона сшибающегося железа, Гроссмейстер помотал головой, смахнул пот со лба. Девица, извернувшись, как змея на гнезде, с тревогою заглянула в глаза ему, зажала поводья зубами, и, опираясь рукой о его колено, наклонилась, чтобы осмотреть рану.

– Пустяки, – сказал он. – Не бойся, куколка. Знай, держись крепче.

– Нет уфф, ф меня ффатит! – сказала, не разжимая зубов, девица, отняла руку от раны, зло убрала за ухо прядь, упавшую на лоб, не замечая, что оставляет на волосах и виске кровавый след, и выставила ладонь над головою Ашраса.

– Нет! – вскричал Гроссмейстер. – Послушай…

Но разве она хоть раз его послушала?

Воздух вдруг дрогнул, как вода, и, как по воде, пошли по воздуху бледные блистающие круги. Запахло грозой. Из-под ног Ашраса взметнулась пыль, вихрем закружились, затанцевали сухие листья. Девица сияла – белым, слепящим светом, свет становился все ярче, и, наконец, раскатился океанской волной, ударил в стороны, опрокидывая, унося за собой и всадников, и пеших бойцов.

У Гроссмейстера зазвенело в ушах, звенящая тишина поглотила все звуки, но он видел, что упавшие вяло трепыхались – как рыбы, выброшенные на берег. Крупный мышастый жеребец бил ногами в воздухе – высокая лука седла мешала ему перекатиться на спину и подняться. Горько плакал, уткнувшись носом в колени, мальчик-паж. Соловый сенешаля гарцевал, нервно задирая голову, сенешаль же, бледный, как полотно, крестился и шевелил губами (надо думать, читал молитву).

Девица все сияла, волосы ее разлетелись, затрепетали как от сильного ветра, а сама она стала медленно подниматься над седлом. Гроссмейстер, не задумываясь, крепко обнял ее за талию и усадил на место.

В тот же миг по лорике его, по железку секиры и щиту сотней паучков разбежались крошечные голубоватые молнии, потрескивая, жаля кожу на шее и запястьях. Тело наполнилось странной тревожащей силой, словно по венам струилась теперь не кровь, а злосчастное реймсское вино, обжигая ледяными пузырьками, будоража, разрывая сердце, и Гроссмейстер ясно понял, что сейчас умрет.

Но ничего не случилось.

Звон в ушах отступил, свет рассеялся звездной пылью. Сердце угомонилось. Он услышал крик коршуна, поднял голову – в небе стояла туманная белая радуга. День был такой тихий, такой ясный, разбежавшиеся было кони вернулись, и теперь, волоча поводья, мирно пощипывали травку у дороги. Над лиловыми цветами вереска кружила маленькая желтая бабочка. Обнимая свою девицу, Гроссмейстер с глупой улыбкой глазел на радугу, словно сотканную из белых облаков, и удивлялся тому, что все еще жив.

Рев, подобный громовому раскату, перекатился эхом, взрезал тишину:

– В бога душу мать!

Гроссмейстер медленно обернулся на голос: прямо к нему, пошатываясь и волоча за собою по земле меч, шел Маредид, поверженный им ранее рыцарь.

Зашевелились и другие рыцари. Здоровяк (уже без Моргенштерна), встав на четвереньки, шарил вокруг в поисках оружия.

Ну, это будет просто. Маредид ему не соперник. Остальные же пока и вовсе не в счет. Гроссмейстер привесил секиру на пояс и взялся за дубинку.

– Ой, да ради бога! Хватит! Остановитесь, вы все, недоумки! Бросьте оружие! – снова взревел Маредид. – Ты, Иен, лучше сиди, где сидишь, а ты, безымянный, если не знаешь, куда девать руки, засунь их себе в за… за пояс! Послушайте же меня! – убедившись, что привлек всеобщее внимание, Маредид воткнул меч в землю, стащил шлем, отвел с лица спутанные, взмокшие волосы, и Гроссмейстер на миг опешил: веселыми шалыми глазами глядел на него… сенешаль?!

Но он был уверен и снова убедился – сенешаль, усмирив своего солового, так и остался у опустевшей клетки, не вмешиваясь ни в потасовку, ни в перепалку. Только ведь и ошибки быть не могло!

Те же серые глаза. Длинное, узкое лицо. Нос великоват и тоже длинен. Борода… Ах, нет, борода была победнее и выглядела так, словно этот сенешаль пил неделю без просыпу, и ему просто недосуг было побриться.

Лже-сенешаль зашелся хохотом, уперев руки в бока, и выкрикнул:

– Каждый раз… Ох, каждый чертов раз выходит весело, а, братец? – он повернулся к сенешалю – другому сенешалю! – глумливо осклабившись. – Нет, ты только посмотри на эту глупую рожу!

– Уж куда как весело твоему братцу каждый раз видеть на своей почти что роже эту глупую улыбку! – парировал Гроссмейстер, переводя взгляд с одного брата на другого. Близнецы! Нет, ну, надо же!

Маредид захохотал еще громче, махнул рукой, и заговорил с королевскими рыцарями:

– Сеньоры, друзья мои! Умерьте свой гнев и вложите мечи в ножны. Я, слава богу, не кривой и не косой, и вижу, в чем тут дело. Так вот, ничего вас не ждет, кроме беды и обиды, коли вы снова поднимете оружие против безымянного рыцаря. Эх, не думал, что когда скажу такое, но мой зануда-братец в этот раз прав: ублюдок на вороном ублюдке – посланец господа.

– Мар, чем ушибся, когда падал? Не башкой? – тяжело поднимаясь с земли, поинтересовался здоровяк.

– Сними шлем и протри зенки, Иен. Сам убедишься. Доказательство самое верное: то создание, что укрывает засра… эммм… посланец господа за своим щитом – несомненно, нефилим!

– Что еще за нефилим? – Иен покладисто снял шлем, развязал тесемки подшлемника, обтер им лицо и уставился на девицу.

– Ты нефилим?! – спросил Гроссмейстер, вне себя от изумления.

– Ты идиот?! – спросила девица, норовя снова высунуться из-под щита, но Гроссмейстер тут же запихнул ее обратно. – Ангелы вообще ничего такого не делают!

– Какого – такого?

– Такого, от чего бывают дети!!!

Гроссмейстер на это лишь ошеломленно распахнул васильковые глаза свои, словно из них двоих невинною девицею был он.

– Нефилим – ах, господь всемогущий! – дитя ангела и земной женщины. Точно вам говорю, – распинался тем временем Маредид. – Ты видел свет, Иен? Тот свет, что поразил нас, неразумных, когда пошли мы поперек воли господа? Божественный свет, Иен?

– Я видел свет, Мар. Дважды, – Иен с кривой ухмылкой покосился на Гроссмейстера. – В первый раз, когда этот молодчик съездил мне моей же дубинкой по лбу. Тут-то у меня искры из глаз и посыпались.

Со всех сторон послышались сдержанные смешки. Один из рыцарей хлопнул Иена по плечу.

– В другой раз, – продолжил детина. – Когда его девчонка превратилась… в молнию? Мы все это видели, спаси господь. И слышали, – со значением добавил он, – как деревенский болтал о ведьме.

– Ведьма? Да иди ты! Какая из нее ведьма?! – возмутился Маредид. – Она и на человека-то не весьма похожа! Погляди, нет, только погляди на нее: такая маленькая, такая беленькая и весь облик ее самый что ни на есть ангельский – ах, что за диво! И свет, Иен! Сказано: бог есть свет, и нет в нем никакой тьмы! Тьма происходит от греха, а грех – от дьявола. И, будь она ведьмой, разве сияла бы, подобно звезде небесной? Нет, Иен, свет – оружие господа!

– Ну… – Иен почесал в затылке, кивнул. – Она миленькая. Должен признать – истинный ангелочек.

Снова послышались одобрительные смешки и возгласы:

– И верно – ангелочек!

– Сотворит же господь такую красоту!

– У нее лицо в крови – кто из вас, олухи косорукие, задел девчонку?!

Рыцари обступили Ашраса плотным кольцом, но жеребец стоял спокойно – видимо, не чувствовал угрозы. О Гроссмейстере словно позабыли, каждый старался получше разглядеть девицу. Оруженосцы тянули шеи, солдаты же держались позади всех – страх, внушаемый нефилимом, был сильнее любопытства.

Злонравная девица, однако, ничуть не переменилась к королевским витязям. Вид у нее был затравленный, глаза гневно сверкали, когда выглядывала она, как лютый лисеныш, из-за щита, и Гроссмейстер, склонившись к ней, строго шепнул:

– Смотри же, не убей кого-нибудь. Сейчас не время.

– За собой следи, – огрызнулась девица, но он все же, на всякий случай, крепко ухватил ее за капюшон.

– И вот что еще скажи мне, Иен, – переждав восторги и пени рыцарей, заговорил Маредид. – Ты вон какой здоровило вымахал, да и боец не из последних – смог бы ты одолеть Моргауза?

– Не выстоять мне против него и трех ударов, хоть в конном, хоть в пешем бою, – хмуро признал Иен.

– А! – торжествующе сказал Маредид. – Моргауз силен, и нет ему равных. Но он и коварнейший из рыцарей, предатель, лжец, что не держит слова. Потому-то господь и послал нам нефилима. Точно вам говорю: безымянный рыцарь доставил нефилима прямиком от господа, чтобы покарать злодея Моргауза, ибо грехи его переполнили чашу божьего терпения!

«Какой дурак! – с восхищением глядя на Маредида, подумал Гроссмейстер. – Благослови его все боги былого и грядущего».

Он перевел взгляд на сенешаля. Сенешаль пожал плечами, едва заметно кивнул.

– Молчи, – сказал Гроссмейстер девице. – Уж лучше нефилим, чем ведьма. В королевской крепости, должно быть, полно епископов, и тебе не поздоровится, если… А, просто молчи! – и привычно гаркнул во всю глотку, да так, что кони присели на задние ноги. – Добррррые ррррыцари короля Ллливелллина! Господь в милости своей послал меня… и этого… нефилима, – он ухватил девицу за бока и поднял. – Поразить злодея Моргауза! И я намерен добыть себе чести, а не славы его кровью, а земли эти избавить от позорной дани. Следуйте за мной, если желаете. А если нет – не вставайте у меня на пути, ибо в другой раз стану биться с вами в полную силу, без жалости и милосердия.

И ответил на это сенешаль, поклонившись Гроссмейстеру:

– Мы последуем за вами, монсеньор, со всей возможной поспешностью, чтоб вы больше не терпели промедления в вашем деле – достойном, и, очевидно, угодном богу! – и не станем чинить вам препятствий, коли этого не потребует верность нашему королю.

– Справедливо, – сказал Гроссмейстер и поклонился в ответ.

Он был доволен. Гневный взвизг девицы несколько подпортил впечатление, но, в целом, получилось неплохо. Гроссмейстер привесил щит на седло, позволив Ашрасу гарцевать и красоваться, пока королевские рыцари орали, славя господа, чудеса его и прелестного нефилима.

Маредид протиснулся вперед и, приложив руку к груди, с поклоном произнес:

– Прекрасный друг мой! Только прикажите, и я буду оберегать вас от любого зла, служить вам, молиться за вас, и неустанно возносить хвалу господу за то, что он подарил мне радость встречи с вами!

– Да спасибо, – буркнул Гроссмейстер. – Как-нибудь обойдусь. И, знаешь, мне не нравятся парни, если ты вдруг об этом.

Рыцари заржали разом, как конский табун, хихикали оруженосцы, солдаты ухмылялись в усы, и даже рассудительный сенешаль позволил себе подобие улыбки.

– Иди ты! Я говорил не с тобой, – отмахнулся Маредид, влюбленно таращась на девицу. – Благословите, мадонна, и позвольте поцеловать край плаща, – и сунулся было к ней, но Гроссмейстер, оттолкнув его сапогом, рявкнул:

– Руки убрал! А не то я тебя на пинках проблагословляю до самой Гавани!

Развеселый близнец сенешаля ничуть, кажется, не обиделся, небрежно отряхнул плечо и сказал:

– И верно, надо бы поспешать к Гавани. Эй, кто-нибудь, поймайте уже моего коня и поехали с богом. Сил нет, хочу взглянуть, как мадонна нефилим поджарит зад наглому ирландскому переростку!

11

Лес остался позади. Дорога, прямая как стрела, летела через холмы и красные вересковые пустоши. Кое-где попадались развалины римских сторожевых башен – нагромождение серых камней, поросших космами мха, среди которых теперь шныряли лишь кролики да лисы.

Любой назвал бы эти места унылыми, но Гроссмейстеру здесь нравилось. Он немного скучал по просторам пустыни, где провел большую часть жизни, и, подставляя лицо ветру, жадно вдыхал ускользающий запах моря, улыбался, слушал, как насмехаются друг над другом королевские рыцари, которым задал он, надо признать, хорошую трепку.

Девица спала, ухватившись за горловину его лорики, и каждый раз, когда прохладные пальцы задевали ненароком ключицу, он вздрагивал всей кожей как жеребец, будто в крови снова пробегали те молнии.

И это было больше, чем похоть – его каменное сердце дало трещину. Похоть прогорает, как солома, быстро, до легкого, невесомого пепла, но любовь подобна ядовитому плющу с прелестными желтыми цветами, таящими в лепестках своих погибель. Как плющ губит и душит могучий дуб, так и любовь к женщине ослабляет волю и отравляет разум воина – говорилось в древних книгах Ордена, а сам он мог бы добавить: если даже ядовитый плющ засохнет, если выдрать его из сердца с корнем, трещина в камне все равно останется. Не то, чтобы он знал это наверняка, но предчувствия никогда не обманывали Г россмейстера.

Особенно дурные.

Что ж, погибель его не страшила – разве не ходил он рука об руку со смертью всю жизнь? И пусть, не чая того, попал он в сети любви, печалило его лишь то, что девица их не расставляла. Он сам запутался. Хотелось бы и ей в ответ досадить таким же образом, да знать бы, как? Прежде он ни о чем таком не думал, женщины были для него лишь докукой, но теперь и удерживать девицу около себя силой стало ему недостаточно. Гроссмейстер желал, чтобы она принадлежала ему всецело, как он сам принадлежал ей нынче: и сердцем, и мыслями, и каждым вздохом.

Рыцарь вздохнул, как все влюбленные на свете (ведь и он был теперь влюблен). Он полюбил девицу свою потому, что на свете не было ничего похожего на нее, ничего лучше, ни зверя, ни растения, ни звезды, ни человека, ничего прекраснее ее и нежнее. В ней как будто воплотилась вся красота земли.

Он хотел бы сказать ей об этом, но тому было одно препятствие.

Сраная поэзия.

Кто больше, чем поэты, знает о любви? Может статься, они сами ее и придумали. О простых вещах можно говорить простыми словами, но о любви так просто не скажешь, оттого дамы и девицы падки до стихов и песен. Да кабы только они! Король Кер де Лион, достойнейший из государей, больше всего на свете любил воевать и писать стихи (и водил еще весьма близкую дружбу с тем жонглеришкой, де Нелем). А Эрик? Ведь и не подумаешь, но простодушный товарищ его среди темных пиитов считался мастером непревзойденным, и в куртуазных прениях посрамил немало прославленных трубадуров Прованса.

Гроссмейстер же едва ли мог и припомнить хоть одну любовную канцону – не то, что сложить. Знал он только древние, дошедшие из глубины веков, устрашающие песни, что поют на марше или когда идут в атаку, солдатские песни – непристойные, тоскливые либо глупые, да гневные стихи Грима Лысого (в перепевках того же Эрика).

Вряд ли это подойдет.

И, словно мысли его имели силу, один из солдат затянул вдруг как раз такую песню, простую, совсем обычную, только чтоб веселей было шагать:

Мама, мама, мама,

не спасти меня

Мама, мама, мама,

не боюсь огня

Я обречен идти туда

куда зовет меня мечта…[7]

Голос за голосом, товарищи его подхватывали незатейливый припев, да кто-то из рыцарей не удержался, и вот уже две дюжины (а то и больше) здоровых молодцов бодро и задорно горланили на всю округу, распугивая окрест и зверье, и птиц.

Гроссмейстер чуть нахмурился, обнимая свою девицу – как бы она спросонья не пожгла их чародейским своим огнем или не превратила в свиней за оскорбление куртуазного искусства стихосложения.

Но белокурая ведьма, не просыпаясь, улыбнулась чему-то своему, туманному, сонному, приникнув к груди его, и рыцарь, прижимая ее к сердцу (своему каменному сердцу) с облегчением подумал – а, раз тебе и такие по душе, то дело у нас, глядишь, и сладится.

Солнечный день клонился уже к вечеру, однако сенешаль говорил, что они будут в крепости до заката, а о чем он думал, мог проведать разве что его смешливый братец, ведь всем известно, что близнецы умеют читать мысли друг друга. Но Маредид был слишком занят болтовней:

– Ну, и жизнь у тебя! Что за жизнь! Завидую, безымянный! Нефилимы, огненные свиньи…

– Огненные свиньи?! – Гроссмейстер удивленно взглянул на него.

– Не ты ли толковал поначалу об огненной свинье? Там, в Гиблом Лесу? Я, признаться, подумал, что ты спятил! – расхохотался, по своему обыкновению, Маредид.

– А! Огнедышащий вепрь.

– Ив чем разница?

Поразмыслив, Гроссмейстер честно признался:

– Не знаю.

– Вот и я говорю – один черт. Но что за жизнь, ах, что за жизнь у тебя! А я – веришь? – с тех пор, как мне минуло семь, и настало время взять меня из рук женщин, не слышал ничего, кроме звона оружия, и не видел ничего, кроме битв! Отправился в Святую землю – и там все то же. Битвы. Звон мечей. Тоска…

– Я видел мантикору, – зачем-то похвастал Гроссмейстер.

Маредид так и вскинулся:

– Врешь!

– Богом клянусь.

– Где? В Индии? – сонно спросила девица.

– В Аравии.

– Удивительно.

– Можно подумать, в Индии было бы неудивительно, – обиделся за Гроссмейстера (или за мантикору?) Маредид.

– В Индии их навалом, – сказала девица, зевнув, и снова задремала.

– О, Индия богата чудовищами и чудесами, – Маредид завистливо вздохнул, но тут же и спросил с прежним пылом. – А правда, что ты выстоял в поединке против Моргауза, поверг его и ранил?

Самое время было рассказать одну из тех леденящих кровь историй, которыми так любил Гроссмейстер морочить любопытных, но, глянув на Маредида, веселого и доверчивого, как щенок алана, он вдруг раздумал.

– Не было никакого поединка.

– Так и знал! – Маредид стукнул кулаком по раскрытой ладони.

– Но, монсеньор, – вмешался сенешаль. – Я слышал от верных людей повесть о том, как Моргауз устроил подлую ловушку командорам Ордена, убил семерых, и лишь Гроссмейстер вырвался живым, оставив негодяю на память метку…

– Это правда. Но поединка не было.

– А что же было? – нетерпеливо спросил Маредид.

Гроссмейстер хмыкнул. Тот день был худшим в его жизни, определенно, самым худшим. И охотнее бы он позволил всадить себе нож в брюхо, чем вспоминать о том дне за разговором, который не закончился бы пьяной дракой. Однако, презирая не только чужие слабости, но и собственные, он заговорил:

– В те годы, когда храбрейший из королей усмирял мятежных баронов Юга, подстрекаемых к бесчинствам его братом, одну из крепостей на пути святого Иакова захватил сеньор, грабивший паломников и державший войско из пяти тысяч брабантских ландскнехтов – они, как волки, разоряли Жиронду и Лимузен. Горная крепость его, окруженная тройным кольцом стен, считалась неприступной: сколько ни посылала королева Алиенора людей, дабы усмирить того сеньора, все было тщетно. Тогда призвала она на помощь рыцарей Ордена Мирного договора. И такова была их воинская слава, что барон-разбойник устрашился и обещал сдать крепость, но лишь в руки Гроссмейстера, полагаясь на честь его и милость.

– Милость?! – опустив глаза, проговорил сенешаль, – Доводилось мне слышать о рыцарях Ордена: их непревзойденное умение сражаться, поразительная жестокость к побежденным и редкое коварство при переговорах повсеместно внушают ужас. Миротворцы эти слывут самыми безжалостными наемниками…

– Безжалостными и непобедимыми, – легко согласился Гроссмейстер. – Мы никогда не сдаемся, если принимаем бой. Поражение невозможно. Победа или смерть. Но, раз уж речь зашла о коварстве – был у того сеньора советчик, Моргауз, и тогда, и ныне первый рыцарь брата короля. Не зная ничего о кодексе Ордена, подбил он барона заманить и обезглавить Быка, уверяя, что лишенное полководца войско попросту разбежится. На том они и сговорились.

Едва Гроссмейстер с командорами въехали в ворота замка, как обе герсы опустились и отряд арбалетчиков перестрелял рыцарей – подобно скимнам в клетке. Ни доспехи, ни щиты не спасли их, ни честь, ни отвага, и все они погибли бесславно. Удостоверившись же, что рыцари мертвы, Моргауз приказал поднять решетки, и приблизился к Гроссмейстеру, намереваясь отрубить ему голову, дабы выставить на пике у ворот. Гроссмейстер и мертвый удержался в седле, он лежал на конской шее. Когда Моргауз приподнял его за плечо, я и всадил ему в глаз джамбию – а пока он ревел и бесновался, хватил коня по ушам и ускакал. Вот и все.

– Подлое дело, – присвистнул Маредид. – Но что-то я недопонял про мертвого Гроссмейстера. Ты вроде как живехонек?

– Девять лет… Вот оно что… – задумчиво произнес сенешаль, и, придержав коня, обернулся к брату. – Ничей – дитя, предназначенное впоследствии нести бремя власти над Орденом, сопровождает Гроссмейстера повсюду: в битвах, на Совете и переговорах. Полагаю, монсеньор в тот день сидел на седле у прежнего Гроссмейстера, как нынче у него на седле сидит сия прелестная девица. Однако же, формально он стал Гроссмейстером в тот самый миг, как был убит его отец… – сенешаль осекся, и торопливо пробормотал, снова опуская глаза. – Прошу прощения, монсеньор…

– Гроссмейстеры дают обет безбрачия, но не целомудрия, – равнодушно пожал плечами Гроссмейстер. – И, хоть не признают своих бастардов, Ничей – всегда один из них. Это так же верно, как и то, что Сен-Пьер стал первой из захваченных мною крепостей. Знаешь, в чем беда неприступных замков?

– В чем же? – эхом откликнулся сенешаль.

– Всегда найдется кто-нибудь, ведомый корыстью ли, страхом или надеждой сохранить себе жизнь, кто просто откроет ворота. На третий день после убийства Гроссмейстера и командоров, войска Ордена захватили замок и вырезали всех до последнего – барона, семью барона, и даже брабантских ландскнехтов. Всех. Только Моргауз ускользнул. Тогда же рыцари Ордена – все они, и каждый из них – дали клятву преследовать и травить его как зверя, и убить, где бы ни встретили.

– И тогда же новый гроссмейстер, взамен потерянного имени, получил прозвание рыцарь Кер де Рош – каменное, то бишь, непреклонное сердце, – позабыв о благоразумии, сказал сенешаль, открыто и гневно взглянув Гроссмейстеру в глаза. – Ибо во всем свете не нашлось бы такого жестокосердного человека, если только в душе его сохранялась еще некая память о боге, который не оплакивал бы горестно несчастья, вершившегося у него на глазах. Более трех тысяч мужчин, женщин и детей были перебиты или обезглавлены в крепости Сен-Пьер, да явит господь милость к душам убиенных, ведь они, я думаю, претерпели мученическую смерть!

– Зачем нападаешь на него, как гадюка? – пробормотала сквозь сон девица. – Он головорез. Всегда им был и всегда им будет. Таким родился. Что ты делаешь своим мечом, глупый сенешаль? Чистишь яблоки? – она вздохнула, завозилась, устраиваясь поудобнее на груди Гроссмейстера. – Он – оружие своего бога, и нет для него иной судьбы, как лить реки крови.

– Господь упаси меня от такой защиты! – воскликнул Маредид, приподнимаясь на стременах. – Ведь вы, если позволите, мадонна, назвали беднягу кровожадным!

– Он кровожадный, – не открывая глаз, важно кивнула девица.

– Нет, нет! – возразил близнец сенешаля. – Он один из доблестнейших рыцарей на свете, благородный и славный, и не станет попусту проливать чужую кровь! Судите сами: Гроссмейстер – а будь я проклят, если назову его когда Кер де Рошем, этим облыжным прозванием! – мог перебить королевских витязей, товарищей моих, как гусей, а что он сделал? Всего-то понабил несколько шишек да сломал несколько носов, не доводя забаву храбрых до кровавой и жестокой вражды!

– А я говорила – убьем их всех, не то над нами потешаться станут, – с упреком сказала девица, поднимая на Гроссмейстера взгляд. – Но ты такой упрямый!

– Спи, – только и сказал Гроссмейстер, крепче прижимая ее к груди.

Маредид растерянно переводил взгляд то на брата своего, хранившего суровое молчание, а то на зловредную девицу, и, наконец, напустился на Гроссмейстера:

– Доколе же ты кротко и безгласно будешь сносить эти наветы? Скажи им, по крайней мере, что не ты отдал тот приказ! Сколько тебе было – девять? За малолетних правителей всегда решают другие, разве не так?

– Приказ отдал я, – бесцветным голосом произнес Гроссмейстер.

Волна ярости захлестнула его – холодной, бессильной ярости – и разбилась о каменное сердце, и отхлынула, оставив безразличие и горечь, как в тот день, когда прискакал он к своим, сгибаясь под тяжестью мертвого тела.

Он созвал всеобщий совет, и, поведав, что случилось, приказал без промедления избрать новых командоров, и – пусть это противоречило кодексу – нового Гроссмейстера.

Он сказал им – не может юнец, не доросший еще и до плаща гастата, вести рыцарей в битву. Он сказал им – в этот раз нужна победа, одна победа, а не смерть. Он сказал им – замок должен быть взят, а голова барона-предателя доставлена королеве, иначе слава Ордена померкнет навек, и равновесие в мире блюсти станет некому. Немало он выслушал речей Гроссмейстера за два года и говорить с людьми умел.

Может, это его и сгубило.

Все эти рыцари – огромные, сильные мужчины, покрытые шрамами, закаленные в битвах, глядели на него со страхом и надеждой, словно был он говорящей рыбой или обкурившимся дурманных трав прорицателем, и готовы были по одному его слову хоть в колодец броситься. Они готовы были выполнить любой его приказ – кроме того, что и в самом деле, стоило выполнить. Они избрали новых командоров, но отказались идти против кодекса, и все, как один, принесли клятву верности – ему, сопляку! Они внимали голосу бога, но не разума, и в тот день разуверился он не только в боге, но и в людях.

И сердце его окаменело.

Он покорился судьбе – а что оставалось? Сесть и заплакать? Да, пожалуй, так было бы лучше. Кто захотел бы поставить во главе войска зареванного мальчишку? Но, когда тебе девять, проще умереть, чем заплакать на людях.

И с тех пор воины Ордена шли за ним, как смиренные львы, а он – он искал смерти и не плодил бастардов, все не оставляя надежды выиграть ту, самую первую битву. Хотел бы он посмотреть, как они выкрутятся, когда нового Гроссмейстера взять будет неоткуда! Им придется выбрать достойного, и тогда, наконец, судьба уступит справедливости.

«Что за жизнь у меня, – подумал Гроссмейстер с тоскливым отвращением, – право, что за жизнь!»

Рассаженное бедро, наспех перевязанное ветхой тряпицей, горело и ныло. Из кустов у обочины дороги взмыла стайка птиц, потревоженная всадниками.

В небе собирались облака, словно кто-то, забавляясь, строил там, в вышине, призрачный город, и если присмотреться, можно было ясно различить очертания башен, стен и двенадцати врат.

Так ли уж он хотел войти в этот город? Даже если бы мог?

Девица тронула его за руку:

– Не печалься, рыцарь без меча, рыцарь без имени. Мы поймаем Моргауза. И убьем. Мы поймаем и убьем, кого захочешь. Я помогу убить всех твоих врагов!

Он обнял ее, уткнулся носом в пушистые, легкие волосы, бормоча сквозь смех:

– Грамерси! Ты очень добра.

– Не думал я, что нефилимы так свирепы, – озадаченно сказал Маредид.

– Свирепы, громадны и прожорливы, – заверил его брат. – А сила их неизмерима. Они представляются людям в виде людей, но могут летать, как птицы над землей, обращаясь по своему желанию в огонь, воду, лису, льва, змею. Чтобы обуздать ярость нефилимов, господь и наслал на землю великий потоп.

– Громадны? Прожорливы? – с сомнением глядя на девицу, промолвил Маредид.

Гроссмейстер пожал плечами:

– Ну…Поесть она любит.

Рыцари переглянулись. Маредид заржал. Гроссмейстер прикусил губу.

– Есть множество причин для появления чудес и чудовищ, – сурово и строго продолжил сенешаль. – Но первая из них – слава господня, а вторая – гнев господень. Я вижу, монсеньор, вы не из тех, кто полагается на бога, но, поверьте, он ведет вас и направляет как меч свой, дабы в гневе своем и для славы своей поразить беззаконие и зло!

– Ты что, назвал его чудовищем?! – возмутился Маредид.

– Не только его, – ответил сенешаль, сурово взглянув и на девицу, и с тем поворотил своего солового и направил к королевским рыцарям, из коих двое, кажется, готовы были устроить потасовку.

Брат сенешаля, напротив, придержал коня, и теперь жеребец его шел ноздря в ноздрю с Ашрасом.

– Говорят, что в темные времена некий древний, жестокий орден, вступив на эти земли, разорил и уничтожил святыни друидов, – осторожно начал Маредид, но, поскольку Гроссмейстер хранил молчание, быстрехонько позабыв об осторожности, в лоб спросил. – Не ваших ли рук дело, безымянный, а?

Гроссмейстер усмехнулся, взглянув на свою девицу. Но та лишь посапывала сонно, приютившись, как зверек, на груди его, и не выказывала ровно никакого интереса к беседе.

– Так и есть, – ответил он Маредиду. – Но отчего ты вдруг вспомнил об этом?

– У тебя нет имени – вот почему, – легкомысленно молвил рыцарь-близнец. – А я слышал, что девы-заклинательницы друидов в тот раз наслали на главу того ордена и всех последователей его три страшных заклятия – не иметь имени, не иметь оружия, а так же не иметь жены из крови и костей – чтобы лишить их гордости и мужской силы. И теперь я вижу, что нет при тебе меча, лишь пустые ножны на седле, но секиру твою о двух жалах, думаю, товарищи мои не скоро позабудут. Как же так?

Гроссмейстер опустил голову, прижался щекою к макушке сонной своей девицы. Улыбнулся. Сказал:

– Что ж, пожалуй, это самая смешная история за историю Ордена. Я расскажу, если хочешь.

– Смешная? – недоверчиво спросил Маредид. – Чур меня, безымянный! Уж не знаю, что за жуткую жизнь ты ведешь, и каковы привычки рыцарей твоего Ордена, но, по моему разумению, история о проклятии друидов никак смешной быть не может. Их проклятия прилипают к человеку как чума, подстерегают как разбойник, обрушиваются как скала. Так или иначе, от проклятий друидов нет спасения.

– В чем-то ты прав, – сказал Гроссмейстер. – Привычки рыцарей моего Ордена просты: убивать и умирать, поскольку знают они лишь одно дело – войну. И эта история тоже начинается с кровавого побоища, а кончается проклятием. Но сам суди. Те девы-заклинательницы (а если верить хроникам ордена, неистовые фурии в черном, дикие, безумные, с летящими по ветру долгими волосами, с пылающими факелами в руках) прежде, чем сгореть со своими священными рощами, прокляли гроссмейстеров Ордена, от первого и до последнего, во веки веков, за жестокость и святотатство. И, как друиды оказались бессильны перед нашими мечами, так рыцари Ордена не могли защититься от их колдовства. Потому был созван Капитул. Долго спорили командоры и долго думали, но, в конце концов, вопрос решился по-солдатски просто: раз нельзя избежать последствий проклятия, так надо внести его в кодекс. Посему те страшные заклятия сделали правилами для гроссмейстеров Ордена, от первого и до последнего, во веки веков, оградив их тем самым, как было сказано, против заклинаний женщин, и кузнецов, и друидов, а так же против любого знания, которое может повредить телу и душе.

– Да иди ты! – не поверил Маредид. – Те страшные заклятия вы просто сделали своими правилами? И все?

– И все, – кивнул Гроссмейстер. – С тех самых пор гроссмейстеры не могут владеть никаким имуществом – даже оружие, которым я сражаюсь, формально принадлежит Ордену. Что же до жен, так никто из рыцарей Ордена не вправе жениться, пока состоит в братстве. Впрочем, это не мешает им распутничать в свое удовольствие – чему я живое доказательство. И отсюда последнее – у меня нет имени, потому нет и гордости, но разве прежде оно у меня было? Я бастард. И вот что я тебе скажу: тем друидам стоило подумать лучше над своими заклятиями, ведь, как ни посмотри, со всем своим колдовским могуществом, в тот раз они опростоволосились изрядно.

Маредид уже чуть не рыдал от смеха, свесившись на шею коня. Найдя в себе силы подняться и стараясь сдерживать одолевавший его хохот, он сказал с деланной серьезностью:

– Это старое заклятие, безымянный, очень старое и очень страшное. Но где же было знать тем бедным друидам, что растратят они его на таких толстокожих, бесстыжих остолопов? И, хоть без имени ты не горюешь, но негоже человеку быть одному. Вот что я скажу тебе: был один герой в древности, и был он так же трижды проклят, и обошел третье заклятие еще ловчей – он взял себе в жены цветочную деву, сотворенную из цветов ракитника, таволги и дуба, видом подобную цветам. Так и ты себе какую-нибудь, да найдешь, верь мне – в наших краях не повывелись еще все феи. А мадонну, уж не обессудь, я возьму за себя!

И, расхохотавшись от души в ответ на свирепый взгляд Гроссмейстера, близнец сенешаля затянул вдруг звонким, высоким голосом:

…Девочка, дева-цветочек

Стучит у меня слева, нет мочи…[8]

И так, весело распевая, Маредид ап Кинан, веселый рыцарь, пустил своего гнедого с белыми бабками и белою же звездою во лбу галопом, рисуясь перед белокурой девицей, что, проснувшись от песни, теперь смотрела на него. На скаку сорвал дикую розу, до крови разодрав себе пальцы, сделал круг, горяча коня, вернулся и протянул тот цветок девице той со словами:

– Вы стократ прекрасней дикой розы, мадонна, но прошу вас принять ее в знак моей вечной…

Не дав ему договорить, Гроссмейстер выхватил цветок (изрядно, надо сказать, уже потрепанный да еще запятнанный кровью) из рук его, процедив сквозь зубы:

– Я заставлю тебя это сожрать!

И, разгневавшись жестоко, смял он бедную розу в кулаке, а кулак занес для удара, но рыцарь-близнец, больше прежнего хохоча, увернулся, пришпорил жеребца и тот рванул с места, будто за ним демоны гнались. Ашрас, злобно всхрапывая, сорвался в галоп за ним, ни в чем не желая уступать гнедому, и так они мчались друг за другом по ковру красного вереска, и пурпурного, и лилового, и белого, под высоким синим небом, вечным небом, смеясь и переругиваясь, и злонравная белокурая ведьма хохотала звонче всех.

12

Внезапно перед всадниками открылось море.

В лучах заходящего солнца горела золотым и багряным тихая равнина вод и перья чаек отливали розовым. За туманной дымкой, вдали, можно было разглядеть побережье острова Друидов. Прямо под серой скалистой стеной, которой обрывалась пустошь, раскинулись луга, плодовые сады, живые воды, рыболовные тони и пахотные поля, окружавшие прекрасный замок. Множество кораблей заходило в гавань.

Замок высился над морем, крепкий и красивый, превосходно защищенный против всякого приступа и осадных орудий, а главная его башня была построена из огромных, хорошо обтесанных каменных глыб.

– Это и есть Гавань Отчаяния! – окоротив коня, гордо повел рукою Маредид.

– Гавань Отчаяния?! Ты шутишь? – Гроссмейстер поморщился и тут же вздохнул. – Нет, ты не шутишь…

– А крепость зовется Корбеник, что значит – Замок Спасения. И крепость, и дорогу, по которой прибыли мы сюда, некогда выстроили великаны, одолев прежде драконов, что гнездились здесь, на скалах…

– «Корбеник» значит просто Горная крепость, – заметила девица холодно (хотя бледные щеки ее все еще пылали от смеха). – Дорогу построили римляне, а драконов здесь отродясь не было – всем известно, что они гнездятся севернее, на каледонских озерах.

Маредид выпучил глаза:

– Драконы?! В Шотландии?!! Вы шутите, мадонна?

– Нет, она не шутит. Кто бы стал шутить о драконах? – с коротким смешком отозвался Гроссмейстер и направил Ашраса дальше по дороге, идущей вдоль обрыва.

Они спустились к побережью и примерно час спустя, достигли крепости. Мост был опущен, но Грифид ап Кинан все равно затрубил в рог, оповещая стражу о прибытии, а за воротами встретила их замковая челядь: конюхи спешили отвести коней в конюшни, слуги же, накинув плащи на плечи рыцарей, почтительно приняли у них оружие.

У всех, кроме Гроссмейстера.

Он обладал привилегией входить при оружии и к королям и сенешалю об этом было известно. Помешкав – с надеждой, как видно, что Гроссмейстер проявит вежливость – тот удрученно произнес:

– Ну, хорошо. По крайней мере, вы не порываетесь въехать в пиршественную залу на коне. Но дайте клятву, что не убьете моего государя и не причините ему никакого ущерба!

– Не сегодня, – только и молвил Гроссмейстер.

Оставив сенешаля терзаться сомнениями, уже привычно сгреб девицу свою за капюшон, и окруженный перепуганными слугами, как медведь песьей сворой, направился к центральной башне – квадратной, сложенной из граненого камня. По бокам ее были пристроены две башенки поменьше, а впереди располагался большой зал с галереями.

Девица держала себя на редкость смирно, не кусалась, не бранилась, лишь зыркала по сторонам исподлобья, окидывая цепким взглядом крепостные стены, стражников, галереи и лестницы. Гроссмейстер улыбнулся – он и сам не чаял выйти отсюда, как вошел, через главные ворота – но и горько пожалел, что странствует без слуг и поклажи, а потому нет у него с собою ларца, достаточно большого ларца, чтобы запереть в оном свою девицу, покуда не минуют все опасности, а после снова достать и любоваться.

Как во всяком скальном замке, коридоры были сырыми и знобкими, по полу гуляли сквозняки, и он поежился, плотнее запахивая плащ.

– Мерзнешь, как девчонка, – проворчала девица.

– Обычное дело после похода в Святую землю. Со мною так же было, – Маредид, растолкав слуг, зашагал рядом, торопливо наставляя Гроссмейстера:

– Не гневи короля – у него крутой нрав, твоему не уступит… А Моргауз… Ох, безымянный! Не знаю, что и сказать…Моргауз… Он как единорог!

– Белый и пушистый? – недоверчиво спросил Гроссмейстер.

– Ифрикийский единорог, тупица! – загоготал Маредид. – Ноги, будто колонны, могучая туша и неистовая сила. День за днем наблюдал я его, час за часом, но не приметил никакого изъяна в обороне…. Толстота не умаляет его проворства, он ловок и скор, и в бою весьма искусен. Нехорош он в конной схватке, так норовит побыстрее убить под соперником коня – и, надо сказать, это ему удается. Нет, коли довелось бы мне идти против него, так знал бы я, что иду на верную смерть… Одна надежда на мадонну – пусть укрепит она тебя своей силой, когда объявят ваш с ним поединок…

– Поединка не будет.

– Как так? Ты что же, струсил?!

– Моргауз ускользал от меня много лет. И теперь не захочет выйти на поле – сбежит, нападет обманно или станет искать защиты у короля. Мне нужно застать его врасплох. И, где бы мы ни схватились, удержи товарищей своих, и не дай им вмешаться. Моргауз не знает пощады, а мне будет не до того…

– Ох, безымянный… Король тебе голову снимет…

– У твоего короля нет надо мной власти.

– У моего короля есть власть над стражей, палачом и собственными руками, – резонно заметил Маредид, и снова простонал: – Ох, безымянный… Что мне сделать, если…? Что ты хочешь сделать, если умрешь?

– Если я умру, то ничего уже не смогу сделать.

– Да иди ты! – внезапно взъярился Маредид, и Гроссмейстер сказал:

– Позаботься, чтобы она покинула замок невредимой, – и указал на девицу.

– Клянусь, – кивнул рыцарь-близнец, останавливаясь у дубовой двери, в которую, пожалуй, и правда, мог бы въехать конник. По его знаку слуги распахнули тяжелые створки, и Гроссмейстер с девицею последовали за братом сенешаля в зал с деревянными галереями и огромным камином, у которого можно было бы усадить человек сто, и всем хватило бы места. По вечернему времени в зале были расставлены столы: за ними пировали и шумно веселились рыцари, а разодетые дамы с нагими шеями краснели, смеялись, щебетали, изображали испуг, принимали неприступный вид (все, как и заведено у их лицемерного пола). Сладкоголосые уэльские жонглеры распевали на галерее, и нежные звуки арф едва слышны были в общем гаме. Под ногами у слуг метались вездесущие собаки. Пахло паштетом и олениной, щедро приправленной перцем, и Гроссмейстер сглотнул – он был страшно голоден.

– Может, сперва поедим? – с надеждой обернулась к нему девица.

Гроссмейстер не ответил. Пока Маредид говорил с герольдом, он внимательно оглядывал пирующих, выискивая того, кого поклялся убить. Моргауза он едва помнил. Как сквозь сон проступал смутный образ: страшная бородатая рожа с толстыми губами, распяленными в крике боли и ярости. Вот и все.

Но долго искать не пришлось.

За центральным столом, покрытым пурпурной скатертью, сидел король. Один, без королевы, без советников и без подхалимов. Он был немолод, черные волосы его сильно поседели и напоминали теперь мастью волчью шерсть. Во взгляде близко посаженных, светлых глаз тоже было что-то волчье – постоянная настороженность и постоянно тлеющий гнев, готовый вспыхнуть при самом малом поводе.

Лливелин не разделял общего веселья, он выглядел отстраненным и даже задумчивым, а свой серебряный кубок сжимал до того крепко, что побелели костяшки пальцев, и Гроссмейстер понял – короля снедает пламя скрытого бешенства.

Нетрудно было догадаться, кто разжег это пламя.

За столом по правую руку от королевского, тоже в полном одиночестве, вольготно расположился рыцарь – громадный, зверовидный, с курчавой густой бородой цвета темной меди. Левый глаз (а вернее, его отсутствие) скрывала кожаная повязка.

Под плащом и нарамником исполина легко можно было заметить кольчугу с рукавами до локтя, а на столе, среди блюд и кубков, лежал перед ним огромный немецкий меч в перевитых ремнями ножнах. И этого было довольно, чтоб нанести оскорбление королю, но рыцарь, вдобавок, обращался к нему с грубой, заносчивой речью:

– Говорю тебе, Лливелин: если кто из твоих баронов захотел бы доказать единоборством, что мой повелитель взимает с тебя дань беззаконно, я всегда готов принять вызов! Но раз ты окружен жалкими трусами и презренными ничтожествами, не осмеливающимися постоять за собственную честь, не лучше ли, склонив голову, смиренно положиться на волю и защиту короля, превосходящего тебя силой?..

Гроссмейстер (в который раз!) удивился настырной судьбе своей, что предоставила ему такой удачный случай. Он навесил девице щит на шею и приказал:

– Держись ко мне поближе, да будь начеку, – но заглянув в багрово-алые, как драгоценный кварц, глаза, неожиданно сбился и закончил так, как напутствовал обычно своих солдат. – Возможно, этот день – наш последний.

Девица улыбнулась, не размыкая губ – ужасной, тихой, ледяной улыбкой – но у него вдруг потеплело на душе. Он всегда был один, словно стоял на высоком холме в снежную бурю, а теперь нашел кого-то, кто превосходил его во всем – ив жестокости (а, вернее, в абсолютном и ясном отсутствии всякой жалости) и в непреклонном бесстрашии. Кого-то, кто внушал больший страх, чем даже он сам. Он понял, почему только чудовище может пленить каменное сердце Лузиньяна – ведь девица его не была ни ведьмой, ни ангелом, она была одним из тех невероятных, восхитительных созданий, что являются, как говорил сенешаль, ради славы господней и гнева господня – его собственная кровь подсказывала это. Его кровь заходила и заговорила в нем, его кровь оказалась сильнее и судьбы, и клятв.

Кто же ты, моя милая? Что же ты такое? – подумал он с нежностью, обхватил лицо девицы ладонями, наклонился, быстро поцеловал ее в лоб и, на ходу расстегивая пряжку ремня, удерживавшего плащ, вышел на середину зала.

– Моргауз!!! Я, Гроссмейстер Ордена Мирного договора, вызываю тебя на поединок до смерти! – гаркнул он. – Знай же, что и отказ не спасет твоей жалкой жизни: я выступаю от имени Ордена как мститель за кровь. Мститель за кровь может умертвить убийцу, едва только встретит его. И вот я встретил тебя, и я убью тебя, Моргауз, а с честью или без чести – выбирай сам!

Голос его, хрипловатый, не однажды сорванный, перекрыл гомон пира, как обычно перекрывал и грохот битвы. Все взоры обратились к Гроссмейстеру, настала тишина, только под одним из столов чесалась собака, с чавканьем выкусывая блох.

Моргауз медленно обернулся.

На лице его мелькнул смертельный ужас, но и сразу за тем толстые щеки побагровели от гнева. Исполинский рыцарь поднялся, величественно и неудержимо, как поднимается левиафан из бездны вод и с бессильной ненавистью произнес:

– Настиг-таки меня, змееныш!

Он стащил ножны с меча, отбросил столешницу – посуда полетела на пол, и собаки, с рычанием и визгом, кинулись подбирать объедки жаркого. Оттолкнув ногою козлы, Моргауз пошел на Гроссмейстера, расшвыривая пинками и собак, и слуг, не успевших убраться с его пути, лишь ненадолго остановившись, чтобы сказать Лливелину:

– Ты послал весточку в Орден, лукавый король? Задумал истребить меня чужими руками? Так я заставлю тебя пожалеть! Я разделаюсь и с тобой, как только убью проклятого лузиньянского ублюдка!

Рука короля, исступленно сжимавшая кубок, разжалась, он подпер ею щеку, по-волчьи улыбнулся Моргаузу, взглянул и на Гроссмейстера, стоявшего с секирой в одной руке, и плащом, стекающим на пол, в другой, и негромко приказал:

– Стража. В железо смутьянов. Обоих.

13

– Стража?! – зашелся хохотом Моргауз и невероятно быстрым, сильным ударом рассек королевский стол пополам. – На что только годится твоя неуклюжая стража, которую набираешь ты, как видно, из овец?

Король отшатнулся, рухнул назад вместе с тяжелым креслом, но тут же, с достойной удивления ловкостью, вскочил на ноги, выхватил короткий меч из ножен стражника, суетливо бросившегося ему на помощь, и бешено выкрикнул:

– К оружию!!!

Сей же час все пришло в движение.

Рыцари – его безоружные рыцари! – вскакивали с мест, хватая, что только под руку попадется. Дамы жались к стенам, но не торопились покинуть зал: любопытство пересиливало страх и полагаясь на своих защитников, нежные создания эти желали посмотреть, не убьет ли и в самом деле пришлый рыцарь Моргауза, а если и выйдет наоборот, так ведь чужака не жалко! Рядом с королем, словно из-под земли, выскочили близнецы с клинками наголо. От дверей бежали стражники с гизардами. На галерею высыпали стрелки, разом направив взведенные арбалеты на Гроссмейстера и Моргауза.

Исполин заревел как медведь, размахивая мечом, и стражники отпрянули в страхе, потеснив обратно к дверям самых смышленых рыцарей, бежавших уже от оружейной с мечами и щитами. Два серых волкодава, вспрыгнув на столы, облаивали Моргауза. Какой-то юнец, подкравшись сзади, огрел его по затылку доской для игры в джарт. Доска разлетелась в щепки, а юнец полетел на пол от зуботычины, коей отдарил его великан.

Гроссмейстер оглянулся, ища глазами девицу, но она уже стояла рядом и сердито выговаривала ему, протягивая щит:

– Как ты думаешь биться, рыцарь без меча? Без меча? Да еще и без щита?

– У меня есть топор, – ответил он, как мог серьезно, стараясь прикрыть ее собою (от стрел, от клинков, от всего) и указав на галерею, добавил: —А щит оставь. Если ты вдруг не умеешь останавливать стрелы, он тебе пригодится.

– Зачем это мне их останавливать? – удивилась девица, взмахнула рукой, и арбалетные болты у стрелков на галерее высыпались песком и пеплом, а мечи и наконечники гизард у стражников разлетелись в мелкие осколки.

Гроссмейстер ахнул – и по залу прокатился общий вздох.

– Колдовство! Это колдовство!!! – взвизгнул долговязый аббат-францисканец в плаще с капюшоном самого лучшего фламандского сукна. Рыцари, слуги, пажи, дамы, паяцы, монахи и даже собаки – вся эта пестрая толпа в замешательстве подалась назад, подальше от двух рыцарей, зачинщиков переполоха, и маленькой белокурой ведьмы.

– Нет! Она не ведьма! – закричал Маредид. – Гроссмейстер и его прекрасный нефилим явились сюда, чтобы… – но голос его потонул в испуганных и гневных выкриках:

– Gwrach! Gwrach! Gwrach!

– Крест! – перекрикивая шум, потребовал король, властно протягивая руку к монаху-франту. – Дай мне крест, святой отец, раз уж ты так перетрусил, что не смеешь поднять его в нашу защиту. Ведьма против креста бессильна.

Он нетерпеливо сорвал усыпанный драгоценными камнями крест с груди аббата, выставил его перед собой и сделал знак рыцарям. Те осторожно двинулись вперед, изготовив к бою дубинки и уцелевшие мечи, но Моргауз одним движением громадного своего клинка заставил их отступить.

Гроссмейстер, не выпуская великана из вида, наклонился к девице:

– Послушай, – сказал он торопливо. – Я сам его убью. Я должен. Я поклялся! А ты… придержи-ка для меня пока всю эту свору. Сумеешь?

– Ну… ладно, – пожала плечами девица.

И воздух запел.

Да. Вот что случилось: воздух запел, сделался дик и свеж. Огонь в камине вдруг встал стеной, с ревом устремившись вверх. Завыли собаки.

Девица тихо, как облако, поднялась под самый потолок, расцветая бледным серебристым сиянием и белая вспышка неистовой яркости отбросила в стороны рыцарей. Король отступил, уронив крест и заслоняя рукою глаза.

Странное, нечеловеческое пение, пронзавшее душу тоской и счастьем, набирало силу. В этом пении не было ни слов, ни даже мелодии, оно не походило ни на что – и на все на свете, в нем сливались стоны ветра и цоканье лошадиных копыт по камням, щебет дивных, неведомых птиц и скрип двери, крик сокола и плач младенца – но оно захватило Гроссмейстера всецело: так захватывает человека сон, и война, и вьюга.

И смерть.

Он знал это пение, он слышал его и раньше.

Два года назад флот Ордена, шедший к Палестине, разметало штормом. Флагман уцелел, но был сильно потрепан, и носился, отданный на волю волн и тьмы, в открытом море. Когда же буря стихла, а изорванные паруса повисли вдоль мачт, над гладью вод разнеслись вдруг диковинные звуки, и все, кто слышал их, застыли в оцепенении. Казалось, они могли стоять так вечно, не нуждаясь ни в чем и ни к чему более не стремясь, охваченные великой радостью от красоты моря и неба, словно открывшейся перед ними впервые и в то же время с великой печалью осознавая тщетность этой красоты. К рассвету наваждение прошло, но эхо той радости и той печали долго еще отзывалось в их сердцах.

Эрик говорил: так поют киты.

Хорхе говорил: это поют звезды.

Но, выходит, оба ошибались, ведь киты привольно плавали в далеком Белом море, а звезды еще не взошли на небесах.

Так что за диво изловил он на лесной дороге?

Гроссмейстер поднял голову и посмотрел вверх из-под ладони на девицу, что парила в вышине, как маленький неловкий феникс, забавляющийся огнем и пеплом, рассыпая снопы призрачных пурпурных искр и белых молний. Радужные круги – алые, голубые и золотистые – расходились вниз, мерцали, образуя вокруг Гроссмейстера и Моргауза подобие сияющей стены, невидимой, но и неодолимой. Щит с бычьей головой сиял в ее руках, подобно белому солнцу пустыни, и будь у Гроссмейстера побольше веры, он счел бы это знамением.

Но он просто стоял, не отводя взгляда от девы.

Нет, не ядовитый плющ – живое терние с острыми шипами и благоуханными белыми цветами пустило корни в крови его и сердце, навеки сплетая крепкими узами с той, чьи рубиновые глаза не поглощали, но источали свет, и так он был теперь с нею связан любовью, что она стала как бы частью его, и он больше не знал, где кончается она и начинается он только знал, что разделить их без того, чтобы погубить, невозможно.

– Эй, солдафон, так и будешь пялиться под мой подол или зарубишь уже этого борова? – прозвучал из вышины сердитый серебряный голос. – Мне скучно. Я есть хочу. Давай быстрее.

Она всегда его смешила, и в этот раз Гроссмейстер тоже рассмеялся и сказал:

– Пусть же придет смерть, если любовь так хочет!

Улыбка еще не покинула уст его, когда оборотился он, поднимая секиру, к Моргаузу.

Тот был напуган: толстые губы прыгали, толстые щеки заливала бледность. Но, пусть рыцарь-убийца давно позабыл о чести, смелость ему не изменила.

Он поднял меч к плечу, направив острие Гроссмейстеру в лицо, и срывающимся голосом произнес:

– Колдовство тебя не спасет! В рукояти моего меча – нетленная косточка от пальца святого Брендана!

– Ох уж эти мне благочестивые рыцари, – презрительно бросил Гроссмейстер. – Орудию пытки вы поклоняетесь, да еще растаскиваете, как крысы, кости своих святых!

Они, пригнувшись, пошли по кругу, приглядываясь, выжидая, не сводя друг с друга глаз.

– Проклятый язычник! Лузиньянское отродье! Дьяволова кровь! Недолго тебе глумиться над святыми и крестом! – Моргауз повернулся и неожиданно ударил сверху, уверенный в своей несокрушимой силе и убежденный трусливыми льстецами в том, что искусство его в бою не знает равных, но огромный меч лишь чиркнул по каменному полу, рассыпав искры. Гроссмейстер ускользнул.

– Ну-ну, следи за словами, – проговорил он, смеясь. – По крови твой король мне родич.

Изрыгая проклятия, великан снова занес меч. Гроссмейстер бросил ему в лицо плащ, с быстротой молнии вонзил острия лабриса Моргаузу в бок, намереваясь пропороть печень, и тут же отскочил.

Исполин взревел, на кольчуге выступила кровь. Но это его не остановило и даже не замедлило.

Бил он из стойки ярости, полностью отводя меч назад. Для любого другого столь уязвимую позицию стоило бы назвать стойкой глупости, но не для Моргауза. Кроме железа, его, как дикого вепря, защищал природный доспех – толстая шкура и слой жира – и, как вепрь, был он силен и неутомим. Гроссмейстер достал его трижды – по открытой груди, в бок, в голень, но с тем же успехом мог бы рубить и валун. Из прорех в кольчуге сочилась черная кровь, в сапоге хлюпало, однако Моргауз не пошатнулся. С ревом он бросался на Гроссмейстера, нанося удар за ударом, а тому только и оставалось скакать и кувыркаться подобно шуту на ярмарке.

Моргауз славился тем, что убивал с одного удара. И не зря. Гроссмейстер знал – и ему не выстоять. Если Моргауз достанет его хоть раз, то прихлопнет как муху.

«Разоружить его, – думал он, выравнивая дыхание. – Надо его разоружить». Он рубанул великана по плечу, но Моргауз увернулся и, в свою очередь, нанес излюбленный свой удар сверху.

Меч снова обрушился на камни пола, но в этот раз Гроссмейстер приметил, что клинок чуть выщербился.

«Паршивая немецкая сталь!» – озарило его, и на следующий удар ответил он встречным снизу. Секира ударила по лезвию меча. Кисти Гроссмейстера чуть не выскочили из суставов, рукоять лабриса переломилась и железко отлетело далеко в сторону Но и огромный меч Моргауза раскололся на куски.

Издав рык, превосходящий по силе и злобе все предыдущие, Моргауз отбросил бесполезный обломок:

– Я убью тебя голыми руками! Раздавлю твою голову, как орех, сломаю хребет, вырву кишки и на них же тебя и повешу!

– Ого, – сказал Гроссмейстер. – Не иначе, твоя матушка прижила тебя от мясника!

– А от кого прижила тебя твоя матушка, ублюдок?!! – рыцарь-убийца пригнулся, растопырив руки, словно собирался ловить поросенка и пошел на Гроссмейстера.

– Моя матушка путалась с солдатней. Это всем известно, – Гроссмейстер выхватил из-за голенища джамбию, упал на пол, перекатился и вонзил острый обломок рукояти лабриса великану под колено. Моргауз взревел, ноги его подогнулись, Гроссмейстер запрыгнул ему на бедро, оттуда – на плечи, обвил ногами могучий торс, схватил великана за бороду, дернул вверх, перерезал ему глотку от уха до уха, и, свирепо оскалившись, плюнул в пылающий ненавистью глаз.

И взвыл – больше от злости, чем от боли – почувствовав, как огромные ручищи смыкаются на его боках. Пластины лорики подались, ребра затрещали, загорелось болью нутро.

Глупо, так глупо торжествовать над поверженным врагом – пока тот еще жив! – только и успел он подумать, когда Моргауз последним, страшным усилием отодрал его от себя и швырнул на каменный, залитый черной кровью пол.

И свет померк.

14

Он плыл.

Или тонул? Нет, он плыл сквозь прохладную, подсвеченную далеким солнцем мглу, над илистыми долинами и подводными садами. Стайки серебристых рыбок проносились мимо, трепещущие ленты бурых водорослей поднимались от самого дна, где среди валунов и почерневших бревен из ила проглядывали человечьи кости. Он слышал шепот, тихий как морской прибой:

– …Овейн ап Уриен; Кай ап Кинир; Гвалхмай ап Гвиар; Передур ап Эвраук; Герейнт ап Эрбин;Бедуир ап Бедрауд; Килух ап Келитон; Эдейрн ап Нут; Кинон ап Клидно…

По воде вдруг пробежала кровавая рябь, словно там, наверху, закипела битва – а может, просто закатное солнце отразилось в волнах. В шепот вплетался иной голос, печальный и нежный, он пел:

…кагомэ, кагомэ,

каго но нака но тори ва

ицу ицу дэяру?

еакэ но бан ни

цуру то камэ га субэтта.

усиро но семэн дарэ?..[9]

Да, язык островов был странен и никак ему не давался, но так чудесно звучало пение, так неодолимо манило его, что он поплыл на этот голос ради одной его прелести.

Он увидел меч дивной красоты и совершенной формы, паривший невесомо в толще вод. Меч окружало сияние, и два дракона – красного золота и белого серебра – ярились на клинке.

Прежде драконы эти не давали Гроссмейстеру покоя, но теперь он понял – меч был азиатский, ему доводилось уже такие видеть. Нет, не такие красивые и не такие огромные, но такого рода.

Меч блистал, словно шелк под солнцем, и был настолько велик, что мог поразить и коня, и всадника одним ударом. Очарованный грозным великолепием, Гроссмейстер захотел примерить меч по руке, но, стоило ему только обхватить рукоять, как ладонь пронзила молния, будто потревожил он тысячу нарке.

И свет померк.

Он очнулся посреди неба, бескрайнего неба, синего, и золотого, и бледно-розового, окружавшего его со всех сторон, и не сразу сообразил, что лежит на острове, а небо отражается в зеркале вод. Красное закатное солнце зловеще глядело на него из-за ветвей далеких деревьев, что росли по берегам озера – не иначе, Озера Странной Смерти!

Он пошарил вокруг, но меча не было. Его охватило чувство безвозвратной потери, даже сиротства, будто вся радость мира навеки померкла, ушла от него, как солнце, уходящее за горизонт, оставляло мир тосковать во тьме. Он был Ничей, и жизнь его ничего не стоила и никому не принадлежала, но никогда еще он не чувствовал себя таким покинутым и одиноким.

Отчаяние лишило его сил, он упал в высокую траву, глядя вслед солнцу сквозь резные листья ежевики.

Он услышал шорох, повернул голову – пара красных, как закатное солнце глаз, мерцала в зарослях. Он раздвинул колючие ветви и увидел белую лисичку несказанной красоты. Она улыбнулась ему так мило и любезно, что Гроссмейстер захотел приласкать ее и протянул к ней руку.

Ему следовало бы знать, что лисы не улыбаются.

Снежно-белая шерсть вздыбилась на загривке и зверек со всею свирепостью тяпнул его за палец.

И он проснулся.

С трудом разодрав слипшиеся ресницы, открыл глаза.

Он лежал в кровати с темно-зеленым пологом, под шелковым одеялом. Поверх было заботливо накинуто еще одно – из волчьих шкур. За распахнутыми настежь окнами слышались вопли чаек и глухой рокот прибоя. Лучи заходящего солнца мягкими бликами играли на расписном потолке.

– Где он? – прохрипел рыцарь.

И тотчас над ним склонилась его девица.

– Он мертв, – сказала она, ласково проводя ладонью по его волосам. – Ты убил его. Моргауз мертв.

Гроссмейстер едва сдержал стон. Каждый вздох раздирал грудь болью, будто и вдыхал он саму боль, а еще горше была боль потери: он спрашивал о мече.

Но то был лишь сон.

Девица все смотрела на него – непривычно нежным и печальным взором, словно был он подбитым ястребом в ее руках, все гладила, едва касаясь, его плечо, и тогда Гроссмейстер решился использовать слабость свою (до которой падки все девы, даже самые грозные из них), обратив ее в силу и выведать хотя бы имя.

– Неужто я, погибнув, затесался как-то в христианский рай, и теперь вижу ангела, склонившегося надо мною? – спросил он шутливо и, превозмогая боль, поднял руку, накрутил на разбитые пальцы снежно-белые пряди, что блистали как шелк под солнцем, и поднес к губам.

Она рассмеялась, совсем по-заячьи сморщив нос:

– Что за глупый солдафон! Ты не погиб, а я – не ангел!

– Кто же ты? Как тебя зовут?

– Для человека без имени ты слишком интересуешься чужим, – ехидно прищурилась девица.

– Тесеус, – быстро сказал он. – Тески. Так меня звали, когда – ну, ты понимаешь? – меня еще как-то звали.

Девица вздохнула. Расправила подушку. Пригладила мертвую волчью шерсть. Наконец, сказала:

– Это детское имя давно слезло с тебя, как змеиная кожа. И теперь ты, рыцарь без меча и без имени, гол перед господом, как меч без ножен. Будем же пока на равных. Что тебе мои прежние имена? Дашь еще одно, если захочешь.

– Вот как, – Гроссмейстер, хмурясь с досады, вдруг сильно привлек ее, прижался к прохладному виску сухими, горячими как уголь губами, и тотчас отпустил. Девица зашипела разъяренной кошкой и спрыгнула с кровати, он же спокойно молвил: – Говорят, у каждого демона свой цветок, и, если назвать тот цветок по имени, тот демон окажется в твоей власти.

Она подняла брови.

– Так ты знал, что я демон?

– Ну, раз ты не ведьма и не друидка, не ангел и не чудовище, то кто же еще? – рыцарь взял ее за руку и вынудил сесть обратно. Она не противилась. Верно, боялась, что у него снова откроются раны. – Мир полон демонов – тех, что прежде были духами земли, и воды, и камней, маленькими лесными божествами, в честь которых возводили алтари и молельни. Я искал себе бога – вот и нашел. Маленького, белокурого, вздорного бога, лесную фею, демона – для меня это не так уж важно. Понимаешь?

Он лукавил. Он мучительно хотел знать о ней все. Но, видно, еще не время.

– Но почему ты решил, что я не чудовище? – спросила девица.

Гроссмейстер откинулся на подушки, прижимая руку ее к своей груди. Посмотрел на нее насмешливо:

– Ты слишком миленькая. Где тогда твои рога? Чешуя? Крылья? Или хотя бы хвост?

– Разве обязательно должен быть хвост? – она улыбнулась. – В трудах достопочтенного Уильяма из Стратфорда, того, что зовут еще Эйвонским Лебедем, так описано ужасное чудовище, крокодил, что водится в реках и озерах Африки: с виду он похож сам на себя. Вдоль он достигает размера собственной длины, а поперек – собственной ширины. Передвигается при помощи собственных лап. Питается тем, что съедает. Когда издохнет, разлагается, адуша его переходит в другое существо. Цвета он своего собственного, а слезы у него мокрые.

– Диковинный гад, – со всею серьезностью заметил Гроссмейстер.

– Что и говорить, – согласилась девица.

Он долго смотрел на нее, едва сдерживая смех, потом стал перечислять:

– Восхитительная, Поразительная, Ослепительная, Белокурая, Злоязыкая, Неукротимая, Летний снег, Белый Сокол, Ясная, Дикая, Драгоценная, Яблоневый Цвет, Великолепная, Нежная Вьюга, Снежный рассвет, Радость Сердца…

– Что это ты там бормочешь? – искоса взглянула не него девица.

– Выбираю тебе имя, – беспечно отозвался рыцарь. – Сама сказала, что можно. И ты мне придумай. Пусть так и будет.

– Дурак! – только и ответила ведьма.

Глядя как вспыхнули багровым алые очи и алым – маленькие розовые ушки, рыцарь, скрывая улыбку, сказал:

– Нет, не пойдет. Так меня каждый второй звать готов. Придумай свое.

Время текло, но все как бы мимо, они были словно камень в этом потоке, недвижимы, бестревожны, будто могли вот так вечно сидеть и разговаривать. Он все держал ее за руку, а она все сердилась на него (но руки не отнимала). И лишь солнечные блики плескались волнами света на потолке да ветер гулял по горнице, играя пологом в головах кровати.

Чайка закричала над морем, и рыцарь опомнился. Поцеловал бледные пальцы. Спросил:

– И как долго я пролежал в забытьи?

– Ночь и еще почти день. Твои раны не опасны, просто этот боров напоследок вышиб из тебя дух и сломал пару ребер, – сказала девица и добавила, скрипнув зубами: – Если бы ты тогда позволил мне…

– Я дал клятву убить его и не мог принять ни от кого помощи в этом деле.

– Да, я знаю, – кивнула девица. – Ты был очень храбрым, мальчик.

Что-то переменилось между ними, голос ее звучал почти по-дружески, и впервые она глядела на него с приязнью.

Но Гроссмейстер рассердился.

Сколько раз он слышал это мальчик? Сколько раз упрекали его юностью раздувшиеся от спеси первосвященники, короли, полководцы, халифы и шейхи? Все те, чьи войска он разбил, кого принудил склониться перед силой и волей Ордена? Сколько раз он слышал, что не может сравниться ни мудростью, ни отвагой, ни военной доблестью с теми, кто превосходил его лишь годами? Сколько раз говорили, что мудрость его – счастливый случай, отвага – одно безрассудство, а военная доблесть – бахвальство юнца?

Он только посмеивался.

Юность была его силой, как и леворукость. Он всегда мог нанести неожиданный удар.

Но теперь он вспылил:

– Я тебе не мальчик! Я знал женщин, я убивал мужчин. Я брал города и крепости, я вел воинов в битву… Мне скоро шестнадцать!

– Все это, – серьезно заметила белокурая ведьма, – не делает тебя девочкой.

Смеяться не стоило. Нет, ему не стоило смеяться, как и любому, у кого переломаны ребра. Но он рассмеялся, и дернул ее на себя, и обнял, и хохотал, сухо всхлипывая от боли, и никак не мог остановиться.

– Я принесу их, – сказала девица, упираясь руками в подушку. Она даже не сопротивлялась, просто застыла, не желая причинять ему лишней боли. – Пусти! Я принесу их, чтобы исцелить твои раны.

Он разжал руки, отпуская ее, и прикрыл глаза. Разум его был спокоен, но по телу – избитому, изломанному телу – пробежала дрожь в ожидании неминуемой и непереносимой боли.

Девица принесла ножны, бережно держа их двумя руками, и, по сравнению с ней, такой маленькой, изящной, как птаха, они казались особенно огромными.

Ножны были обтянуты черной драконьей шкурой (до встречи с мантикорой Гроссмейстер поклялся бы, что змеиной, но после уж не знал, что и думать), схваченной полосками черненого серебра, а изнутри выстланы мехом ехидны.

Что ж, может, и в самом деле, ехидны.

Гроссмейстер сгреб в горсть пыльный полог, сунул в рот, крепко сжал зубами. Кивнул. И тогда недрогнувшей рукою белокурая ведьма возложила ножны ему на грудь.

Ожидаемая боль обрушилась так неожиданно, что его выгнуло коромыслом. Он мычал, слепо шаря руками по кровати, скидывая одеяла, цепляясь за резные столбы. Белой вспышкой мелькнуло лицо девицы, он оттолкнул ее – боялся сломать ей руку. Боль свежевала его, разнимала как оленя. Сердце, голову и потроха будто жрали собаки.

Он чувствовал, как срастается каждое сломанное ребро, как затягивается рана на бедре. Если он и позабыл о какой-то пустяковой царапине, полученной за последние дни – боль напомнила, пробегая огнем по разбитым костяшкам пальцев, вывихам и растянутым жилам.

Боль утихла, как буря, оставила его истерзанным и таким ослабевшим, что он не мог даже выругаться.

Слезы противно ползли по вискам прямо в уши. Он вытер лицо обслюнявленным пологом, сел в кровати. Босые ступни сразу прохватило сквозняком, но он сидел так некоторое время, свесив голову, не решаясь встать, будучи уверен, что запутается в собственных ногах, как жеребенок и постыдно рухнет на пол.

Девица молча приблизилась, подняла свалившиеся ножны, положила их на сундук в изножье кровати. Села рядом.

– Где ты раздобыл их? – спросила она. – Там же, где волшебный свисток?

– Будешь смеяться, – кивнул Гроссмейстер.

На самом деле, ножны (как и волшебный свисток) приволок Хорхе. Больше всего на свете (конечно, после драк, книг и Эрика) ибериец любил бесцельно шататься по арабским лавчонкам. Возвращался, как мародер с побережья, нагруженный кучей всякого хлама: ветхими манускриптами, старыми медными лампами, крынками, опечатанными магическими печатями, и другими диковинами, для которых и названий-™ еще не придумали – а если и придумали, то давно позабыли.

Ножны втюхал ему в Багдаде некий Махмуд аль-Балхи, каирский купец, даже среди своих славившийся как лжец лжецов. Старый мошенник уверял, что они обладают удивительным свойством исцелять любую рану, нанесенную оружием. Что самое удивительное – он не солгал (пусть и забыл упомянуть, что ножны, исцеляющие раны, причиняют куда большую боль, чем меч, наносящий их).

Меч.

Чувство утраты, мучившее Гроссмейстера во сне, вернулось, будто меч позвал его из темных холодных глубин озера и сна, и этот настойчивый зов отдавался в душе гнетущей тоской.

Гроссмейстер тряхнул головой. Он и прежде слыл безумцем, но, ступив на этот остров, похоже, спятил окончательно. Это был всего лишь сон. Наваждение. Морок.

Но меч не был ни сном, ни выдумкой. Если есть ножны, то и меч к ним найдется – сказал он Эрику, когда тот пытался удержать его от поиска. И впервые пренебрег его советом.

А раз так – рассиживаться нечего.

– Кликни слуг. Я хочу умыться, – сказал он девице.

Она рассерженно фыркнула:

– Никто не придет. Они все тут боятся меня до смерти.

Он, смеясь, погладил ее по волосам:

– Могу себе представить.

Отвел ее руки, встал и почти достойно дошел до стола у оконной ниши, на котором стояли серебряный кувшин да несколько кубков. Поднял кувшин и стал жадно, захлебываясь, пить. Свежая, сильно отдающая серебром вода стекала по подбородку, по шее, за ворот пропотевшей рубахи. Он вылил остатки на голову, встряхнулся как дикий зверь.

Ох, полегчало.

Девица, тем временем, раскладывала на кровати, прямо поверх скомканных одеял, чистую одежду – рубаху, щегольскую пурпурную тунику, какие-то ремни.

– Что это? – удивился Гроссмейстер. – Это не мое.

– Подарки. Каждый из тех, кого оттузил ты у армейской дороги, что-нибудь да принес. Люди любят головорезов, ты знал? Называют их героями – а богам и героям всегда приносят подарки. Глупый сенешаль подарил рубаху и тунику, а его близнец-хохотун – сарацинские штаны, раз уж тебе такие по вкусу. Верзила, которому ты расшиб лоб, раскошелился на починку доспехов и оружия. А паж с подбитым глазом принес доску для игры в джарт, хоть я и сказала, что ты не умеешь играть…

– Я научусь, – буркнул Гроссмейстер.

Девица насмешливо скривила губы.

– Так ты хочешь вымыться? Мысль неглупая. От тебя разит, как от козла, – и, смерив его брезгливым взглядом, уточнила: —Дохлого козла. Отойди от окна.

– Что?

Она сделала нетерпеливый жест, и вдруг из дальнего угла горницы выскочила большая деревянная бадья, крытая льняной простыней, перемахнула через кресло и с грохотом опустилась у камина. Пламя вспыхнуло ярче, воздух взвихрился, посуда заплясала на столе, кувшин в его руках задергался, как пойманный заяц и оторопевший Гроссмейстер едва успел увернуться от странного мерцающего облака, влетевшего в открытое окно. Облако плюхнулось в бадью, обдав все вокруг холодными солеными брызгами.

– Это… морская вода?!

– Мы в крепости, придурок, – раздраженно напомнила девица. – Они здесь коней купают чаще, чем сами моются. Всего два колодца на целую ораву народа. Но, если хочешь…

– О, нет. Морская даже лучше, – поспешил заверить ее Гроссмейстер и поклонился, как бы нелепо это ни выглядело. – Грамерси.

Девица посмотрела на него с недоумением, передернула плечами:

– Ну… ладно.

Свела руки, и между раскрытыми пальцами заискрился клубок белых молний. Она метнула его в бадью (вода зашипела, пыхнула паром) и сказала с таким видом, будто ничего особенного не произошло:

– Залезай, пока тепленькая. Принесу полотенца.

У него было время привыкнуть. К пламени, молниям и тому подобному. Он уже видел это – трижды, если быть точным. Он был храбрец и Лузиньян (пусть и наполовину). Его лихие предки женились на дракайнах. Змеиная кровь. Каменное сердце. Человеку, о котором говорят такое, стоило хотя бы закрыть рот, пока туда не налетело мух.

Гроссмейстер закрыл рот, стащил рубаху, подошел к бадье и с опаской потрогал воду пальцами.

И в самом деле, теплая.

Он забрался в бадью. Ноги у него были длинные (как у лося, говорил Эрик), их пришлось свесить за бортик. Теплая вода ласкала, нежила кожу, он блаженно потянулся, с наслаждением ощущая каждый мускул и зевнул до визга, как собака.

Из-под полуопущенных век он поглядывал на свою девицу, деловито копавшуюся в каких-то сундуках. Невозможно поверить, что это тщедушное создание с острыми локтями способно повелевать стихиями и раскидать если не армию, то пару дюжин вооруженных до зубов всадников с тою же легкостью, с какой капризное дитя раскидывает соломенных кукол.

Невозможно поверить. Невозможно привыкнуть – к сиянию, радугам, молниям. Пурпурно-алым пылающим глазам. Коже, белой, гладкой, как

перламутр, и такой нежной, что неосторожное прикосновение оставляет след. Ресницам, таким длинным, что от них ложится тень на бледные щеки.

Но самым необъяснимым и невозможным было ясное осознание того, что лишись она внезапно всей своей чудесной силы, столь восхищавшей его, будь она не чудовищем, не демоном, не ведьмой, а просто тощей, злонравной девчонкой – он не перестанет любить ее.

Это было чудом, поразившим его сильнее всех молний.

Он всегда относился к женщинам с некоторым пренебрежением. Он не переносил слабости (как другие не переносят вида пауков или гадюк), а женщины были воплощением слабости. Infirmior vasa. Слабость и делала их лицемерными, коварными, алчными. Надоедливыми. Но ей – о, ей он простил бы даже слабость.

Необъяснимо и невозможно.

Он был смущен. Обескуражен. Счастлив?

Семь лет не выпускал он из рук оружия, семь лет жил войной, непреклонно стремясь к победе, ведомый только долгом. Ничто не могло затронуть его каменного сердца, пошатнуть его волю – ни страх, ни лесть, ни зависть, ни похоть, ни алчность, и даже власти он не жаждал, а только истины и свободы (но и на это больших надежд не возлагал). А из всех желаний одолевало его по временам только одно: чтобы нынешний день кончился, а новый никогда не начинался.

И вот его каменное сердце трепещет, будто лист на ветру, и железная воля впервые изменяет ему, и он, кто никогда не сдавался, взиравший без страха в лицо смерти сотни раз, сдается любви. Увы, любовь нельзя укротить, сильна она и прекрасна, как львица в пустыне, и схватит добычу и унесет, и никто не отнимет.

Omnia vincitamor et noccedamus amori.

Потрясенный силой неведомого прежде чувства, он не сводил с девицы глаз. Девица же закрыла сундук, отвела за ухо непослушную белую прядь, подхватила стопку простыней и подошла к креслу, стоящему у камина. Пламя тянулось к ней как кошка. Она скинула плащ и стала подворачивать рукава туники.

Вся кровь бросилась Гроссмейстеру в лицо. Красный, как закатное солнце, он резко сказал:

– Нет. Даже не думай.

– Что с тобой? – удивилась девица. – Я просто хочу помочь.

Он привык уже, что его белокурая бестия отличается отсутствием всякой стыдливости и благородства в манерах, да и сам смущался мало. Но одна мысль о том, что она сейчас прикоснется к нему, обнаженному, вызывала такое смятение, что Гроссмейстер едва мог дышать.

– У них тут мыло. Марсельское! – сказала возлюбленная его девица, делая шаг в сторону бадьи и с глупой гордостью демонстрируя ему серый, слабо пахнущий оливами брусок.

– Не приближайся! – рявкнул Гроссмейстер, упираясь ладонью ей в лоб и удерживая, как упрямую ослицу. – А хочешь помочь – так пойди и наколдуй мне какой-нибудь еды.

– Я не умею колдовать! – возмутилась она, ударив его по руке.

– Да уж, я заметил, – Гроссмейстер высунулся из воды, схватил ее за плечи, развернул и толкнул в сторону выхода. – Тогда раздобудь ее как-нибудь иначе. Только – во имя всех богов! – не убей никого, не сожги замок и не запугивай слуг. Это не так трудно, как кажется.

Девица, оглянувшись, метнула на него злобный взгляд, и, будь у нее оружие, Гроссмейстер гроша не дал бы за собственную жизнь. Впрочем, она сама – оружие, мысленно подбодрил он себя, почти ожидая, что белобрысая ведьма приложит его (вместе с бадьей) о стену, или поджарит, как грешника в христианском аду, но она просто направилась к двери, бормоча под нос ругательства на трех неизвестных ему языках.

В том, что это именно ругательства, Гроссмейстер не сомневался.

15

Дверь за нею захлопнулась с таким грохотом, что дрогнули стены замка – а это были очень прочные стены, сложенные из больших серых камней. Но прежде, чем смог он подумать о камнях (и о чем бы то ни было еще) Гроссмейстеру пришлось плеснуть себе в лицо несколько пригоршней воды. Странно, что говорят распалиться страстью. Его трясло, будто от холода, и даже зубы выбивали дробь.

Да уж, впору вспоминать всех святых.

Но Приносящий Победу, солдатский бог, обходился без святых, и Гроссмейстер, втянув ноги в бадью и опираясь подбородком о колени, стал мысленно перечислять: кошель, кинжал, плащ, капюшон, перчатки, недоуздок, чепрак, шпоры, гребень для гривы, меч, лабрис, баклер, наручни, лорика, перо, чернила, пергамент, красный воск, перочинный нож, гребень, наперсток, игла, нитки, запасные ремешки, шило…

Помогло.

Сей перечень не раз являлся ему в кошмарах – будучи мальчишкой, он не просто так таскался за прежним Гроссмейстером, в обязанности его входило приводить в порядок одежду, оружие и следить, чтобы у того было все необходимое в походах.

Беспокойное время.

Вода почти остыла. Он торопливо вымылся, вылез из бадьи, накинул простыню на плечи, и подошел к окну. Солнце давно закатилось, усыпанные звездами небеса отражались в темных волнах, с мягким плеском разбивавшихся о скалы далеко внизу. Остро пахло водорослями, рыбой и мокрыми птичьими перьями. Втиснувшись в глубокий, но узковатый проем окна, Гроссмейстер помочился в море (ему хотелось бы думать, что в море, а не на голову какой-нибудь прикорнувшей среди утесов чайки) и остался стоять, глядя на звезды.

Девица его никак не шла из головы.

Он не хотел брать ее силой, даже если бы и смог (что представлялось маловероятным – молнии? пламя? дюжина вооруженных всадников, отброшенных небрежным движением руки? – о, не надо быть умником вроде Хорхе, чтобы предположить, чем кончится попытка овладеть ею против воли). Но он и не хотел, нет, он хотел, чтобы и она полюбила его.

Чтобы осталась с ним навсегда.

Гроссмейстер ни рожна не смыслил в женщинах, но был хорош в обучении ловчих птиц. Он выносил их немало, брал с ястребами – волков и медведей, с кречетами – кабанов, с соколами – серн и ланей, лисиц – с коршунами, зайцев – с кобчиками, и не было ему равных в этом деле.

Да, грозен атакующий сокол и, бросаясь с вышины, бьет жертву с сокрушительной мощью, однако и хрупок, как любая птица, и обращаться с ним следует исключительно осторожно. Если зверя (да и человека) можно подчинить своей воле, побороть силой, то, чтобы поймать и обучить птицу, кружащую высоко в свободном небе, нужен особый дар. Птицу невозможно покорить, она всегда сама по себе и может улететь, когда захочет. Птица – не слуга, но товарищ. Она из иного, небесного мира, ей подвластны пространства, недоступные людям.

И тем драгоценней незримые путы, связывающие со временем охотника небесного и земного, благодаря которым вольная, хищная птица каждый раз возвращается с небес на руку человека.

Гроссмейстер умело сплетал эти путы, и подумал (не без самодовольства): что годится для сокола, сгодится и для девицы. Раз перевабишь, так сама на руку ходить станет.

Он терпелив. Она полюбит его. Так и будет.

Ветер толкнул его в грудь – раз, другой – как пьяный задира. От холода кожа пошла зябкими пупырышками и все мысли о любви, страсти и судьбе выветрились из головы, уступая место лишь одной мечте – о теплом одеяле.

Гроссмейстер слез с подоконника и потратил немало времени, чтобы разжечь светильник – он промерз до костей и руки совсем не слушались.

А вот девица его справилась бы с этим за миг.

«Надо бы одеться и поискать ее, пока прелесть моя не натворила дел», – подумал он, но жалкая эта уловка не обманула бы и младенца. Отсутствие белокурой девицы томило его, отзывалось мучительной пустотой. Как жажда гонит раненого оленя к реке, так любовь гнала рыцаря к той, что пленила его сердце, и не желал он с нею более расставаться – ни на день, ни даже на час.

Он быстро оделся и взялся уже за сапоги, как вдруг дверь распахнулась от мощного пинка и в горницу ввалился Маредид с деревянным подносом, полным всякой снеди. Следом за ним скользнула белокурая девица. Она осторожно несла кувшин – Гроссмейстер понадеялся, что с вином, пусть и местным. Он изрядно продрог.

– Да ты здоровехонек, безымянный! Вот чудеса! – заорал близнец сенешаля, швырнув поднос на стол. Яблоки, лежавшие горкой на краю, с глухим стуком раскатились по полу. – А я-то думал, придется тащить тебя, как оленя! Слава господу, мадонна исцелила тебя!

– Никого я не исцеляла. Вот еще, – проворчала девица. Она взмахнула рукой и в светильниках на стенах затеплились огоньки, а пламя, тлевшее под сугробом пепла в камине вспыхнуло с новой силой.

Позабыв о Гроссмейстере, Маредид обернулся к ней и воскликнул:

– Ах, милый друг! Пусть бог, властитель мира, вознаградит вас – это было изумительно!

– Изумительно? – переспросила девица, с недоверием глядя на рыцаря-близнеца. – Ты так думаешь? Обычно говорят по-другому.

– И как же обычно говорят? – Маредид подошел к ней (слишком близко, по мнению Гроссмейстера).

Девица вздернула подбородок – то ли из гордости, то ли оттого, что рыцарь был выше ее почти на локоть, и только так она могла глядеть ему прямо в глаза.

– Сдохни, проклятая ведьма! – вот как. Ну или удирают, визжа от страха. А некоторые вообще камнями кидаются, просто ужас.

– Они глупцы, мадонна, жалкие глупцы, не умеющие распознать божьего замысла, ибо один лишь господь создает истинную красоту и творит чудеса, а дьявол ничего создать не способен, вот и злобствует, ослепляя слабые души, – ласковым голосом сказал Маредид и белокурая ведьма вдруг улыбнулась ему – застенчиво и просто, словно и в самом деле была благовоспитанной девицей, а не злым, насмешливым созданием, подумал Гроссмейстер, против воли любуясь каждым ее движением.

– Ну, конечно. Один ты у нас умник, – ревниво бросил он. Ему захотелось отвернуть близнецу сенешаля голову, а сразу после – расколотить свою о каменную стену.

Почему он сам не сказал ей об этом? Ни разу не сказал, что она изумительна? Не сказал, что ее волосы белее февральского снега, а глаза алее роз в садах Багдада? Что руки ее нежны, как крылья горлицы, а маленькие белые зубки подобны жемчугу? Что краше ее нет никого на свете?

Гроссмейстер представил, как, запинаясь, несет всю эту чушь и разозлился еще больше.

– Ну, и куда же ты собирался тащить меня, умник? – спросил он, натягивая сапог и с трудом удерживаясь от того, чтобы запустить в Маредида вторым.

Веселый рыцарь неохотно отвел глаза от девицы, поднял с пола яблоко, потер о рукав, с хрустом надкусил, и, жуя, уселся на каменную лавку у окна.

– Я велел оседлать твоего вороного, набить седельные сумки провизией и приторочить к седлу пару добрых шотландских пледов – от твоей бедуинской подстилки здесь мало толку. А в Гавани дожидается корабль норвежских купцов. Они отчалят на рассвете.

– Что ж, попутного ветра. А у меня нет покамест охоты покидать острова.

– Но ты должен! – обеспокоено вскричал Маредид. – Тебе надо убираться отсюда, безымянный. Король хочет твоей смерти – а короли всегда получают, что хотят. Разве нет?

Гроссмейстер хмыкнул, принимая из рук девицы лорику.

Он вполне мог понять короля Вела. Моргауз был не только первым рыцарем, но и деверем Жана Мятежника. Возможно, гнев заморского государя и поутих бы, получи он вместе с телом своего сраженного витязя тело его убийцы.

Гроссмейстер облачился в доспех и девица помогла ему завязать шнурки на спине. Она была такой маленькой, что ей пришлось взобраться на скамеечку для ног. Это развеселило его. Он спросил у Маредида:

– А что же твой брат сенешаль – участливый, услужливый, учтивый? Обрадуется ли он, вызнав, что ты пошел против воли короля? Хотя не похоже, что вы с ним ладите.

– А ты, что ли, всегда собой доволен? – вгрызаясь в яблоко, спросил рыцарь-близнец.

– Это тут причем?

– Просто ответь.

– Не думаю, что хоть кто-то может быть всегда и вполне собой доволен.

– Вот и у нас так, – кивнул Маредид. – Братец мой для меня как зеркало, а коли в зеркало глядишься, так непременно какой-нибудь изъян да отыщешь, – он снисходительно вздернул бровь, кинул огрызок в окно, поискал себе еще яблоко, и, развалившись на лавке, продолжил: – Мы с братом ничего не делаем поврозь, родились и то вместе. Из одного лона мы вышли, из чрева одной матери, в один день, и не удивлюсь, если ляжем в одну могилу. Но здесь, на севере, близнецов не жалуют, – рыцарь развел руками, – и потому отец наш, достойнейший Кинан ап Оуайн, как только мы появились на свет, отослал матушку обратно в ее шотландские земли, заподозрив, что она путалась с дьяволом, и это дьявол разделил младенца надвое в ее утробе. Он все пенял, что из нас двоих получился бы один безупречный рыцарь, а так из-за козней дьявола весь ум достался Грифу, а мне…

Позабыв о манерах, Гроссмейстер расхохотался в голос.

– Да-да, смейся, – с кривой ухмылкой молвил Маредид. – Но я хотел сказать – мне досталась вся храбрость. А одно без другого много ли стоит? Пусть мы разделены, но мы – одно. Каждый несет на себе печать другого и вопреки дьяволу, мы держимся вместе. Итак, если Грифид – разум, то я – сердце, и, поверь, у братца моего хватает ума иногда слушать и сердце.

– И что же говорит ему сердце в этот раз? – уже без улыбки спросил Гроссмейстер. Нечасто ему доводилось встречать людей столь благородных, бесхитростных и отважных, как Маредид ап Кинан, и, уж точно, будь у него выбор, захотел бы он и себе такое сердце, глупое, честное сердце, вместо своего – каменного.

– Его храброе сердце напело, что негоже допустить погибели славного рыцаря, коему и ангелы прислуживают, – сказал Маредид, мельком покосившись на его девицу, весьма расторопно подававшую Гроссмейстеру лабрис, дубинку, джамбию, два катара и корд (который носил он на сарацинский манер – за спиной рукоятью вниз). – А разум подсказал, что и короля надобно уберечь от бесчестья. Если, поддавшись гордыне и злобе, совершит он недостойный поступок, то запятнает свою честь и навлечет на королевство неисчислимые беды…

– Нет у него чести, – гадливо скривилась девица и тут же наябедничала. – Этот их король приказал добить тебя, головорез, пока ты лежал без памяти. Что за низость!

– Увы, это правда, – потупился от стыда Маредид. – Когда Моргауз – будь проклято его имя! – бросил тебя на камни, а сам упал, бездыханный, рядом, и дивное сияние померкло, и утихло дивное пение, король, не совладав с гневом, повелел предать тебя смерти. И не только он – многие из тех, кто был там, требовали твоей смерти, крича, что ты колдун, раз отважился вызвать Моргауза на бой и сумел победить его – ведь не всем известно, что вещи, совершаемые силою волшебства, могут свершиться силой любви и доблести. Но люди видят поступок, и лишь бог видит сердца: он один – истинный и справедливый судья, и он уберег тебя от гибели. Мадонна кинулась на стражников как ястреб с высоты, и шипела как лесная кошка, и бранилась как пьяный ландскнехт, и никто не смел приблизиться к тебе…

Гроссмейстер ухмыльнулся, покачал головой:

– Могу себе представить.

– Именем господа, безымянный, клянусь: не одна только мадонна выступила на твою защиту! – горячо заверил его Маредид. – Рыцари, что бились с тобою у армейской дороги – все мы, и каждый из нас – преклонили колени, моля государя о милосердии, ибо не было на тебе ни вины, ни бесчестья. Ты убил Моргауза по праву мстителя за кровь, да к тому же, он сам, бахвалясь, вызывал на поединок всякого, кто пожелает сразиться с ним! Видит бог, – после недолгого молчания продолжил рыцарь-близнец, – моего короля не без причины прозвали Великим – за годы правления он объединил земли севера, и удерживает их железной рукой. Однако даже из лести никто не назвал бы его Милосердным – он жесток и мстителен. Но и самый злобный хулитель не скажет о нем – Безрассудный: государь, поразмыслив, внял просьбам своей дружины, повелел отнести тебя в эти покои, и оказать помощь, если это возможно…

– Рассчитывая, полагаю, что это невозможно, – заметил Гроссмейстер. – Ия умру от ран.

– Но ты не из тех, кто спешит угодить королям? А, безымянный? – Маредид улыбнулся (на этот раз совсем невесело). – Король не простит тебя. Одержав победу над Моргаузом, ты превзошел всех нас, королевских рыцарей, и тем украл его славу. Поверь, мало будет тебе покинуть замок. Он отправит в погоню свою дружину, а тех витязей, кто откажется, бросит в темницу. И все равно натравит на тебя солдат, а даже ты, безымянный, не в силах устоять против целой армии. Если не уберешься с островов – погибнешь.

– Mors omnibus communis[10], – сказал Гроссмейстер. – У меня нет имени, хохотун, а потому нет и гордости. Но я представляю Орден. Гроссмейстер Ордена Мирного договора не может покинуть замок крадучись, как вор. Да, кроме того, есть у меня на островах неоконченное дело.

– Но ведь ты убил Моргауза. Что тебя здесь держит? – удивился Маредид.

Гроссмейстер молчал, с сожалением разглядывая – не рыцаря, нет, два ароматных паштета из косули, и овсяные блины, и сыр, и неизменный фруктовый хлеб, лежавшие на подносе. Он не знал, сумеет ли уйти из замка без боя, а только совершенный болван станет набивать брюхо перед схваткой. Наконец, он решился.

Извлек из поясной сумки карту Хорхе, отодвинув поднос, разложил на столе. Окликнул девицу:

– Милая, не могла бы ты… – и поставил на серебряное блюдо три толстых свечи.

– Я тебе что – огниво? – проворчала она, но свечи зажгла – одним лишь взглядом.

А бешеный взгляд Гроссмейстера угасил восторги Маредида. Закашлявшись, тот промурлыкал нечто невразумительно-умилительное и уткнулся носом в карту:

– Что это, безымянный?

Гроссмейстер налил себе немного вина, отломил половину паштета, и спросил:

– Знаешь ли ты, как отыскать Озеро Странной смерти?

16

– О!… О?….Озеро Странной смерти?! Да ты спятил! – воскликнул рыцарь-близнец, чуть не подавившись яблоком.

– Твой брат уверял меня, что это выдумка. Что Озера не существует. И ты так думаешь? – Гроссмейстер сел напротив. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы не заглатывать паштет, как благочестивая птица пеликан, а есть с достоинством. Королевские повара знали свое дело. Паштет был восхитителен – аромат печеной дичины и пряностей кружил голову почище прекрасных дев, и побед, и власти – и Гроссмейстер, уступив соблазну, взял еще кусок.

– Мой брат едва ли верит, что Индия существует, – отмахнулся Маредид. – Но сейчас не об этом. Вижу, ты ищешь себе беды. Нет, сам подумай, коли не дурак – ведь это Озеро Странной смерти! Странной! Тебе что же, обычной мало, какая за тобой и так повсюду ходит?

– Смерть не девица, на ней не жениться. Так какая разница – нравится-не нравится? – деревянным солдатским голосом пропел насмешливо Гроссмейстер, глотнул яблочного вина, да, поразмыслив, взял себе еще и блинка. Он не ел – сколько? Сутки? Двое? Эдак он, при случае, и руки не поднимет, не то, что секиры.

– А! Раз так, господь с тобой! Пусть ведет и хранит тебя, – сердито сказал Маредид, склоняясь над столом. – Каждый ребенок на островах знает, где Озеро Странной смерти. Не здесь. Здесь, у Черных гор, – и указал место на карте.

– Черные горы на юге, – заметила девица.

– Значит, на юге? – Гроссмейстер поднял бровь. – Признайся, хохотун, ты просто хочешь отослать меня подальше. Я точно знаю, что озеро где-то в этих лесах.

– По-твоему, я лгу? – оскорбился Маредид.

– Да вряд ли, – сказала девица, скользнув по брату сенешаля взглядом, но обращаясь к Гроссмейстеру. – У него на это ума не хватит.

Маредид ап Кинан снес обиду молча, как и подобает учтивому рыцарю, девице же и дела не было до его обид. Она присела на лавку, с хищным интересом разглядывая и паштет, и блины, и особенно сыр, и в полумраке глаза ее горели, как у кошки.

– Озеро это зачаровано, отчего два раза в год – зимой и летом – оно исчезает и становится невидимым для глаз, – сказала она, выбирая ломоть сыра потолще. – Но и в другое время никто из тех, кто бывал там, не может указать к нему верной дороги, а, захотев вдруг вернуться, едва ли снова его отыщет. И, хоть каждый на островах знает, где Озеро Странной смерти, у кого не спроси, все ответят по-разному: кто-то скажет – на юге, а кто-то будет твердить, что на севере, один уверит, что в горах, а другой поклянется, что видел его в долине…

– Это все Гуараггед Аннон, – охотно подхватил рыцарь-близнец. – Озерные девы. Они своими песнями указывают путь к Озеру тем, кому следует, а недостойных морочат и отводят прочь.

– Девы?! Их что же, несколько? – удивился Гроссмейстер. – Час от часу не легче!

– Ну да, все, как ты любишь: целый хор озерных дев на огнедышащих вепрях, и все размахивают волшебными мечами. Просто сказка, – сказала ехидно девица, расправившись с первым ломтем сыра и принимаясь за второй.

Как ни велико было искушение приподнять ее за шиворот и хорошенько встряхнуть, Гроссмейстер сдержался – ведь и охотнику не подобает убивать птаху, укрывшуюся у него на груди. Он кивнул веселому рыцарю:

– Так расскажи мне сказку, Маредид ап Кинан. Никто никогда этого не делал, и с детства не слыхал я ни одной. Расскажи все, что знаешь про Озеро, и этих… как их?., чтоб их!…Гиу… Гуа… Гуигнм омномном?

– Гуараггед Аннон, – поправил Маредид. – Слушай же, безымянный: в Лощине Теней у Черных гор раскинулось Озеро Странной смерти. На дне того озера стоит чудесный дворец, а в нем обитают озерные девы: сильные, стройные, высоко подпоясанные, с волосами до пят и молочно-белой кожей. Они могут летать, как птицы над землей, обращаясь по своему желанию в огонь, воду, горный туман, лису, дерево, тигрицу, змею, плывущие по небу облака, ветер…

– То есть, в кого угодно, – с неудовольствием прервала его девица. – Хоть и в бобра. Рассказчику, который хочет понравиться, не следует тратить двадцать слов на то, что можно выразить двумя.

– Любезный друг мой, говорили бы вы со мной ласково и тогда ни о чем более не было бы мне заботы! – весело попенял ей рыцарь

– Просто продолжай, – прошипел Гроссмейстер яростно. – Что за горе!

Откровенно потешаясь над его ревностью, Маредид вскинул раскрытые ладони:

– Как прикажешь, свирепый рыцарь! Так вот, в лунные ночи выходят те озерные девы на берег и, сидя на скалах, расчесывают золотым гребнем свои длинные волосы, резвятся, танцуют в высокой траве и поют дивные, печальные песни, чтобы королю слаще спалось…

– Королю? Что еще за король?

– Эмрис Вледиг, – с набитым ртом ответила за рыцаря девица. – Король, колдун, первый гроссмейстер твоего ордена и последний из народа римлян, выступивший против саксов, жестоких разбойников, в давние времена подвергавших эту страну разорению.

– Гроссмейстеры Ордена в колдовстве не сведущи, – привычно ответил Гроссмейстер (поскольку гроссмейстеров Ордена то и дело обвиняли в колдовстве, будто мало им было собственных темных деяний) – и осекся. Посмотрел на девицу. – Постой-ка! Первый гроссмейстер? Амброзий?!

Девица его кивнула:

– Он самый. Сказывают, после той, последней битвы у моря за смертельно раненным королем приплыла чудесная барка, белая, как яблоневый цвет. В барке сидела Дева Озера, а с нею другие печальные дамы. И, силою волшебства, король был перенесен на ту барку и увезен теми дамами на недостижимый, прекрасный остров, где раны его исцелились и смерть отступила от него, но так и не пустила обратно, в мир живых – отчего называют озеро, среди которого и есть тот остров, Озером Странной смерти, а остров зовут Ничей, или Остров яблок, ибо ни время, ни смерть там не имеют власти, и яблоня рождает цвет и плод на одной и той же ветви. И там король – ни жив, ни мертв – спит до сего дня, ожидая часа, когда наступит крайняя опасность для островов моря, и тогда – как и заведено в вашем ордене – явится он защитить королевство, оставшееся без защитников. Но, – добавила она скучающим голосом, – ты же понимаешь, что все это враки?

– И ничего не враки! – пылко возразил рыцарь-близнец. – Взятый прямо из битвы король, поверженный, но не побежденный, одинокий, но не покинутый, нашедший покой и блаженство – только не на острове, нет, а в подводном дворце, под защитой прелестных озерных дев! – спит, склонив голову, на золотом троне. На нем золотая корона, усыпанная драгоценными камнями, что блистают и сверкают как языки пламени, а в руке меч с золотой рукоятью и рубиновым яблоком. Тот меч может высечь кровь из ветра, разрубить и железо, и камень, и каплю росы, потому и зовется он Каледфолх, что значит Разящий..

– Не Разящий, а Поразительный, если уж о том зашла речь, – снова вмешалась белокурая девица, и пояснила: – Трудности перевода. Чудесный, достойный восхищения. Клинок совершенной формы, не знающий себе равных – Мирандуаза.

– Да благословит вас бог, мадонна, так оно и есть! – воскликнул веселый рыцарь. – Меч короля – как бы он ни звался – не знает себе равных, и тот, кому он служит, неуязвим и непобедим, при условии, конечно, что это рыцарь с чистым сердцем! А если и был благороднейший из королей смертельно ранен предателем Медраудом, то лишь потому, что меча того при нем не было. Но теперь король спит, укрытый тихими, глубокими водами, не выпуская более из рук дивного своего меча, а за круглым столом, подле королевского трона, спят рыцари в сияющих доспехах и у каждого на руке крепкий щит, а под рукою – меч, а рядом в землю воткнуто копье, и все это рыцари короля Эмриса, и вот их имена: Овейн апУриен, Кай ап Кинир, Гвалхмай ап Гвиар, Передур ап Эвраук, Герейнт ап Эрбин, Бедуир ап Бедрауд, Килух ап Келитон, Эдейрн ап Нут, Кинон ап Клидно…

Гроссмейстер, словно бы в задумчивости, потер пальцами лоб, прикрывая лицо ладонью. Рука не дрожала, а если и дрожала, никто бы и не заметил: в растворенное окно ворвался вдруг ветер с моря, и огоньки свечей заметались, и затанцевали на стенах странные тени, будто летела, кривляясь и корчась в жуткой пляске, вокруг них сама ночь.

Вспомнился ему шепот, тихий, как морской прибой, и побелевшие человечьи кости на дне озера, и те имена, что повторял сейчас Маредид ап Кинан, и меч, блистающий как шелк под солнцем. Меч, прекраснее которого не было на всем свете. Меч первого гроссмейстера, позвавший его (последнего!) из глубины сна и темных вод.

Меч Амброзия.

Вот оно. Зверь поднят.

Он ясно осознал, что сейчас был не игроком – танцором. Фигурой, безделушкой, камнем, который через начало собственной его игры (Моргауза) привели, возможно, к началу игры его Братства. Ему не было обидно, нет. Ему было любопытно.

Зачем?

Он с детства был неразговорчив, предпочитая слушать и наблюдать. Он знал, что правда таится среди слов, как зверь в лесу. Он знал, что отыскать ее непросто. Он знал, что правду можно и выбить, и угадать, но вернее всего – подстеречь как зверя.

Он всегда был хорошим охотником.

Почуяв же, что правда близко, позабыл Гроссмейстер и о счетах своих с судьбой, и о глупых муках, что претерпевал из-за этого, твердо вознамерившись выяснить, выпытать, понять, как добыть ему тот меч и что ему с ним делать.

– Эй? Ты вообще меня слушаешь? – брат сенешаля, перегнувшись через стол, хватил его по плечу.

– Я слушаю тебя внимательно и чутко, Маредид ап Кинан, – Гроссмейстер поднял голову, и встретился с ним взглядом.

Веселый рыцарь смотрел на него печально. Неверное пламя свечей освещало лицо Маредида, и он как никогда был похож на своего брата. Резкие морщины, тянувшиеся от крыльев носа к уголкам губ (и появившиеся, без сомнений, от привычки вечно улыбаться) сейчас выглядели скорбными, серые глаза отливали сталью, а брови хмуро сошлись над переносицей. Мягкий голос внезапно обрел твердость камня, присущую, скорее, близнецу его сенешалю (словно Маредида и в самом деле подменили):

– Не думаю, что ты жаждешь сокровищ, которых, как говорят, не счесть во дворце Гуараггед Аннон. Не думаю так же, что ты желаешь пробудить короля, ибо если выйдет он и все его войско из темных вод до срока, острова будут ввергнуты в страшные несчастья. Думаю, ты, как всякий добрый рыцарь, прельщен мечом. Но послушай, горе – цена тому мечу, ибо он проклят, и только безгрешному, чистому сердцем рыцарю не может причинить вреда, а легко ли найти человека без греха? И кто попытается взять его, но не сумеет, получит от того меча жестокую рану, от которой долго не сможет исцелиться, а если и совладает удержать его, так станет сеять вокруг себя лишь зло, беды и смерть…

– Как и поступают обычно рыцари при оружии. Разве нет? – заметил Гроссмейстер.

И тут его осенило.

– Постой-ка, – медленно проговорил он. – Так этот меч дается в руки только достойному?

– Дошло, наконец, – вздохнул Маредид, снова превращаясь в себя самого, вскочил и стал бесцельно мерить шагами горницу. – Меч был выкован чужеземным чародеем, мечником и кузнецом по имени Требюшет, а он-то, небось, все свои умения получил от чертей! А потому лишь чистый сердцем рыцарь, не подвластный порокам и соблазнам, сможет не поддаться темным чарам меча, иной же, непременно, пусть и невольно, начнет творить злые дела. И пусть ты лучший среди нас, грешных рыцарей, и пусть, ради великих подвигов твоих, опекает тебя дитя ангела мирною своей силой, превосходящей человеческое разумение, но ведь сам ты не ангел и не святой, и упаси тебя бог довериться тому мечу: он окутает мраком твою душу, тем предав погибели!

– Но, будь я безгрешен и достоин его, меч станет верно служить мне? – все допытывался Гроссмейстер.

Маредид захохотал:

– Да, от скромности ты не умрешь!

– Да, я умру не от скромности, – терпеливо молвил Гроссмейстер. – Ибо кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом. Теперь ответь: тот зловещий клинок сам выбирает, кому служить? И через него свершает избранный дивные чудеса доблести?

Маредид, наконец, встал у камина, протянув к огню мозолистые, как у пахаря, с разбитыми костяшками, руки.

– Сколько я знаю, меч служит либо правому делу – вроде защиты отечества, либо герою, чья душа способна противостоять злу. Рукоять его изготовлена из лучшего золота Аравии и Греции, с искусно выбитыми серебряными буквами, и надпись на ней гласит: ни один не возьмет меня, кроме того лишь, у кого на боку назначено мне висеть, и это будет лучший из рыцарей мира.

– Нет там никакой надписи! – в один голос вскричали Гроссмейстер с белокурой девицей, и замолкли, уставившись друг на друга.

– Значит, вот как, – сказал Гроссмейстер, не отводя глаз от своей девицы. – Вот ты, хохотун, не знаешь, как найти Озеро Странной смерти, и я не знаю. Зато я знаю, кто знает.

Он и раньше догадывался, но теперь знал наверное. Его маленький сокол-голубятник. Мерлин.

Провожатый.

Словно прошлое и будущее сошлись, замыкая круг. Словно он, убив Моргауза, вернулся к тому, с чего начал, и теперь волен сам выбирать свою судьбу.

Он, последний гроссмейстер, добудет меч первого и привезет его в Орден. Он изменит кодекс и отступится от власти, ради справедливости – и ради любви, ведь если обретет он в странствии не только меч, но и возлюбленную, разве не воля на то и судьбы, и бога?

А меч Амброзия пусть изберет нового гроссмейстера. Достойнейшего. Лучшего среди равных – и будет в том выборе равно и от справедливости, и от божьей воли.

А он? Он оставит Орден разбираться и с войной, и с миром во всем мире, с равновесием, богом и судьбой, а сам увезет девицу свою на север юга, в родные свои края, края дивных лесов и глухих болот, густого, душистого дягиля и белого с янтарным отблеском винограда.

Вернется домой.

Не победителем. Не побежденным. Просто любящим, и – возможно – возлюбленным.

Гроссмейстер ясно увидел, как душенька его, прекрасная, будто молодой сокол, парит над башнями старого замка, вокруг головы ее кружатся пламя и дым, а под ногами простирается тьма, полная звезд.

Что ж, замок Лузиньянов видал хозяек и похлеще.

А он? Он будет охотиться на оленей в своем лесу и пить вино своих виноградников. Наплодит дюжину белобрысых, огнедышащих детишек. Растолстеет. Разленится.

Будет счастлив.

Невнятно, словно сквозь сон или бремя холодных, темных вод доносился до него голос Маредида: тот все лепетал о великой доблести спящего короля, о последней битве его и грядущей славе, об озерных девах, что погубили немало беспечных путников, по глупости или неосторожности дерзнувших нарушить королевский покой.

– И, если тебе дороги жизнь и рассудок, держись подальше от Озера Странной Смерти, безымянный, вот что я тебе скажу, ибо прежалостно было бы такому благородному рыцарю пропасть ни за грош, – так закончил свою речь Маредид ап Кинан.

– Что такое? – сдерживая улыбку, поинтересовался Гроссмейстер. – Озерные девы запоют меня до смерти? Или король-утопленник затащит в свое призрачное войско? Не шутя ли зовут тебя храбрецом, Маредид ап Кинан? То предлагаешь мне тайком бежать из крепости, а то прогулку к берегу озера почитаешь слишком опасной затеей!

– Храбрость и безумие – не одно и то же.

– Разве?

Сбитый с толку, Маредид сказал:

– Ты рехнулся, безымянный? Ну, точно, рехнулся. Говорю тебе, если рыцарь-смертный услышит песню озерной девы, он обречен: либо женится на ней в течение трех дней, либо умрет, либо сойдет с ума, либо станет поэтом. Тебе, я вижу, бояться уже нечего.

– О? А не ты ли сватал мне здешних фей? Может, еще и женюсь, безумный, на озерной деве – все лучше, чем стишки кропать, – сказал Гроссмейстер, нежно – так нежно – глядя на свою девицу, прожорливого белокурого демона с замашками бывалого солдата, рачительно распихивающую по карманам яблоки и хлеб (ибо сыра не осталось ни крошки).

Теперь он все видел ясно – словно глядел на игру сверху – и все линии теперь сходились. Девица его и есть божий указатель, и она же его награда. Он добудет меч, и тем мечом выкупит себя у судьбы своей для своей возлюбленной.

Вот и все.

Если, конечно, сейчас не будет злой королевской волею убит, и не падет в бою или предательски сраженный.

Что ж, чему быть, того не миновать.

Гроссмейстер встал, потянулся, закинул за спину щит.

– Пора бы навестить короля.

– Мы убьем его? – оживилась девица и сморщила нос. – Он такой противный!

– Нет, мы не будем его убивать. По крайней мере, постараемся, – Гроссмейстер ласково провел ладонью по белым как снег волосам.

Поднялся с лавки и веселый рыцарь.

– Так ты не отступишься?

– А ты бы оступился?

Маредид бесцеремонно вскинул на плечо вещевой мешок Гроссмейстера. Сказал:

– Буду дожидаться вас у северной стены – там есть тайная калитка.

Гроссмейстер кивнул и, поразмыслив, вручил ему вдобавок щит и волшебные ножны.

Маредид оглядел те ножны и ничего не сказал, но лицо его прояснилось. Он был не так уж глуп, этот глупый брат сенешаля.

17

Им пришлось спуститься по узкой, очень крутой лесенке с грубо вырубленными из камня ступенями – горница, в которой отлеживался Гроссмейстер, находилась на самом верху одной из боковых башен. Девица шла в середине маленькой процессии, и Гроссмейстер, наклонившись к ней, шепнул:

– Заря.

– Заря? – она обернулась к нему. Первый луч скользнул по бледному и нежному, как луна, лицу, чудные глаза в полумраке блеснули драгоценным порфиром.

Гроссмейстер глубоко вздохнул и выпалил:

– Твои глаза… цвета утреннего солнца. Поэтому Заря.

– Серьезно? – с нарочитым презрением подняла брови девица. – Я тебе что, кобыла? Зорька? Нет, ты серьезно?

– Сама-то и вовсе ничего не придумала, – уязвленно пробормотал Гроссмейстер. Он ждал, что девица поднимет его на смех, но она ответила:

– Потому что я хочу придумать хорошее. По-настоящему хорошее, а не как ты. Болтаешь, что в голову взбредет.

Он был тронут искренностью намерений ее даже больше, чем словами, и сам больше слов не нашел, и потому далее следовал за нею в молчании, пока не вышли они в коридор, ведущий к парадному залу. Девица его вдруг насторожилась как зверь – Гроссмейстер мог бы поклясться, что видел, как шевельнулись маленькие розовые ушки. Он передвинул дубинку за поясом, и ладонь с рукояти не убрал.

Девица же, ухватив за рукав брата сенешаля, спросила исполненным странного волнения голосом:

– Что это? Мейстер де Нель, король менестрелей, здесь? В этом замке? Могу поклясться, что слышу его чудесный голос!

– Изумительно! – воскликнул Маредид, и тут же, обращаясь к Гроссмейстеру, весело сказал: – Не смотри на меня диким зверем! Это и в самом деле изумительно – что же тут поделать? Ведь как раз сегодня прославленный менестрель и друг храбрейшего из королей, мейстер Блондель де Нель, прибыл в Корбеник и сейчас, может статься, поет свои дивные песни королю и гостям. Но отсюда услышать его не в человеческих силах!

– Ну, она не человек, – буркнул Гроссмейстер.

– Верно, – Маредид смутился, но тотчас снова затараторил: – Братец мой обязан тебе по гроб жизни за победу над Моргаузом! Будь жив первый рыцарь Жана Мятежника, он, несомненно, убил бы королевского менестреля и тем навсегда лишил моего короля возможности союза с королем Ричардом!

Короли, короли, короли. Гроссмейстеру не было до них никакого дела.

А вот де Нель опасен.

Дамы и девицы вечно вились около него, как яркие бестолковые бабочки вокруг цветка. И хоть не было им никакой надежды заполучить сердце трубадура – ибо хранил он сердце свое лишь для своего короля и своей поэзии – надежд своих глупых не оставляли. Но можно ли было представить, что его лютая, злоязыкая, бесстрашная девица в чем-то ровно такая же дура, как все они!

Он малодушно подумал – не сбежать ли, право, сейчас? Тайком? Как и предлагал ему рыцарь-близнец? Только чтобы увезти девицу свою подальше от проклятого жонглера?

Впрочем, теперь-то ее из замка, пожалуй, что и за уши не вытащишь.

И Гроссмейстер с затаенным трепетом взглянул на свою девицу.

Она была как струна, натянутая между небом и землей – тронь и зазвенит. Как гончая, почуявшая дичь. Как роза на ветру. Она словно не шла, но какой-то неведомой силой неслась вперед. Быстрые-быстрые, легкие шаги ее легким эхом летели по плитам пола из местного зеленоватого сланца, коридоры замка были пустынны – верно, все, кто только мог, отправились послушать того жонглера.

Гроссмейстеру показалось, что и он может уловить теперь пение, едва слышный, далекий, будто во сне, голос:

…Я навсегда буду предан тебе

Говорил тихо снег холодной земле… [11]

Пламя факелов на стенах от сквозняков металось и билось. Он и шел будто во сне, как под тяжкою ношей, не чуя ног под собою, не понимая, шаги ли его так тяжелы, или так гулко, отчаянно, бьется его каменное сердце. Тот голос звучал все ближе.

Что же ему делать?

Что он будет делать, если девица его и в самом деле любит другого?

Достигнув, наконец, дубовой двери, в которую, пожалуй, и правда, мог въехать конник, они остановились. Из-за тяжелых створок доносился смех и веселый гомон, но затем снова услышал Гроссмейстер тот голос, певший столь сладостно, что казался неземным. И сердце (его каменное сердце) уязвила жестоко беспросветная тоска – словно было оно живым, совсем обычным.

Он положил руки на плечи своей девицы, да так и держал ее.

Маредид же, сделав знак стражникам у двери повременить, наказал ему, тревожно нахмурив брови:

– Не убей никого и никому не дай тебя убить. Слышишь, безымянный?!

– Как пойдет, – сказал Гроссмейстер.

На том они и расстались.

Стражники распахнули двери, и песня, до того звучавшая глухо, как морской прибой, вырвалась к ним весенним ветром, и ликующий, упоительный голос струн летел вслед за голосом жонглера, полным неудержимой радости.

… Я расскажу тебе про свой рай,

Который меня ждёт, я надеюсь, там, где-то далеко,

Где зеленые луга повсюду,

Я бегу на ветер голяком,

В поту по тем росным коврам из цветов,

Под куполом звездным…[12]

Слог был грубый, как у Маркабрюна, но это лишь добавляло нежному голосу силы.

Де Нель сидел у окна, держа на коленях маленькую походную арфу. Дамы и рыцари расположились вокруг на лавках и подушках, слуги то и дело подливали в опустевшие кубки вино.

… нелюдимый,

ароматами ромашек окутанный,

остров мечты,

И чудо его лежит в цветах у реки…

Черноволосый, черноглазый, очень бледный, в простом дорожном платье – сколько помнил Гроссмейстер, де Нель всегда держался скромно, однако то, что он, вероятно, не принял даров здешнего короля или, по крайней мере, не стал щеголять ими, говорило о тайной гордости.

Да и как иначе? Все, что в нем было – это голос, но голос этот был дороже злата. Глубокий, звучный, вдохновенный, голос этот мог и воспламенить душу, и утешить. Кабы не ревность, снедавшая теперь Гроссмейстера, не жестокая тоска, он и сам бы охотно послушал жонглера.

«Как будто ручей звенит», – подумал Гроссмейстер отстраненно. Он так давно не спал у ручья, и чтобы листья, да цветы, да птичье пение.

Так давно.

Менестрель повернул голову от окна и взглянул на вошедших. Он был красив, но больше мрачной красотою, на мавританский лад: брови, почти сросшиеся на переносице, с высокой горбинкой нос, короткая густая борода. Надменные губы, выпевающие нежно – ах, так нежно:

…Я,

чтобы ныне видеть это чудо погубил

И в жертву принес груды времен…

Девица притиснула кулачки к груди, словно пыталась утихомирить, удержать рвущееся вон из тела на крыльях восторга сердце, а его каменное сердце как в пропасть ухнуло. И, когда она устремилась вперед, к тому, другому, кто пел слаще всех райских птиц, Гроссмейстер разжал руки и – как птицу – отпустил ее.

Ах, почему же он отпустил ее?

.. Я,

чтобы быть вечно рядом, погиб,

И вот теперь это чудо мое…

Она сумеет позаботиться о себе, сказал себе Гроссмейстер (хотя не это его заботило).

Девица тенью проскользнула поближе к певцу, в первый ряд, и, нисколько не обеспокоившись отсутствием свободных подушек, опустилась на колени и села на пятки. И такова была сила искусства де Неля, что никто не обернулся к ней, не испугался, не покинул своего места – на нее даже почти и не глядели.

Все слушали песню.

Сенешаль был среди них. Он стоял, опираясь плечом о стену, и, завидев Гроссмейстера, едва ли обрадовался.

– Вот какой тут появился опасный гость, – сказал он едко, и с тем предоставил упрямого рыцаря судьбе его.

Гроссмейстер с усилием отвел взгляд от своей девицы, не отводившей взгляда от жонглера. Откинув плащ, положил руку на рукоять лабриса и направился к королю. Тот сидел в складном походном кресле подле камина, в полном одиночестве (такая, видно, была у него привычка). У ног его развалились два волкодава. Шерсть у них была цвета пепла – как и глаза короля.

Король поднял на него глаза цвета пепла, и, кажется, вовсе не удивлен был появлению такого опасного гостя.

– Бастард Лузиньян! А ты рослый для своих лет. И ловок, ловок, – голос Лливелина звучал дружелюбно, почти сердечно, но в глубине его таились нотки глухой угрозы, словно бы, пожимая гостю руку, король готовил уже ему и предательский нож. – Садись.

Гроссмейстер сел в указанное кресло, чуть развернув его от огня. Так он мог вытянуть ноги – и не выпускать из виду своей девицы.

– Играешь в джарт? – спросил король, придвинув ближе столик из драгоценного ифрикийского дерева, круглый, низкий, с искусно сработанным полем для игры в джарт на столешнице. Словно осколки радуги блистали на нем яспис, сапфир, халкидон, смарагд, сардоникс, сердолик, хризолит, берилл, топаз, хризопраз, гиацинт, аметист – то были танцоры.

Гроссмейстер запустил руку в карман, покопался и выставил на доску, ближе к центру, кремень – простой и грубый осколок черного камня. Сказал королю:

– Твой ход.

Про себя же загадал – если выведу своего танцора к краю, уйдем без боя.

– Пока нет. Ты позабыл про бога, бастард Лузинь-ян, – насмешливо заметил ему Лливелин, и бросил кости. Выпало три и два.

Гроссмейстер и правда позабыл – бросок костей, жребий считался ходом бога. Бог всегда был третьим в этой игре, поединке – или танце? – человека с собственной душой.

– Я и сам неплохо справляюсь, – сказал он.

– Откуда ты знаешь? – король, пощипывая бороду, глядел на доску. Передвинул камни так, что они выстроились полукругом, блокируя камень Гроссмейстера. – Непостижимы для нас пути промысла божия, не можем мы их понять.

Тем временем жонглер пропустил стих или два. Теперь звучала только арфа. Сильные пальцы мелькали над струнами легким белым пламенем, и чудесная мелодия терзала Гроссмейстеру душу – как крючья, как щипцы и пилы.

Эта скотина де Нель был слишком уж хорош.

Гроссмейстер бросил жребий. Выпало две единицы. Он двинул своего танцора вперед, выбив с поля одного из королевских.

– Прешь напролом, глупый мальчишка, – пожурил его король. Бросил кости. Снова выпало три и два. Он рассредоточил своих танцоров по полю, чтобы Гроссмейстер не смог достать ни одного, и с удовлетворенным вздохом сказал: – А вовремя, скажу я, послал тебя господь, ибо вскорости предстоят мне война и слава. Намедни один из нормандских баронов с огромной армией взял Замок Боли у южной границы, а южные бароны, чем беречь свои владения, так разбойничают на востоке – были ими захвачены и разорены Замок Скорби и Замок Угроз. По всему, пришло время напомнить неразумным, что и юг, и восток, и запад принадлежат здесь северу. И в этом мне, как нельзя, кстати, придется сила твоего ордена.

Гроссмейстер медленно вздохнул, справляясь с припадком хохота – только бровь немного дернулась. Замок Боли и Замок Угроз? Замок Скорби? Да что такое с этими людьми? Карту их островов можно читать как страшную сказку.

Королю же безучастно ответил:

– Мы не начинаем войн. Мы заканчиваем их.

Король посмотрел на него с презрительным недоумением.

– Ты же не думаешь, что я призвал бы на свои земли твой проклятый орден? – молвил, словно выплюнул, он. – Мне нужна ваша сила – и только. Она, – и кивнул на девицу.

– Metu mortis neglecto[13] – вот наша сила, – ответил Гроссмейстер. – И только.

Он бросил кости и, пользуясь тем, что Лливелин так любезно расчистил ему путь, повел своего танцора к краю паутины.

– Тогда так: мне нужна твоя ведьма – и только. Сам же можешь убираться ко всем чертям, – отрезал король.

– Ты ее не получишь.

– Королям не отказывают

– Рискну попробовать.

– Пожалеешь.

– И что же ты сделаешь? Убьешь меня? – спросил Гроссмейстер. Он наигрался в эти игры с малолетства. Угрозы королей. Заискивания. Лесть. Гнев и алчность. Страх. Пренебрежение. Как будто он мог и в самом деле уступить им хоть в чем-то. Как будто это было в его власти.

– Зачем мне убивать тебя? – Лливелин откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. – Я могу ослепить тебя. Оскопить. Отрубить руки и ноги, а то, что останется, со всею учтивостью, отправить в твой орден.

Гроссмейстер тихо улыбнулся, представив вдруг, как его, бессильным обрубком, доставят в какую-нибудь из дальних цитаделей Ордена. Как будет он покойно, без забот, целыми днями лежать на свежей соломе, во тьме, под солнышком, слушая песни своей девицы.

Будет ли она петь для него, такого?

Он поднял глаза и встретил взгляд Лливелина. В пепле королевских глаз вихрился страх.

– Полно тебе, король Северных земель, – с тою же тихой улыбкой молвил Гроссмейстер. – Это просто игра. Рыцари Ордена играют по своим правилам. Мы как бы уже мертвы – ты знал? – а мертвых не запугать. Твой ход.

Король швырнул кости на доску, но даже не взглянул на жребий. Указал на девицу:

– Но она-то пока жива. Что ты скажешь на это, бастард… Гроссмейстер?

– Она не нуждается в моей защите. Подумай лучше, не я ли единственная твоя защита от нее.

Король нахмурил брови, похоже, действительно обдумывая слова его.

– Так или иначе, вы не годитесь друг другу в заступники, потому что оба погибнете от моей руки, если не покоритесь моей воле, – сказал он, наконец.

– Да на что тебе ведьма? – удивился Гроссмейстер.

Один из волкодавов встал и, хмуро взглянув на него желтыми раскосыми глазами, положил голову королю на колени. Лаская пса, Лливелин спросил:

– Слыхал ли ты о Мерлине, Гроссмейстер Ордена Быка и Чаши?

18

На этот раз Гроссмейстер смеха не сдерживал.

– Ты смеешься? – воскликнул король с упреком. – Ты? Может, и я посмеялся бы, спроси у меня кто об этом раньше – но ты? Ведь девица твоя – друидка, чародейка, и зловещим их колдовским искусством владеет в совершенстве!

– Я и сам так думал, – признался Гроссмейстер. – Но теперь сомневаюсь. Слишком велика ее сила.

– Не сомневайся, – сказал король. – Я видел то, что видел, и слышал о том, что случилось у армейской дороги. И вспомнилось мне вот что: и в старых французских книгах, и в монастырских хрониках, и в местных сказаниях согласно и не однажды описан был похожий случай. Когда великий Амброзий возвратился на этот остров, дабы взять власть, принадлежавшую ему по праву и изгнать захватчиков, саксов, прихвостень их, Вортигерн, затворился в одной из здешних крепостей, Генореу, сочтя ее надежным убежищем – и не без причины. Крепость стояла на вершине скалистой горы, окруженная двойным валом и рвом, и являла собою поистине неприступную твердыню: ни осадных машин не поднять на горные утесы, ни прорвать оборону штурмом. Осада же могла затянуться на месяцы – было в крепости той два источника и продовольствия в достатке. И, казалось, не нашлось бы другой силы, кроме измены, чтобы захватить ту крепость, но нашлась такая сила— и это было колдовство. Мерлин, друид, могущественный чародей, властитель стихий и королевский советник, взошел на гору, что стояла на другом берегу реки и простер к той крепости руки. И слетели с рук его два огненных дракона, красный и белый, и белый устремился за стены крепости, а красный облетел ее трижды вокруг, и каждый раз вставало за ним кольцо пламени, да и в крепости для огня нашлась пожива. И все, кто был в той крепости, погибли в отчаянии и никто от огня не спасся – такова была сила того Мерлина.

– Подумаешь, большое дело, – хмыкнул Гроссмейстер. – Так-то тебе и твой сенешаль наколдует, без всяких там драконов: дай ему только с полсотни возов хвороста – чтобы обложить стены крепости снаружи, да отряд лучников с горящими стрелами – чтобы поджечь изнутри.

– Слишком просто, – покачал головою король.

– И что с того? Чем тебе простота хуже колдовства, если исход один?

– Ты горд, дерзок, злобен и не боишься никого на земле и на небе, – снисходительно сказал Лливелин. – Но ты, я вижу, простой вояка, и дальше войны не видишь. Ошибки военной стратегии Вортигерна обсудишь с ним в аду, я же говорил тебе о другом. Одной победы в войне мало, мало взять власть, надобно после ее и удерживать. А к власти лучшая приправа – страх. В этом вся суть: ведьма твоя не столько нужна мне (я побеждал в войнах не раз и не два), сколько может быть полезна – как бывают полезны имбирь, и шафран, и перец, что превращают простой кусок жареной оленины в королевское яство. Если взлетит сия девица перед войском строптивых баронов, насылая огонь и бурю, как заведено у тех друидов, то побегут те бароны как зайцы, и залягут как стрепета в траве, затаившись в смертельном ужасе, и не посмеют более поднять против меня оружия, ибо то, что превыше и сил человеческих, и разумения, всегда внушает страх – и страх необоримый. Оттого святая церковь искореняет чародейство неустанно, дабы обуздать силу монархов и книгочеев. Мне же выпал счастливый случай. Девица твоя – оружие. Ее дело – война. Это оружие мне по руке, и я его из рук не выпущу.

Пес, наластившись, снова улегся у ног короля с таким грохотом, будто на пол швырнули мешок с камнями.

Гроссмейстер взглянул на свою девицу.

Она не отводила восторженных глаз от жонглера. И де Нель, кажется, смотрел на нее. Пел, улыбался – все только ей.

Я хочу бросить все к ногам,

Внутри меня носится тоска…

Гроссмейстер сжал зубы и отвернулся.

– Нет, – ответил он Лливелину, пожалуй, что и слишком резко. – Веди свою войну своими силами.

На лбу короля вздулись жилы. Ненависть, ярость и высокомерие загорелись в глазах его, точно искры на угольях.

– Убьешь ли ты меня, искалечишь, пленишь ли, поднимешь ли руку на мою ведьму – награда будет одна: смерть и разорение земель. Ты же знаешь, – сказал Гроссмейстер.

– А ты, я вижу, не знаешь многого, – оскалился в волчьей улыбке Ливеллин. – Властители мира, короли и прелаты, только и ждут удобного случая истребить твой Орден, ибо Орден твой погряз в пороках и давно уже всем будто кость в горле. А, казни я тебя, это и станет таким случаем – как поднимутся твои братья за тебя, так будут уничтожены все до единого, и крепости ваши сравняют с землей, а блага ваши отойдут достойным, и тем свершится воздаяние божие за грехи ваши, кои вопиют об отмщении к небу: гордыню и колдовство, идолопоклонство и мужеложство – что ты скажешь на это?

– А что тут скажешь? – сказал Гроссмейстер. – Наш бог древнее вашего, не гневи его. Про колдовство – пустые наветы, наша сила в ином. От дружбы же между мужчинами, стоящими в строю, зависит победа, а величие их в том, что воины Ордена избрали погибель со славой перед невзрачной мизерной жизнью. Теперь это зовут гордыней, а прежде называли достоинством. С другой стороны, армия, составленная из любовников, непобедима, поскольку возлюбленный устыдится струсить на глазах любящего, а любящий предпочтет смерть, но не оставит возлюбленного на произвол судьбы. Традиция эта много старше и твоего королевства, и твоего бога, а не он ли, кстати, говорил вам – не судите да не судимы будете? И не его ли одного должны почитать вы властителем мира?

– Так ты признаешься? – Лливелин был потрясен. Каждое слово Гроссмейстера вело к костру, и никто в здравом уме слов таких не сказал бы иначе, как под жестокой пыткой.

– Враг во тьме, я же на свету, – отвечал Гроссмейстер. – Что тебе в моих признаниях, король? Если время Ордена вышло, если жнецы смерти больше не нужны миру – Орден будет уничтожен и повод тому найдется. Если же нет – мощь его будет лишь возрастать. Хочешь проверить?

Король молчал.

– Отступись. Дай нам уйти без крови, – вздохнул Гроссмейстер.

– Власть растет только на крови, если ты вдруг не знал, – вздохнул король.

Не отступится, подумал Гроссмейстер, – он такой же, как я. Пленник долга и пленник власти. Но власть легко ему дается, потому что только власть он и любит.

– Я взял власть, когда мне не было и тринадцати, – сказал король. – Все те, кто поддерживал меня, юнца, дабы после прибрать мою власть к своим рукам, а меня держать на троне глупой куклой – все они мертвы. Все те, кто выступил против меня, полагая, что легко им будет одолеть дитя, мальчишку – все они мертвы. Я понимаю тебя лучше всех других, Гроссмейстер Ордена Быка и Чаши, и мне, признаюсь, жаль будет убить тебя, но я убью тебя без всякой жалости, коли станешь мне мешать и перечить.

– Да, да, – сказал Гроссмейстер. – Мне надо подумать.

Ему надо было подумать о том, как вывести отсюда свою душеньку, не убивая короля и не обратив замок в руины.

Жонглер окончил песню и тотчас был окружен дамами (да и рыцарями) спешившими теперь излить ему свои восторги и вручить подарки. Браслеты и перстни, жеманные похвалы, золотые цепи, игривые взгляды – ни в чем ему не было недостатка. Но среди восхищенных, разнеженных, льстивых голосов, превозносящих его на все лады, послышался вдруг один, холодный и звонкий:

– Песня эта всех других прелестней, – молвила белокурая девица. – Когда-то древние хазары сложили ее, чтобы прославить любовь. Нежен ее мотив, нежны и слова. В пении ты хорош, но в другой раз сыграй ее получше.

В зале поднялся ропот, однако де Нель, протянув руку, ласково сказал:

– Подойди, дитя, возьми арфу и покажи мне свое искусство.

Белокурая ведьма ему улыбнулась и, не чинясь, подошла. На мгновение их пальцы встретились. Жонглер любезно помог ей сесть, протянул золотой ключ, чтобы подтянуть колки у арфы – и сам сел у ног ее.

Гроссмейстер же, позабыв о короле, опасности и близкой смерти, застыл недвижимо, глядя, как возлюбленная его девица любезничает с другим. Ревность раздирала ему горло, кровь превратилась в яд, а сердце (его каменное сердце) стало таким тяжелым, что, казалось, и вовсе не могло больше биться.

Но тут девица тронула струны, и серебристый звон пролетел по залу, точно ангел вздохнул.

Над нивами прохлада,

Ветер лижет счастливую соль

Мне, милый, злата не надо,

Только здесь ты останься со мной…

Голос ее очаровал Гроссмейстера сразу и навсегда.

Высокий и чистый как летнее небо, он ласкал, будоражил, дурманил, манил и вел за собой, заполнял собою все вокруг как свет солнца и вместе с тем окутывал жаркой и жадною тьмой, нежил и мучил, как сама любовь, и бедный рыцарь, терзаясь невыносимым блаженством – жестоким, томительным, сладким – почти потерял свою душу.

Почти.

Сквозь нежный, чарующий дурман проступила вдруг холодная ясность – словно срывая благоуханную розу, Гроссмейстер уколол шипами палец.

И очнулся.

С глаз его спала обольстительная сонная пелена, но восторг не прошел, нет, не прошел. Радость вскипела в крови, забурлило веселье, и Гроссмейстер привычно прикусил губу, чтобы сдержать победительный смех.

Рыцарь и над собою рад был бы посмеяться за то, что не мог совладать с этой радостью – глупой радостью дитяти, разгадавшего загадку – но радость эта всецело захватила его: так захватывает человека война, и вьюга, и любовь.

Анагноризис.

Радость узнавания. Тот упоительный миг, когда тайное становится явным.

«Да как же я раньше не догадался? Отчего был он так глуп, так слеп? – думал рыцарь, любуясь на девицу свою, распевающую беспечно как птичка, с изумленным восторгом, точно видел ее впервые. – Ведь все на это указывало». Все. Все ее песни – и теперь, и когда он убивал Моргауза, и даже те простые песенки, что мурлыкала она в пути. И дивное сияние. И ее сила.

Все.

«Но что же ей было делать на лесной дороге? – так он еще подумал и тут же одернул себя. – Она, право, не лягушка, чтобы безвылазно сидеть в своем пруду».

Он вспомнил про меч. Да, в чаще Гибельного леса, на привале он спросил ее про меч и про озеро, и она отвечала – там его нет, рыцарь без меча. Там нет того, что ты ищешь.

Так может ли быть, что меч пропал или украден, и потому ей пришлось покинуть озеро?

Ведь боги нечасто покидают свои владения. Даже если это маленькие, хрупкие боги, и владения их невелики.

А белокурая его девица, без сомнений, была владычицей Озера Странной смерти.

Дева Озера. Демон вод. Маленькое лесное божество – вот кого добыл он себе на лесной дороге. Он сказал тогда наобум, только чтоб подразнить ее, но, выходит, угадал.

Ах, не зря угрюмые эти острова со времен Магна Максима имели репутацию если не дурного, то странного места! Может, тут и не сидит по единорогу под каждым кустом, но чудеса все еще случаются.

А не чудес ли он чаял?

Но ни чудесною встречей, ни любовью своей, ни красотою девицы Гроссмейстер не обманывался, и ясно понимал, что прекрасная его возлюбленная не уступает жестокостью души позабытым древним богам. Только и оставалось удивляться, как это он удерживал ее до сих пор от кровопролития, и потому радость рыцаря весьма скоро омрачила тревога.

Для тревоги этой, увы, была причина – он так и не придумал, как вывести отсюда свою душеньку, не убивая короля и не обратив замок в руины.

Что случится, если король Северных земель разозлит ее по-настоящему? Одно дело легионы Ордена, что, прокатившись смертоносной волной, оставили бы после себя опустошенные, залитые кровью земли. Против силы всегда найдется сила. Но разгневанный демон? Что станет с этим королевством и с людьми его, если взбунтуются реки, выгорят леса, рухнут горы, а по темному небу побегут стремительные черные смерчи?

Демоны капризны и мстительны, и удержу ни в чем не знают. Да и короли их не лучше. Начнись распря между девицею его и Ливеллином – никто не уступит, но весьма многие могут безвинно пострадать.

Ну хорошо. Может быть, Дева Озера не станет губить королевство. И даже крепость не спалит и не разрушит. Однако все насельники замка – рыцари, слуги, пажи, дамы, паяцы, монахи и даже собаки – в превеликой опасности, и грозит им погибель, поскольку от демона пощады ждать не приходится, да и король их едва ли милостив и милосерден, а власть любит больше жизни – что своей, что чужой.

И что делать? Как переиграть короля? Как обуздать демона?

Гроссмейстер с превеликим трудом заставил себя отвести взор от Девы Озера (ибо, глядя на нее, тонул в пучине любви и терял, кажется, всякую ясность мысли) и потянулся к доске взять кости, брошенные королем.

Подбрасывая их на ладони, подумал вдруг – да, помощь богов ему сейчас не помешала бы. Усмехнулся, с сомнением покачал головой (на богов он мало когда надеялся) и бросил кости на поле, где камню его оставалось протанцевать до победы пять клеток.

Выпало три и два.

Усмешка на лице рыцаря невольно стала шире.

Хороший знак. И что за беда, если он в богов не верит? Главное, чтобы боги верили в него.

Решительно передвинув своего танцора до края доски, сказал королю:

– Я выиграл.

Но король его не услышал.

Он спал.

Лливелин был ниже и легче Гроссмейстера, а годами, так, пожалуй, превосходил его вдвое, однако в силе уступал едва ли. Крепкий, худощавый, мускулистый – по всему видно было, что он бывалый воин. Вот и сейчас привычка к походной жизни ему не изменила: король, свернувшись преуютно, посапывал в кресле, подложив одну руку под щеку и свесив вниз другую – кончики пальцев немного не доставали до загривка спящего рядом пса.

Что еще за оказия!

Гроссмейстер озадаченно огляделся.

Спали все.

Спали рыцари и разодетые дамы с нагими шеями. На галерее спали сладкоголосые уэльские жонглеры и только арфы их отзывались едва слышными голосами на голос девицы. Спал, всхлипывая и повизгивая во сне, как собака, долговязый аббат-францисканец в плаще с капюшоном самого лучшего фламандского сукна. Спали вездесущие собаки. У дверей спали стражники, опираясь на гизарды, и даже огонь в камине, казалось, засыпает.

Спящие лежали, где и как придется, беспорядочно, словно тела на поле битвы, но, по счастливому капризу судьбы, не смерть сразила их, а младший ее братец – сон.

Девица все пела.

Чудесный голос парил, летел, как большая, сильная птица, и тень ее крыльев осеняла всех, кто был там, и все, кто был там, затихли, угомонились, и, отринув все, что мучило их и досаждало им, пугало и тревожило, уснули сладко и мирно, как летние цветы в траве, как тучи златые на горных утесах, как малые дети в колыбелях.

Спали все.

Не спал лишь менестрель короля.

Де Нель неотрывно смотрел на Деву Озера и темные глаза его мерцали, как костры мародеров в ночи. Лицо искажено было мукой блаженства, будто угодил он сразу и в рай, и в ад, как давеча – и Гроссмейстер был в том уверен – у него самого. Будто в зеркало глянул и увидел там чужое лицо.

Лицо врага.

Ибо ревность, змеей обвившая сердце рыцаря, его каменное, непреклонное некогда сердце, шипела, шептала, что де Нель ему злейший враг и должно истребить его без всякой жалости и промедления, пока не отнял он ту, что теперь Гроссмейстеру дороже души и жизни.

Убить его легко. Но как убить ее любовь к нему? – мысль эта вспыхнула, обожгла яростью душу и прогорела, не оставляя надежды. Гроссмейстер встал, с грохотом отодвинув кресло.

Девица все пела.

Жонглер, оборотившись к нему, улыбнулся, но глаза его погасли, потухли, стали холодны, оттого улыбка вышла нехорошая. Он поднялся от ног девицы, сделал Гроссмейстеру знак следовать за ним и тихо вышел из залы, оставив дверь приоткрытой.

Что ж, это даже интересно.

И Гроссмейстер последовал за ним.

19

Голос Девы Озера трепетал серебром, звенел снежною вьюгой, и, подхваченный эхом, разносился под высокими сводами замка, словно вторил ему из тьмы шепот призраков. Два стражника спали, как псы, у двери. Чуть поодаль, дожидаясь его, нетерпеливо расхаживал жонглер.

Завидев Гроссмейстера, де Нель поклонился и молвил с холодной, ядовитой учтивостью:

– Кер де Рош, безумный воитель.

Был он славный мечник и боец достойный, однако рядом с Гроссмейстером смотрелся изящной легкой тенью, как арабский жеребец рядом с фландрским. Смерив жонглера быстрым, безрадостным взором, Гроссмейстер поклонился в ответ. Едва заметно, но все же поклонился – только из уважения к его королю.

– Де Нель.

– Знаешь ли ты, кого привел в этот замок?

– Да. А ты откуда знаешь?

– Я был там, – просто сказал де Нель. – Я слышал ее голос.

– Ты был у Озера Странной смерти?

Жонглер кивнул.

– Как ты спасся?

– Чудом, – усмехнулся де Нель. Черные глаза его странно сияли, словно холодным, отраженным в темных водах светом далеких звезд. – Да и спасся ли? Иногда мне кажется, что я утонул и темные воды поглотили меня, а все, что было после – лишь морок, обман, смертный сон. Рассказать тебе?

Голос жонглера звучал неожиданно мягко, глуховато, словно тень того голоса, каким он пел, и манера говорить несколько сбивала с толку – отчего-то нельзя было понять, шутит он или серьезен.

– На твои сказки нет времени, – не без сожаления ответил Гроссмейстер, оглянувшись на дверь.

– Не тревожься об этом, – сказал де Нель. – Времени нет, пока она поет. Замок будет спать так и сто, и тысячу лет, здесь ничто не изменится, никто не умрет и никто не родится, не увянут цветы и не расцветут, и рассвет не наступит. Пока она поет, мы все в плену застывших вод времени, а песня эта может длиться вечно – такова сила чар Девы Озера.

Гроссмейстер слушал разглагольствования поэта не то, чтобы без интереса, но холодно. Этот красивый, храбрый, непринужденно-изящный человек ему не нравился – и не только потому, что нравился его девице. Было в нем что-то тревожащее, заставляющее держаться с ним настороженно, как со змеей или диким зверем.

Или с безумцем?

– Сила любви непостижима, – тем же странным голосом продолжал поэт, словно смеялся – над ним ли? над собой? над любовью своею? – Я вернулся на этот мрачный, безрадостный остров, дабы отыскать дорогу к озеру, где едва не погиб, где оставил свое сердце, и визит к королю считал докукой – неизбежной, но досадной задержкой в пути. Кто бы мог подумать, что здесь я и найду мою возлюбленную – да еще тебя в придачу! Кто мог знать, что любовь окажется сильней и судьбы, и смерти? Два года мне не было покоя, я не мог ни спать, ни есть, я не сложил ни одной новой песни. Мое сердце…

Гроссмейстера внезапно озарила догадка и он без зазрения совести прервал излияния де Неля:

– Мне дела нет до твоего сердца, жонглер. Меч. Скажи, это ты унес меч? Я знаю, что его больше нет там, у Озера.

– Какой еще меч? – раздраженно спросил поэт и вдруг глаза его расширились от изумления. – Быть не может! Ты ищешь Гвенуйфар?!

– Гвенуй… что?! А! Клинок Жизни – так его здесь называют?

– Клинок Жизни? – расхохотался де Нель. – Да ты совсем, вижу, спятил! Гвенуйфар, Белый Призрак, меч древних королей этой земли. Гнев и пламя. Демон-клинок, открывающий врата смерти. О! Я видел тебя в битве при Арсуфе и еще тогда понял, что ты безумен! Этот меч погубит тебя, Кер де Рош, если раньше не погубит Дева Озера, демон вод.

– Да что ж у тебя, куда ни плюнь, всюду демоны?

– Мир полон демонов, – де Нель снова взялся расхаживать взад-вперед, чем сходство его с диким зверем увеличилось. – Тех, что прежде были духами земли, и воды, и камней, маленькими лесными божествами, в честь которых возводили алтари и молельни. Разве ты не знаешь? Дева Озера – демон тихих вод, принцесса музыки, иллюзий и смерти. Сила ее останавливает время, превращает вещи в людей, а людей в вещи, навевает вещие сны и обманные грезы, делает видимое невидимым и создает видимость того, чего и быть не может. Чарам ее голоса человек противостоять не в силах, как не в силах сражаться с собственной душой. Так тебе нужен меч? – сказал он, и лицо его просветлело, и на мгновение в глазах пропал тот звездный холод. – Ну, конечно! Только меч тебе и нужен! О, это просто устроить! Владычица озера – и сердца моего! – сейчас в твоей власти. Просто прикажи ей, и она отдаст тебе тот проклятый клинок. А ты отдашь мне ее.

– Не бывать этому, – отрезал Гроссмейстер, невольно делая шаг вперед.

– Я люблю ее, – ожег его ледяным взглядом жонглер. – И она меня полюбит. Я знаю, так и будет. Если ты близок ей по крови, то я – по духу, солдафон.

Гроссмейстер задохнулся от неожиданной боли.

Простое слово резануло по душе ему, как тот проклятый клинок, оставляя жестокую рану. Солдафон. Так и она его называла. И с тем же презрением.

Он был ранен, и зол, и – растерян? Впервые у него появился соперник в любви (по той простой причине, что он и влюблен-то был впервые) и бедный рыцарь совершенно не представлял, что с ним делать.

Убить его?

Поразмыслив, Гроссмейстер решил, что с этим успеется. Вбитая же с детства привычка внимательно слушать собеседника и обдумывать слова его, какую бы чепуху тот ни городил, и теперь не изменила ему. Из морока ревнивой горечи, застившей разум, выплыло нечто важное, составилось в вопрос:

Власть? Кровь? О чем это, во имя мира и света, певун толкует?

Что ж, как сам он обычно наставлял своих солдат: если что-то тревожит – скажи; если чего-то не понимаешь – спроси.

Он и спросил:

– И что это за вздор ты нес о власти и крови? Объяснись.

– А то ты не знаешь, – презрительно бросил де Нель.

Гроссмейстер же, не отводя от жонглера внимательных, спокойных синих глаз, в ответ лишь качнул головой:

– Нет.

– И верно не знаешь? – де Нель подошел ближе, глубоко, с недобрым чувством, заглянул в синие глаза рыцаря, а в его, темных как омуты, глазах замерцал огонек пренебрежительной насмешки. – Да ладно? Ты шутишь? Не можешь сложить два и два, пока тебе не покажут четыре пальца? – затем вдруг щелкнул пальцами перед самым носом Гроссмейстера, как делают, насмехаясь, злые мальчишки. – Ну, слушай:

…Как вдруг, откуда ни возьмись

В окно влетает змий крылатый

Гремя железной чешуей

Он в кольца быстрые согнулся

И вдруг девицей обернулся…[14]

Брови Гроссмейстера удивленно поползли вверх, он воскликнул:

– О! Это же старая песенка о…

–.. Мелюзине. Твоей прапрабабке, – кивнул жонглер. – Сообразил, наконец? Она была владычица озера, да к тому же еще и дракайна. Драконы самые сильные из магических тварей, оттого все другие твари им и покорны. Ты потомок могучих, ужасающих душу созданий, демонам ты внушаешь страх, среди людей сеешь ужас и даже смерть бежит и страшится тебя. Сила драконьей крови делает тебя неуязвимым, а потому неведомы тебе ни горечь поражений, ни страх, ни зависть, ни похоть, ни алчность. Ничто человеческое.

Гроссмейстер демонстративно зевнул.

– О, перестань, прошу, мейстер де Нель. У меня голова кружится от твоей лести, – сказал он. – Что же до той драконьей крови, то поверь, больше о ней говорят, чем есть на самом деле.

– Ты тупой? – совершенно уже без всякого изящества взъярился жонглер, резко повернувшись и заново принимаясь метаться хищною кошкой. – Да, впрочем, чего и ждать от тебя, безмозглый вояка! Ты лишь сосуд с магическим эликсиром, не более. Но твоя кровь – о, кровь твоя бесценна! – он остановился, взглянул свысока на Гроссмейстера. – Что известно тебе о демонах вод? О гениях воздуха? Феях, альвах, да джиннах, наконец?

– Ничего. Расскажи мне, – Гроссмейстер и сам невольно втянулся в беспокойное кружение де Неля, но шел против него: пять шагов в одну сторону, поворот, пять шагов в другую, и снова поворот. И так они – под чудесное пение и чудовищный храп – сходились и расходились, кружили, как в танце, как в поединке, но мечей при них не было, и потому разили лишь слова и взгляды.

– Я поэт. Каждое мое слово – золото. Зачем бы мне их тратить на такого, как ты? – свысока бросил де Нель.

– И верно. Зачем бы мне тебя слушать? – вкрадчиво сказал Гроссмейстер. – Дева Озера, демон вод, и так в моей власти. К чему еще лишние слова?

Жонглер остановился. Красивое лицо его исказила резкая, гневная гримаса и от досады он едва не топнул ногой, будто капризное дитя.

– Гениев воды и воздуха – к коим относится и Дева Озера – зовут на востоке маридами, – неохотно начал он. – Они представляются людям в виде людей, беловолосых, в белой одежде, с пылающими багровым пламенем очами, а изо рта и ноздрей у них выходит огонь, но могут и летать, как птицы над землей, обращаясь по своему желанию в огонь, воду, лису, льва, змею. Могут предстать туманом или мглой, принося беды людям. Я провел почти два года в библиотеках Каира и Дамаска, Багдада и Исфахана, неустанно досаждая так же ученым и чародеям (а не всегда ведь еще и отличишь одних от других), дабы выведать все, что можно, об опасных этих созданиях, – де Нель прерывисто вздохнул и заговорил теперь быстро, страстно: – Ведь я полюбил так крепко ту, что даже не видел! Я даже имени ее не знал. Я не знал о ней ничего, лишь то, что она, возможно, фея – лесная, озерная ли? Я полюбил, услышав один только голос. О, этот голос я не смог позабыть, мое сердце горело и ныло, как открытая рана…

– Постой-ка, – прищурившись с веселым недоумением, сказал на это Гроссмейстер. – Так все твои пени и страдания, и вся необоримой силы любовь от того только, что ты однажды услышал где-то там какой-то там голос?

– Да, голос в тумане, – молвил жонглер и брови его страдальчески сдвинулись. – Этот голос едва не сгубил меня, заманив своими чарами в темную, хладную пучину, но был столь прекрасен, что я не смог позабыть его и готов был принять смерть, лишь бы снова его услышать.

– Экая глупость! Да как можно влюбиться в один только голос? – и Гроссмейстер захохотал безудержно, как наглый мальчишка.

– Речь идет о куртуазной, возвышенной любви, единении душ, ты, наглый мальчишка! – вспылил жонглер. – Конечно, я влюбился в голос! Ведь создание, обладающее столь прекрасным голосом, несомненно, обладает и прекрасной душой! И моя душа потянулась к ней, как тянется к сияющему, великолепному солнцу скромный цветок, и полюбила ту душу, и была пленена, чурбан, оглобля, пень, бессмысленное ты полено!

Бранился де Нель о том же и так же, как возлюбленная его девица, что причинило Гроссмейстеру новую досаду, однако спросил он едва ли не с состраданием того жонглера:

– Так ты сегодня увидел ее впервые?

– Да. И узнал ее, как только увидел, и сердце мое пропустило удар, и я не поверил сердцу моему, и посмотрел еще раз – и сердце мое дрогнуло и запело, как я, бывало, пел, один, на лесной дороге, от одной только радости. Мне ведом был ее пугающий облик, но он не пугал меня нисколько, да пусть бы она была, как морская русалка, с крыльями и хвостом, и чешуею покрыта, или страшна как гиена – я бы и такою любил ее!

– Ты находишь ее облик пугающим? – удивился Гроссмейстер.

– А ты – нет?

Гроссмейстер задумался. Это правда, при первой встрече девица его нисколько ему не понравилась. Однако ведь и тогда он не мог отвести от нее глаз. Теперь же…

– Я нахожу ее очаровательной, – сказал он с улыбкой.

– Это потому, что ты очарован, – отмахнулся де Нель. – Околдован демоном. Одержим. Она может представляться тебе редкой красавицей, на самом же деле…

Гроссмейстер пожал плечами:

– Натуры она жестокой и склонной к кровопролитию, чем подобна ярому соколу, а поет при том весьма нежно и весело – как милый дрозд. В речах проворна, но язык ее резок и суров. Глаза у нее ясные и красные, как кровавый рассвет. Волосы серебрятся как снег под луною, руки нежны и прелестны, кожа глаже шелка. Ростом она невелика, да и тоща как щепка, но и это я нахожу в ней прелестным. Такою ли видишь и ты ее, жонглер, или тебе представляется она в ином обличии?

– Говорят, у тебя каменное сердце, но говоришь ты как поэт, – ревниво проговорил де Нель. – Но мне дела нет до твоего сердца, вояка, мне нужна одна твоя кровь.

– Вот снова ты – кровь да кровь. Надоел, право, – сказал Гроссмейстер, а сам с тоскою подумал – ах ты, глупая певчая птаха, скорее уж она в твоей власти! Едва заслышав твой голос, девица моя соколом полетела к тебе. И что ей до моей крови, когда есть твоя музыка!

Но об этом, конечно, жонглер от него никогда не услышит. Не все же слова, иногда и молчание золото, и в молчании скрыта великая сила.

– Мариды – самые могущественные из джиннов, коварство и высокомерие их не поддаются описанию и договор с ними можно заключить одной только силой, заклятьем, – сказал жонглер. – Однако собственные силы маридов и вольнолюбие их так велики, что, рано или поздно, плененный демон найдет способ разрушить заклятье, и тогда убьет пленившего его злейшей смертью. Оттого даже отпетые темные маги не часто соблазняются могуществом этого духа, ибо знают, что, овладев тем могуществом на малое время, неминуемо приблизят гибель свою, и гибель эта будет ужасной. Но узнав, что за джинири, то бишь, фея, околдовала меня, я не находил покоя, пока не выяснил, как пленить ее – ведь я не стремился избавиться от тех чар, я лишь хотел всем своим сердцем пленить так же ту, что и меня пленила. И вот мне стало известно, что можно заключить ее в кольцо, иной предмет или клетку, наложить на свирепого духа оковы, однако в этом может помочь только кровь дракона. И я отчаялся, ибо не видел способа добыть такое средство. И, вернувшись сюда, не думал я утолить свои печали, а твердо знал, что иду на смерть. Кровь дракона, – жонглер рассмеялся. – Кто бы мог подумать, что найти ее так легко, да что там – вообще возможно! Мелюзина была, пожалуй, последней из драконьего племени, показавшейся людям, и случилось это больше трех веков назад. Кровь дракона! Твоя, – в голосе де Неля звучало торжество и звенело безумие, когда поднял он на Гроссмейстера торжествующий и безумный взгляд. – Достаточно одной капли, чтобы, следуя древней науке, закалить в ней золото или железо и, наложив заклятье, принудить духа к повиновению. И вот он – ты, передо мною, как подарок, и смерть моя отступила, и более не застит любовь мне, и я ожил надеждой.

Теперь жонглер разглядывал его в упор, не стесняясь приличиями и вежеством, как камень, коня или какую диковину.

Не как человека.

Гроссмейстер же смотрел на него в полном ошеломлении и не мог поверить собственным ушам. Заклятье? Оковы? Повиновение?

Может ли любовь сделать человека безумным?

И пусть самого Гроссмейстера слишком часто называли безумцем, сейчас он готов был поклясться, что де Нель в этом его переплюнул.

– Постой-ка, – медленно молвил он. – Ты шутишь? Или в самом деле мечтал пленить и держать ее в клетке? Как тигрицу?

– Как птицу, – сказал жонглер. Глаза его снова полыхнули тем алчным огнем, коим горели, когда глядел он на Деву Озера. – Думаю, даже клетки не потребуется. Ошейника будет довольно, чтобы сдержать ее силу. Чтобы она не смогла ни погубить, ни покинуть меня, – и мечтательно добавил: – Золотого ошейника с рубинами – в цвет ее глаз.

Гроссмейстер ужаснулся этой любви. И похолодел, ужаснувшись еще больше мысли – значит, для нее он сам лишь ошейник драконьей крови? Тяжкие оковы?

Так вот почему она не оставила его тогда на растерзание вилланам в кабаке и рыцарям у армейской дороги. Защитила, когда он лежал без памяти, убив Моргауза, и, сколько бы не бранила его, так и не покинула после.

Она не могла.

Кровь – его проклятая кровь – застучала в висках, и душа его дрогнула, заболела. Он такой же. Он ничем не лучше де Неля. Он поймал ее на лесной дороге, как лань или птицу. Он сам, вечно рвавшийся к свободе, желал заточить ее в своей любви, оставить только для себя. И при словах де Неля в глубине его сердца (его каменного сердца) на мгновение шевельнулась жалкая радость – он дракон, и девице его от него не уйти.

От осознания того, что должно ему теперь сделать и как поступить, в груди его медленно разливалась холодная, темная пустота, полная нестерпимой тоски, будто сердце – его каменное сердце – тонуло в том озере.

Я умру, непременно умру, если расстанусь с нею, думал Гроссмейстер, но он знал уже, что, так или иначе, расстанется с нею, потеряет ее навсегда, и беды этой ему никак не миновать.

– Есть иное средство, де Нель, – тяжело, словно ворочая камни, сказал Гроссмейстер. – И очень простое. Нам нужно спросить ее.

– Спросить? О чем?

– Спросить, кто милей ее сердцу и с кем из нас желала бы она остаться.

Жонглер коротко рассмеялся.

– Женщина не может быть участником договора. Только предметом.

– Слишком долго ты жил на востоке, – сухо сказал Гроссмейстер. – И слишком быстро, сдается, забыл заветы веселой науки, возвышенной куртуазной любви. В любом случае, она тебе не просто какая-то девка. Она демон, а со своими демонами каждый договаривается сам.

– Легко же тебе предлагать такое, коли она в твоей власти! – обличающее воскликнул поэт.

– Так я и прикажу ей тогда своей властью следовать за тем, кто ее сердцу мил.

Жонглер вперился в него испытующим, полным недоверия взглядом

– И ты расстанешься с нею так просто? – спросил он, однако тут же презрительно скривил губы. – Впрочем, чего и ждать от змеиного отродья, у кого вместо сердца холодный камень.

– Идем же, – с непоколебимым хладнокровием сказал Гроссмейстер.

Жонглер все медлил, и голос той, что каждый из них они называл своею возлюбленной, заполонил тишину сияющей прелестью, отрадой и покоем, и Гроссмейстер немного оттаял душою, хотя голос тот звенел холодом, как звенит, бывало, в покрытых инеем ветвях мороз.

– Видишь ли, – сказал, наконец, де Нель. – Никогда не угадаешь, что бог посылает тебе: награду или испытание, – голос его звучал отрешенно, а те звезды во тьме его глаз померкли. – Бывает, что имея чрезвычайно желанную цель, человек, в вожделении ее, прибегает к совершению многих грехов. И как бы ни была светла цель его, путь к ней оказывается темным и жестоким. И вот цель моя, к которой стремился я так отчаянно и безнадежно, без надежды достичь ее, не чая добиться, теперь прямо передо мной, и сияет ярче тридцати факелов в ночи. Я же перед ней темен как бездна. Если не отступлюсь от нее, от той, что мне дороже самой жизни, то тьма поглотит меня. Да что там – я стану тьмой. И что же мне делать? – жонглер медленно обратил к нему бледное, красивое лицо и спросил: – А ты что думаешь о тьме, Кер де Рош, безумный воитель, убийца, кровавый демон пустыни?

– Тьма – бремя, которое я несу, – сказал Гроссмейстер. – Я о ней не думаю.

– О? Так не будет ли и мне по плечу это бремя? – жонглер улыбнулся. – С тем говорю тебе – нет, Кер де Рош. Нет. Это чудо, что я встретил тебя, это знак судьбы – нет, любви моей, коей я был предан вопреки судьбе и смерти. И раз выпал мне такой счастливый случай, я не стану рисковать, полагаясь на змеиную милость и прихоть демона. Нет. Ибо любовь есть ни что иное, как похищение души, и тот, чья душа таким образом похищена, безмерно страдает, пока не вернет ее обратно или не завладеет взамен душой похитителя. Нет, я не отпущу Деву Озера с той же легкостью, что ты, бездушное порождение ехидны, и ни за что не расстанусь с нею. Разве дикую птицу не держат поначалу в клетке? До тех пор, пока она не привыкнет и не полюбит того, кто пленил ее? Так и я намерен держать демона в клетке, пока не приручу ее душу И тебе ли корить меня? Ты и сам в глазах людей лютый, кровавый демон, от которого содрогается земля и отворачиваются в ужасе небеса. Каждому свое, Кер де Рош. Мне любовь, тебе война. Так забирай свой проклятый меч, убирайся в свою пустыню, и хоть весь мир утопи в крови – но дай мне одну каплю твоей крови! А не дашь доброй волей, клянусь, я, именем моего короля, велю Лливелину заковать тебя в цепи и отправить моему королю подарком или в здешних застенках запытать тебя до смерти. Ослушаться он не посмеет, и так я получу твою кровь, и власть над демоном, и с этим любовь моя восторжествует. Ибо моя любовь огонь, что несравним ни с чем по страшной силе, она сжигает и терзает меня, и ради любви этой я готов на все – убить и умереть, свершить все подвиги Геракла и все низости Нерона, и знай, ничто меня не остановит, ни честь, ни честность, ни милосердие, ни благородство…

– Ничто человеческое? – Гроссмейстер поднял голову, тяжко, как бык под ярмом, глянул на де Неля. В пустоте, заполнившей грудь его, в той холодной, страшной, мертвой пустоте, стала медленно разгораться искра ярости и помалу согрела, вернула к жизни и бедную душу его, и его каменное сердце. Тусклым, тихим голосом (который, как знал любой из его солдат, от командора и до последнего гастата, не предвещал собеседнику ровно ничего хорошего) Гроссмейстер молвил:

– Весьма неосторожно, де Нель, вести подобные речи. Мне нужно лишь убить тебя, чтобы избежать такого исхода. Это сделать легко.

– Брось, де Рош. При всей твоей кровавой славе ты пленник чести и ни разу не поднял руки на безоружного. Это всем известно, – снисходительно ответил де Нель.

– Мне и не придется, – сказал Гроссмейстер и, прихватив жонглера за ворот, с немалою силой (и радостью, признаться, так немалой) резко ударил его лбом в лицо, от души вкатил бычка ему, как говаривал Эрик. Это был его коронный удар, отработанный с детства, и де Нель, обливаясь кровью, без звука рухнул навзничь.

Гроссмейстер нагнулся, потрогал жилку под горлом безумного поэта, что теперь лежал и без памяти.

Жив, слава богам. Лютый демон, возлюбленная его девица, сжила бы его со свету, убей он, хоть и ненароком, обожаемого ее жонглеришку – так он подумал и отправился выручать своего марида – или как там зовут их на востоке? – свою милую озерную деву, и намерен был твердо защитить ее от всех, кто посягал на свободу и саму жизнь ее, от алчных, ничтожных себялюбцев, желавших поработить прелестнейшее из созданий, подчинить свободный дух, приноравливая его к мелким своим страстишкам.

От всех – в том числе, от самого себя.

20

И с тем Гроссмейстер поспешил в королевскую залу, желая скорей увести девицу свою из этого замка, где грозили ей одни лишь обиды и беды (да и сама она, правду сказать, так была немалой угрозой насельникам этого замка), и доставить ее в ее владения, дабы укрыться ей там от тех бед и обид, и был полон решимости сделать все, что в силах его, для спасения своей девицы даже вопреки любви своей.

Сонная нега царила в парадном покое: так же сладко спали и дамы, и рыцари, и пажи и стражи, и король, и громадные королевские псы, а девица его все пела, обратив прелестное лицо свое к луне, перебирая струны арфы нежно – ах, так нежно! – что Гроссмейстер, столь безвозвратно покоренный, сам со всею страстностью возжелал стать арфою той хоть на мгновение.

У нас осталась вечность, чтобы любить,

Вечность, чтобы любить…

У нас осталась вечность, чтобы любить,

Вечность, чтобы любить…[15]

«Вечность, да?» – с безотрадной усмешкой подумал рыцарь, и начал ужасаться и тосковать, ибо душа его скорбела смертельно и одна мысль о разлуке с его девицей причиняла ему великие страдания, которые едва мог он перенести.

«Отчего все, что должно, всегда так тяжело? – думал он, прегорестно жалуясь самому себе на судьбу свою. – Отчего не может быть и у меня простой, веселой, легкой жизни? Отчего я должен делать лишь то, что должен, и никак не сойти мне с этого пути? Отчего бы и мне, позабыв обо всем на свете, не сесть у ног возлюбленной моей девицы и не уснуть навеки в этом зачарованном замке, чтобы вечно слушать дивные песни ее?»

Боль острым ножом вонзалась в сердце, подступала к глазам горючими слезами.

Но сон не шел к нему.

Прежде его каменное сердце было сильным, бестрепетным в своем холодном покое, теперь же многие печали и тяготы терзали его, однако была девица его так прелестна, что, когда Гроссмейстер смотрел на нее, ему становилось легче (и жить, и дышать, и нести свое бремя), как будто был он уже не он – не рыцарь с изъяном, безымянный, ничей, убийца без чести, скитающийся по миру во мраке вечной ночи одиночества и кровавых деяний, и следовавший во всем лишь заветам своего жестокого бога (в которого даже не верил) – а иной, несбывшийся как сон чудесный, неведомый он, озаряемый, пусть слабым, но светом, ибо любовь озаряет своим светом мрак и самых темных душ. И потому не жаль было ему для своей девицы и сердца своего, что теперь горело и ныло как открытая рана, и, взглянув на девицу свою еще, и еще, и еще раз, он отрешенно подумал – я видел сон, в котором я был счастлив.

Но время просыпаться.

Однако тут надобно сказать, что любовь не только озаряет своим светом мрак и самых темных душ, но и в самом деле лишает человека разума (как о том и поется в песнях). Влюбленный бывает излишне мечтателен и даже рассеян, поскольку все его мысли и чаяния сосредоточены на одном лишь предмете любви его, остальное же – и пустое, и важное – находится как бы в тени относительно того светозарного предмета и заботит влюбленного мало. И, если бы не это достойное сожаления обстоятельство, то Гроссмейстер, несомненно, заметил бы, что в королевском покое спят уже не все.

Он заметил бы это вовремя.

Он заметил бы, что к возлюбленной его девице, распевавшей беспечно, как птичка, приближается Грифид ап Кинан – с мучительным усилием, словно идет под водой или против сильного ветра. Из ушей, глаз и носа рыцаря-близнеца струйками стекала кровь, заливая лицо и бороду, пятная багряным алые с золотом одежды. И, очнувшись от глупых грез своих, Гроссмейстер сразу понял, что намерения у королевского сенешаля недобрые. Но тот был слишком близко уже к возлюбленной его девице. Не успеть.

– Милая, берегись! – крикнул Гроссмейстер, метнул в Грифида корд, стряхнул с гизарды спящего стражника и кинулся к сенешалю.

Не попал. Не успел.

Девица его медленно поворотилась от окна, посмотрела – не на Грифида, нет, на Гроссмейстера. Взгляд ее сиял тихою, томной радостью, будто и она спала с открытыми глазами, а на бледных устах лунным отблеском мелькнула улыбка. Королевский же сенешаль, коего Гроссмейстер всегда почитал безупречно рассудительным, свершил нечто безумное – подхватил девицу его на руки и выбросил в окно.

Коротко простонала струнами упавшая арфа и на мгновение в королевском покое воцарилась тишина – лишь вздыхали спящие, бормотали, сладко возились во сне, да вздыхал еще в ночном небе ветер, играя лениво листвою и облаками в вышине. Но тотчас тишину эту прорезал полный ярости и отчаяния крик – и жалобный, и страшный – словно рев одинокого дикого зверя, умирающего от невыносимой боли в темной чащобе. У Гроссмейстера заложило уши от этого крика, но пока не засаднило и горло, бедный рыцарь даже не понял, что кричит он сам.

Уронив бесполезную уже гизарду, он пошел, шатаясь, как пьяный, к сенешалю, без сил упавшему на колени. Он хотел убить его голыми руками. Разорвать на части, как зверь раздирает свою добычу.

Перед глазами плыли бледные мерцающие круги, алые, голубые и золотистые. Стены замка кружились, шатались перед ним, будто был Гроссмейстер жукам в коробке, сотрясаемой жестоким мальчишкой. В душе проносились смутные, зыбкие, неясные чувства, словно все это просто мерещилось ему, снилось в кошмаре.

Высокие стены. Холодные камни – внизу, там, далеко внизу, твердые, холодные камни. Она не успела даже вскрикнуть, не успела ни испугаться, ни защититься – только взглянула на него, нежно – ах, так нежно! – и этот последний взгляд разбивал ему сердце.

Гроссмейстер то ли зарычал, то ли все же заплакал.

Он готов был расстаться с нею – но не так. Одна мысль, что девицы его не будет на всем белом свете, нигде, даже и вдали от него, делала этот мир пустым и никчемным, как вся его жизнь.

Но в тот миг, когда его каменное сердце почти рассыпалось песком и пеплом, услышал бедный рыцарь клекот сокола и шелест крыл, и в окно, на которое глядел он не иначе как на дорогу к близкой смерти, влетела вдруг прекрасная белая птица.

Гроссмейстер, стоявший уже над сенешалем как палач, не вполне осознавая, что делает, по неистребимой привычке соколятника свистнул и вытянул руку, занесенную было для последнего, жестокого удара, и дивная птица опустилась ему на перчатку. Гневно вскинула крылья, снова закричала, и он, чтобы успокоить, осторожно погладил птицу по грудке.

Сокол – король птиц, наиболее милый и ценный в руке королей, но этот был королем и всех соколов. Ослепительно белый, по виду злонравный, красивый и ладный, с маленькой головой, широкой грудью и хорошими лапами.

Истовый соколятник, Гроссмейстер глядел на птицу в немом восторге, но не за ее совершенную стать. Он не мог поверить сердцу своему – на него, почти обезумевший было от горя, навалилось такое облегчение, что едва удалось устоять на ногах. Горе отхлынуло, но унесло с собою и почти все силы. Мысли понеслись короткие, бессвязные —…но могут и летать, как птицы над землей, обращаясь по своему желанию в огонь, воду, лису, льва, змею… жива, жива!… могут летать!… и еще что-то о том, что негоже проявлять невежливость, держа сокола на руке, и о любви, и снова – жива! жива! – а потом и о бессмертии – ведь демоны бессмертны? – а он совсем позабыл, что влюбился в демона – ах, как он мог позабыть? – коего убить куда как непросто!

– Ты? Это правда – ты? – спросил он птицу, нежно, едва ощутимо касаясь лапок и крыл.

Сокол глянул на него глубоким рубиновым глазом, взъерошил грозно перья на затылке, и закричал сварливо, забранился в лицо ему на птичьем своем языке, однако пальцы Гроссмейстера сжимал осторожно, со всею учтивостью, дабы не поранить немалыми когтями. Гроссмейстер рассмеялся, едва удерживаясь от того, чтобы схватить того сокола и крепко прижать к груди своей, к своему каменному сердцу, что пело теперь как златострунная арфа – жива! жива! она жива! – но после взглянул все же и на того сенешаля, все исходящего кровью у ног его. Признаться, даже теперь он без всякой жалости вышвырнул бы бедолагу в окно, и лишь нежелание огорчать его доброго брата-близнеца заставило Гроссмейстера протянуть негодному другую, свободную от птицы руку.

Сенешаль поднял к нему залитое кровью лицо:

– Уходи скорей, свирепый рыцарь, и уводи свою девицу чародейку. Бегите, спаси вас господь, и спаситесь, ради господа, чтоб не запятнать моему королю рук бесчестным убийством и не предать страну мою безжалостным мечам рыцарей Ордена, кои, я знаю, не отступятся, пока не выжгут тут все и не вырежут всех, и не опустошат эти земли, ради отмщения за твою погибель. Добра не будет, пока вы здесь. Что бы там ни было, добра от этого не будет.

Сенешаль говорил медленно. Изо рта его за каждым словом выплескивалась кровь. Он перевел взгляд на сокола и молвил, теперь обращаясь к птице:

– Простите и вы, любезная девица. Видит бог, я хотел лишь снять чары, а не губить вас. Я рад… – не докончив, он сильно раскашлялся, но нашел силы ухватить за полу плаща Гроссмейстера, без слова (доброго ли, злого) направившегося уже было к двери. – Так не успеть. Стража просыпается. В окно. Там плющ, матерый, многолетний, он тебя выдержит. Бегите же.

Гроссмейстер так и не нашел, что сказать ему, но совет принял, и шагнул к проклятому тому окну (темный зев которого вызывал в душе его все же еще некое содрогание), а сокол его прянул в темное небо.

Когда же рыцарь спустился вниз по крепким лозам плюща, чудесная птица вернулась к нему на руку.

Он снял ее с перчатки, бережно прижал к груди, накрыл плащом и побежал к северной стене. На бегу почувствовал, как рука отяжелела.

– Милая? – чуть откинув плащ, он поцеловал девицу свою в висок, крепче прижал к себе.

Девица же его обвила его шею руками, как обиженное дитя.

– Мог бы и сказать, что ему не понравилось, как я пою. Зачем же сразу в окно? – горько пожаловалась она.

– Испугалась?

– Нет. Просто обидно.

– Ему понравилось. На самом деле, всем понравилось. Ты чудесно поешь.

– И тебе?

– Да.

– И..? – она замолчала.

– Мейстер де Нель был очарован, – хмыкнул Гроссмейстер.

– Правда?

– О, да! Верь мне.

Северная стена встала перед ними тьмою во тьме, и Гроссмейстер еле сыскал низкую, тайную калитку в замшелых, увитых вездесущим плющом, камнях – благодаря тому лишь, что она была немного приоткрыта. Протиснувшись через нее, он выбрался наружу, как медведь из барсучьей норы и глубоко вдохнул пахнущий морем и ночью воздух.

Луна светила ярко.

От тени у стены отделились еще два сгустка тьмы, двинулись к ним. Ашрас был обучен не поднимать шума – он даже не фыркал, просто потянулся к Гроссмейстеру, потерся бархатными ноздрями о щеку его. Маредид же, не скрывая беспокойства, спросил:

– Что там? Все живы?

– Твой брат…

Веселый рыцарь приложил руку к груди и коротко вздохнул – будто сердце, его глупое, честное сердце, поразила стрела.

– Он жив, жив, – торопливо заверил его Гроссмейстер. – Но поспеши. Тут дело вот в чем: сенешаль одной силой воли своей сумел противостоять чарам любезной моей девицы, и теперь…

– С неделю кровью кашлять будет, – хмуро сказала Дева Озера, засим отозвавшись о сенешале весьма грубо и в двух словах, как о человеке, не знающем в похоти удержу да притом еще живущим с другими мужчинами как кобыла с жеребцами.

– Он выбросил ее в окно, – счел нужным пояснить Гроссмейстер.

Маредид задохнулся, прикусил перчатку и сдавленно захохотал, почти повиснув на седле Ашраса. Выдохнул, распрямился. Подержал Гроссмейстеру стремя.

– Ну, слава богу, все живы – и вас спаси господь, – сказал он ровным голосом.

Усадив перед собою в седле свою девицу, Гроссмейстер наклонился к нему:

– Хохотун, ради всех богов, нижайше прошу тебя, что бы там ни было – не попадайся под мой меч. Будь так добр. Нет, поклянись мне.

– У тебя пока нет меча, – отвечал с усмешкой Маредид и хлопнул коня по крупу.

Ашрас сорвался в галоп.

21

Под луной серебрились росою спящие луга, спали сады и птицы в ветвях деревьев, дикие розы спали, сомкнув лепестки, сонно бормотали бегущие воды. Даже стук копыт Ашраса звучал тихо, глухо, словно все окрест было под властью сонных чар Девы Озера, но то были одни лишь простые чары глухой, дремучей летней ночи.

Черный, как сама тьма, жеребец нес их сквозь тьму, и ветер едва поспевал за ними, и Гроссмейстер, укутав плотнее плащом девицу свою, почти утраченное уже свое сокровище, жалел только о том, что не может укрепить свое бедное каменное сердце в грядущей утрате хоть молитвой.

Кого ни спроси, так скажут, что молитва без надежды – грех, оскорбление бога. Гроссмейстер же пребывал теперь с разгромленной душой и без всяких надежд. Едва любовь его к его девице озарила его темную, мрачную душу, как уже и приспело время возвращаться обратно во тьму.

Любовь его не была его судьбою, как и толковал ему тот безумный жонглер – да Гроссмейстер и сам знал об этом. Одна лишь смерть вела его и шла за ним, и тот проклятый клинок, пожалуй, вполне бы пришелся ему по руке. А о любви он даже мечтать не мог.

Он и не мечтал. Череда несуразных событий привела его к любви, другие мечты и о другом, тщетные попытки переиграть судьбу, случайно выбранное направление, счастливый случай – и вся любовь его была как луч солнца, скользнувший перед глазами узника в глухой темнице, и тотчас исчезнувший, оставив узника того, как и прежде, томиться в безнадежной, удушающей тьме.

Но разве стал бы узник жалеть, что, пусть и на мгновение, увидел солнце?

Гроссмейстер и не жалел – ни о любви своей, ни о своем коротком счастье.

Но в свете любви открылась ему простая и жалкая тайна: что бы там ни говорили, что бы ни болтали о нем, ничто человеческое не чуждо его каменному сердцу.

Сердце его гневалось и терзалось печалью, пребывало в унынии и терпело сердечную боль – как любое другое. И он страдал, как всякий влюбленный страдает перед разлукой с предметом своей любви, стенал и плакал в душе своей – и жестоко смеялся над собою за это.

Ну, хорош!

Кровавый демон пустыни, длань самой смерти, при жизни ставший темной, кровавой легендой, последним кошмаром павших и страшным сном живых, рыдает в душе своей как малый ребенок, не желающий остаться один в темноте.

Ашрас без колебаний направился к армейской дороге – он всегда как-то знал, умел угадать, что нужно делать, словно и в самом деле, читал мысли Гроссмейстера, и Гроссмейстер, поглощенный, казалось, горестью столь неукротимой, улыбнулся – ибо рыцарю конь себя дороже, а конь под ним был, что ни говори, на радость.

Наверху бушевал ветер, темные травы стелились за ним, волновались как море, по небу летели облака, и луна временами мелькала сквозь них, как отблеск от занесенного меча.

Остановив жеребца, Гроссмейстер обернулся на королевскую крепость.

Там трубили рога, мельтешили огни – уже подняли тревогу. Вряд ли король Вел пошлет за ним дружину. Знает, что в этот раз Гроссмейстер перебьет его рыцарей без всякой жалости. А чтобы собрать отряд побольше, требуется время.

Он гикнул, и Ашрас помчался во весь опор, ликуя и радуясь своей звериной силе. Из-под могучих копыт временами летели искры, и жеребец его летел во тьме как демон, порождение тьмы, летит во тьме.

Главное, пересечь пустошь до того, как за ними отправят погоню, и Гроссмейстер знал, что пришло время спросить ее – но все медлил.

«Рано, рано, рано», – думал он под топот копыт. Если бы девица его и в самом деле, была птицей, соколом с узорчатыми крыльями – рано было бы отпускать ее в небо.

Она не вернется.

Его охватило чувство безвозвратной потери, даже сиротства, будто вся радость мира навеки померкла, ушла от него, как солнце, уходящее за горизонт, оставляло мир тосковать во тьме. Он был Ничей, и жизнь его ничего не стоила и никому не принадлежала, но никогда еще он не чувствовал себя таким покинутым и одиноким.

Как дитя, плачущее во тьме, когда гаснет светильник.

Ветер бушевал, дышал ему в спину будто свора Дикой охоты, но Ашрас летел быстрее ветра.

И ему медлить больше не стоило. Склонившись к своей девице, рыцарь сказал:

– Мне нужно добраться до Озера Странной смерти.

– Нет, не нужно, – отвечала девица.

Тогда Гроссмейстер, пользуясь своей властью над нею, тяжело, грозно приказал:

– Отведи меня туда.

Она обернулась, во тьме блеснули алыми огоньками глаза, ужасные, но и такие прекрасные, что, казалось, глядят ему прямо в душу, а в нежном горле словно бы снова заклокотал тот птичий, гневный ропот.

Но Гроссмейстер смотрел на нее непреклонно.

– Что ж, – проворчала девица. – Раз так, вот тебе твое озеро. Теперь доволен?

И тотчас перед ними открылось озеро – красивое, как всякое лесное озеро, но не сказать, чтобы красоты несказанной.

Однако Гроссмейстер ахнул и улыбнулся от этого нового чуда, и склонил голову к своей девице, едва касаясь щекою ее волос.

Он любил ее, так любил, но не мог даже сказать ей об этом, ибо нет доли хуже рабской, а она, бедняжка, всецело была в его власти.

Темные тихие воды раскинулись небом у них под ногами и по этому темному небу неспешно плыли призрачные облака, и яркая луна представлялась, как в зеркале, то ли робкой красавицей, то ли жестокой кокеткой, укрывающей лик свой за семью вуалями.

Он спешился, снял и девицу свою с седла, хлопнул Ашраса по шее.

Жеребец отошел.

Лес близко подступал к воде, в ветвях дубов и сосен тревожно вскрикивали ночные птицы. По берегам серебром блистала в лунных лучах черная галька.

Блистала отраженным, тихим, небесным светом и вода, а посреди того озера – будто в небе грозовом темная туча – стоял скалистый остров, и отражение его тенью уходило в глубину, к самому сердцу озерной тьмы.

«Этот остров зовется Ничей, как и я, – припомнил Гроссмейстер, – или остров Потерянных… А еще – остров Сирот. Значит, там она и живет? И распевает прелестные песни, чтобы заманить неосторожных на погибель?..»

– Что ж, вот и тебе твое озеро, – сказал он своей девице. – Ты свободна. Прощай.

Он мог бы спросить у нее о мече. Или даже потребовать меч (ведь Дева Озера была в его власти). Но Гроссмейстер счел это низостью – словно он продавал бы ей свободу. А он не мог даже подарить ей свободу.

Только вернуть.

Так он и не спросил, и девица его молчала, насупившись, будто упрямый мальчишка. Тишина окутывала их как туман. Где-то вдалеке плеснула хвостом крупная рыба – или бог весть, кто еще. Неумолчно урчал козодой.

– И чего ты от меня ждешь? – наконец, спросила девица. – Что я, заливаясь счастливым лаем, как тюлень, прыгну в воду и уплыву, махнув хвостом?

– Хвостом? – озадаченно промолвил Гроссмейстер. – У тебя нет хвоста. Ну… насколько я знаю?

– Неважно! – рявкнула она. – Скажи мне, что стряслось. Кто тебя обидел, рыцарь? Я разорву их на части!

– Кто меня обидит, тот дня не проживет, – Гроссмейстер, не удержавшись, ласково погладил ее по щеке. – А если тебя держит в плену заклятье моей крови, можно же его и… расклясть?

– Снять, – мимоходом поправила девица и снова насупилась. – Но причем тут твоя кровь, глупый солдафон?

– Кровь дракона? – сказал он уже с некоторым сомнением в голосе.

– Дракона?

– Моя бабка…. Вернее, прапрабабка. А точнее будет прапрапрапрапра…

– Довольно! Я поняла.

– Так вот, род Лузиньянов – род моей матери, происходит от девы озера, дракайны Мелюзины. Разве не сила этой крови держит тебя около меня против твоей воли?

– Нет, – задумчиво сказала девица. – Но это многое объясняет, – и вдруг, улыбнувшись светлой, прелестной улыбкой, да так, что у рыцаря ее сердце зашлось, со счастливым вздохом молвила: —Ты такой красивый!

– Кра…сивый? – опешив от смущения, промямлил Гроссмейстер.

– Да! – кивнула девица. – Много лет назад, в Лье-де-грев, мне пришлось убить одного дракона. Златочешуйчатого крылатого змея – ах! – до сих пор жалею. В жизни ничего красивее не видела.

– Ты убила… дракона? О! Ясно, – щеки его все еще пылали, но Гроссмейстер снова задумался над тем, кого и от кого сейчас спасает. Девицу ли свою от алчных себялюбцев, желавших поработить прелестнейшее из созданий, подчинить свободный дух, приноравливая его к мелким своим страстишкам, или простых, пусть и не очень умных и вовсе недобрых людей от мести ужасающего душу демона.

Девица же его вдруг подняла вверх указательный палец и весело сказала:

– О! Рюсэй!

– Что это? Какое-то заклинание? – насторожился рыцарь.

– Это твое новое имя, придурок! Сильное, красивое и простое – как и ты сам. Оно состоит из двух слов: дракон и жизнь. Я могу звать тебя просто Рю – дракон. Но полное имя…

– Я понял. Спасибо.

– Тебе не нравится?

– Нравится, – Гроссмейстер хмыкнул. – По мне, так дракон куда лучше придурка, и, коли уж ты сама дала мне это имя, то впредь так и зови меня, – он, передразнивая ее, поднял вверх указательный палец. – Дракон. Не придурок.

На душе его, однако, скребли кошки, и, честно говоря, рыцарь не знал, хорошо ли было новое имя или дурно. Ведь теперь, когда у него, наконец, появилось имя, никто и никогда более его не назовет – ах, нет! – и не позовет его по имени, и если сейчас он расстанется со своею девицею, все что останется ему на память о ней – только имя, которого никто больше в мире не знает.

Лишь он и она.

Слов нет, до чего печальный прощальный подарок. Гроссмейстер, право же, собирался им дорожить, но сейчас это было не так уж важно.

Важно было вот что: его кровь не таит для нее угрозы. Гроссмейстер вздохнул – и с облегчением, и с досадой. Поверил, как маленький, глупым сказкам жонглера, рапсода, одного из тех, кого с древних времен призывали музы, дабы затейливо и красиво лгать! Ну не придурок? Впрочем, пустое, ведь теперь – теперь он мог ей признаться! И не медля ни мгновения, чтобы вдруг не перетрусить, Гроссмейстер выпалил:

– Я люблю тебя. С мечом или без меча, демон ты или тюлень. Да хоть бобер – мне все равно. Кем бы ты ни была, я люблю тебя, моя милая и если ничто не держит тебя рядом со мной, никакие путы и узы, пусть это будет любовь. Пусть тебя привяжет любовь. Останься со мной. Будь со мной – за то лишь, что я люблю тебя – и сама полюби меня скорей.

Девица протянула руку к нему, сжала пальцы его своими тонкими, холодными пальцами.

– Ты… не можешь так говорить со мной! – сказала она и растерянно, и зло. – Не так. Не со мной. Ты должен был сказать по-другому!

– Я сказал от сердца.

Ночь была полна звуков и шорохов, но их окутывала тишина, и они стояли среди той тишины, как посреди озера, и все не разнимали рук.

Ответа он не дождался.

Пригорюнившись, рыцарь совсем было повесил голову, однако по природе своей был он больше воин, чем любовник. И если любовник в душе его желал бы держать девицу за руку вечно, изнемогая от несчастливой любви своей, то воин чутко чувствовал ход времени и обеспокоился совсем другим.

– Я знаю, король с войском отправится за нами погоню, – сказал он. – Скажи мне, сможет ли он достигнуть этого озера? И, если так, то в какой срок? Или озеро скрыто от него и здесь он тебя не отыщет?

– Отыщет – и легко, и скоро, – беспечно отозвалась его девица. – Дух де Неля приведет их – короля и его войско. И с этим надеюсь я как следует повеселиться!

Про веселье не стоило и спрашивать, сама мысль о том, что девица его считает весельем, вызывала у рыцаря, пусть и закаленного в боях, тихий ужас.

Но кое-что в словах девицы удивило его.

– Дух? Ты сказала – дух де Неля? – спросил он. – Что это значит?

Девица его тяжко вздохнула, лицо ее выразило живейшую печаль, и покаянно, как виноватое дитя, заглянув в глаза его, она сказала:

– Мне так жаль. Ах, мне так жаль! Я только хотела спеть с ним на два голоса, я не хотела губить его!

– Да о чем же ты, моя милая? Никак не пойму.

Понурившись и перебирая, теребя его пальцы, девица его отвечала:

– Мейстер де Нель пребывает в заблуждении, что он еще жив, но он утонул в этом озере два года назад – и пучина сия поглотила его. И было так: когда протянул он руку к тени того меча, что был ему не по руке, воды озера взбунтовались, и страшной, могучей волной он был брошен на скалистый остров, что стоит вон там, посреди озера, будто в небе веселом красивый город-отрок, а посреди того острова высокий утес, одинокая башня. Этот остров зовется Ничей, а утес – Безлюдной Башней, ибо был он не людьми возведен и не для людей, и остров этот – врата, разделяющие миры, и кто на остров тот попадет, пребывая на грани смерти, тот будет ни жив, ни мертв, ибо ни время, ни смерть там не имеют власти, и яблоня рождает цвет и плод на одной и той же ветви. И с тем смерть отступила от бедного жонглера, но так и не пустила его обратно, в мир живых. С тех пор он ни жив, ни мертв, как и было обещано – на то и зовется озеро это озером Странной смерти. Остальное же лишь грезы поэта, морок, обман, смертный сон.

– Так он утонул? И расшибся о камни? Погиб? – Гроссмейстер был поражен и не мог поверить. – Но я врезал ему по носу, видел кровь его! Разве призраку можно разбить… лицо?

Девица его печально улыбнулась.

– Мейстер де Нель озарен духом творения, божественным даром. И хоть не может он творить миры, как боги, а создает лишь вдохновенные иллюзии и чудесные вымыслы, но песни его бессмертны и питают душу, а дух его так силен, что странствует теперь, где хочет, ибо ни время, ни смерть больше не имеют над ним власти. И кто лучше, скажи мне, чем мастер иллюзий, способен создать иллюзию самого себя и своей отлетевшей жизни?

– Так вот что! – задумчиво сказал Гроссмейстер. – Он говорил – ни одной новой песни за два года…

– Мертвое не может порождать живое. Тут уж ничего не поделаешь, – сказала девица его, поникнув.

Гроссмейстер, удивляясь премного чудесам, что, с тех самых пор, как повстречал он свою девицу, окружали его со всех сторон, теснили, как гончие медведя, обдумывал по солдатской привычке, и последствия этих чудес для него и его девицы.

– Но если есть у короля такой проводник, так не можешь ли ты спрятать как-нибудь от него это озеро своей властью?

– Озеро – это тебе не ковер! Нельзя просто свернуть его, и убрать в сундук, когда захочешь! – огрызнулась его девица.

– Да неужели? – разгневался и рыцарь. – А не ты ли достала это озеро чуть не из рукава, когда пришла мне охота на него взглянуть?

Девица его, осердившись, молчала, а рыцарь молчал, оттого, что задумался.

Скоро – пожалуй, что и совсем скоро – на берега странного озера ступит король со своею дружиной. Это плохо. Но де Нель ошибся – или солгал? – и кровь Гроссмейстера не таит опасности для его девицы. Это хорошо. И, раз так, то нет у злоумышляющих против нее никакого средства пленить или убить ее. Однако другое дело, что девице его не только по силам истребить королевскую армию – но и по душе. И это плохо.

Очень плохо.

Он взглянул на Ашраса. Жеребец его призраком бродил по берегу, наслаждаясь сочными травами, и, в отличие от Гроссмейстера, не проявлял пока ровно никакого беспокойства.

Истребить королевскую армию, да? Позволить ей такое?

– Если не хочешь меня и быть со мною – уходи, – сказал он устало.

Девица, раздув бледные ноздри, фыркнула, гневно взглянув на него.

Но не сдвинулась с места.

– Так ты хочешь остаться со мною? – с тенью надежды спросил ее рыцарь.

– Вот еще!

– Значит, лишь кровь манит тебя. Кровь и убийства? Так?

Девица его сощурила глаза, как злобная кошка:

– А что, если так? Все еще будешь любить меня?

– Всегда, – не задумываясь, отвечал ей рыцарь. – Что бы там ни было, и кем бы ты ни была, что бы ни задумала, и что бы ни натворила, я буду любить одну тебя, и никто другой мне не нужен. Только ты.

Девица его резко отшатнулась, как ужаленная гадюкой. Теперь глаза ее были широко распахнуты, и видел в них рыцарь такое горестное изумление и детский ужас, будто на глазах ее он вдруг обернулся драконом.

Гроссмейстер не на шутку был тем встревожен. Возлюбленная его была демоном, а напугать демона куда как непросто! Но он как-то справился.

Что же он сделал?

Тревога нарастала, стала ощутимой, побежала мурашками по хребту, отозвалась дрожью в мышцах и жилах. Только мгновение спустя рыцарь понял, что дрожит не он – а сама земля под ним, сотрясаемая тяжелым шагом боевых коней и солдат.

Притянув к себе свою девицу, он оглянулся.

Озеро Странной смерти лежало в низине как в чаше, и теперь на окружавшие его, поросшие лесом холмы, вступала королевская армия.

22

Тускло блистали в лунном свете доспехи и наконечники копий, бряцало чуть слышно оружие, звякала сбруя, едва шелестела трава – словно выступило к ним прямо из ночи призрачное войско того, спящего под толщею тихих вод, короля.

А впереди король (другой, и куда лучше Гроссмейстеру знакомый), в богатых доспехах, на сером как туман, как пепел боевом жеребце.

– Вот и приспело мне время покормить моих птичек, – промурлыкала его девица, страшно и весело оглядывая королевское войско, – Так-то назавтра, глядишь, и будет тут пожива для воронья!

– Погоди… Нет, ты погоди! – рыцарь положил ей ладонь на загривок, милуя, голубя тонкую шею, но и удерживая тем девицу свою, как держат ярых зверей, гепардов и псов.

Он думал, как совладать ему с нею и что теперь делать.

Что же ему теперь делать?

Король безмолвствовал, но сенешаль его, вышед вперед, заговорил твердым голосом, (будто и не он давеча, едва жив, давился своею же кровью):

– Гроссмейстер Ордена Быка и Чаши, сдавайся добром, а коли нет, будешь пленен моим королем и наказан. Что же до твоей ведьмы – припасены у нас серебряные сети, освященные в церкви святого Тиси-лио, принца валлийского и святой Марии, царицы небесной, дабы обуздать ее и принудить к покорности!

– Ага, крест вам много помог, – пробормотал под нос Гроссмейстер. – Так и от сетей этих столько же проку будет.

– Тьфу на тебя, жалкий еретик, – подал голос из-под шлема и король. – Сдавайся! Ибо ни демону пустыни, ни демону вод против целой армии не выстоять!

Однако в голосе его угадывался страх и Гроссмейстер рассмеялся.

– Горды твои речи, – крикнул он королю. – Но мой тебе совет: оставь грозные слова и убирайся обратно в свой скальный замок, а не то не миновать тебе беды.

Король выпрямился в седле, бросил надменно:

– Берите их. Готовьте сети.

Гроссмейстер же Ордена Мирного договора сокрушенно подумал, что миротворцем он был из рук вон.

Несколько солдат, оставив свои пики товарищам, вышли вперед. Невесомо звякнули, зажглись под луною развернутые сети. За солдатами двинулись рыцари (полдюжины слева, и справа еще столько), все верхом, с копьями наизготовку.

На этих Гроссмейстер несколько даже и осерчал. Все на одного, да еще конные против пешего – что за низость!

– Ну, любезные лорды, много же вам придется похлопотать, – сказал он презрительно. – Прежде, чем мы вам сдадимся. Так пожалейте самих себя и не вступайте в бой с нами!

Солдаты явно трусили, едва передвигая ноги в траве, и рыцари не торопились (видно, крепко помнили трепку, что задал Гроссмейстер им у армейской дороги, а уж девица его и вовсе была им верная смерть).

Кто же станет торопиться навстречу смерти?

Но убивать их чести мало, а говорить с ними и вовсе толку не было. Страх гнал их вперед, и смерть поджидала повсюду: от его ли девицы, от их ли короля, если посмеют ослушаться.

Тогда Гроссмейстер, проглотив свою ярость, сделал последнюю попытку (без больших, впрочем, надежд), обратившись к своей девице:

– У меня ничего нет, – сказал он. – Ни страха, ни гордости. Ни земель, ни семьи. Ни родины, ни дома. Ни меча, ни имени – кроме того, что ты сама и дала мне. Только жизнь. Позволь же мне защитить твою жизнь ценою моей. Окажи мне хоть малую честь, и прими от меня прощальным подарком жизнь мою ради моей любви к тебе, – и с тем, склонившись к девице своей, Гроссмейстер нежно поцеловал ее белоснежный чистый лоб. – Прости за все это. Родная, беги.

– Ты идиот? – скривилась его девица (не отличавшаяся, правду говоря, особой чувствительностью сердца). – Если любишь, подари цветок, как все. Не выпендривайся.

Рыцарь придушенно хрюкнул, с трудом подавив неуместный смешок, девица же его, покачав головой, продолжала:

– Рю, ты такой дурачок, – она снова взяла его за руку. – Что за дурачок! Довольно я тебя бранила, довольно и наслушалась, как другие бранят тебя. Рыцарь с изъяном. Кровавый демон пустыни. Убийца без чести и рыцарской славы. Каких только подлых кличек не давали тебе, безымянному, как только не поносили! А ты и поверил, глупый мальчишка! Но, если не принимать в расчет той глупости (да пожалуй, ее можно отнести и к простодушию, что есть привилегия святых и героев), так прозвание тебе пристало лишь одно – Рыцарь без страха и упрека. Ты не веришь в справедливость, но поступаешь так, будто она существует. Ты верен долгу, хоть он тебе в тягость. Ты проявляешь милосердие там, где оно неуместно. И ничто не пятнает твоего честного сердца – ни страх, ни лесть, ни зависть, ни похоть, ни алчность.

– Ну, похоть… немного пятнает, – признался Гроссмейстер, силясь понять, с чего это девице его уперлось вдруг так некстати петь ему дифирамбы.

– Так ты хочешь меня? – с несносной своей прямотой спросила его девица.

– Во имя господа, девица! – расхохотавшись, воскликнул рыцарь, но потом вздохнул, решаясь, и честно ответил: – Да. Я хочу. Да.

– Тогда будет так, – сказала девица его, крепко сжав его руку. – Кто всех больше будет мной дорожить, всех меньше найдет во мне проку в нужде. И кому буду я самый верный друг, тому буду и злейший враг. И случится это лишь однажды. Во имя господа, рыцарь, с этим я клянусь тебе в верности. Теперь возьми меня. Я твоя.

– Ия клянусь, прекрасная девица, оберегать тебя от любого зла, и быть верным твоим рыцарем, и больше ничьим на свете, – тихо сказал Гроссмейстер. – Я твой.

Но даже завопи он во всю глотку, никто бы не услышал. Небеса взорвались вдруг страшным грозовым раскатом и в тот же миг разделило их спустившееся на землю облако, по виду подобное небесному ясному пламени, а щиты всех королевских рыцарей занялись огнем. И стала ночь светлее дня, и поднялся ветер, большой и дивный, и полный чудесного жара, и попадали все кругом от страха, а над озером разом воссияли семь кровавых радуг и семь золотых, и рассекла их белая молния такой яркости, что Гроссмейстер почти ослеп, и неволею закрыл глаза свои.

Когда же он открыл их, то увидел, что сжимает в левой руке огромный черный меч несказанной красоты, оружие богов и героев. Рукоять меча была из золота, навершие из серебра, и два дракона (красного золота и белого серебра) ярились на клинке его, и нелегко было глядеть на них из-за пугающего их обличья. Меч был легкий как перо, по всему, так выкованный из небесного камня, и играл в его руке как ветер, не обременяя, а словно увлекая за собой. Но Гроссмейстер нисколько видом его не обманулся и даже не так, чтобы слишком был удивлен, поскольку теперь мог признать возлюбленную свою девицу в любом обличии, и в любом обличии она была душе его любезна.

– Гвен? Гвенуфайр? – негромко позвал он, наугад выбрав из тысячи имен одно, пробуя на вкус ее истинное имя. – Милая?

И сразу тихий голос зазвучал, поплыл по воздуху туманом: не бойся, ибо ты искупил меня, назвал меня по имени моему – ты мой. Будешь ли переходить через воды, я с тобою, через реки ли, они не потопят тебя, пойдешь ли через огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя.

И запели демоны в бедной голове его, и было их столько, сколько и людей-то он никогда не видел, и каждый смеялся серебряным смехом и распевал чистым стальным голосом:

– Убей!.. Убей!.. Убей!..

И было ему еще видение: вся королевская рать, все рыцари лежали мертвыми, все легли вместе, не встали, потухли как светильня, погасли. И конь его шел выше копыта в крови, а меч его из черного сделался красным, и кровавые радуги сияли над ним, как врата в черное небо. Тогда рыцарь, поверив этому видению как сердцу своему, и осознав со всею ясностью, в чем теперь и впредь будет долг его перед богом и людьми, укрепился духом, взялся за рукоять меча двумя руками и закричал, что было сил:

– Бегите!!!! Спасайтесь!!! Бегите!!! Уводите своего короля!!!! У меня в руках Гвенуфайр, демон-клинок, открывающий врата смерти! Долго мне ее не удержать!!! Бегите!!!! Спасайтесь!!! Бегите!!!

И разнесся тогда ропот среди рыцарей, среди солдат, и все заговорили разом, и ужаснулись, и многие призывали бога своего, а другие восклицали о чуде. И послышался лязг и грохот доспехов, и шепот мечей, убираемых в ножны, и все рыцари спешились, как один, и преклонили колена, а с ними солдаты и оруженосцы, и никто не двинулся с места, все только молились.

Гроссмейстер тяжко и яростно вздохнул. Ну, не идиоты?

Лишь братья-близнецы не подвели его и хлопот не добавили. Без долгих раздумий, они сработали четко: сенешаль схватил королевского скакуна под уздцы, а близнец его хлопнул коня по крупу мечом в ножнах – и, несмотря на брань и пени короля, все трое вихрем умчались.

А Гроссмейстер так и стоял перед целой армией, смиренно преклонившей колена, будто были они агнцы, оставленные на заклание, и возликовал демон-клинок в руках его, и метался жестокий дух меча над теми рыцарями как голубь над загоревшимся домом, и носился над ними в небе птичьими кругами, и бил по глухой воде огненными крыльями, и пел: убей, убей, убей!

И Гроссмейстер едва мог удержать его.

«Кровь!… Кровь!… Кровь!…» – пели демоны в бедной голове его, и стремились неудержимо отведать крови, и меч ходил в руке его, увлекая за собой, а в ушах бухало кровью – «убей!., убей!., убей!..» – и глаза застилала кровавая пелена, а разум тонул в безбрежном океане шепота и хихиканья, плача и бормотания. Жалкий и жалобный гомон этот накатывал, подобно волнам, и различить отдельных слов не удавалось, но Гроссмейстер понял, что жалуются ему поглощенные тем мечом – его возлюбленной, лютым демоном – души.

И все было так, словно бился он сам с собой – рыцарь весь покрылся потом, его одолевала ярость – но он, усилием воли, одолевал ее. И было это как бой с тенью, или поединок с его собственной душой, ибо как взялся он за рукоять того меча, так его душа слилась с душою демона, и, исполнившись грозной мощи, теперь вожделела лишь убивать, крушить и рушить.

И на это у ней было довольно силы.

Но Гроссмейстер не сдавался, и своим непреклонным сердцем противостоял жажде демона, своей возлюбленной, сеять зло и смерть.

Надо было как-то поднять рыцарей с колен, отогнать подальше от озера и спасти от меча-демона, что ярился в руках его, алчущий крови.

Но как?

И, выругавшись в сердцах, Гроссмейстер мощным взмахом поднял лютый меч свой над головою и пустился с ним плясать.

Подстраиваясь под сильные, но и плавные движения клинка, что рвался к королевским рыцарям, как свирепые гончие к вепрю, он держал его крепко, не давая испить крови, и в такт каждому взмаху говорил тем рыцарям:

– Чудесным мечом этим совершенной формы и дивной красоты благословляю вас, воины, защитники отечества, на добрые и отважные дела! И, ради бога, да пребудут в душе вашей честь и честность, милосердие и благородство. Ибо один лишь господь создает истинную красоту и творит чудеса, он один видит, кто неправеден и грешен, только он, чистый светильник рыцарства, помогает распознать, что благородно, а что низко, он один – истинный и справедливый судья. Так будьте же верны своему богу и своему королю. И на том отправляйтесь по домам. Прощайте.

Не впервые Гроссмейстер нес околесицу перед солдатами, фиглярствовал, желая укрепить их дух. Сам себе казался он шутом бездарным, однако фокусы его всегда удавались. И, видно, сказано это было хорошо, и рыцари те, помолившись, от души восславив бога и чудеса его, стали, один за одним, подниматься с колен, и, сев на коней своих, уезжать. За ними потянулись оруженосцы и простые солдаты, и все они спаслись от страшной участи – а меч его, как зверь без добычи, завыл, запел с такою яростью, что в ярости той едва не сгорели дотла и разум, и воля бедного рыцаря.

Но он лишь смеялся, ибо любовь его к его демону была велика и неизменна, и засела в его сердце крепко, как меч в камне, и в сердце своем он знал, что демон его, кроме ярости, и любовь теперь разделяет с ним, ибо в песне демона, кроме ярости, ясно слышал он и любовь.

И был очень этому рад.

– Тихо, тихо, моя милая, – уговаривал он клинок, как норовистую лошадь. – Ну, что ты сделаешь? Убьешь меня? Отрубишь мне руку?

Но меч и в ярости своей не причинил своему рыцарю ровно никакого вреда.

Долина опустела. Из всех остался лишь один всадник на белом коне. Он помахал им, и выкрикнул звучным, хоть и несколько гундосым от перебитого носа голосом:

– Прощайте, рыцарь-дракон и дева-меч! Я видел чудо, и с тем смятенная душа моя успокоилась! Я рад, что был здесь. Я сложу о вас песню.

– Это вряд ли, – буркнул Гроссмейстер, и девица его больно толкнула его острым локтем в бедро.

– Гвен! – Гроссмейстер пропустил момент, когда она обратилась, он был почти уверен, что никогда более не увидит ее в облике девы, и теперь так обрадовался, что чуть не задушил в объятиях.

Она даже почти и не отбивалась, только, высунувшись над его плечом, сдавленно прокричала вслед менестрелю:

– Прощайте, мейстер де Нель! Лучше вас нет никого на свете!

– Эй! – проворчал Гроссмейстер, крепче обнимая ее. – Хочешь, чтобы я убил его еще раз?

23

Ветер пел, гнул верхушки сосен. Почти уже рассвело. Над озером плыл туман, таял среди ивняка и ольховника.

– Так ты не дашь мне отведать крови? – хмуро спросила Гвен.

– Я буду оберегать тебя от любого зла.

– От любого, значит, – она вздохнула. – Ясно.

Он смотрел на нее пристально. Он был зол. Немного зол. Из-за этой скотины де Неля. Он спросил:

– Так ты теперь моя?

– Ну… да? Я же клялась тебе, – девица взглянула на него исподлобья. – И ты мне клялся. Забыл?

– Нет. Не забыл, – Гроссмейстер расстегивал ремешки плаща. Пальцы позорно дрожали. – И я хочу сделать тебя своей. Совсем своей. Понимаешь? Чтобы ты была только моя.

Он бросил плащ на кучу валежника у белой скалы. Шагнул к девице. Взял ее за плечи. Сказал:

– Я люблю тебя.

Гвен испуганно покосилась на плащ, покрывающий ветки.

– Не бойся, – сказал Гроссмейстер. – Я буду нежным. Я люблю тебя, я так тебя люблю. Не противься, милая. Сил моих больше нет.

– Абунай! – выкрикнула вдруг девица, и, в тот же миг, обратившись мечом, дернула его вверх так сильно, что он, пролетев по воздуху, пожалуй, что и больше туаза, грохнулся оземь.

Ох, уж эти девственницы, – подумал Гроссмейстер, поднимаясь и потирая бок. – Будет непросто.

– Рю, берегись! Берегись!!! – Гвен коршуном налетела на него, толкнула, они откатились к самой кромке воды. И тогда он увидел.

Куча валежника у скалы странно, жутковато пошевелилась, и из нее, раскидывая хворост и сучья, выскочило вдруг нечто размером с шотландскую лошадку, будто и рожденную только для того, чтобы брыкаться. А, брыкаясь (и от этого запутавшись в плаще его еще больше), неизвестное создание с диким ревом покатилось к ним.

Недолго думая, Гроссмейстер подхватил свою девицу и бросился к громадному дубу, стоявшему у озера. В три прыжка взобрался на самую толстую ветку локтях в семи над землей, и, только оттуда, уже будучи твердо уверен, что девица его в безопасности, взглянул он вниз.

Это был вепрь.

Пропоров клыками плащ, он бешено замотал головой, взревел – и из глотки его вырвалось пламя. Черный, чернее ночи, и здоровенный! Острые, загнутые кверху клыки в руку, как не больше, торчали из пасти, маленькие багровые глазки налиты яростью, по хребту топорщится гребень.

– Огнедышащий! – выдохнул в полнейшем восторге Гроссмейстер. – Гвен, смотри! Он огнедышащий!

– Ну да, я же говорила, – девица мельком глянув на него через плечо, повисла на руке его, как ретивая дама, наблюдающая ход турнира, на перилах балкона. – Он был здесь и раньше.

Вепрь сипло ревел и бесновался внизу, от каждого его вздоха змейки огня расползались по жухлой траве. Сам ад, казалось, воплотился в нем – и адский мрак, и мрачное пламя, и неизбывная, бессмысленная злость.

– Он охранял тебя? – спросил Гроссмейстер.

– Не знаю, – девица его не отводила глаз от чудища. – Возможно. Там, под скалой, – она указала на груду белых камней у поваленного дерева, – Заброшенный храм твоего бога. В последний раз меня не бросили в озеро. Просто оставили на алтаре, засыпав вход булыжниками. Думаю, вепрь подрыл корни дерева, оно рухнуло, и скала отворилась. Солнечный луч проник во тьму, тем пробудив меня, я и вышла, думая встретить героя. А увидела свинью, – Гвен хихикнула. – Впрочем, невелика разница. Все вы в какой-то мере ведете себя как…

– Молчи, – буркнул Гроссмейстер, прижимая ее к себе. – Не хочу слышать ни о каких других.

Девица его вдруг и сама прижалась к нему затылком, заговорила печально:

– От судьбы не уйдешь. И все бы ничего, можно ведь и привыкнуть за тысячу лет, но тогда, на мгновение, я подумала вдруг, что свободна. Дело сделано, и заклятие спало, и отворять врата смерти отныне станут иные орудия, а во мне более миру нет нужды. И я могу уйти, куда хочу. Понимаешь? Куда сама захочу.

– Не уйдешь, – эхом отозвался рыцарь, вдыхая ее запах, все еще немного птичий. Соколиный пух. Кровь. Гарь. Конский пот. Железо.

Его любовь пахла войной.

И чему тут удивляться?

Война была его судьбой, и прежде давал он обеты одной войне.

И пусть для него обеты его были в тягость, суть те же вервии, что удерживают быка на жертвенном алтаре, узы и путы, но, выходит, сколько он не противился, судьба вела его – да, как упрямого быка на веревке – к ней, к возлюбленной его, к его оружию.

А каких еще подарков и ждать от судьбы солдату?

Но Гроссмейстер ни о чем не жалел.

Он обрел любовь, и с тем смятенная душа его успокоилась, ибо любовь – та сила, что движет миром, а души подобны танцорам или воинам, призванным в войско – те, которые узнают друг друга, объединяются, а те, которые не узнают друг друга, расходятся. И основа сотворения мира – любовь. Бог сотворил весь мир, как движение любви, танец и битву, и все в мире, любое движение, все узы и нити, все мечты и дороги, ведут к любви.

И, если бог есть на свете, то и бог есть любовь.

Это Гроссмейстер понимал теперь со всею ясностью.

– Так мы убьем его? Убьем? – нетерпеливо спросила Гвен. – Давай убьем его, Рю? Ну, же! Убьем?

– Может, лучше поймаем? Если мы убьем его, он перестанет быть огнедышащим, – сказал Гроссмейстер, и, нахмурив брови, серьезно пояснил: – Потому что перестанет дышать, понимаешь? Велика ли радость от дохлой свиньи? А пленить такое чудище будет нам честью!

Девица его с неудовольствием взглянула на него.

– Если ты вдруг не заметил – я меч. Не книга, не свеча, не колокол. Меч! Я могу убить его – и только. С прочим же разбирайся сам.

Гроссмейстер почесал затылок.

– Ты ведь и соколом оборачивалась, скажешь – нет? А, раз так…

Ему, по правде говоря, просто нравилось препираться с ней. Слышать ее голос. Видеть ее милое, злое, чумазое личико. Он был рад, что она не осталась навеки в облике меча. Нет, он бы и с этим примирился, была бы она только рядом, но он был рад.

– Не время спорить, – оборвала его Гвен, указывая вниз. – Ашрас.

Проследив ее движение, он с ужасом увидал как жеребец, отважный его приятель, заложив уши, танцующим боевым шагом прет прямо на вепря.

– Ах, дурачок! – воскликнул Гроссмейстер в сильнейшем волнении. – Гнусный подсвинок обожжет ему ноги, а то и располосует еще брюхо клыками! Что ж, раз так, давай и мы тогда потанцуем, моя милая. Убьем его!

«Убьем!..» – отозвалась и душа его, соединившись с душою демона в его кровожадной радости, сплетаясь с нею, как сплетаются в одно полотно разноцветные нити.

Он сжал рукоять меча, мгновение наслаждаясь тем, как ладно легла она в ладонь, как обжигающая, странная сила побежала от клинка в крови, словно по жилам его струилась теперь не кровь, а ясная, чистая, алая музыка ярости, и, дольше не мешкая, ринулся в бой.

Примечания

1

Антология японской поэзии Кокинвакасю, I век н. э. Пер. А. А. Долин (здесь и далее прим. редактора).

2

Пер. И. Ф. Анненского.

3

Бурятская народная скороговорка.

4

Текст Азамата Кудзаева.

5

Они бы сказали, и правильно,

Никто не должен пытаться петь,

Кому лучше бы бросить.

Но я пою только ради одного,

Мне так более приятно умирать.

– Блонде ль де Нель (пер. с фр.).

6

Я видел свои мучения (фр.).

7

Текст Азамата Кудзаева.

8

Текст Романа Воронина.

9

Кагомэ, кагомэ,

Птичка в клетке,

Когда, когда же ты выйдешь?

Рассветным вечером

Журавль и черепаха поскользнулись.

Кто у тебя за спиной?

Песенка из традиционной японской детской игры.

10

Смерть общая для всех (лат.).

11

Текст Азамата Кудзаева.

12

Здесь и далее – текст Романа Воронина.

13

Смертная казнь (лат.).

14

Поэма «Руслан и Людмила» – А. С. Пушкин.

15

Текст Романа Воронина.

Content

Глория Му
Игра в Джарт

Аятори

Последнее солнце

Дорога до мечты

Примечания