Артур Конан Дойл

Тайна Клумбер-холла

Глава 1

В которой семья Уэстов покидает Эдинбург

Я, Джон Фотергилл Уэст, студент юридического факультета университета Св. Андрея, на предлагаемых вниманию общественности страницах постараюсь в наиболее сжатой и точной форме изложить все известные мне факты.

И вовсе не жажда литературного признания движет мной, потому я не стремлюсь добиться особого изящества стиля повествования, и не собираюсь прибегать при изложении фактов к художественным приемам, – приемам, способным бросить еще более глубокую тень на странные события, о которых я собираюсь поведать. Если всякий, кому хоть что-либо известно об этом деле, после прочтения моего отчета сможет с чистой совестью сказать, что не нашел в рассказе ни единого абзаца, где я прибавил что-то от себя или погрешил против истины, – именно это я и буду полагать величайшим своим достижением.

Добившись такого результата, я буду всецело удовлетворен исходом своей первой и, по всей вероятности, последней авантюры в области литературы.

Сначала я намеревался изложить последовательность событий в должном порядке, опираясь на заслуживающие доверия слухи в тех случаях, когда я буду описывать то, что выходит за пределы моего собственного знания и разумения. Теперь же, посовещавшись с друзьями, я совместно с ними разработал план, который сулит сделать мой труд менее обременительным для меня самого, и в то же время более удовлетворительным для читателя. Это будет не что иное, как подборка различных рукописей, имеющих отношение к делу и являющихся по сути свидетельствами очевидцев из первых рук, любезно предоставленными мне теми, кто имел большую возможность, чем я, узнать кое-что о жизни генерал-майора Дж. Б. Хэзерстоуна.

Чтобы наилучшим образом выполнить эту задачу, я предлагаю вниманию публики свидетельство Израэля Стейкса, служившего кучером в Клумбер-холле, а также Джона Истерлинга, доктора медицины из Эдинбурга, ныне практикующего в Странраре, что в графстве Уигтауншир. К этому я прилагаю отчет, являющийся выдержками из дневника покойного Джона Бертье Хэзерстоуна, где рассказывается о событиях, произошедших в долине Тхал осенью 1841 года, в конце первой Афганской войны, с описанием схватки в Терадском ущелье и смерти человека по имени Гхулаб-Шах.

За собой я оставляю обязанность заполнять все пробелы и корректировать неточности, которые могут обнаружиться в ходе повествования. В этом наведении порядка автору придется опуститься до работы составителя, но, с другой стороны, моя задача в том и заключается, чтобы максимально прояснить связанную с Клумбер-холлом тайну, а для того необходимо время от времени прерывать собственный рассказ и переключаться на приведение в порядок подборки письменных показаний других свидетелей.

Мой отец, Джон Хантер Уэст, был известным ученым, специалистом по восточной культуре и санскриту, и его имя до сих пор имеет вес для людей, интересующихся подобными вещами. Он был первым после сэра Уильяма Джонса, кто обратил внимание на огромную значимость наследия персидской литературы раннего периода, и его переводы Хафиза и Фередеддина Агара снискали высочайшую похвалу со стороны как барона фон Хаммер-Пургшталля из Вены, так и других видных критиков континента.

В выпуске «Orientallisches Scienzblatt»[1] за январь 1861 года о нем отзываются следующим образом: «Der berühmte und sehr gelehrte Hunter West von Edinburgh»[2], – эта заметка, как я прекрасно помню, была аккуратно вырезана и со вполне простительным тщеславием присовокуплена к другим бережно хранимым и почитаемым экспонатам из фамильного архива.

Отец служил поверенным, или, как говорят в Шотландии, стряпчим, но ученые занятия отнимали у него так много времени, что своей основной профессии он уделял ничтожно мало внимания.

В то время как клиенты отца безуспешно разыскивали его в апартаментах на Джордж-стрит, он скрывался в недрах Юридической библиотеки, с головой зарывшись в книги, или же сосредоточенно изучал замшелые рукописи, хранившиеся в Институте Философии, и ум его куда больше занимал свод законов Ману[3], составленный за шесть столетий до Рождества Христова, нежели все эти сложные проблемы шотландского права нынешнего, девятнадцатого столетия. Принимая во внимание все эти обстоятельства, едва ли стоит удивляться тому, что отец, поглощенный научными изысканиями, даже не заметил, как постепенно растерял всю свою клиентуру, и в один прекрасный день, когда он достиг зенита своей известности в научных кругах, в делах житейских удача, напротив, от него отвернулась.

Поскольку ни в одном из наших родных университетов не было кафедры санскрита, и все плоды умственной деятельности отца не были востребованы, нам ничего не оставалось, кроме как впасть в благородную нищету, теша себя афоризмами и заповедями Фирдоуси[4], Омара Хайяма и других авторитетных восточных умов; и так и было бы, когда бы не неожиданная доброта и щедрость сводного брата нашего отца, Уильяма Фаринтоша, лэрда[5] Брэнксома, что в Уигтауншире.

Уильям Фаринтош являлся собственником земельных владений, площадь коих в акрах была, к сожалению, несоразмерна их истинной стоимости, поскольку участок был сформирован наиболее бесплодными, лишенными растительности пространствами, какие только могли найтись в этом, в сущности, неплодородном и унылом графстве. Однако Уильям Фаринтош оставался холостяком, и потому расходы его были незначительны, к тому же он исхитрялся получать ренту со своих разбросанных там и сям коттеджей, и имел прибыль от продажи галлоуэйских пони, которых он разводил в своих угодьях, – и всё это, вместе взятое, позволяло ему не только вести образ жизни истинного лэрда, но еще и откладывать приличные суммы для хранения в банке.

В дни нашего относительного процветания мы мало что слышали об этом нашем родственнике, но, едва оказавшись в тупике, мы получили от него письмо, в котором он, подобно доброму ангелу, предлагал нам руку помощи и выражал всяческое сочувствие. Лэрд Брэнксома сообщил нам, что одно из его легких некоторое время назад изрядно ослабело, и что доктор Истерлинг из Странрара настоятельно рекомендовал ему провести оставшиеся несколько лет жизни в стране с более мягким климатом. Уильям Фаринтош решил, таким образом, отправиться на юг Италии, и приглашал нас поселиться в его резиденции в Брэнксоме на время его отсутствия, предлагая отцу занять место управляющего земельными владениями за жалованье, которое должно было развеять все наши страхи перед нуждой.

Отец, я и моя сестра Эстер – наша матушка скончалась за несколько лет до описываемых событий, – посовещались, и нетрудно вообразить, что мы без долгих раздумий согласились принять великодушное предложение лэрда. Отец отправился в Уигтаун той же ночью, а мы с Эстер последовали за ним спустя несколько дней, прихватив с собой два картофельных мешка, битком набитых научными книгами и кое-какими хозяйственными мелочами, ради которых стоило претерпеть немалые хлопоты и изрядные издержки при их перевозке.

Глава 2

О странных обстоятельствах, при которых в Клумбер-холле появляется новый жилец

В сравнении с особняками зажиточных деревенских сквайров Брэнксом кому-то мог бы показаться скромным пристанищем, но нам, после продолжительного обитания в тесной квартирке, его великолепие казалось сравнимым лишь с великолепием королевской резиденции.

Здание было довольно протяженным и приземистым, с покрытой красной черепицей кровлей, со сверкающими бриллиантовым блеском оконными стеклами, с бессчетным количеством жилых комнат, стены которых были обшиты дубовыми панелями, а потолки черны от копоти. Вдоль главного фасада тянулся небольшой газон, окаймленный дикорастущим кустарником и болезненного вида буками, искривленными, сучковатыми и чахлыми из-за вредного воздействия морских брызг. За домом виднелась деревушка Брэнксом-Бир – около дюжины коттеджей, заселенных преимущественно грубыми, неотесанными рыбаками, которые смотрели на лэрда снизу вверх, как на своего естественного покровителя.

На западе тянулась широкая кайма песчаного пляжа, за которой плескалось Ирландское море. По всем остальным направлениям, насколько хватал глаз, раскинулись безлюдные заболоченные земли, поросшие вереском, имеющие вблизи серовато-зеленый оттенок, а на расстоянии казавшиеся пурпурными. Очень уныло и одиноко было здесь, на Уигтаунском побережье. Можно было пройти много утомительных миль, и не встретить ни единой живой души, за исключением разве что белых исландских морских чаек, неуклюже хлопавших крыльями и пронзительно перекликавшихся друг с другом своими резкими, печальными голосами.

Так одиноко и так уныло! Куда ни кинь взгляд, за Брэнксомом не видно было никаких следов пребывания человека, если не считать высокой белой башни Клумбер-холла, вздымавшейся, подобно надгробию некоей гигантской могилы, между елей и лиственниц, опоясавших ее.

Этот огромный особняк с замшелыми, обветренными стенами, удаленный не менее чем на милю от нашего пристанища, был когда-то построен богатым купцом из Глазго, человеком странных вкусов и привычек, тяготевшим к уединенному образу жизни. Но ко времени нашего прибытия в Брэнксом тот особняк был необитаем, и уже на протяжении многих лет стоял, безучастно взирая пустыми глазницами окон на поросшую вереском холмистую пустошь.

Опустевший, тронутый плесенью, он долгие годы служил лишь в качестве берегового ориентира для рыбаков. Местные рыбаки по опыту своему знали, что лодку следует править, придерживаясь направления, когда труба лэрдовского особняка и белая башня Клумбер-холла выстраиваются в одну линию, – и тогда, может статься, даже в беспокойных водах незащищенной от ветра бухты избежишь столкновения с коварными рифами, чьи зубчатые гребни притаились под водой, подобно хребту дремлющего сказочного морского чудовища.

Вот в такое безлюдное место и занесла судьба нас троих: моего отца, сестру Эстер и меня. Но нас не пугала эта уединенность. После шума и суеты большого города, после изнурительных потуг соблюдать хотя бы видимость внешних приличий при скудном доходе, здесь, в этих бескрайних просторах, в линии горизонта, где небо сливается с землей, и в прохладном морском воздухе, – во всём этом было что-то успокаивающее, врачующее душу. А кроме того, здесь не было вечно подглядывающих и сплетничающих соседей.

Лэрд оставил нам свой фаэтон и двух пони, и с помощью этого передвижного средства мы с отцом объезжали имение, выполняя не очень обременительные обязанности управляющего, или «управителя», как его здесь называли. А наша милая Эстер взяла на себя ведение домашнего хозяйства, и озарила своим присутствием это мрачное, старое здание.

В таком ключе протекала наша простая, не заполненная серьезными событиями жизнь, вплоть до того летнего вечера, когда случилось непредвиденное происшествие, ставшее провозвестником всех тех странных событий, которые и побудили меня взяться за перо, чтобы описать их.

У меня вошло в привычку отправляться по вечерам в лэрдовском ялике на рыбалку в надежде поймать парочку мерлангов, чтобы скрасить нашу трапезу. В тот приснопамятный вечер ко мне присоединилась моя сестра. Пока я забрасывал в воду леску, находясь на носу лодки, она удобно устроилась с книжкой на корме.

Солнце уже опустилось за линию горизонта, но длинная гряда пробегавших над морем облаков была по-прежнему подсвечена багряными отблесками, образуя над водами Ирландского моря нечто вроде сияющего ореола. Простирающаяся до самого горизонта бескрайняя водная гладь была испещрена бесчисленными темно-красными бликами. Я приподнялся в лодке и огляделся вокруг, в восхищении любуясь широкой панорамой побережья, моря и неба, и тут моя сестра дернула меня за рукав. С губ ее сорвался тихий возглас изумления.

– Посмотри-ка, Джон, – воскликнула она, – там, в башне Клумбер-холла, какой-то свет!

Я повернул голову и вгляделся в высокую белую башню, видневшуюся за полосой деревьев, а вглядевшись, отчетливо увидел, как в одном из окон мелькнул проблеск света. Внезапно исчезнув, он вскоре вновь появился в другом окне, этажом выше. Померцав немного, он по очереди вспыхнул в двух нижних окнах, затемненный листвой окружавших башню деревьев. Было похоже, будто кто-то поднялся по башенной лестнице, неся в руке свечу или лампу, а затем спустился, возвращаясь в главный корпус особняка.

– Но кто бы это мог быть? – вскричал я, адресуя этот вопрос скорее себе, нежели Эстер, поскольку лицо сестры, выражавшее полное изумление, красноречиво свидетельствовало, что у нее нет никаких объяснений происходящему. – Возможно, это кто-то из жителей Брэнксом-Бира незаметно пробрался в дом.

Но сестра отрицательно покачала головой.

– Ни один из них не осмелился бы пройти через главные ворота, – сказала она. – Кроме того, Джон, ключи от дома хранятся у агента по недвижимости в Уигтауне. Как бы ни были любопытны эти люди, ни один из них не смог бы проникнуть в дом.

Когда я вспомнил массивную дверь и громоздкие ставни, защищающие от вторжения незваных гостей нижний этаж Клумбер-холла, я не мог не признать, что в аргументах сестры есть резон. Для того чтобы проникнуть в дом таким путем, несвоевременный посетитель должен был либо обладать недюжинной силой, либо заблаговременно разжиться ключами.

Заинтригованный этой маленькой загадкой, я приткнул лодку к берегу, исполнившись решимости самолично проверить, кто же этот незваный гость, и каковы его намерения. Оставив сестру в Брэнксоме, я пригласил присоединиться ко мне Сета Джемисона, – человека, побывавшего на войне, одного из самых крепких и сильных рыбаков. И мы вдвоем направились через поросшую вереском пустошь, в то время как над нами стремительно сгущались сумерки.

– Не стоит близко подходить к этому дому после наступления темноты, молодой господин, – заметил мой спутник, ощутимо замедляя шаг, стоило мне разъяснить ему цель нашей миссии. – Даже сам владелец обходит это место за милю, – за шотландскую милю, я имею в виду.

– Ну, Сет, нашелся же кое-кто, кого подобные пустяки не смущают, – проговорил я, указывая на высокую белую башню, возвышавшуюся перед нами в полумраке.

Свет, который я прежде наблюдал с моря, перемещался туда-сюда, вспыхивая в окнах нижнего этажа, – в окнах с распахнутыми ставнями. Сейчас я мог разглядеть, что за первым огоньком на расстоянии нескольких шагов следовал другой, немного более тусклый. Очевидно, двое людей, один с лампой, а другой, скажем, со свечой с фитилем из сердцевины ситника, производили тщательный осмотр здания.

– И почему бы старым духам не побродить по своим бывшим владеньям? – упрямо молвил Сет Джемисон, явно не желавший двигаться дальше. – Что если это призраки или болотные духи почтили Клумбер-холл своим присутствием? Вмешиваться в такие дела будет не слишком-то осмотрительно с нашей стороны.

– Эй, старина, – вскричал я, – уж не полагаете ли вы, что привидение подъехало к Клумбер-холлу на двуколке? Что это за огоньки вон там, у главных ворот, как вы думаете?

– Это фонари двуколки, чтоб мне пусто было! – воскликнул мой спутник уже менее мрачным голосом. – Давайте-ка возьмем на них курс, а там и разберемся, что это за штука, и откуда она взялась.

К тому времени ночная мгла уже окутала окрестности, исключение составляла лишь длинная узкая багряная полоска на западе. То и дело спотыкаясь во тьме, мы выбрались из вересковой пустоши на Уигтаун-Роуд, направляясь к высоким каменным колоннам, обрамляющим главные ворота Клумбер-холла. Перед воротами стоял высокий двухколесный экипаж с местом для собак; впряженные в него лошади мирно пощипывали травку, растущую на обочине дороги.

– Ну, так и есть, всё верно! – сказал Джемисон, увидев вблизи это покинутое владельцем средство передвижения. – Я узнал бы его где угодно. Это экипаж мистера Мак-Нейла, агента по недвижимости из Уигтауна, – того самого господина, у которого находятся ключи от этого дома.

– Тогда нам представилась прекрасная возможность пообщаться с ним, раз уж мы здесь, – отозвался я. – Сюда кто-то идет, если я не ошибаюсь.

Едва я произнес эти слова, как мы услышали стук тяжелой двери, а несколько минут спустя мы смогли разглядеть две человеческие фигуры, направлявшиеся прямо к нам. Одна фигура была высокая и худая, а другая – приземистая и плотная. Эти двое так увлеченно обсуждали что-то, что не замечали нас, даже подойдя вплотную к главным воротам.

– Добрый вечер, мистер Мак-Нейл, – проговорил я, выступив вперед и обращаясь к агенту по недвижимости из Уигтауна, с которым я был немного знаком.

Когда я заговорил, тот человек, который был пониже ростом, повернулся ко мне лицом, и я смог убедиться в своем предположении, – это действительно был мистер Мак-Нейл. А его высокий спутник неожиданно отпрянул, выказывая признаки сильнейшего волнения.

– Что это такое, Мак-Нейл? – услышал я его сдавленный, прерывистый шепот. – Так-то вы держите свое обещание? Что всё это значит?

– Не тревожьтесь, генерал! Не тревожьтесь! – успокаивающим тоном произнес маленький толстяк-агент, как если бы он обращался к перепуганному ребенку. – Это юный мистер Фотергилл Уэст из Брэнксома, хотя я и сам не понимаю, каким ветром его занесло сюда в этот поздний час. Однако же, поскольку вам предстоит вскоре стать соседями, мне остается только воспользоваться случаем и представить вас друг другу. Мистер Уэст, позвольте представить вам генерала Хэзерстоуна. Генерал собирается снять Клумбер-холл в аренду.

Я протянул руку высокому мужчине, и тот пожал ее несколько неохотно, словно сомневаясь, стоит ли это делать.

– Я пришел сюда, – пустился я в объяснения, – потому что увидел свет в окнах башни, и решил удостовериться, всё ли в порядке. И я рад, что так поступил, поскольку мне выпала удачная возможность свести знакомство с генералом Хэзерстоуном.

Пока я говорил, я непрестанно ощущал на себе пристальный взгляд нового жильца Клумбер-холла, который, казалось, пытался во тьме хорошенько разглядеть меня. Когда же я закончил говорить, он протянул свою длинную дрожащую руку к одному из фонарей двуколки и повернул его таким образом, чтобы луч света падал на мое лицо.

– Господи помилуй, Мак-Нейл! – вскричал он, приходя в еще большее возбуждение, чем до этого, отчего голос его заметно задрожал. – Этот парень темный, как шоколад. Он не англичанин. Вы же не англичанин… верно, сэр?

– Я шотландец, урожденный и чистокровный, – отвечал я с легким смешком, который только один и был способен развеять явный ужас моего нового знакомого.

– Шотландец, а? – проговорил он со вздохом облегчения. – Нынче это всё едино. Вы должны извинить меня, мистер… мистер Уэст. Я слишком нервный, нервы мои ни к черту не годятся. Пойдемте, Мак-Нейл. Мы должны вернуться в Уигтаун не позднее, чем через час. Доброй ночи, джентльмены, доброй ночи!

Двое мужчин заняли свои места в двуколке; агент щелкнул хлыстом, и высокий двухколесный экипаж покатил прочь во мрак ночи, отбрасывая два ярких снопа света по обе стороны дороги. Эти два снопа света по мере удаления экипажа постепенно тускнели, стук колес становился всё глуше…

– Что вы думаете о нашем новом соседе, Джемисон? – после продолжительного молчания поинтересовался я.

– И правда, мистер Уэст, он кажется, как он и сам сказал, чересчур нервным. Может быть, у него с совестью нелады.

– Или нелады с печенью, что более вероятно, – сказал я. – Он выглядит так, словно изнурял себя голодом. Однако что-то подуло холодом, Сет, старина. Нам обоим пора отправляться по домам.

Пожелав своему спутнику доброй ночи, я зашагал через вересковую пустошь, торопясь к яркому, веселому огоньку, лучащемуся из окон гостиной в Брэнксоме.

Глава 3

О нашем дальнейшем знакомстве с генерал-майором Дж. Б. Хэзерстоуном

Весть о том, что Клумбер-холл вновь станет обитаемым, как легко можно себе представить, изрядно взбудоражила наше маленькое общество, и мы все гадали, какие они, эти новые жильцы, и строили различные гипотезы, почему они предпочли выбрать в качестве местожительства именно эту часть страны.

В скором времени стало очевидным, что какие бы мотивы ни двигали этими людьми, они определенно решили обосноваться здесь надолго, поскольку из Уигтауна нагрянули бригады водопроводчиков и плотников, которые принялись чинить оборудование и латать прохудившуюся крышу, работая с раннего утра и до позднего вечера.

Оставалось только удивляться, насколько быстро исчезали все следы разрушительной работы, проделанной ветром и дождем; и вот уже высокий, квадратный в плане дом выглядит точно щеголь, одетый с иголочки, и создается впечатление, будто это здание возвели буквально на днях. Всё свидетельствовало о том, что генерал Хэзерстоун отнюдь не стеснен в средствах, и что он не видит причин для экономии, намереваясь поселиться среди нас.

– Быть может, у него тяга к ученым занятиям, – предположил отец, когда мы обсуждали этот вопрос, сидя за столом во время завтрака. – Возможно, он избрал для жилья это уединенное место, чтобы закончить свой magnum opus[6], над которым он сейчас корпит. В таком случае я был бы рад предложить ему воспользоваться моей библиотекой.

Мы с Эстер расхохотались, позабавленные той высокопарной манерой, в которой отец рассуждал о двух картофельных мешках, набитых книгами.

– Возможно, всё обстоит именно так, как вы говорите, – сказал я, – но во время нашего короткого разговора генерал не показался мне человеком, имеющим пристрастие к литературным занятиям. Если вас интересует мое мнение, я бы скорее предположил, что он собирается поселиться здесь по предписанию врача, в надежде, что полный покой и свежий воздух помогут ему восстановить расшатанную нервную систему. Видели бы вы, как свирепо он уставился на меня, и как странно подергивались его пальцы, вы бы тоже подумали, что его нервная система нуждается в лечении.

– Интересно, женат ли он, есть ли у него семья, – сказала сестра. – Бедняжки, как одиноко им здесь будет! Ведь, кроме нас, здесь на семь миль в округе, если не больше, нет ни одной семьи, с которой можно было бы свести знакомство.

– Генерал Хэзерстоун весьма отличился на военном поприще, – заметил отец.

– Но каким образом вам удалось узнать о нем, папа?

– Ах, дорогие мои, – сказал отец, улыбаясь нам поверх кофейной чашки, – вы только что потешались над моей библиотекой, но, как видите, временами она может сослужить добрую службу, – с этими словами он взял с полки томик в красном переплете и быстро перелистал страницы. – Это списки офицеров Индийской армии трехгодичной давности, – пояснил он, – и здесь есть информация о заинтересовавшем нас джентльмене. «Дж. Б. Хэзерстоун, кавалер ордена Бани», вот так-то, мои дорогие, «награжден Крестом Виктории[7]»… подумать только, Крестом Виктории! «Полковник Индийской инфантерии 41-ого Бенгальского пехотного полка, ныне вышедший в отставку в чине генерал-майора». А в другой колонке перечислены все его заслуги: захват Газни и оборона Джелалабада, Собраон в 1848 году, подавление восстания сипаев в 1857 году и участие при захвате провинции Ауд[8]. Пять раз отмечен в официальных донесениях. По-моему, дорогие мои, у нас есть все основания для того, чтобы гордиться нашим новым соседом.

– Полагаю, там не упоминается, женат он или нет? – осведомилась Эстер.

– Не упоминается, – ответил отец, покачивая седой головой, и добавил с характерным для него чувством юмора:

– Почему-то такие вещи не включают в перечень, озаглавленный «героические поступки», хотя вполне могли бы… да, мои дорогие, вполне могли бы.

Все наши сомнения на этот счет в скором времени разрешились. Так случилось, что как раз в тот день, когда ремонтные работы и обустройство Клумбер-холла были завершены, мне понадобилось отправиться верхом в Уигтаун, и по пути мне встретилась карета, в которой генерал Хэзерстоун и его семья ехали по направлению к своему новому дому. Рядом с генералом сидела пожилая дама вида болезненного и утомленного, а напротив него располагались молодой человек моих примерно лет и девушка, выглядевшая года на два моложе.

Я приподнял шляпу, пропуская их, когда генерал велел кучеру остановиться, а затем протянул мне руку. Сейчас, при свете дня, я мог убедиться, что его лицо, обыкновенно грубое и суровое, было способно выражать не только неприязненные чувства.

– Как поживаете, мистер Фотергилл Уэст? – крикнул он. – Я должен извиниться перед вами за то, что той ночью я был слишком резок… вы уж простите старого солдата, который лучшие годы своей жизни провел с оружием в руках. И все-таки вам следует признать, что для шотландца вы уж очень смуглы.

– У нас в жилах течет испанская кровь, – сказал я, удивляясь, что генерал решил вернуться к этой теме.

– Это, конечно же, объясняет всё, – отозвался он. – Дорогая, – обратился он к жене, – позволь тебе представить мистера Фотергилла Уэста. А это мой сын и моя дочь. Мы приехали сюда в надежде обрести покой, мистер Уэст… нам необходим полный покой.

– И вы не смогли бы найти другого места, которое столь же прекрасно подходило бы для этой цели, – сказал я.

– О, вы так думаете? – ответил он. – Я полагаю, здесь и впрямь очень спокойно и очень безлюдно. Пожалуй, можно бродить по этим переулкам целую ночь напролет и не встретить ни души, а?

– Что же, здесь не слишком людно после наступления темноты, – подтвердил я.

– И странствующие бродяги вам не слишком докучают, а? Лудильщики, бродяги и цыгане-мошенники не бродят здесь толпами… и тому подобный сброд?

– По-моему, становится немного прохладно, – сказала миссис Хэзерстоун, кутаясь в теплую накидку из котикового меха. – И к тому же мы задерживаем мистера Уэста.

– Верно, верно, дорогая. Кучер, поехали! Всего вам доброго, мистер Уэст.

Карета стала удаляться в направлении Клумбер-холла, а я, пребывая в глубокой задумчивости, поспешил в центр деловой жизни графства Уигтауншир.

Когда я проезжал по Хай-стрит, мистер Мак-Нейл выбежал из своей конторы и кивком головы призвал меня остановиться.

– Наши новые жильцы сегодня утром отправились в Клумбер-холл, – сообщил он.

– Я встретил их по пути, – ответил я.

Когда я повнимательнее взглянул на маленького агента, то заметил, что лицо его покраснело, и все его манеры выдавали, что нынче утром он хлебнул лишнего.

– Завсегда приятно иметь дело с настоящими джентльменами, – воскликнул он, разражаясь хохотом. – Они меня понимают, а я понимаю их. «Какой цифрой мне это заполнить?» – говорит генерал, доставая из кошелька чистый бланк и кладя его на стол. «Двести», – отвечаю я, накручивая немного за мои хлопоты и потраченное время.

– Я полагал, что лендлорд заплатил вам за это, – заметил я.

– Да, да, но ведь нет ничего плохого в том, чтобы получить небольшую прибыль. Генерал заполнил чек и бросил его мне, как если бы это была обычная старая почтовая марка. Вот такой тип сотрудничества между двумя честнейшими людьми я всецело одобряю… хотя чаще всего ничего подобного не происходит, поскольку одна из сторон бывает склонна заключить сделку, исходя из своей собственной выгоды. Почему бы вам не зайти ко мне, мистер Уэст, и не попробовать моего виски?

– Нет, благодарю вас, – ответил я, – у меня дела.

– Ну что же, дело прежде всего. К тому же с утра лучше не пить. Что касается меня, то за исключением капельки вина перед завтраком для аппетита, и еще, возможно, стаканчика-другого после завтрака для улучшения пищеварения, я до полудня к спиртному даже не прикасаюсь. А что вы думаете о генерале, мистер Уэст?

– Ну, у меня пока еще не было возможности составить свое мнение, – ответил я.

Мистер Мак-Нейл постучал по лбу указательным пальцем.

– Вот что я о нем думаю, – сообщил он доверительным шепотом, энергично тряхнув головой. – Он тронутый, сэр, тронутый, если хотите знать мое мнение. Что, по-вашему, является лучшим доказательством его умственного помешательства, мистер Уэст?

– Пожалуй, вручение незаполненного чека агенту по недвижимости из Уигтауна, – сказал я.

– Ах, вам бы всё шутить. Но, говоря между нами, если человек начнет выпытывать у вас, сколько миль до ближайшего морского порта, и прибывают ли туда корабли с Востока, и не бродят ли здесь по дорогам всякие бродяги, и не будет ли против арендатор, если он возведет вокруг поместья высокую стену ограды, – что бы вы подумали о таком человеке, а?

– Я бы, разумеется, счел его эксцентричным, – сказал я.

– Если бы каждый из нас получал по заслугам, то наш друг вполне мог бы очутиться в доме, огражденном высокой стеной, не заплатив за это ни фартинга, – заявил агент.

– И где же это? – поинтересовался я, позабавленный его шуткой.

– В главной психиатрической больнице графства Уигтауншир, а то где же еще! – вскричал этот маленький человечек, прыснув от смеха. Смеялся он долго, и я пришпорил лошадь, торопясь по своим делам, и оставил агента в крайне восторженном настроении, вызванном его собственным остроумием.

Прибытие новых жильцов в Клумбер-холл внесло заметное разнообразие в монотонное течение жизни нашего уединенного поселения. Но вместо того, чтобы предаваться тем простым радостям, которые может предложить людям жизнь в сельской местности, или хотя бы проявить интерес к нашим попыткам улучшить участь наших бедных арендаторов и рыбаков, Хэзерстоуны, казалось, были склонны вовсе скрыться от глаз людских и едва ли когда-либо отваживались показаться снаружи главных ворот Клумбер-холла.

Довольно скоро мы удостоверились, что слова агента по недвижимости из Уигтауна о намерении генерала оградить свое поместье высокой стеной были основаны не на досужих домыслах, – бригады рабочих, трудясь в поте лица с раннего утра до позднего вечера, возвели вокруг поместья высокий деревянный забор.

Скрывшись за этим высоким забором, щедро утыканным поверху острыми гвоздями, Клумбер-холл превратился в неприступную крепость, проникнуть в которую смог бы разве что отважный альпинист. Было похоже на то, что старого солдата терзала навязчивая идея насчет возможной войны, – то же самое произошло и с моим дядюшкой Тоби, – и даже в мирное время он не мог спать спокойно, пока не принимал всех мер по укреплению своего жилища.

И что еще более странно: он вдоволь запасся провизией, как будто намеревался жить в долгой осаде. Бегби, главный бакалейщик Уигтауна, поведал мне, вне себя от благоговейного восторга и приятного изумления, что генерал отправил ему заказ на десятки сотен банок консервированного мяса и овощей всевозможных сортов.

Легко себе представить, что такое необычное поведение не могло остаться незамеченным и не вызвать злобных пересудов в округе. По всем окрестностям, вплоть до самой границы между Англией и Шотландией, поползли сплетни о новых жильцах Клумбер-холла и о причинах, побудивших их поселиться среди нас, и ничего другого здесь обсуждать не желали.

Однако единственной версией, что могла родиться в головах деревенских жителей, была та, которая уже приходила на ум агенту по недвижимости из Уигтауна мистеру Мак-Нейлу, а именно: старый генерал и его семья все, как один, страдали от умственного помешательства. Выдвигалось и другое предположение: генерал совершил некое страшное преступление и пытался замести следы и скрыться от правосудия.

Оба эти предположения при данных обстоятельствах были вполне естественны, но ни одно из них не казалось мне удовлетворительным, ни одно из них я не мог считать основанным на верном толковании фактов.

Это правда, что поведение генерала Хэзерстоуна во время нашей первой с ним встречи могло навести на подозрение, будто он страдает умственным расстройством, – но когда мы встретились во второй раз, он был само благоразумие и учтивость.

К тому же жена его и дети вели такой же уединенный образ жизни, как и он, что трудно было объяснить единственно проблемами со здоровьем генерала.

Что до версии о его возможном бегстве от правосудия, то эта версия и вовсе никуда не годилась. Уигтауншир был уединенным и безлюдным районом, но он не принадлежал к числу тех затерянных уголков мира, где старый солдат мог бы надеяться укрыться от глаз людских и людской молвы; и уж если на то пошло, то негоже человеку, боящемуся разоблачения, давать своим странным поведением пищу всем местным кумушкам, как это с успехом делал генерал Хэзерстоун.

Я склонен был полагать, исходя из фактов, что самое верное объяснение этому загадочному поведению генерала и его семьи кроется в его собственном упоминании об их стремлении обрести покой. Они укрылись в этих краях, чтобы удовлетворить свою почти болезненную тягу к уединению и покою. И мы довольно скоро на наглядном примере убедились, насколько далеко может зайти человек в своей жажде изоляции от общества.

Как-то утром отец спустился к завтраку со следами глубоких размышлений на челе.

– Надень-ка сегодня свое ярко-розовое платье, Эстер, – сказал он. – И ты, Джон, можешь позволить себе побыть немного щеголем, раз уж я решил, что мы втроем отправимся нынче днем засвидетельствовать свое уважение миссис Хэзерстоун и генералу.

– Визит в Клумбер-холл! – воскликнула Эстер, захлопав в ладоши.

– Я нахожусь здесь не только на правах управляющего поместьем лэрда, – с достоинством продолжал отец, – но и на правах его родственника. И потому я убежден, что лэрд был бы только рад, если бы я навестил новоприбывших и предложил им наши услуги. Сейчас они, должно быть, чувствуют себя одинокими и забытыми. Как это сказал великий Фирдоуси? «Дом человека лучше всего украсят его друзья».

Мы с сестрой по опыту знали, что уж если отец начинает подтверждать свое решение цитатами из сочинений персидских поэтов, то уже ничто не может ослабить его решимость претворить намеченный план в жизнь. И точно: к полудню у дверей стоял фаэтон, в котором отец восседал, облаченный в видавший виды костюм и новенькие перчатки для верховой езды.

– Забирайтесь же сюда скорее, дорогие мои, – воскликнул он, бодро щелкнув хлыстом, – и давайте-ка докажем генералу, что у него нет никаких оснований стыдиться своих соседей!

Увы! Чем дальше забираешься ввысь в своей гордыне, тем болезненнее оказывается падение. Нашим откормленным лошадкам в начищенной до блеска упряжи не суждено было произвести в тот день впечатление на жителей Клумбер-холла, несмотря на все наши честолюбивые устремления.

Мы уже доехали до главных ворот и собирались выйти, чтобы их открыть, когда наше внимание привлек огромный деревянный плакат, прикрепленный к одному из деревьев таким образом, что невозможно было проехать мимо, не заметив его. На светлой поверхности доски очень крупными черными буквами была начертана следующая гостеприимная надпись:

Какое-то время мы сидели в полном молчании, изумленно уставившись на это объявление. Затем мы с Эстер, позабавленные абсурдностью надписи, разразились хохотом. Однако отец наш, разворачивая фаэтон, сурово поджал губы, и на челе его явно сгущались тучи. Я прежде никогда не видел, чтобы этот добрейший человек выходил из себя, и я убежден, что гнев его вовсе не являлся результатом пробуждения такого мелочного чувства, как оскорбленное тщеславие, – нет, скорее его обидело неуважение, выказанное лэрду Брэнксома, чьи интересы он представлял.

Глава 4

О молодом человеке с седыми волосами

Если я и принял близко к сердцу обиду, нанесенную нашей фамильной гордости, чувство это было преходящее, одно из тех, что довольно скоро изглаживаются из памяти.

Так случилось, что на следующий день после описанного выше эпизода я проезжал тем же путем и остановился, чтобы еще раз взглянуть на этот оскорбительный плакат. Я стоял, разглядывая надпись и гадая, что же могло толкнуть нашего соседа на столь возмутительный поступок, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. Я увидел милое девичье личико, с любопытством выглядывающее в просвет между стоек ворот, а затем белая ручка взметнулась вверх, призывая меня приблизиться. Когда я подошел ближе, то увидел, что это та самая юная леди, которую я уже видел в экипаже генерала.

– Мистер Уэст, – проговорила она быстрым шепотом, нервно оглядываясь по сторонам, как будто боялась чего-то, – я хотела бы извиниться перед вами за то оскорбление, которое получили вчера вы и ваша семья. Мой брат как раз находился на подъездной аллее и всё видел, но он не волен вмешиваться. Я вас уверяю, мистер Уэст, что если эта омерзительная надпись, – она указала на плакат, – вызывает у вас чувство досады, то нам с братом она куда как более неприятна.

– Ну что вы, мисс Хэзерстоун, – сказал я, пытаясь обратить всё это в шутку, – Британия – свободная страна, и уж если человек предпочитает оградить свой дом от нежелательных посетителей, то я не вижу к этому никаких препятствий.

– Это всё по меньшей мере отвратительно, – вспыхнула она и в раздражении притопнула ногой. – Представляю, как ваша сестра восприняла такое незаслуженное оскорбление. При одной мысли об этом мне хочется провалиться сквозь землю от стыда!

– Прошу вас, не беспокойтесь по этому поводу, – искренне произнес я, глубоко огорченный ее столь явными терзаниями. – Я убежден, что у вашего отца есть какая-то неизвестная нам причина, толкнувшая его на этот шаг.

– Бог свидетель, такая причина есть! – отвечала девушка с невыразимой печалью в голосе. – Хотя я думаю, что было бы гораздо более мужественно с его стороны смотреть опасности прямо в лицо, а не прятаться от нее. Впрочем, ему виднее, и мы не вправе решать за него. Но кто здесь? – вскрикнула она, тревожно вглядываясь во тьму, окутавшую подъездную аллею. – О, это мой брат Мордаунт. Мордаунт, – сказала она, когда молодой человек приблизился к нам, – я принесла мистеру Уэсту извинения за вчерашнее как от своего, так и от твоего имени.

– И всё же я очень рад, что у меня есть возможность сделать это лично, – учтиво произнес он. – Мне только хотелось бы, чтобы здесь присутствовали ваша сестра и ваш отец, и тогда я смог бы сказать также и им, как сильно я сожалею о случившемся. Думаю, малышка, тебе лучше вернуться в дом, да поспеши – подходит время второго завтрака. Нет, не уходите, мистер Уэст, мне нужно с вами поговорить.

Мисс Хэзерстоун, ослепительно улыбнувшись и помахав мне на прощанье рукой, вприпрыжку побежала по подъездной аллее к дому. Ее брат, открыв ворота, вышел ко мне, а затем снова запер калитку на засов снаружи.

– Если вы не возражаете, я пройдусь с вами по этой дороге. Как насчет манильской сигары? – он вытащил из кармана пару сигар с обрезанными концами и протянул одну из них мне. – Вот увидите, они весьма недурны, – заверил он. – Во время своего пребывания в Индии я стал знатоком по части табака. Надеюсь, я не нарушаю ваши планы, навязывая вам свое общество?

– Вовсе нет, – ответил я. – Я очень рад вашему обществу.

– Открою вам один секрет, – сказал мой спутник. – Я первый раз вышел за пределы поместья с тех пор, как мы приехали сюда.

– А ваша сестра?

– И она тоже ни разу не выходила за ворота, – ответил он. – Сегодня отец позволил мне ускользнуть, но если бы он узнал об этом, то был бы не в восторге. По его прихоти мы вынуждены общаться исключительно друг с другом. По крайней мере, многие назвали бы это именно прихотью; что же до меня, то я склонен считать, что у отца есть веские основания поступать таким образом, хотя, возможно, он несколько перегибает палку.

– Вам, должно быть, очень одиноко здесь, при таких-то обстоятельствах, – заметил я. – Не могли бы вы ускользать из дому время от времени, чтобы покурить со мной? Видите вон тот дом? Это Брэнксом.

– Вы и в самом деле очень добры, – сверкнув глазами, отвечал он. – Я был бы чертовски рад удрать еще разок. Если не считать нашего старого кучера Израэля Стейкса, да еще садовника, в поместье нет никого, с кем я мог бы поговорить.

– А ваша сестра… для нее это всё, должно быть, еще более тягостно, – сказал я, в глубине души полагая, что мой новый знакомый слишком много внимания уделяет своим собственным потребностям, забывая о товарищах по несчастью.

– Да; бедняжка Габриела тяготится этим, вне всякого сомнения, – небрежно обронил он, – но она женщина; для молодого человека моих лет куда как более неестественно пребывать взаперти. Взгляните же на меня! В марте мне исполнится двадцать три, но мне ни разу не приходилось посещать университет, да и в школе я не учился, если уж на то пошло. Я полный невежда, ничем не лучше одного из здешних мужланов. Вам это, без сомнения, покажется странным, но тем не менее это так. Ну как, не считаете ли вы, что я достоин лучшей участи?

Мордаунт замолк и обратил ко мне лицо, протянув вперед ладонь в ожидании ответа.

Когда я взглянул на его лицо, озаренное яркими лучами солнца, он показался мне похожим на странную птицу, которую долгое время держали в клетке. Высокий и мускулистый, с энергичным смуглым лицом и резкими, тонкими чертами, он будто бы сошел с одного из полотен Мурильо[9] или Веласкеса[10]. В четкой линии его твердого рта и широких бровей, в самой позе его подвижной, крепко сколоченной фигуры, – во всём чувствовалась скрытая, дремлющая энергия и жизненная сила.

– Часть наших знаний мы черпаем из книг, а часть – из жизненного опыта, – назидательно произнес я. – И чем меньше мы черпаем из одного источника, тем больше, вероятно, нам приходится прикладываться к другому. Я ни за что не поверю, что вы провели всю свою жизнь в безделье и праздности.

– Праздность! – вскричал он. – Праздность! Взгляните-ка вот на это! – он сорвал с голову шляпу, и я увидел, что его черные волосы в изобилии покрыты проблесками седины. – Как по-вашему, может ли подобное быть плодом праздности? – с горьким смехом вопросил он.

– Вы, должно быть, испытали какой-то страшный удар, – проговорил я, потрясенный увиденным, – или перенесли в юности какую-то ужасную болезнь. Или, возможно, причина кроется в постоянной, изнуряющей душу тревоге. Мне приходилось встречать людей столь же молодых, как и вы, чьи волосы были седыми.

– Бедолаги! – пробормотал он. – Мне жаль их.

– Если вы собираетесь время от времени ускользать из дому и наведываться в Брэнксом, то, возможно, вы могли бы приводить с собой и мисс Хэзерстоун, – сказал я. – Знаю, что отец и сестра будут рады повидаться с ней, а ей перемена обстановки, пусть даже на час-другой, пойдет только на пользу.

– Удрать вдвоем – это будет несколько более затруднительно, – отвечал он. – Однако я приведу сестру с собой, если мне представится такая возможность. Такое вполне возможно устроить в те дни, когда старик предается сиесте.

Мы достигли того места, где от главной дороги ответвляется извилистая тропинка, ведущая к поместью лэрда, и здесь мой спутник остановился.

– Мне пора возвращаться, – произнес он отрывисто, – иначе меня потеряют. Это так любезно с вашей стороны, Уэст, что вы проявили к нам интерес. Я вам весьма признателен, а уж как будет благодарна Габриела, когда узнает о вашем любезном приглашении! Если принять во внимание тот дьявольский плакат, что повесил мой отец, то вы поистине отплатили нам добром за зло.

Он пожал мне руку и зашагал прочь, но вскоре вновь припустил следом за мной, призывая меня остановиться.

– Мне просто подумалось, – сказал он, – что обитатели Клумбер-холла должны были показаться вам величайшей загадкой. Рискну предположить, вы считаете, что Клумбер-холл превратился в некое подобие психиатрической лечебницы, и я вас за это не порицаю. Если вас заинтриговало всё происходящее, не удовлетворить ваше любопытство было бы как-то не по-дружески с моей стороны, но я обещал отцу хранить молчание. К тому же, даже если бы я и рассказал вам всё, что знаю, вы бы знали не намного больше, чем теперь. Я прошу вас поверить мне на слово, что мой отец находится в здравом уме, так же, как вы или я, и что у него имеются веские причины вести тот образ жизни, который он ведет. Могу еще прибавить, что его жажда уединения отнюдь не вызвана какими-то недостойными, позорящими его имя мотивами, но продиктована вполне естественным инстинктом самосохранения.

– Значит, он находится в опасности? – воскликнул я.

– Да; в постоянной опасности.

– Но почему же он не обратится в городской магистрат за защитой? – спросил я. – Если ваш отец кого-то боится, пусть только назовет его имя, и этого человека призовут к порядку.

– Дорогой мой Уэст, – проговорил юный Хэзерстоун, – опасность, угрожающую моему отцу, невозможно предотвратить никаким человеческим вмешательством. И тем не менее опасность вполне реальна и, возможно, очень близка.

– Уж не хотите ли вы убедить меня в том, что это нечто сверхъестественное? – недоверчиво произнес я.

– Ну, это едва ли, – с некоторым колебанием отвечал мой собеседник. – Однако я и так уже сказал больше, чем намеревался, – продолжал он. – Впрочем, я знаю, что вы не станете злоупотреблять моим доверием. До свидания!

Он развернулся и быстро зашагал прочь, и уже очень скоро оказался вне пределов видимости, скрывшись за поворотом деревенской дороги.

Опасность, близкая и реальная, предотвратить которую было не в силах человеческих, но всё же отнюдь не сверхъестественная… да, это и впрямь была загадка!

Я склонен был считать обитателей Клумбер-холла довольно эксцентричными людьми, но после рассказа юного Мордаунта я уже не сомневался, что за всеми их странными поступками кроется нечто весьма темное и зловещее. Чем больше я размышлял над этой тайной, тем более непостижимой она мне казалась, так что все мои размышления ни к чему не привели.

Одинокий, отгороженный от мира Клумбер-холл, и странная, неумолимо надвигающаяся катастрофа, которая нависла над его обитателями, всецело завладели моим воображением. В тот день я просидел уныло у огня до самой поздней ночи, размышляя над услышанным и прокручивая в памяти различные происшествия и эпизоды, которые могли подкинуть мне ключ к разгадке этой зловещей тайны.

Глава 5

О том, как тень таинственного проклятья, тяготеющего над Клумбер-холлом, омрачила жизнь четверых людей

Надеюсь, что мои читатели не сочтут меня не в меру любопытным и склонным совать нос в чужие дела, если я скажу, что по мере того, как проходили дни, превращаясь в недели, генерал Хэзерстоун и окружающая его тайна всё более приковывали к себе мое внимание и мысли.

Тщетно я пытался направить свою умственную энергию в другое русло, берясь за тяжелую работу и стараясь уделять больше внимания делам лэрда. Что бы я ни делал, где бы ни находился, – на воде ли, на суше ли, – я неизменно принимался ломать голову над этой загадкой. Занятие это всецело поглощало меня, так что я бывал вынужден признать тщетность своих попыток переключиться на что-либо другое, – во всяком случае, до тех пор, пока я не найду более или менее удовлетворительного объяснения происходящему в Клумбер-холле.

Если мне приходилось проезжать мимо темной линии забора пятифутовой высоты и массивных железных ворот с тяжелыми засовами, я невольно останавливался и принимался мучительно размышлять над непостижимой тайной, скрывающейся за этой преградой. И всё же, несмотря на все мои наблюдения и на множество выдвинутых мной гипотез, я так и не смог прийти к какому-либо определенному выводу, который разом объяснил бы все загадочные факты.

Однажды вечером моя сестра вышла на прогулку, намереваясь навестить больного крестьянина, или, возможно, совершить другой подобный милосердный поступок, – один из тех, что снискали ей всеобщую любовь местных жителей.

– Джон, – обратилась она ко мне по возвращении, – случалось ли тебе видеть Клумбер-холл в ночное время?

– Нет, – отвечал я, откладывая в сторону книгу, которую читал. – Ни разу с того незапамятного вечера, когда генерал и мистер Мак-Нейл наведывались туда, чтобы произвести осмотр здания.

– Что же, Джон, почему бы тебе тогда не надеть свою шляпу и не прогуляться со мной?

Я взглянул на сестру и не мог не отметить, что весь вид ее выдает крайнее возбуждение и испуг.

– Господь с тобой, девочка! – громко вскричал я. – Что случилось-то? Надеюсь, старый Холл не пылает в огне пожара? Ты выглядишь такой мрачной, словно весь Уигтаун охвачен огнем.

– Так далеко дело еще не зашло, – улыбнувшись, промолвила она. – Но пойдем же, Джон! Мне очень хочется, чтобы ты это увидел.

В присутствии сестры я всегда остерегался говорить о Клумбер-холле что-либо, что могло бы ее встревожить, поэтому она даже и не подозревала о том интересе, который вызывали у меня наши соседи. Уступая ее просьбе, я надел шляпу и последовал за Эстер в темноту ночи. Она вела меня по тропинке, пересекающей вересковую пустошь и поднимающейся на небольшой холм, с вершины которого мы могли без помех обозреть Клумбер-холл. Здесь он являлся нашему взору во всем своем великолепии, не заслоненный окружающими его елями.

– Взгляни на это! – сказала сестра, останавливаясь на вершине маленькой возвышенности.

Клумбер-холл предстал перед нами в сверкании огней. На нижнем этаже свет был скрыт ставнями, но зато выше, от широких окон второго этажа до узеньких бойниц на вершине башни, не было ни одной щели, ни одного отверстия, откуда щедро не лучился бы яркий, струящийся свет. И столь ослепительным был этот свет, что на какое-то мгновение я проникся убеждением, что дом действительно охвачен пламенем, но равномерная яркость огней вскоре развеяла мои опасения. Несомненно, ослепительный свет из окон струился из-за того, что в доме зажгли все лампы, расположенные в определенном порядке.

Странное впечатление от созерцания ярко освещенных комнат, по-видимому, усиливалось тем, что все эти комнаты были необитаемые, а некоторые из них, насколько мы могли судить, даже не были обставлены мебелью. Во всём огромном доме не наблюдалось ни единого движения и вообще каких-либо признаков жизни – ничего, кроме чистого, немигающего потока желтого света.

Я стоял, застыв в изумлении, когда услышал неподалеку от себя короткое, отрывистое всхлипывание.

– Что с тобой, Эстер, дорогая? – спросил я, бросив взгляд на свою спутницу.

– Я чувствую какой-то необъяснимый страх. О, Джон, Джон, отведи меня домой, я так боюсь!

Она вцепилась в мой рукав и чуть не стянула с меня пальто, совершенно обезумев от ужаса.

– Всё в порядке, дорогая, – успокаивающе произнес я. – Здесь нет ничего страшного. Что тебя так расстроило?

– Я просто боюсь их, Джон; я боюсь Хэзерстоунов. Почему их дом каждую ночь освещается подобным образом? Я слышала, как люди говорили, что так бывает каждую ночь. И что заставило этого пожилого джентльмена бежать в наши края, подобно испуганному зайцу, которого преследует хищник? Что-то здесь не так, Джон, и это меня пугает.

Я успокаивал ее, как мог, проводил ее до дому и проследил, чтобы она выпила немного горячего портового глинтвейна перед отходом ко сну. Я избегал всяких рассуждений о Хэзерстоунах, опасаясь, что это может взволновать сестру еще больше, да и сама она не склонна была возвращаться к этой теме. Однако, исходя из того, что я услышал от Эстер, я пришел к выводу, что она посвятила некоторое время, чтобы лично понаблюдать нашими соседями, и это самым печальным образом сказалось на состоянии ее нервов.

Я прекрасно понимал: тот единственный факт, что в Клумбер-холле по ночам зажигают свет во всех помещениях, сам по себе еще не является достаточной причиной для крайнего возбуждения, охватившего мою сестру; факт этот, должно быть, приобрел особую значимость в ее глазах, явившись связующим звеном в целой цепи событий, каждое из которых произвело на Эстер неизгладимое и тягостное впечатление.

Вот к какому выводу я пришел в то время, а сейчас у меня есть все основания полагать, что я был прав, и у моей сестры имелись куда более веские причины, чем у меня самого, чтобы верить в злой рок, нависший над обитателями Клумбер-холла.

Наш с сестрой интерес к происходящему вначале подогревался лишь любопытством, и ничем больше, но вскоре дело приняло такой оборот, что наши судьбы оказались более тесно связаны с судьбой семьи Хэзерстоунов.

Мордаунт воспользовался моим приглашением и стал наведываться в особняк лэрда, а несколько раз при удобном случае приводил с собой и свою прелестную сестру. Мы вчетвером бродили по вересковым пустошам, а в хорошую погоду отправлялись в плавание на нашем маленьком ялике, бороздя просторы Ирландского моря.

Во время этих вылазок брат и сестра Хэзерстоуны веселились и радовались, как дети. Для них было несказанным удовольствием сбежать хотя бы на несколько часов из этой мрачной крепости и увидеть подле себя дружеские, сочувствующие лица.

Когда четверо молодых людей коротают вместе сладостные часы запретных прогулок, результат легко предсказуем. Знакомство вскоре переросло в дружбу, а дружба внезапно переродилась в любовь.

Сейчас, когда я пишу эти строки, Габриела сидит рядом со мной, и она полностью согласна с тем, что история возникновения нашей взаимной привязанности, столь дорогая нашим сердцам, имеет характер слишком личный, чтобы подробно останавливаться на ней в этих записках. Достаточно будет сказать, что спустя несколько недель после нашей первой встречи Мордаунт Хэзерстоун сумел покорить сердце моей милой сестры, а Габриела дала мне обещание, против которого бессильна даже смерть.

Я лишь вкратце упоминаю о двойных узах, связавших наши семьи, поскольку не имею ни малейшего желания, чтобы мой рассказ превратился в некое подобие романтической любовной истории, а также не хочу потерять нить повествования, предпочитая придерживаться заданной мной в начале темы. Это летопись о генерале Хэзерстоуне и о событиях, непосредственно связанных с его личной историей.

Достаточно будет сказать, что после нашей помолвки визиты юных Хэзерстоунов в Брэнксом стали более частыми, и что порой наши друзья могли проводить с нами целые дни напролет, – когда дела призывали генерала в Уигтаун, или приступ подагры вынуждал его оставаться весь день взаперти в своей комнате.

Что до нашего доброго батюшки, то он встречал нас с неизменным радушием, осыпая множеством шуток и избитых фраз, почерпнутых из восточной поэзии и написанных специально для таких случаев. От него у нас не было тайн, и он уже считал юных Хэзерстоунов своими детьми.

Был период, когда в течение нескольких недель ни Габриела, ни Мордаунт не могли покинуть свое поместье из-за того, что генерал находился в особенно странном и беспокойном настроении. Старик мог часами стоять на карауле у главных ворот, подобно мрачному безмолвному стражу, или метаться взад и вперед по подъездной аллее, как будто подозревал, что могут быть предприняты попытки нарушить его уединение. Проезжая вечерами мимо ворот, я замечал зловещий темный силуэт генерала, маячивший в тени деревьев, а иногда видел мельком его худое смуглое лицо с резкими чертами, с подозрением взиравшее на меня из-за железных стоек ворот.

Сердце мое сжималось от беспокойства за него, когда я замечал его дикие, нервные движения, его пугливые взгляды и подергивающееся лицо. Кто бы мог подумать, что это крадущееся, съежившееся от страха создание некогда было блистательным офицером, сражавшимся в жестоких битвах во имя славы своей страны, – офицером, с которым по части отваги не мог сравниться ни один из бравых солдат, окружавших его?

Несмотря на неусыпную бдительность старого солдата, мы всё же сумели восстановить связь с нашими друзьями. Непосредственно за Клумбер-холлом обнаружилось местечко, где рабочие, соорудившие забор, допустили небрежность, и две доски без труда отодвигались в сторону, образуя широкую щель и предоставляя нам прекрасную возможность для множества тайных встреч. Правда, эти встречи неизбежно оставались краткими, поскольку перемещения генерала по поместью были слишком хаотичны и непредсказуемы, и он в любую минуту мог нагрянуть в эту часть поместья.

Одна из наших торопливых встреч так живо предстала сейчас перед моим мысленным взором! Она стоит особняком, словно светлый, чистый и мирный островок посреди бушующего океана таинственных событий, которые привели в конце концов к ужасной катастрофе, омрачившей наши жизни.

Мне вспоминается, как ноги мои утопали в траве, еще влажной после прошедшего утром дождя, а в воздухе царил запах свежевспаханной земли. Габриела, проникнув наружу через брешь в заборе, поджидала меня у куста боярышника. Мы стояли, держась за руки и созерцая простор земли, поросшей вереском, и широкую голубую кайму, обрамляющую вересковую пустошь.

Далеко на северо-западе солнце подсвечивало вершину высокой горы Тростон. С того места, где стояли мы с Габриелой, можно было видеть дымок пароходов, что рассекали воды оживленного судоходного пути, направляясь в Белфаст.

– Ну разве это не великолепно? – воскликнула Габриела, сжав мою руку. – Ах, Джон, почему мы не вольны вместе пуститься в плавание под парусами, оставив все наши заботы на берегу?

– А что это за заботы, которые вы хотите оставить на берегу, дорогая? – спросил я. – Не могу ли я узнать о них и помочь вам с ними справиться?

– У меня нет секретов от вас, Джон, – отвечала она. – Наша основная забота, как вы, наверное, догадываетесь, – странное поведение нашего бедного отца. Разве это не печально, если человек, игравший некогда такую значительную роль в мире, прячется, перебираясь из одного уголка страны в другой, огораживается заборами, запирается на все запоры и засовы, словно он какой-нибудь заурядный воришка, скрывающийся от правосудия? Вот такая у меня забота, Джон, и разрешить ее не в вашей власти.

– Но почему он так себя ведет, Габриела? – спросил я.

– Я не могу сказать, – искренне ответила она. – Знаю только: он полагает, что находится в смертельной опасности, какая-то страшная угроза висит над ним, словно дамоклов меч, и эту угрозу он навлек на себя во время своего пребывания в Индии. Какого характера эта опасность, я не имею понятия точно так же, как и вы.

– Зато ваш брат знает, – заметил я. – Однажды он сказал мне, что знает, в чем дело, и по тону, с каким это было сказано, я понял, что он считает эту угрозу вполне реальной.

– Да, он знает, и моя матушка тоже знает, – ответила Габриела, – но они оба держат всё в секрете от меня. Нынче мой бедный отец невероятно взволнован. Дни и ночи напролет он мечется в мучительном беспокойстве, но пятое октября уже скоро, и когда минет этот день, отец успокоится.

– Откуда вы это знаете? – в изумлении спросил я.

– Знаю по опыту, – печально ответила она. – Пятого октября все эти страсти достигают апогея. Еще несколько лет назад у отца вошло в привычку в этот день запирать меня и Мордаунта в наших комнатах, так что мы не имели ни малейшего представления, что происходит. Но зато потом мы находили, что ему гораздо лучше, и наша жизнь становилась относительно спокойной до следующего года, пока эта дата не приближалась вновь.

– Тогда вам осталось подождать всего лишь около десяти дней, – заметил я, так как сентябрь уже близился к концу. – Кстати, дорогая, почему у вас по ночам освещаются все комнаты в доме?

– Так вы заметили это? – сказала она. – Это тоже связано со страхами моего отца. Он не может допустить, чтобы в доме оставался хотя бы один темный угол. Он сам лично обходит вечером весь дом и проверяет все помещения от чердака до подвала. Он повесил огромные светильники во всех комнатах и коридорах, даже в нежилых помещениях, и приказал слугам зажигать везде свет, как только начинают сгущаться сумерки.

– Удивляюсь я, как вам еще удается удерживать при себе слуг, – смеясь, заметил я. – Девушки в этих краях – народ суеверный, и всякая вещь, которую они не в состоянии понять, легко может взволновать их воображение.

– Кухарка и обе горничные из Лондона, они уже привыкли к нашим причудам. Мы платим им очень высокое жалованье, чтобы компенсировать возможное беспокойство, которое мы им причиняем. Израэль Стейкс, кучер, единственный из слуг, кто родом из этой части страны, честнейший и абсолютно бесстрастный малый, которого не так-то легко испугать.

– Бедная девочка, – воскликнул я, взглянув на изящную стройную фигурку Габриелы, – негоже вам жить в такой атмосфере. Почему вы не позволите избавить вас от всего этого? Почему не разрешаете мне отправиться прямиком к генералу, чтобы попросить вашей руки? Самое худшее, что он может сделать, – это отказать.

От одной мысли об этом она стала еще более бледной и показалась мне совершенно измученной.

– Ради всего святого, Джон, – горячо воскликнула она, – не делайте ничего подобного! Не пройдет и недели, как он разбудит нас глубокой ночью, мы опять сорвемся с места и осядем в какой-нибудь глуши, где я даже не буду иметь возможности передать вам весточку, и мы никогда больше не увидимся. К тому же, он не простит нам с братом того, что мы осмелились покинуть территорию поместья.

– Не думаю, что он такой уж жестокосердный человек, – заметил я. – У него суровое лицо, но в его взгляде я заметил доброту.

– Он способен быть добрейшим из отцов, – отозвалась Габриела, – но когда ему начинают возражать или перечить, он становится страшен. Вы его таким никогда не видели, и от всей души надеюсь, что не увидите. Именно его сила воли и нетерпимость к сопротивлению сделали его таким блестящим офицером. Уверяю вас, что в Индии каждый считался с его мнением. Солдаты боялись его, но готовы были следовать за ним и в огонь, и в воду.

– А тогда он был подвержен этим нервным приступам?

– Время от времени они бывали, но далеко не такие сильные, как теперь. Кажется, он полагает, что опасность, в чем бы она ни заключалась, с каждым годом становится всё ближе. О, Джон, как это ужасно – жить с висящим над головой дамокловым мечом; а для меня всё это ужасно вдвойне, поскольку я даже не имею понятия, откуда ветер дует.

– Дорогая Габриела, – проговорил я, беря ее за руку и привлекая к себе, – только взгляните на этот милый деревенский пейзаж и на бескрайнее синее море. Разве это не прелестно, разве всё здесь не дышит умиротворением? В этих домиках под черепичной кровлей, чьи окна глядят на серую вересковую пустошь, живут простые богобоязненные люди, которые трудятся в поте лица, возделывая свои маленькие участки земли, и ни к кому на свете не питают они вражды. В семи милях от нас находится огромный город, где есть все доступные в цивилизованном мире средства для поддержания порядка. Десятью милями далее располагается гарнизон; стоит только отправить телеграмму – и сюда примчится целая рота солдат. А теперь ответьте мне, дорогая, не отступая от здравого смысла, какая мыслимая опасность может подстерегать вас в этом уединенном месте, где к тому же так близко расположены все средства для защиты? Вы будете уверять меня, что опасность не связана с расстроенными нервами вашего отца?

– Не связана, в этом я уверена. Это правда, что доктор Истерлинг из Странрара пару раз навещал отца, но его вызывали по причине обычного легкого недомогания. Я уверяю вас, что причину опасности следует искать в другом направлении.

– Тогда я осмелюсь заявить, – со смехом проговорил я, – что опасности не существует вовсе. Это, должно быть, такая немного странная навязчивая идея, или же галлюцинация. Других гипотез, которые объясняли бы происходящее, просто нет.

– Согласуется ли гипотеза о навязчивой идее, преследующей моего отца, с тем фактом, что у моего брата волосы стали седыми, и с тем фактом, что моя мать чахнет на глазах, превращаясь в собственную тень?

– Несомненно, – ответил я, – продолжительная тревога по поводу беспокойного и раздражительного состояния генерала вполне способна оказать такое воздействие на чувствительные натуры.

– Нет, нет! – сказала Габриела, печально покачав головой. – Ведь и я страдаю от его беспокойства и раздражительности, но на меня они не оказали такого воздействия. Разница заключается в том, что мать и брат знают ужасную тайну, а я – нет.

– Моя дорогая девочка, – произнес я, – времена фамильных привидений и прочей нечисти давно минули. В наши дни призраки уже никого не преследуют, так что мы можем смело отвергнуть такое предположение. И что тогда останется? Нет абсолютно никаких других версий, которые мы могли бы выдвинуть. Поверьте мне, разгадка тайны кроется в адской жаре, которой славится Индия, и которая оказала пагубное воздействие на мозг вашего бедного отца.

Габриела не успела ничего ответить, ибо в этот момент она насторожилась, как если бы ушей ее достиг какой-то посторонний шум. Она с беспокойством огляделась вокруг, и я вдруг увидел, что лицо ее словно окаменело, а глаза стали неподвижны и расширились от испуга. Проследив за ее взглядом, я и сам невольно ощутил, как по мне проходит волна ужаса, поскольку я увидел человеческое лицо, глядящее на нас из-за дерева, – человеческое лицо, все черты которого были искажены злобной ненавистью и гневом. Поняв, что он замечен, человек этот покинул свой пост и бросился к нам, – тогда-то я и разглядел, что это не кто иной, как генерал Хэзерстоун собственной персоной. Его волосы были взъерошены, а глубоко посаженные глаза грозно сверкали из-под испещренных лиловыми прожилками век, горя зловещим демоническим огнем.

Глава 6

Как я поступил на службу в гарнизон Клумбер-холла

– Марш в свою комнату, девчонка! – резким, хриплым голосом вскричал генерал, встав между нами и повелительно указав рукой в сторону дома.

Он выжидал, пока Габриела, бросив на меня последний испуганный взгляд, пролезла через брешь в заборе, а затем повернулся ко мне с таким кровожадным выражением лица, что я невольно отступил на шаг-другой и крепко сжал набалдашник моей деревянной трости.

– Вы… вы… – брызжа слюной, проговорил он и дернул рукой воротник рубашки, как будто ярость душила его. – Вы осмелились вторгнуться в мои владения! Или вы думаете, что я построил этот забор для того, чтобы все местные бродяги околачивались вокруг него? О, а вы были весьма близки к гибели, мой милый приятель! Близки как никогда! Взгляните-ка вот на это! – и он вынул из-за пазухи короткий и толстый пистолет. – Стоило вам пролезть в эту дыру в заборе и ступить на мою землю, как я бы показал вам, где раки зимуют! Я не потерплю здесь никаких бродяг. Уж я знаю, как обращаться с людишками такого сорта, независимо от того, белые они или черномазые.

– Сэр, – сказал я, – я пришел сюда вовсе не с дурными намерениями, и не понимаю, чем навлек на себя ваш необычайный гнев. Позвольте заметить, однако, что вы по-прежнему держите меня под прицелом вашего пистолета, и что рука ваша слегка дрожит, и более чем вероятно, что пистолет может выстрелить. Если вы не опустите его дуло вниз, то в целях самозащиты я буду вынужден ударить вас по запястью своей тростью.

– Какого черта вы сюда притащились в таком случае? – вопросил он уже более спокойным голосом, засунув оружие обратно за пазуху. – Разве джентльмен не может жить спокойно, без того, чтобы посторонние подглядывали за ним и вмешивались в его дела? Разве у вас нет своих дел, а? А моя дочь? Вы явились, чтобы что-то у нее выведать? О чем вы ее расспрашивали? Вы не случайно оказались здесь.

– Да, – дерзко произнес я, – я не случайно оказался здесь. Я имел возможность несколько раз встретиться с вашей дочерью и оценить ее бесчисленные достоинства. Мы с ней помолвлены, и я пришел сюда с естественным намерением повидать ее.

Я ожидал очередной вспышки ярости, но вместо этого генерал издал долгий изумленный свист, а затем прислонился к ограждению, тихо посмеиваясь.

– Английские терьеры любят вынюхивать червей, – отсмеявшись наконец, заметил он. – Когда мы привезли их с собой в Индию, они помчались в джунгли и принялись вынюхивать то, что полагали червями. Но черви неожиданно оказались ядовитыми змеями – и вот песенка бедной собачки спета. Думаю, и вы однажды обнаружите, что очутились в аналогичном положении, если не станете поосторожнее.

– Вы, разумеется, не собираетесь клеветать на собственную дочь? – вспыхнув от негодования, сказал я.

– О, с Габриелой всё в порядке, – небрежно обронил он. – Однако наша семья не относится к числу тех, с которыми я мог бы порекомендовать молодому парню породниться через брак. И весьма любопытно, как это я не был поставлен в известность о вашей обоюдной маленькой договоренности?

– Мы боялись, сэр, что вы можете нас разлучить, – ответил я, чувствуя, что в данных обстоятельствах честность – лучшая политика. – Возможно, мы ошибались. Перед тем, как вы придете к окончательному решению, я заклинаю вас вспомнить, что на карту поставлено счастье нас обоих. В вашей власти разлучить наши тела, но наши души едины навеки.

– Мой добрый мальчик, – сказал генерал, и в тоне его не чувствовалось неприязни, – вы и сами не знаете, о чем просите. Между вами и Габриелой пропасть, которую никто, в чьих жилах течет кровь Хэзерстоунов, не в состоянии преодолеть.

Все следы гнева совершенно исчезли из его манер, уступив место некоей высокомерной снисходительности.

Моя фамильная гордость вспыхнула при этих словах генерала.

– Пропасть может быть не такой огромной, как вы себе представляете, – холодно произнес я. – Не надо думать, что мы неотесанные деревенщины, только потому, что живем в расположенном в стороне от дороги месте. У меня в родне были знатные особы, а моя матушка была урожденной Бучен из рода Бученов. Уверяю вас, между нами нет вопиющего социального неравенства, как вы, кажется, полагаете.

– Вы меня не поняли, – отозвался генерал. – Это мы вам не ровня. Именно в этом причина того, что моя дочь Габриела будет жить одна и умрет в одиночестве. Для вас это был бы невыгодный брак.

– Но позвольте, сэр, – запротестовал я, – мне лучше судить о своих собственных интересах и выгодах. Раз уж вы затронули эту тему, то я могу уверить вас, что всё очень просто, ибо мой главный интерес, затмевающий все остальные, заключается в том, что я люблю женщину, на которой собираюсь жениться. Если это ваше единственное возражение против нашего союза, вы можете уверенно дать нам свое согласие, ибо любую опасность и любое испытание, которому судьбе будет угодно подвергнуть меня в супружестве с Габриелой, я с легкостью вынесу.

– Вот молодой петушок! – воскликнул старый солдат, позабавленный моей горячностью. – Легко бросать вызов опасности, когда не знаешь, в чем она заключается.

– Ну, так в чем же? – нетерпеливо спросил я. – Не существует на свете такой опасности, которая смогла бы отвратить меня от Габриелы. Позвольте мне узнать, в чем она заключается, и испытайте меня.

– Нет, нет! Уж это – никогда! – ответил он со вздохом. И добавил задумчиво, словно размышляя вслух:

– Парень он рослый, развитой, и мужества ему достанет. Воспользоваться этим – не самая худшая идея.

Он продолжал бормотать что-то про себя с отсутствующим взглядом, как будто напрочь забыл о моем присутствии.

– Послушайте-ка, Уэст, – заявил он вскоре, – вы должны простить меня за то, что я вот только что в сердцах наговорил вам всяких обидных вещей. Это уже второй раз, когда мне приходится извиняться перед вами за один и тот же проступок. Этого больше не повторится. Я, без сомнения, в своем стремлении к полному уединению выказываю чрезмерную привередливость в знакомствах, но у меня для этого имеются веские причины. Не знаю, прав я или нет, но я забрал себе в голову, что на мои владения в ближайшем будущем может быть предпринят организованный налет. Полагаю, я могу рассчитывать на вашу помощь, дабы предотвратить такой поворот событий?

– От всей души буду рад помочь.

– Тогда, если вы вдруг получите записку, в которой будет начертано «Приходите», а то и просто «Клумбер-холл», знайте, что это – призыв о помощи. Поспешите ли вы сюда, не теряя ни секунды, даже если будет глубокая ночь?

– Разумеется, можете не сомневаться, – ответил я. – Но могу я узнать, какого рода опасности вы остерегаетесь?

– От вашей осведомленности не будет никакой пользы. В самом деле, даже если я расскажу вам, то вы едва ли поймете. А сейчас я вынужден откланяться и пожелать вам доброго дня, поскольку я и так слишком долго оставался здесь с вами. Помните, что вы отныне включены в состав гарнизона, охраняющего Клумбер-холл.

– Вот еще что, сэр, – торопливо проговорил я, ибо генерал уже повернулся, чтобы уйти. – Я надеюсь, вы не станете гневаться на вашу дочь из-за того, то я вам поведал. Это по моей вине она держала всё в секрете от вас.

– Всё в порядке, – отозвался он, улыбнувшись холодной, загадочной улыбкой. – В лоне семьи я вовсе не такой уж лютый великан-людоед, каким вы меня, кажется, считаете. Что до вопроса о браке, то я бы по-дружески посоветовал вам отречься от этой затеи, но коль скоро это невозможно, я должен со всей настойчивостью требовать пока оставить этот вопрос открытым. Нельзя предсказать заранее, какой поворот может принять дело. До свидания!

Он шагнул за деревья и вскоре скрылся из виду за густой растительностью.

Так завершилась эта необычайная беседа, которая началась с того, что этот странный человек приставил к моей груди пистолет, а закончилась частичным признанием меня как возможного кандидата на роль будущего зятя. Я не знал, ликовать мне или впасть в отчаяние.

С одной стороны, генерал теперь, вероятно, будет строже присматривать за своей дочерью, не позволяя нам общаться так же свободно, как прежде. С другой стороны, я получил условное согласие, дающее мне право еще раз обратиться с моей просьбой когда-нибудь в будущем. В задумчивости возвращаясь домой, я склонялся к выводу, что в целом мое положение даже улучшилось, и всё благодаря счастливой случайности.

Но эта опасность… эта неясная, мрачная, необъяснимая опасность, неотвратимо нависшая над башнями Клумбер-холла и, казалось, возрастающая с каждым днем! Сколько бы я ни ломал себе голову, я не мог додуматься до разгадки тайны, которая была бы подходящей и удовлетворительной.

В особенности поразил меня вот какой малозначительный факт. И генерал, и его сын оба независимо друг от друга уверяли меня, что даже если бы они мне рассказали, какого рода опасность им угрожает, я всё равно едва ли понял бы ее суть. Каким странным и причудливым должен быть этот ужас, если его даже трудно объяснить понятными словами!

Перед тем, как отправиться спать той ночью, я простер во тьму свою руку и поклялся, что ни человек, ни дьявол не в силах будут ослабить мою любовь к женщине, чье чистое сердце мне посчастливилось завоевать.

Глава 7

О капрале Руфусе Смите и его прибытии в Клумбер-холл

Составляя свой отчет, я нарочно старался излагать события простым, даже примитивным языком, дабы избежать обвинения в том, что я в своем рассказе сгущаю краски, стремясь к созданию особого эффекта. Если, однако, я рассказываю свою повесть с некоторым приближением к реализму, читатель поймет меня, когда я скажу, что в то время происходящие в Клумбер-холле драматические события приковали к себе мое внимание и взбудоражили мое воображение, исключив из поля зрения всякие другие, менее значительные предметы.

Как мог я погрузиться в скучную рутину, которую представляет собой работа управляющего, или интересоваться соломенными кровлями обитателей поселка, парусами на лодке и тому подобными обыденными вещами, когда ум мой всецело занимала цепь описанных выше событий, коим я по-прежнему пытался найти разумное объяснение?

В какое бы местечко в округе я ни направился, я отовсюду мог лицезреть квадратную белую башню, вздымающуюся ввысь средь деревьев, и неизменно вспоминал о живущей под сенью этой башни несчастной семье, где затаились и ждут, ждут, – а чего, собственно, ждут? Этот вопрос по-прежнему оставался непреодолимым барьером, неизменно стоящим в конце любой цепи рассуждений о тайне Клумбер-холла.

Будучи всего лишь абстрактной проблемой, тайна семейства Хэзерстоунов таила в себе некое мрачное очарование – и только, но теперь, когда женщина, которую я любил, была глубоко, в тысячу раз больше, чем я, заинтересована в решении этой проблемы, я чувствовал, что не в состоянии обратить свои мысли на что-либо иное до тех пор, пока всё окончательно не прояснится.

Мой добрый батюшка получил от лэрда письмо, отправленное из Неаполя. Лэрд поведал нам, что извлек немало пользы от перемены климата, и что у него нет намерения возвращаться в Шотландию в ближайшее время. Это устраивало нас всех, ибо мой отец находил Брэнксом превосходным местом для ученых занятий, и возвращение в шум и сутолоку большого города стало бы для него тягостным испытанием. Что касается моей милой сестры и меня самого, то у нас, как легко себе представить, были куда более веские основания, чтобы полюбить уигтаунширские вересковые пустоши.

Несмотря на мой разговор с генералом, – или, возможно, правильнее будет сказать, благодаря этому разговору, – я не упускал случая, чтобы по меньшей мере два раза в день прогуляться по направлению к Клумбер-холлу и проверить, всё ли в порядке. Хотя генерал и вознегодовал вначале, разгневанный моим вторжением, но к концу наша беседа приняла полудоверительный характер, а закончилась тем, что генерал попросил моей помощи, поэтому я чувствовал, что установил с ним совсем другие, отличные от прежних, взаимоотношения, и что теперь мое присутствие должно раздражать его гораздо меньше. И впрямь, несколько дней спустя я встретил генерала, когда он шел вдоль ограды, и хотя он и не ссылался на наш с ним последний разговор, манеры его стали более учтивыми.

Вид его по-прежнему выдавал крайнюю степень нервного напряжения. Время от времени он вздрагивал, украдкой оглядывался вокруг, бросал направо и налево пронзительные испуганные взгляды. Я надеялся, что его дочь была права, называя пятое октября поворотным пунктом для его недуга, ибо, когда я видел горящие глаза и трясущиеся руки генерала, для меня было очевидно, что этот человек не сможет долго протянуть, постоянно находясь в таком нервном напряжении.

При осмотре ограды я обнаружил, что генерал надежно закрепил расшатанные доски, тем самым лишив нас возможности встречаться на прежнем месте, и сколько я ни кружил вдоль забора, я так и не смог найти другой бреши, сквозь которую можно было бы проникнуть внутрь поместья.

Там и сям в ограде были оставлены небольшие щели, и я мог бросить взгляд украдкой на Клумбер-холл. Однажды я увидел грубоватого вида человека средних лет, стоящего у окна нижнего этажа, и предположил, что это Израэль Стейкс, кучер. Однако не было видно никаких признаков присутствия в доме Габриелы или Мордаунта, и это обстоятельство встревожило меня. Я был убежден, что они нашли бы какой-нибудь способ связаться со мной и моей сестрой, если только не оказались бы заключены под стражу. Мои страхи всё более обострялись по мере того, как один день сменял другой, а от наших друзей по-прежнему не было никаких известий.

Однажды утром – это было уже второе октября, – я решил прогуляться по направлению к Клумбер-холлу в надежде, что мне наконец-то посчастливится получить какую-нибудь весточку от моей возлюбленной, и заметил человека, взгромоздившегося на большой валун в стороне от дороги.

Когда я подошел к нему поближе, то увидел, что это незнакомый мне человек, и, судя по его грязному платью и неопрятному внешнему виду, пришел он издалека. На коленях у него лежал большой ломоть хлеба, в руке был складной нож, но он, по-видимому, только что закончил завтракать, так как смел крошки с колен и поднялся на ноги при моем приближении.

Питая уважение к тяжелому весу этого малого, а также учитывая то, что он по-прежнему держит в руке свое орудие, я решил держаться противоположной стороны дороги, ибо знал, что нужда и лишения способны довести человека до крайней степени отчаяния, и осознавал, что золотая цепочка, поблескивающая на моем жилете, может оказаться слишком сильным искушением для такого человека, да еще на столь безлюдном участке дороги. Мои опасения еще более укрепились, когда я увидел, что он выскочил на середину дороги и преградил мне путь.

– Ну-ну, старина, – заговорил я, пытаясь сразить его своей непринужденностью, каковой на самом деле вовсе не чувствовал, – я могу вам чем-то помочь?

У этого малого было обветренное лицо цвета красного дерева, с глубоким шрамом, идущим от уголка рта до самого уха, отнюдь не украшавшим его внешность. Седеющие волосы, дюжая фигура, меховая шапка, сдвинутая набекрень, что придавало его наружности по-военному залихватский вид, – в целом он вполне смахивал на представителя одного из самых опасных видов бродяг, с какими мне когда-либо приходилось сталкиваться.

Вместо ответа на мой вопрос он пристально разглядывал меня в молчании своими угрюмыми глазами, в разрезе которых было что-то восточное, а затем сложил свой нож. Нож издал при этом громкий протестующий лязг.

– Вы не судья, – сказал бродяга. – Слишком молоды для этого, как я полагаю. Они упекли меня в тюрьму в Пейсли, они упекли меня в тюрьму и в Уигтауне, но разрази меня гром, если всякого, кто приложил к этому лапу, я не заставлю припомнить капрала Руфуса Смита! Эта ваша проклятая страна, где человеку не дают нормально трудиться, и сажают за решетку только потому, что у него нет видимых средств к существованию!

– Мне горько видеть старого солдата в таком печальном положении, – сказал я. – В каких войсках вы служили?

– В восьмом дивизионе Королевской конной артиллерии. Чума возьми поземельный налог, военную службу и всё, что с этим связано! Вот я уже и на пороге своего шестидесятилетия с этой нищенской пенсией тридцать восемь фунтов и десять шиллингов в год, которой не хватает даже на пиво и табачок!

– На вашем месте я был бы рад и тридцати восьми фунтам в год, ведь это такая прекрасная поддержка в ваши преклонные годы, – заметил я.

– Были бы рады, неужто? – с издевкой отозвался он, наклоняясь вперед до тех пор, пока его обветренное лицо не оказалось на расстоянии фута от моего собственного. – Во сколько, интересно знать, вы оцените этот шрам от удара кривой индийской сабли? А то, что я передвигаюсь со скрипом, грохоча, подобно мешку, набитому игральными костями, да еще и изрешеченному пулями вдобавок, – по-вашему, это пустяки? А печень, которая что твоя губка, а малярия, дающая о себе знать всякий раз, когда ветер дует с востока, – какова рыночная стоимость всего этого? Вы бы избрали такой жребий ради каких-то жалких сорока фунтов в год, – что, избрали бы?

– В этой части страны живет бедный народ, – ответил я. – Здесь вы можете сойти за человека обеспеченного.

– Здесь живет глупый народ, и вкусы у него дурацкие, – заявил капрал, вынимая из кармана черную трубку и принимаясь набивать ее табаком. – Я знаю, что такое достойная жизнь, и, черт возьми, если уж в моем кармане завелся шиллинг, я потрачу его так, чтобы было что вспомнить! Я сражался за мою страну, а моя страна плевать на меня хотела. Я желал бы отправиться в Россию, уж извиняйте! Я бы показал им, как пересечь Гималаи так, что и афганцы, и британцы только рты разинут от изумления, будучи не в силах воспрепятствовать этому переходу. Как вы думаете, сколько заплатят за этот секрет в Санкт-Петербурге, а, мистер?

– Мне стыдно слушать, как старый солдат говорит такое, пусть даже и в шутку, – сурово ответил я.

– В шутку, вот как! – вскричал он, присовокупив к этому страшное ругательство. – Да я бы сделал это еще много лет назад, если бы русские не вышли из игры. Скобелев был лучшим в своем роде, но он уже умер. Однако это всё тут ни при чем. Я хотел бы узнать у вас, слышали ли вы хоть что-нибудь о человеке, именующем себя Хэзерстоуном, и также известном как полковник сорок первого Бенгальского пехотного полка? В Уигтауне мне сказали, что он живет где-то в этих местах.

– Он живет вон в том огромном доме, – ответил я, указывая на Клумбер-холл. – Пройдите чуть дальше по этой дороге, и вы увидите главные ворота, только генерал не очень-то жалует посетителей.

Последняя фраза ускользнула от ушей капрала Руфуса Смита; стоило мне махнуть рукой в сторону главных ворот, как он тут же сорвался с места и припустил в указанном направлении.

Его способ передвижения был самым оригинальным из всех, что мне когда-либо приходилось видеть, ибо, сделав полдюжины шагов, он умудрялся поставить правую стопу на землю лишь единожды и с явным затруднением, в то время как другая его конечность совершала невероятные по силе толчки, что позволяло ему передвигаться с изумительной скоростью.

Я был так поражен увиденным, что стоял на дороге и глазел на гротескную фигуру. Вдруг меня осенило, что встреча этого несдержанного на язык человека с раздражительным и вспыльчивым генералом может иметь серьезные последствия. И я тотчас же поспешил за ним следом, а он всё несся, пританцовывая, похожий на большую неуклюжую птицу, так что я догнал его лишь у главных ворот. Капрал стоял, вцепившись руками в железную решетку и всматривался вдаль. На расстоянии можно было различить темный экипаж, стоявший на подъездной аллее.

– Этот хитрый старый шакал, – проговорил капрал, оглянувшись на меня и мотнув головой в направлении Клумбер-холла. – Хитрая старая собака. Это его бунгало вон там, среди деревьев?

– Это его дом, – ответил я, – но я бы советовал вам перейти на более цивилизованный язык, если вы намереваетесь говорить с генералом. Он не потерпит всяких глупостей.

– Здесь вы правы. Он всегда был крепким орешком. Но не он ли это идет сюда по подъездной аллее?

Я взглянул в указанном направлении и убедился, что то действительно был генерал, либо увидевший нас, либо привлеченный нашими голосами, и теперь спешивший сюда. По мере приближения он то и дело останавливался и пытался разглядеть нас сквозь протянувшиеся от деревьев длинные тени, и как будто не мог окончательно определиться, стоит подходить или нет.

– Он производит разведку! – прошептал мой спутник, издав хриплый довольный смешок. – Он боится… и я знаю, чего он боится. Он не позволит заманить себя в ловушку, старый жук! Всё время настороже, точно муха, уж будьте уверены!

Затем мой собеседник внезапно привстал на цыпочки и принялся махать рукой, просунутой через решетку ограды.

– Ну идите же сюда, мой доблестный командир! – закричал он во всю мощь своих легких. – Идите же! На горизонте чисто, врагов не видать!

Это фамильярное обращение произвело на генерала успокаивающее действие, ибо он направился прямо к нам. Судя по краске, залившей его лицо, гнев его достиг критической отметки.

– Что такое, это вы здесь, мистер Уэст? – сказал он, разглядев меня. – Что вам нужно, и почему вы привели с собой этого малого?

– Я не приводил его с собой, сэр, – ответил я, придя в негодование при мысли о том, что должен нести ответственность за присутствие рядом с собой этого бродяги с сомнительной репутацией. – Я обнаружил его здесь, на дороге, а поскольку он намеревался направиться к вам, я показал ему, как к вам пройти. Я и сам о нем ничего не знаю.

– Ну, так что вам от меня угодно? – сурово осведомился генерал, обращаясь к моему спутнику.

– С вашего позволения, сэр, – жалобным голосом заговорил бывший капрал и прикоснулся к своей шапке из кротового меха смиренным жестом, являвшим собой разительный контраст с его прежней грубовато-независимой манерой держаться. – Я старый артиллерист, посвятивший жизнь службе у Ее Величества, сэр, и я столько о вас слышал, когда еще был в Индии, что подумал: быть может, вы возьмете меня в услужение в качестве грума или садовника, или предоставите мне любое другое место, которое окажется у вас вакантным.

– Мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь, старина, – с достоинством ответствовал старый солдат.

– Тогда вы могли бы дать мне немного денег, чтобы поддержать меня, – продолжал раболепствующий нищий. – Вы же не позволите старому товарищу сбиться с пути из-за каких-то нескольких рупий? Я был в отряде Сейла в Ущельях, и я принимал участие во втором взятии Кабула.

Генерал Хэзерстоун обратил на просителя свой пронзительный взгляд, но остался глух к его мольбе.

– Я был вместе с вами в Газни, когда все стены рухнули в результате землетрясения, и когда мы обнаружили сорок тысяч афганцев на расстоянии орудийного выстрела от нас. Расспросите меня об этом эпизоде, и вы убедитесь, что я не лгу. Мы вместе прошли через всё это, когда были молоды, и вот теперь мы состарились, и вы живете в этом прекрасном бунгало, а я умираю от голода на улице. Не очень-то справедливо.

– Вы наглый мошенник, – сказал генерал. – Если бы вы были хорошим солдатом, вам не пришлось бы просить о помощи. Я не дам вам ни фартинга.

– Еще одно словечко, сэр, – вскричал бродяга, ибо генерал собрался уже уходить. – Я был в Терадском ущелье.

От этих слов старый солдат вздрогнул, как от револьверного выстрела.

– Что… что в-вы хотите сказать? – заикаясь, произнес он.

– Я был в Терадском ущелье, сэр, и я знал человека по имени Гхулаб-Шах.

Последнюю часть фразы бродяга прошелестел, понизив тон, и злобная усмешка заиграла на его губах.

Его слова произвели на собеседника необычайное действие. Генерал резко отпрянул от ворот, и его желтоватое лицо побледнело, мгновенно приобретя синевато-серый оттенок. На какое-то время он лишился дара речи.

– Гхулаб-Шах! – наконец выдохнул он. – Кто же вы, если вы знаете Гхулаб-Шаха?

– Присмотритесь-ка хорошенько, – отвечал бродяга. – Зрение у вас уже не такое острое, каким оно было сорок лет назад.

Генерал впился в стоявшего перед ним странствующего нищего долгим пристальным взглядом, и вскоре в этом взгляде зажегся огонек, свидетельствующий об узнавании.

– Господи, спаси нас и помилуй! – вскричал он. – Да это же капрал Руфус Смит!

– Ну наконец-то, – отвечал тот, посмеиваясь про себя. – А я всё думаю, когда же вы меня узнаете, в конце-то концов? Почему бы вам не открыть для начала эти ворота? Неудобно разговаривать через решетку. Уж слишком это напоминает десятиминутные переговоры с заключенными.

Генерал, на чьем лице как нельзя красноречивее отражалось охватившее его возбуждение, принялся снимать запоры; пальцы его нервно дрожали. Узнав капрала Руфуса Смита, он, как мне кажется, испытал облегчение, и всё же всем своим видом выказывал, что отнюдь не считает его присутствие здесь невыразимым счастьем.

– Что же, капрал, – произнес он, как только ворота были открыты, – я часто думал о вас и гадал, живы ли вы еще, но никогда не чаял увидеть вас вновь. Как вы поживали все эти годы?

– Как я поживал? – грубовато отозвался капрал. – Большей частью пьянствовал, вот что я делал. Стоило мне получить деньги, как я тратил их на ликер, поскольку этот последний позволял мне на какое-то время забыться и обрести покой в душе. Когда же я одумался наконец, то отправился бродяжничать, отчасти в надежде добыть денежек на глоток спиртного, отчасти для того, чтобы разыскать вас.

– Вы нас извините, Уэст, мы что-то разговорились о личных делах, – сказал генерал, обращаясь ко мне, ибо я собирался удалиться. – Не уходите. Вы уже кое-что знаете обо всём этом, и однажды можете оказаться вместе с нами в центре событий.

Капрал Руфус Смит уставился на меня с неподдельным изумлением.

– В центре событий вместе с нами?! – воскликнул он. – Но как же он мог в это встрять?..

– По доброй воле, исключительно по доброй воле, – торопливо пояснил генерал, понизив голос. – Он мой сосед, и я заручился его помощью на тот случай, если она мне вдруг понадобится.

Такое объяснение, казалось, еще более усилило и без того немалое недоумение незнакомца.

– Разрази меня гром, можно подумать, будто речь идет об обычной заварушке! – воскликнул он, с явным восхищением разглядывая меня. – В жизни не слыхал ничего подобного!

– А теперь, когда вы разыскали меня, капрал Смит, – продолжал обитатель Клумбер-холла, – чего вы от меня хотите?

– Чего? Да всего. Хочу крышу над головой, хочу новое платье, чтобы его носить, изысканные яства, чтобы их вкушать, и, наконец, бренди, чтобы его пить.

– Ну что ж, я приму вас и сделаю для вас всё, что смогу, – медленно произнес генерал. – Но имейте в виду, Смит, мы должны соблюдать субординацию. Я – генерал, а вы – капрал, я – хозяин, а вы – подчиненный. Не заставляйте меня лишний раз напоминать вам об этом.

Бродяга вытянулся как по струнке и поднял вверх правую руку, развернув ее ладонью вперед в военном салюте.

– Я могу принять вас в качестве садовника, уволив человека, который сейчас занимает эту должность. Что до бренди, то вы будете получать обычный паек, и ничего сверх того. У нас в Клумбер-холле нет горьких пьяниц.

– И что же, вы не принимаете опиум, не пьете бренди, и ничего в этом духе не позволяете себе, сэр? – поинтересовался капрал Руфус Смит.

– Ничего, – твердо ответил генерал.

– Что я могу сказать? Нервы у вас железные, и мужества гораздо больше, чем когда-либо было у меня. Теперь я не удивляюсь, что вам удалось подавить восстание сипаев в 1857 году. Если бы я был принужден ночь за ночью после каждого звона возвращаться к этим кошмарным воспоминаниям, не укрепив предварительно свой дух бокалом спиртного… это давно бы свело меня с ума.

Генерал Хэзерстоун поднял руку в предупредительном жесте, как если бы опасался, что собеседник сболтнет лишнего.

– Я должен поблагодарить вас, мистер Уэст, – произнес он, – за то, что вы показали этому человеку дорогу к моему дому. Я никак не могу допустить, чтобы мой старый товарищ, в каких бы стесненных обстоятельствах тот ни оказался, совсем скатился в пропасть; и если я не откликнулся тотчас же на его требование, так это только потому, что у меня были сомнения, действительно ли он тот, за кого себя выдает. Вы идите по этой дорожке прямо к Клумбер-холлу, капрал, я последую за вами через минуту.

– Бедняга! – продолжал он, наблюдая, как вновь прибывший, прихрамывая, передвигается по подъездной аллее тем способом, который я описал выше. – Он был ранен в ногу, пуля раздробила кость, но этот упрямый глупец не позволил врачу извлечь пулю. Сейчас я вспоминаю, каким он был юным и смышленым солдатом, когда служил в Афганистане. Мы с ним вместе пережили довольно странные приключения, о которых я когда-нибудь поведаю вам, и я, естественно, питаю к нему сочувствие и постараюсь ему помочь. Он вам рассказывал что-нибудь обо мне до того, как я подошел к вам?

– Ни слова, – ответил я.

– О, – произнес генерал с нарочитой небрежностью, но при этом на лице его отразилось явное облегчение, – я подумал, что он, возможно, мог рассказать что-нибудь о старых временах. Ну что ж, я должен идти и присмотреть за ним, а то он перепугает мне всех слуг – не красавец ведь, чего там. До свидания!

Взмахнув на прощанье рукой, старик повернулся и поспешил следом за этим неожиданным прибавлением к его семейству, в то время как я принялся бродить вокруг высокого темного забора, пристально вглядываясь в щели между досками, но так и не обнаружил никаких признаков присутствия Мордаунта или его сестры.

Мой отчет заканчивается на прибытии в Клумбер-холл капрала Руфуса Смита, – это, как показали дальнейшие события, стало началом конца.

Итак, разумно и по порядку я изложил, что привело нас в Уигтауншир; рассказал о прибытии Хэзерстоунов в Клумбер-холл; поведал о череде странных происшествий, которые вначале всего лишь возбудили наше праздное любопытство, а в конце вызвали сильнейший интерес к семье Хэзерстоунов; и коротко остановился на тех обстоятельствах, что связали нас с сестрой более прочными узами с этой семьей. Я думаю, что настал как нельзя более удачный момент, чтобы передать эстафету рассказчика тем, у кого в течение всех этих месяцев была возможность узнать хоть что-нибудь о происходящем в Клумбер-холле, находясь внутри него, – ведь мне приходилось наблюдать за ним только снаружи.

Кучер Израэль Стейкс, как выяснилось, не умеет ни читать, ни писать, но мистер Мэтью Кларк, пресвитерианский священник из Стоуникирка, записал его показания, после чего Стейкс должным образом засвидетельствовал их подлинность, поставив крестик напротив своего имени. Добрый пастор, как я представляю, слегка отшлифовал стиль и слог рассказчика, о чем я слегка сожалею, так как записанный дословно, в первозданном виде, этот рассказ, пусть даже и менее вразумительный, мог быть гораздо более интересным. И всё же он сохранил заметный отпечаток индивидуальности Израэля Стейкса и вполне может считаться точным отчетом о том, что он видел и слышал, находясь на службе у генерала Хэзерстоуна.

Глава 8

Отчет Израэля Стейкса, записанный и засвидетельствованный преподобным Мэтью Кларком, пресвитерианским священником из Стоуникирка, Уигтауншир

Мастер Фотергилл и священник сказали мне так: я должен поведать всё, что я знаю о генерале Хэзерстоуне и его домашних, но при этом мне не следует много распространяться о самом себе, поскольку для читателей ни я, ни мои дела не представляют ровно никакого интереса. Я не уверен, что это так и есть, ибо семья Стейксов известна и уважаема по обе стороны шотландской границы, и очень многим в Нишдейле и Аннандейле было бы приятно узнать новости о сыне Арчи Стейкса из Эккльфехана.

Однако я сделаю то, о чем меня просят, ради мистера Уэста в надежде, что он не забудет обо мне, если мне доведется попросить его об услуге[11]. Сам я писать не умею, потому что мой отец вместо того, чтобы отправить сына в школу, посылал меня пугать ворон. Но, с другой стороны, он привил мне принципы истинной святой церкви, и за это я воздаю хвалу господу нашему богу!

В мае прошлого года, числа двенадцатого, на улице ко мне подошел агент по недвижимости мистер Мак-Нейл и спросил, не хочу ли я получить место кучера и садовника. Так уж вышло, что в то время я как раз подыскивал что-то в этом роде, но я не торопился сообщать об этом агенту и старался ничем не выдать своего интереса.

– Вы вольны принять или отклонить это предложение, – продолжал хитрый лис. – Это хорошее место, многие были бы счастливы заполучить его. Если пожелаете, можете завтра в два часа пополудни зайти в мою контору и задать ваши вопросы самому джентльмену.

Вот и всё, что мне удалось у него выведать. Он был человеком скрытным и склонным торговаться до последнего, что едва ли послужит ему во благо в следующей жизни, ибо земное добро, накопленное нами на этом свете, не представляет никакой ценности в мире ином. Когда придет день страшного суда, по левую руку от престола будет толпиться целая тьма агентов по недвижимости, и я не слишком удивлюсь, если обнаружу среди них и мистера Мак-Нейла.

Итак, на следующий день я поднялся в его контору, где обнаружил самого агента и высокого худого человека строгого вида с седыми волосами и лицом темным и сморщенным, как грецкий орех. Он взглянул на меня сурово, сверкнув своими горящими, будто два уголька, глазами, а затем заговорил.

– Вы родились в этих краях, насколько я понимаю? – спросил он у меня.

– Да, – ответил я, – и никогда не покидал родные места.

– Ни разу не были за пределами Шотландии? – поинтересовался он.

– Только дважды ездил на ярмарку в Карлайл, – уточнил я, поскольку не люблю лгать, а кроме того, агент был осведомлен об этой моей поездке, ибо я по его поручению приобрел там двух бычков для Друмлехской фермы.

– От мистера Мак-Нейла я узнал, – продолжал генерал Хэзерстоун (а это был он собственной персоной), – что вы не умеете писать.

– Не умею, – подтвердил я.

– И читать не умеете?

– Да, – сказал я.

– Мне кажется, – молвил он, повернувшись к агенту, – что это именно тот человек, который мне нужен. В нынешнее время слуги невероятно избалованы, – продолжал он. – Кичатся своим образованием. У меня нет сомнений, Стейкс, что вы мне вполне подходите. Вы будете получать три фунта в месяц, не считая пропитания, но я сохраняю за собой право рассчитать вас в любое время, выделив двадцать четыре часа на сборы. Вас это устраивает?

– Условия разительно отличаются от моего прежнего места работы, – проговорил я, изображая недовольство.

И в этих словах заключалась истинная правда, ибо старый фермер Скотт платил мне лишь один фунт в месяц, да кормил овсянкой дважды в день.

– Хорошо, хорошо, – сказал генерал, – возможно, мы повысим вам жалованье, если нас устроит всё остальное. Вот вам шиллинг, – мистер Мак-Нейл сказал мне, что здесь их принято раздавать направо и налево, – и я буду ждать вас в Клумбер-холле в понедельник.

В понедельник я отправился в Клумбер-холл. Что это был за дом! Невероятно огромный, с сотней окон, если не больше, а внутри было достаточно места, чтобы там могла укрыться половина прихода.

Что касается садоводства, то здесь вообще-то не было сада, за которым я мог бы ухаживать. Неделя проходила за неделей, а лошадь ни разу не покидала конюшню. И всё же мне и без этого хватало работы, поскольку требовалось возвести высокий забор вокруг поместья, а кроме того, я выполнял различные мелкие поручения – чистил ножи, полировал обувь и тому подобное, – в общем, занимался делами, более приличествующими престарелой клуше, нежели мужчине в самом расцвете сил.

Кроме меня, на кухне были еще двое слуг – кухарка Элиза и горничная Мэри, – обе несчастные, заблудшие овечки, погубившие свою душу в суетном Лондоне, поглощенные мирскими утехами и мало заботящиеся о спасении души.

Я не слишком много общался с ними, ибо это были простые женщины, плохо понимающие английский язык, и к тому же, как я уже сказал, о своей душе они беспокоились едва ли больше, чем жабы на болоте. Когда кухарка заявила, что она невысокого мнения о Джоне Ноксе, и что она и шести пенсов не заплатила бы за то, чтобы услышать проповедь мистера Дональда Мак-Сноу, исповедующего истинную веру, я счел за лучшее предоставить ее высшему судии.

Семья генерала состояла из четырех человек: сам генерал, миледи, мистер Мордаунт и мисс Габриела, и мне не потребовалось много времени, чтобы понять: что-то с ними со всеми не так. Миледи была худа и бледна, как призрак, и я не раз замечал, что она украдкой плачет и терзается, будучи наедине с собой. Я наблюдал, как она бродит по лесу туда-сюда, думая, что ее никто не видит, и в отчаянии заламывает руки, точно умалишенная.

И юный джентльмен, и его сестра, – оба они, казалось, имеют какую-то тяжесть на душе, а у генерала дела были совсем плохи, ибо если остальным домашним время от времени становилось лучше, генерал всегда был один и тот же, с лицом, суровым, угнетенным и отчаянным, будто у преступника, который чувствует, как петля сжимается вокруг его шеи.

Я спрашивал у двух грешниц на кухне, знают ли они, что такое творится с этой семьей, но кухарка отвечала, что она не уполномочена вмешиваться в дела господ, и всё, что от нее требуется, – это выполнять свою работу, за которую она получает жалованье, – а больше ничего. Несчастные, беспомощные создания, обе эти женщины, они даже не могли дать корректный ответ на вежливо заданный вопрос, хотя, находясь в хорошем расположении духа, вполне были способны трещать без передышки, как две сороки!

Между тем недели складывались в месяцы, а дела в Холле шли всё хуже и хуже, и никакого улучшения не предвиделось. Генерал становился всё более нервным, а хозяйка день за днем всё более погружалась в меланхолию. И всё же между ними ни разу не вспыхивало ни ссор, ни перебранок, – знаю об этом, поскольку когда они утром завтракали вместе в столовой, я частенько находился у самого окна, подрезая розовый куст, и поневоле слышал большую часть их разговора, хотя и не имел никакого желания подслушивать.

Пока с ними вместе находились молодые люди, они говорили мало, но стоило тем уйти, как начинался разговор, из которого я уловил, что над ними нависло некое тягостное испытание, какое-то жуткое проклятье, однако из их слов я так и не смог вынести заключение, чего именно они так боятся.

Я слышал, как генерал сказал однажды, что он не боится смерти, да и любой опасности, с которой он мог бы встретиться лицом к лицу, но что это долгое, изнуряющее ожидание и неопределенность отнимают у него все силы и лишают мужества. Тогда миледи принялась его утешать и сказала, что, быть может, всё не так плохо, как он думает, и что случится это, возможно, еще не скоро, – но ее ободряющие речи явно пропали впустую.

Что касается молодых людей, то я прекрасно знал, что они не сидели безвылазно в поместье, а использовали малейшую возможность, чтобы улизнуть к мистеру Фотергиллу Уэсту в Брэнксом. Генерал был слишком уж поглощен своими собственными заботами и ничего не замечал, а мне, в свою очередь, казалось, что в обязанности кучера, равно как и в обязанности садовника, не входит пригляд за молодыми барчуками. К тому же, известно ведь, что запретить мальчугану и девчурке делать что-либо, – это самый лучший способ пробудить в них стремление сделать именно это. Данное свойство человеческой натуры еще сам господь бог обнаружил в людях, обитающих в раю, а народ в Эдеме не слишком отличается от народа в Уигтауне.

Вот почему я не говорил генералу об этих отлучках, но в своем отчете я считаю необходимым об этом упомянуть.

Генерал не делил с женой одну комнату, а спал в отдельной спальне, расположенной в самом конце дома, максимально удаленной от всех остальных помещений. Уходя, он всегда запирал ее, и никому никогда не разрешалось туда входить. Он готов был сам стелить и заправлять постель и умываться, только бы не допустить, чтобы кто-то из нас ступил в коридор, ведущий в его комнату.

Ночью он обходил весь дом, а поскольку лампы висели во всех помещениях, в каждом углу, то в доме не было ни одного темного уголка.

Частенько, находясь в своей каморке на чердаке, я слышал шаги генерала, снующего взад-вперед по коридору и поднимающегося вверх-вниз по лестнице, и продолжалось это с полуночи и до самых петухов. До чего же это было утомительно – лежать, прислушиваясь к генеральскому топоту и гадать: то ли хозяин чистой воды помешанный, то ли, будучи в Индии, он приобщился ко всяким языческим идолопоклонническим штучкам, а теперь совесть гложет и терзает его, подобно червю. Я бы посоветовал ему поговорить со святым Дональдом Мак-Сноу, но это могло оказаться ошибкой, а генерал был не таковский человек, чтобы спустить своему ближнему любой просчет.

Однажды, когда я работал в саду над травяным бордюром, он подошел ко мне и спросил вот что:

– Вам когда-либо приходилось стрелять из пистолета, Израэль?

– Боже избави! – воскликнул я. – Чтобы я взял что-либо подобное в руки хоть раз в своей жизни!

– Тогда сейчас учиться уже поздно, – сказал он. – Но для каждого свое оружие. Ручаюсь, вам лучше всего подошла бы хорошая дубина из дикой яблони! Как ловко вы бы с ней управились!

– Да, ловко, – весело ответил я, – как и любой парень в наших краях.

– Этот дом расположен в уединенном месте, – продолжал он, – и нам здесь могут досаждать всякие мошенники. Лучше быть готовыми ко всему. Я, вы и мой сын Мордаунт, а также мистер Фотергилл Уэст, который придет тотчас же, если будет в том нужда, должны в случае чего суметь смело взглянуть опасности в лицо и дать достойный отпор… что вы думаете об этом?

– Спору нет, сэр, – сказал я, – быть охотником гораздо лучше, нежели быть добычей, но… если бы вы еще подняли мне жалованье на фунт в месяц, я бы не стал увиливать от ответственности.

– Не будем ссориться из-за таких пустяков, – сказал генерал, и согласился добавить мне двенадцать фунтов в год так легко, как будто речь шла о каких-то полупенсовиках. Дьявол ввел меня во искушение, но в то время мне даже и в голову не пришло, что деньги, расточаемые с такой легкостью, уж наверное были нажиты не слишком честным способом.

По натуре своей я никогда не был особо любопытным, любящим совать свой нос в чужие дела человеком, но ум мой будоражила загадка ночных прогулок генерала, и я всё думал, почему же это сон бежит его глаз.

Так вот, однажды я вытирал пыль со стен коридоров, и внезапно мой взгляд упал на огромную груду занавесок, старых ковров и тому подобных вещей, сваленных друг на друга как попало в углу, неподалеку от двери комнаты генерала. Осененный неожиданной мыслью, я сказал себе: «Израэль, мальчик мой, что мешает тебе спрятаться здесь нынче же ночью и поглядеть на старика в час, когда он шастает по дому, подобно призраку?»

Чем больше я размышлял об этом, тем более простым и осуществимым казался этот план, и в конце концов я решил безотлагательно претворить его в жизнь.

С наступлением сумерек я пожаловался женщинам на кухне на сильную зубную боль и поднялся в свою комнату раньше, чем обычно. Я прекрасно знал, исходя из опыта, что никто меня беспокоить не станет, так что я подождал немного, пока в доме не воцарилась тишина, а затем, сбросив ботинки, спустился по лестнице и направился прямиком к груде старой одежды. Вот я уже притаился в своем укрытии, одним глазком выглядывая в щелочку, получившуюся благодаря дырке в огромном потертом ковре.

Здесь я и ждал, сидя тихо, как мышь, до тех пор, пока генерал не прошел мимо меня в свою комнату, и всё стихло.

Боже мой! Я не согласился бы снова пройти через всё это даже за все деньги Объединенного банка в Дамфрисе! И сейчас еще, когда я вспоминаю об этом, мурашки ползут у меня по спине.

Ужасно тягостно было лежать вот так в томительном ожидании, в этой мертвой тишине, нарушаемой лишь монотонным тиканьем старинных часов, находящихся где-то в другом конце коридора.

Я пытался оглядеть коридор и так, и этак, но мне всё время казалось, что нечто приближается сюда именно с той стороны коридора, которую я никак не мог увидеть в данном ракурсе. Лоб мой покрылся холодной испариной, сердце колотилось так бешено, что успевало сделать два удара за один промежуток между тиканьем часов, а более всего я боялся, что пыль от старых занавесок и других вещей забьется мне в легкие, и это приведет к тому, что я громко раскашляюсь в самый неподходящий момент.

Боже милостивый! Я просто диву даюсь, как это мои волосы не поседели после того, что мне довелось пережить в ту ночь. Я бы не решился пережить это во второй раз даже ради должности мэра Глазго.

Было где-то около двух часов утра, а может быть, даже немного больше, и я уже начал подумывать, что так ничего и не увижу, – и ничуть об этом не сожалел, – когда ухо мое уловило резкий, отчетливый звук, разрушивший ночное безмолвие.

Меня уже не раз просили описать этот звук, но я всегда находил, что дать о нем хоть какое-то представление не так-то просто, ибо он был не похож ни на один из звуков, когда-либо слышанных мною в жизни. Это был резкий дребезжащий звук, подобный тому звону, который раздается, когда чокаются два бокала для вина, но этот звук был гораздо громче и сильнее, и содержал в себе какой-то странный плеск, – такой звук издает дождевая капля, падающая в графин для воды.

В ужасе я приподнялся, выбираясь из-под ковров, и хорошенько прислушался, точно заяц в кустах. Теперь всё было тихо, как и прежде, если не считать нудного тиканья часов в отдалении.

Внезапно странный звон повторился вновь, в этот раз еще более чистый, пронзительный и резкий, и тут уж его услыхал сам генерал, ибо до меня донесся его стон, – недовольный стон уставшего человека, разбуженного среди ночи.

Я услышал шорох и шелест, – такие звуки мог бы произвести встающий с постели и одевающийся человек, – а вслед за этим раздались гулкие шаги, словно генерал принялся ходить взад-вперед по комнате.

Ну и ну! Не выдержав этого напряженного ожидания, я вновь нырнул в складки ковров, зарываясь поглубже. Там я и лежал, всеми фибрами души трепеща от ужаса, твердя про себя молитвы – все, какие я только знал, – и приникнув к благословенной дырке, сквозь которую я мог видеть, что творится снаружи. Я лежал, не сводя взгляда с двери, ведущей в комнату генерала.

Но вот наконец я услышал скрип поворачиваемой дверной ручки, и дверь медленно распахнулась. Комнату заливал яркий свет, и я мельком увидел нечто, что можно было принять за целую вереницу сабель, развешанных вдоль стены, но тут генерал вышел и запер за собой дверь. На нем был халат, на голове – красная восточная феска, а на ногах – пара туфель без каблуков с загнутыми кверху носами.

На мгновение мне в голову закралось подозрение, что генерал, возможно, ходит во сне, но стоило ему шагнуть вперед и приблизиться ко мне, как я заметил отблеск света в его глазах, а черты его лица были искажены, словно у человека, пребывающего в смертельной тревоге. Сказать по совести, меня и сейчас бросает в озноб, стоит мне вспомнить это желтое лицо и эту высокую фигуру, величественно и безмолвно бредущую по длинному, пустому коридору.

Я лежал, затаив дыхание, и пристально наблюдал за ним, а он подходил всё ближе к тому месту, где я прятался, как вдруг – ох, сердце чуть было не оборвалось! – тишину прорезал этот звук – тинг! – такой громкий и пронзительный, раздавшийся на расстоянии ярда от меня и переходящий в оглушительный звон и лязг.

Не могу объяснить, что это был за звук, и откуда он взялся. Быть может, источником шума был сам генерал, но как именно он произвел такой шум, я затрудняюсь сказать, ведь обе его руки, покамест он направлялся ко мне, были опущены. Определенно, звук шел в том же направлении, в котором двигался генерал, но мне показалось, что звук идет при этом откуда-то сверху. Впрочем, это был такой тонкий, резкий, пронзительный и сверхъестественно жуткий звук, что было очень трудно определить, откуда он идет.

Генерал запрокинул голову, но продолжил свой путь, и вскоре скрылся из виду. Я же, не теряя времени даром, выбрался из укрытия и со всех ног помчался в свою комнату, и никакая дьявольская сила не заставила бы меня высунуть нос наружу в эту ночь! Ведьмы могли устроить шабаш прямо под моим окном, но я ни за какие сокровища мира не вылез бы из своей постели, чтобы взглянуть на них!

Ни одной живой душе я и словечком не обмолвился о том, что видел, но про себя твердо решил, что не останусь долее в Клумбер-холле, хватит с меня. Четыре фунта в месяц – хорошее жалованье, что и говорить, но его явно недостаточно, чтобы возместить потерянный покой в душе, а уж тем более возместить потерю самой души, ибо, если сам дьявол начинает на вас охотиться, невозможно предугадать, какие ловушки он собирается расставить, и чего именно следует остерегаться. Хотя и говорят, что бог сильнее дьявола, лучше всё же не подвергать себя риску лишний раз.

Мне стало совершенно ясно, что и над генералом, и над его домом тяготеет какое-то проклятье, и было похоже на то, что он это проклятье вполне заслуживает. Он – да, но никак не праведный пресвитерианец, который никогда не сворачивал со своей тернистой стези.

Душа моя печалилась о юной мисс Габриеле, ибо она была такая милая и прехорошенькая, но я чувствовал, что мой долг прежде всего позаботиться о себе и, подобно Лоту, отряхнуть с ног своих прах нечестивых городов долины.

Этот ужасный лязгающий звук по-прежнему звенел у меня в ушах, став навязчивым воспоминанием, и я уже не мог в одиночестве бродить по пустынным коридорам и переходам особняка, ибо боялся, что вновь услышу его. Я только и ждал подходящего случая, чтобы объявить генералу о своем уходе и затем вернуться в мир добрых христиан, поселившись где-нибудь под сенью истинной церкви.

Но всё произошло с точностью до наоборот: не я сказал решающее слово, его произнес сам генерал.

В один из дней в начале октября я вышел из конюшни, где только что исполнил свои ежедневные обязанности, задав лошади овса. И тут я увидел здоровенного мужика, по виду неотесанного деревенщину, который стремительно двигался по подъездной аллее, сильно припадая на одну ногу. Он больше походил на огромную ворону с подбитой лапой, нежели на человека.

Едва заметив его, я подумал, что это и есть один из тех мошенников, о которых говорил хозяин, и, не раздумывая более, я схватил палку с намерением стукнуть ею бродягу по голове. Но он увидел, что я приближаюсь к нему, и, вероятно, в моем взгляде прочитал мое намерение, а может быть, догадался о нем, заметив палку у меня в руке, – не знаю, да только он вдруг вытащил из кармана длинный нож и поклялся страшной клятвой, что если я сейчас же не замру на месте, то он убьет меня.

О господи! Одних слов этого молодчика было довольно, чтобы волосы встали дыбом у меня на голове. Я просто диву даюсь, как это он не упал замертво, пораженный карой небесной, едва успел произнести такие жуткие ругательства и богохульства.

Мы по-прежнему стояли друг напротив друга – он с ножом, а я с палкой, – когда генерал, выйдя на подъездную аллею, обнаружил нас. К моему изумлению, он заговорил с незнакомцем так, словно они были давным-давно знакомы.

– Уберите нож в карман, капрал, – сказал он. – От страха у вас, похоже, помутился разум.

– Провалиться мне! – воскликнул тот. – Вряд ли моему разуму пошло бы на пользу, если бы меня ахнули по голове этой здоровенной дубиной, – а так и было бы, не вытащи я вовремя свой кинжал. Вы не должны держать в доме таких старых дикарей.

Хозяин нахмурился и сердито взглянул на незнакомца, как будто выражая недовольство по поводу советов, идущих от столь сомнительного источника. Затем он повернулся ко мне…

– С сегодняшнего дня ваши услуги мне более не требуются, Израэль, – сказал он. – Вы были добрым слугой, мне не в чем упрекнуть вас, но возникли обстоятельства, которые вынуждают меня изменить планы.

– Очень хорошо, сэр, – отозвался я.

– Вы можете уйти нынче же вечером, – продолжал он. – И, поскольку вы не получили предварительного уведомления, я выплачу вам жалованье за месяц вперед.

С этими словами он повернулся, намереваясь пройти в дом, а человек, которого он называл капралом, последовал за ним, и с тех пор я больше никогда не видел ни того, ни другого. Мое жалованье было передано мне в конверте. Я сказал несколько слов на прощанье кухарке и горничной, намекнув им, что грядет день страшного суда, и разъяснив, что есть сокровища гораздо более ценные, нежели земные богатства, а затем навеки отряхнул прах Клумбер-холла с ног своих.

Мистер Фотергилл Уэст говорил вроде, будто я не должен распространяться о том, что происходило после, а должен изложить только то, что видел собственными глазами. Несомненно, у него есть на то свои причины, и я далек от того, чтобы подвергать сомнению обоснованность его предостережений, однако я добавлю к вышесказанному вот еще что: дальнейшее развитие событий нисколько не удивило меня. Произошло в точности то самое, чего я и ожидал, и об этом я сказал даже самому мистеру Мак-Сноу.

Вот я и рассказал всё, что знаю, и мне нечего добавить к моему рассказу, равно как нечего и убавить. Я бесконечно благодарен мистеру Мэтью Кларку за то, что он записал мой отчет, и если у кого-нибудь возникнет желание узнать что-то еще об этом деле, то меня можно найти в Эккльфехане, где я хорошо известен и всеми уважаем, а кроме того, мистер Мак-Нейл, агент по недвижимости из Уигтауна, всегда может сказать, где меня искать.

Глава 9

Рассказ Джона Истерлинга, доктора медицины из Эдинбурга

Коль скоро я привел здесь отчет Израэля Стейкса in extenso[12], я приложу к нему также краткие заметки, написанные доктором Истерлингом, ныне практикующим в Странраре. Это правда, что доктор побывал в стенах Клумбер-холла лишь единожды за всё то время, что там проживал генерал Хэзерстоун, но кое-какие обстоятельства, сопутствовавшие этому визиту, делают его необычайно важным звеном в цепи событий, и это снимает вопрос о том, представлять или нет данные заметки вниманию читателя.

Доктору удалось выкроить время и между вызовами своей оживленной сельской практики бегло записать свои воспоминания, а мне остается только присоединить их к остальным отчетам, что я и делаю.

Мне доставило невыразимое удовольствие снабдить мистера Фотергилла Уэста сведениями о своем единственном визите в Клумбер-холл, и это не только в силу уважения, которым я проникся по отношению к этому джентльмену с тех самых пор, как он поселился в Брэнксоме, но также и благодаря моему убеждению, что факты в деле генерала Хэзерстоуна имеют весьма необычный и своеобразный характер, и потому чрезвычайно важно представить их общественности в наиболее точном, соответствующем действительности изложении.

В начале сентября прошлого года я получил записку от миссис Хэзерстоун из Клумбер-холла, в которой она просила меня нанести профессиональный визит ее мужу. Его здоровье, писала она, последнее время находится в крайне плачевном состоянии.

Мне уже доводилось слышать кое-что о Хэзерстоунах и о том странном уединении, в котором они жили, так что мне предоставлялась прекрасная возможность свести с ними более близкое знакомство, и потому я, не мешкая, согласился удовлетворить просьбу миссис Хэзерстоун.

Я знал Клумбер-холл еще в прежние дни, когда в нем жил мистер Мак-Витти, и потому я пришел в изумление, подъехав к главным воротам поместья и увидев все те изменения, что произошли там за это время.

Сами ворота, некогда стоявшие гостеприимно распахнутыми, ныне были наглухо заперты, и высокий деревянный забор, утыканный по верху гвоздями, окружал поместье со всех сторон. Подъездная аллея была усыпана прошлогодней листвой и имела весьма заброшенный вид. Везде царила гнетущая атмосфера запущенности и упадка.

Мне пришлось постучать дважды, прежде чем служанка отворила дверь. Через темный холл она провела меня в маленькую комнату, где сидела изможденная пожилая дама, которая представилась мне как миссис Хэзерстоун. С ее бледным лицом, седыми волосами, печальными бесцветными глазами, она как нельзя более гармонично вписывалась в свое меланхоличное окружение.

– Вы застали нас в тяжелом положении, доктор, – произнесла она спокойным светским тоном. – Мой бедный супруг весьма и весьма обеспокоен. Мы приехали в эту часть страны в надежде, что укрепляющий свежий воздух и спокойная, размеренная жизнь произведут на него благотворное действие. Однако его состояние вместо того, чтобы улучшиться, кажется, стало еще хуже, и нынче утром у него началась сильная лихорадка с предрасположенностью к горячечному бреду. Мы с детьми были так перепуганы, что незамедлительно послали за вами. Пойдемте, я провожу вас в спальню супруга.

И она повела меня по запутанному лабиринту коридоров в комнату больного, расположенную в крайнем крыле здания.

Это оказалась скудно обставленная комната, похожая на нежилую, в которой не было даже ковров. Из мебели здесь я увидел лишь низенькую кровать, походный стул и простой рабочий стол, на котором в великом множестве были разбросаны книги и бумаги. В центре этого стола возвышался огромный предмет неопределенных очертаний, укрытый полотняной простыней.

На всех стенах и углах комнаты была развешана самая изысканная и разнообразнейшая коллекция, состоящая главным образом из холодного оружия. Некоторые экземпляры были из тех, что повсеместно используются в Британской армии, в числе же прочих были ятаганы, кривые индийские сабли, секиры и множество других образчиков оружейного дела на Востоке. Многие из них были богато изукрашены, с инкрустированными ножнами, с рукоятками, в которых поблескивали драгоценные каменья, так что бросался в глаза разительный контраст между простотой убранства самой комнаты и изобилием сверкающих украшений на стенах ее.

У меня, однако, было не так много времени на то, чтобы созерцать коллекцию генерала, поскольку сам генерал лежал передо мной на кушетке и, несомненно, остро нуждался в моих услугах.

Он лежал, наполовину отвернувшись от нас, тяжело дыша, и, по всей видимости, даже не подозревал о нашем присутствии. Его блестящие глаза, пристально уставившееся в пространство, и яркий, лихорадочный румянец на щеках свидетельствовали, что лихорадка достигла своей крайней стадии.

Я подошел к кровати и, склонившись над больным, нащупал его пульс, как вдруг он вскочил, принял сидячее положение и в бешенстве набросился на меня с кулаками. Мне никогда прежде не доводилось видеть такого глубокого ужаса, столь ясно написанного на человеческом лице, – на лице, которое ныне взирало на меня с самым свирепым выражением.

– Гнусная собака! – возопил он. – Пусти, пусти, говорят тебе! Руки прочь от меня! Моя жизнь разрушена, разве этого не довольно? Когда же всё это кончится? Сколько мне еще мучиться?

– Тише, дорогой, тише, – успокаивающим голосом проговорила его супруга, приложив свою прохладную руку к разгоряченному лбу генерала. – Это доктор Истерлинг из Странрара. Он не причинит тебе зла; наоборот, он пришел, чтобы тебе помочь.

Генерал устало откинулся на подушки, и, видя, как изменилось выражение его лица, я понял, что бред прекратился, и больной понимает, что ему говорят.

Я поставил ему градусник и измерил пульс. Я насчитал 120 ударов в минуту, а его температура повысилась до 104 градусов[13]. Очевидно, это был типичный случай перемежающейся лихорадки, обыкновенно досаждающей людям, которые большую часть жизни провели в тропиках.

– Опасности нет, – заключил я. – Немного мышьяка и хинина, и уже очень скоро мы справимся с этим приступом и восстановим ваше здоровье.

– Опасности нет, вот как? – сказал генерал. – Конечно, опасность мне никогда не грозит, еще бы! Убить меня так же трудно, как самого Агасфера[14]. Сейчас в голове у меня прояснилось, Мэри; так что ты можешь оставить нас с доктором наедине.

Миссис Хэзерстоун вышла из комнаты – несколько неохотно, как я полагаю, – а я присел на край кровати, чтобы послушать, что же мне намеревается сообщить мой пациент.

– Я хочу проверить, в каком состоянии моя печень, – сказал генерал, когда за его супругой затворилась дверь. – У меня в том месте абсцесс[15], и Броди, наш военный хирург, ставил десять к одному, что этот абсцесс сведет меня в могилу. Меня эта болячка не особо беспокоила с тех пор, как я покинул Восток. Смотрите вот здесь, возле границы ребер.

– Я нашел это место, – заявил я, проведя тщательное обследование, – но я счастлив уверить вас, что гнойник то ли полностью абсорбировался, то ли заизвестковался, как это иногда бывает с подобными одиночными гнойничками. Так или иначе, сейчас можно не опасаться, что он причинит вам беспокойство.

Если генерал Хэзерстоун и был вне себя от радости, то виду не подавал.

– Со мной всегда так, – угрюмо произнес он. – Если бы кто другой лежал в лихорадке и бреду, то он, разумеется, был бы в некоторой опасности, а вот мне вы говорите, что никакой угрозы моему здоровью нет. А теперь взгляните-ка вот на это, – он обнажил грудь и показал мне старую зарубцевавшуюся рану, расположенную чуть выше сердца. – Сюда угодила пуля неверного горца. Вы решили бы, что этого достаточно, чтобы отправить в мир иной любого, а между тем произошло вот что: пуля скользнула по ребру и прошла навылет, даже не задев то, что медики называют плеврой[16]. Слыхали вы прежде о чем-нибудь подобном?

– Вы определенно родились под счастливой звездой, – с улыбкой заметил я.

– Это как посмотреть, – покачав головой, отозвался он. – Смерть мне не страшна, если она придет ко мне в одном из обычных своих обличий. Но должен признаться, что ожидание смерти странной, отчасти даже сверхъестественной, очень пугает, лишает присутствия духа.

– Вы хотите сказать, – проговорил я, порядком озадаченный его высказыванием, – что насильственной смерти предпочли бы смерть от естественных причин?

– Нет, я совсем не это имел в виду, – ответил он. – Я свел с холодной сталью слишком близкое знакомство, чтобы бояться ее. Вы знаете что-нибудь об одической силе[17], доктор?

– Нет, не знаю, – молвил я, пристально оглядев больного, дабы убедиться, что нет никаких признаков возвращения горячечного бреда. Однако лицо генерала сохраняло разумное выражение, а лихорадочный румянец давно сошел с его щек.

– Э, вы, западные ученые, здорово отстали от жизни, раз ничего не знаете о таких вещах, – заметил он. – В том, что материально и способствует созданию комфорта для тела, вы добились выдающихся успехов. Но что касается коварных сил природы и скрытых возможностей человеческого разума, – в этом вы, лучшие умы планеты, безнадежно отстаете от самого презренного индийского кули[18]. Бесчисленные поколения наших предков, любящих удобства и потребляющих в пищу мясные продукты, утвердили в нас господство животных инстинктов над инстинктами разумными. Тело, которое должно было бы служить простым орудием для удовлетворения потребностей души, ныне стало разрушающейся темницей, в которую эта душа заключена. У людей Востока душа и тело не связаны друг с другом так неразрывно, как у нас, и потому их разлучение в момент смерти происходит не столь болезненно.

– И всё же эта особенность в их строении как будто не приносит им заметной пользы, – недоверчиво заметил я.

– Эта особенность приносит им единственно пользу высшего знания, – отвечал генерал. – Если бы вы побывали в Индии, то, вероятно, первая же вещь, которая привлекла бы ваше внимание как своего рода забавное развлечение, – это то, что местные жители называют «фокус с манго». Вам, конечно же, приходилось об этом слышать или читать. Человек закапывает в землю семя манго и делает над ним пассы, пока из земли не появится росток, который постепенно покрывается листьями и плодами, – и всё это в течение получаса. На самом деле это никакой не фокус. Это сила разума. Люди на Востоке знают о движущих силах природы и природных процессах гораздо больше, нежели все эти ваши Тиндали[19] и Гексли[20], и они способны ускорить или замедлить природные процессы хитроумными средствами, о которых мы не имеем ни малейшего представления. Эти фокусники из низших каст – так они называются, – всего лишь грубые шарлатаны, но люди, которые находятся на более высоких ступенях развития, в своем знании сил природы отстоят от нас так же далеко, как мы отстоим от каких-нибудь готтентотов и жителей Патагонии.

– Вы так говорите, как будто хорошо знакомы со всем этим, – заметил я.

– Я испытал это на собственной шкуре, – отозвался он, – да еще таким образом, что не приведи господь кому-нибудь еще испытать нечто подобное. Но что касается одической силы, то вам и впрямь не мешало бы узнать о ней, ибо за ней великое будущее, и особенно в вашей профессии. Вы должны прочитать труд Рейхенбаха[21] «Исследование магнетизма и жизненной энергии», а также «Письма о животном магнетизме» Грегори[22]. Эти труды, дополненные двадцатью семью афоризмами Месмера[23] и трудами доктора Юстинуса Кернера[24] из Вейнсберга, существенно расширили бы ваш кругозор.

Не особенно вдохновившись списком литературы, которую мне столь настойчиво рекомендовали прочесть, дабы я расширил кругозор в рамках моей же собственной профессии, я оставил данное заявление без комментариев и поднялся, намереваясь уходить. Перед уходом я еще раз проверил пульс пациента и констатировал, что симптомы лихорадки непостижимым образом полностью исчезли, так же внезапно, как и появились, – весьма характерная особенность заболеваний типа малярии.

Я повернулся к генералу, чтобы поздравить его с выздоровлением, одновременно потянувшись за перчатками, лежащими на столе, и в результате вместе с перчатками прихватил край полотняного покрывала, наброшенного на некий странный предмет в центре стола.

Я мог и не заметить того, что сделал, если бы не увидел свирепый взгляд, который метнул в меня больной, и не услышал сорвавшееся с его губ раздраженное восклицание. Я тотчас же обернулся и поспешно набросил соскользнувшее покрывало обратно, даже не успев толком разглядеть предмет, скрывавшийся под ним. По первому впечатлению эта штука более всего напоминала свадебный торт.

– Всё в порядке, доктор, – добродушно произнес генерал, осознав, по-видимому, что проступок мой был непреднамеренным. – У меня нет никаких причин, чтобы не позволять вам на это взглянуть, – с этими словами он протянул руку и вторично сорвал полотняное покрывало.

То, что я поначалу принял за свадебный торт, в действительности оказалось искусно выполненным макетом, представляющим собой цепь величественных гор, чьи покрытые снегом вершины и впрямь чем-то напоминали засахаренные остроконечные башенки и минареты.

– Это Гималаи, или, точнее, их Суринамский отрог, – пояснил генерал. – Здесь показаны основные переходы и ущелья между Индией и Афганистаном. Великолепный макет. Эта область представляет для меня особенный интерес, поскольку именно здесь разворачивались военные действия в ходе моей первой кампании. Вот перевал напротив Калабаха и долина Тхал, куда летом 1841 года я ввел войска для охраны продовольственных колонн и поддержания порядка среди африди. Это была не синекура, уверяю вас.

– А вот это, – сказал я, указав на кроваво-красную точку с одной из сторон перевала, о котором говорил генерал, – место действия сражения, в котором вы участвовали.

– Да, здесь у нас была стычка, – отвечал он, наклонившись вперед и вглядываясь в красную пометку. – На нас напали…

В этот момент он внезапно рухнул на подушку, словно сраженный пулей, и лицо его исказила точно такая же гримаса ужаса, какую я уже имел возможность наблюдать у него, когда впервые вошел в комнату. И в тот же миг раздался странный звук, идущий как будто откуда-то из пространства над кроватью, – звук резкий, пронзительный, звенящий, который я мог сравнить разве что с трелью, производимой велосипедным звонком. Впрочем, от велосипедного звонка этот звук тоже отличался, поскольку имел явно пульсирующий характер. Никогда прежде и никогда впоследствии я не слышал звука, который можно было бы спутать с этим.

В изумлении я огляделся вокруг, гадая, откуда мог идти такой звон, но не обнаружил ничего, что могло бы развеять мое недоумение на этот счет.

– Всё в порядке, доктор, – с ужасающей улыбкой произнес побледневший генерал. – Это всего лишь мой персональный гонг. Вероятно, будет лучше, если вы спуститесь в столовую и там выпишете мне рецепт.

Он столь явно желал отделаться от меня, что я был вынужден удалиться, хотя с удовольствием остался бы еще ненадолго в надежде узнать что-нибудь о происхождении загадочного звука.

Я покинул этот дом, исполненный решимости навестить еще раз моего интересного пациента и постараться выведать у него дополнительные подробности как о его прошлой жизни, так и о настоящем положении дел. Однако моим планам не суждено было осуществиться, ибо в тот же вечер я получил записку от самого генерала. В конверт был вложен щедрый гонорар за мой единственный визит, а в письме сообщалось, что мое лечение произвело на генерала самый благотворный эффект, так что он считает себя совершенно поправившимся и не видит нужды в моем повторном визите.

Это было первое и последнее сообщение, полученное мною от жильца Клумбер-холла.

Соседи и другие люди, заинтересовавшиеся этим делом, часто спрашивают меня, не создалось ли у меня впечатления, что генерал страдает умопомешательством. На этот вопрос я без колебаний отвечаю отрицательно. Напротив, из разговора с ним я вынес о нем представление как о человеке, который на своем веку прочел много книг и привык глубоко размышлять.

Однако во время нашей единственной с ним беседы я заметил, что у него слабые рефлексы, явно выраженный arcus senilis[25] и атероматоз артерий, – все признаки того, что его организм находится в неудовлетворительном состоянии, и в любую минуту можно ожидать внезапного кризиса.

Глава 10

О письме, которое пришло из Клумбер-Холла

Присовокупив к моему рассказу дополнительные сведения, могущие пролить свет на это дело, я продолжаю излагать отчет о своих личных приключениях и переживаниях. Я остановился, как, без сомнения, помнят мои читатели, на дате появления в Клумбер-холле свирепого бродяги, называющего себя капралом Руфусом Смитом. Это произошло в самом начале октября, и, сопоставив даты, я пришел к заключению, что визит в Клумбер-холл доктора Истерлинга имел место за три недели до того, или даже раньше.

Всё это время я пребывал в подавленном настроении, ибо не было никаких известий ни от Габриелы, ни от ее брата, с тех самых пор, как генерал раскрыл тайную связь, существовавшую между нами. У меня не было сомнений в том, что они оба находятся в своего рода заточении; и мысль, что это мы навлекли на их головы лишние хлопоты, была одинаково мучительна как для меня, так и для моей сестры.

Однако наша тревога заметно улеглась, когда, пару дней спустя после моего последнего разговора с генералом, мы получили записку от Мордаунта Хэзерстоуна. Записку принес нам маленький сорванец, одетый в лохмотья, – сын одного из здешних рыбаков. Он сообщил, что это письмо передала ему какая-то старуха, стоявшая у главных ворот Клумбер-холла, – как я предполагаю, это могла быть кухарка. Вот что гласило письмо:

Мои дорогие друзья!

Нам с Габриелой горько думать, как вы, должно быть, обеспокоены, не имея возможности ни увидеть нас, ни получить от нас хоть какую-нибудь весточку. Дело в том, что мы вынуждены оставаться в доме. Вынуждены в силу причин не физического, но морального характера.

Наш бедный отец, который день ото дня становится всё более нервным, заклинал нас пообещать ему, что мы не выйдем из дому, пока не минет роковая дата – пятое октября. Желая успокоить его, мы дали требуемую клятву. В свою очередь он пообещал нам, что после пятого октября, – то есть, менее чем через неделю, – мы будем свободны, как птицы, и сможем уходить из дому и приходить домой, когда нам вздумается. Так что надежда у нас есть, остается только ждать.

Габриела говорит, что она рассказала вам про то, как сильно отец меняется каждый год после этой особой даты, когда страхи его достигают кризиса. В этом году у него, по всей видимости, больше, чем обычно, оснований ожидать, что роковая буря разразится наконец над нашим несчастным семейством, ибо я никогда прежде не видел, чтобы он принимал столь много предосторожностей и выглядел вконец лишенным присутствия духа. Кто бы мог подумать, видя его согбенную фигуру и трясущиеся руки, что это тот самый человек, который всего несколько лет назад охотился на тигров в джунглях Терайя, будучи пешим, и поднимал на смех всякого более робкого охотника, предпочитающего искать защиты от зубов хищника, укрывшись в паланкине на спине слона?

Вы знаете, что он награжден Крестом Виктории за отвагу, проявленную в боях на улицах Дели, и вот теперь он трепещет от ужаса и вздрагивает при каждом шорохе здесь, в самом тихом и мирном уголке на земле. О, как прискорбно, Уэст! Вспомните то, о чем я вам уже говорил, – что угроза эта отнюдь не воображаемая и фантастическая; напротив, у нас есть все основания считать ее более чем реальной. И, однако же, она имеет такую природу, что бесполезно пытаться ее предотвратить, бесполезно пытаться описать ее понятными словами. Если всё обойдется, то мы увидимся с вами в Брэнксоме шестого числа.

С глубочайшей любовью к вам обоим, остаюсь навеки, мои дорогие друзья,

Преданный вам Мордаунт.

Это письмо принесло нам огромное облегчение, поскольку мы узнали из него, что брат и сестра Хэзерстоуны вовсе не находятся под домашним арестом, чего мы так боялись. И всё же нас сводило с ума наше бессилие и невозможность постичь, какого рода опасность угрожает тем, кого мы полюбили больше, чем самих себя.

По полсотни раз на дню мы спрашивали сначала себя, а затем и друг друга, с какой же стороны следует ожидать эту таинственную опасность, но чем больше мы думали об этом, тем больше запутывались в своих умозаключениях.

Напрасно мы суммировали наши наблюдения и впечатления, припоминая каждое словечко, слетавшее с губ обитателей Клумбер-холла, в надежде, что такой тщательный анализ прямо или косвенно приведет нас к разгадке.

Наконец, утомленные бесплодными размышлениями, мы были вынуждены отрешиться мыслями от этой проблемы, утешившись соображением, что через несколько дней будут сняты всякие запреты, и мы сможем узнать обо всем непосредственно из уст наших друзей.

Однако мы опасались, что эти несколько дней вынужденного ожидания окажутся невероятно долгими и тоскливыми. Так и было бы, если бы не новое, неожиданное происшествие, которое отвлекло нас от наших забот и подбросило нашим умам новую пищу для размышлений.

Глава 11

О том, как барк «Белинда» потерпел крушение

Словно доброе предзнаменование, третьего октября выдался на редкость погожий денек – яркое солнце и на небе ни облачка. Утром дул легкий бриз, и небольшие белые клочья тумана тянулись там и сям, подобно разбросанным перьям какой-то гигантской птицы. Но ближе к полудню ветер стих, воздух стал душным и неподвижным.

Солнце палило, нагрев воздух до весьма значительной для этого времени года температуры, и холмистые вересковые пустоши окутала легкая дымка, теряющаяся в отрогах Ирландских гор по ту сторону канала.

Волны лениво, как бы нехотя, набегали на берег, рассыпаясь пеной на песке, и с неясным, монотонным гулом разбивались в пыль на опоясанном скалами берегу. Человеку несведущему пейзаж показался бы мирным и спокойным, но тот, кто привык ориентироваться в природных явлениях и народных приметах, ясно прочел бы грозное предостережение, уловив его и в воздухе, и в небе, и со стороны моря.

Мы с сестрой отправились на послеобеденную прогулку, медленно фланируя вдоль края большой, продолговатой намывной косы, вдающейся далеко вглубь Ирландского моря, и омываемой с одной стороны живописным заливом Лус, а с другой – ничем не примечательной небольшой бухтой Киркмейден, на берегу которой и было расположено имение Брэнксом.

Было слишком душно для длительной прогулки, так что вскоре мы присели на песчаный бугорок, поросший пучками увядшей травы, – один из тех, что тянулись вдоль линии побережья и были созданы самой природой в качестве дамбы, защищающей берег от разрушительного воздействия океана.

Наше уединение довольно скоро было нарушено. Мы услышали шорох гальки под тяжелыми башмаками, и Джемисон, старый ветеран, о котором я уже как-то упоминал, появился на берегу, неся за спиной сеть с овальными ячейками, которую он обыкновенно использовал для ловли креветок. Завидев нас, он приблизился и сообщил в своей грубовато-добродушной манере, что он надеется, мы не сочтем за дерзость, если он доставит нам в Брэнксом целое блюдо креветок к чаю.

– Перед штормом у меня всегда бывает богатый улов, – заметил он.

– Так значит, вы думаете, что будет шторм? – спросил я.

– Ну, необязательно быть моряком, чтобы это предсказать, – отвечал он, закладывая за щеку здоровенный кусок жевательного табака. – Эти холмистые вересковые пустоши близ Клумбер-холла издалека кажутся совсем белыми от сидящих на них морских и исландских чаек. И что же, вы думаете, привело их на побережье, как не желание уберечь свои перышки от свирепого ветра? Помню, когда мы с Чарли Непье были под Кронштадтом, стояла такая же погода. Нас чуть было не вынесло под огонь береговых орудий, несмотря на наши мощные двигатели и гребные винты.

– В этих краях когда-либо случались кораблекрушения, вы знаете? – спросил я.

– Господь с вами, сэр, да это же известное место по части кораблекрушений! Вот в этой самой бухте во время войны с Испанией пошли ко дну вместе с экипажем сразу два первоклассных судна, принадлежавших королю Филиппу. Если бы эта широкая водная поверхность, да еще залив Лус, что по ту сторону косы, могли говорить, то они порассказали бы много веселеньких историй! А уж сколько честного народу поднимется со дна, пуская пузыри, когда настанет день страшного суда!..

– От всей души надеюсь, что пока мы здесь живем, никаких кораблекрушений не случится, – серьезно произнесла Эстер.

Старик покачал седеющей головой и с подозрением вгляделся в подернутую дымкой линию горизонта.

– Если задует с запада, – заявил он, – тем, кто находится на борту тех парусных судов, будет не до смеха, когда они застрянут посреди Северного канала без всякой надежды добраться до ближайшего порта. Взгляните-ка вон на тот барк[26]. Держу пари, его капитан был бы как еще рад, окажись он сейчас в безопасности где-нибудь в Клайде.

– Барк кажется совершенно неподвижным, – заметил я, пристально разглядывая корабль, чей темный корпус и поблескивающие на солнце паруса медленно поднимались и опускались, словно повинуясь ритму дыхания гигантского морского чудовища, спящего на дне океана прямо под судном. – Возможно, Джемисон, мы заблуждаемся, и никакого шторма вовсе не будет.

Старый моряк усмехнулся про себя с видом человека, которому открыто высшее знание, и зашагал прочь, шаркая ногами и волоча за собой сеть для ловли креветок, а мы с сестрой поднялись и направились к дому, медленно бредя по берегу, где по-прежнему царила духота.

Я поднялся к отцу в кабинет, чтобы узнать, нет ли у него каких-нибудь распоряжений, касающихся поместья, ибо он был поглощен своим новым трудом по литературе Востока, и вследствие этого обязанности по управлению поместьем были полностью переданы мне.

Я обнаружил старого джентльмена сидящим за своим квадратным библиотечным столом, заваленным книгами и бумагами так, что от двери отца за ними даже не было видно, если не считать пучка седых волос на макушке.

– Мой дорогой сын, – сказал он, когда я вошел, – то, что ты несведущ в санскрите, весьма прискорбно и достойно всяческого сожаления. Когда я был в твоем возрасте, я мог свободно говорить не только на этом благородном наречии, но также и на тамильском, гангском, тайском и малайском диалектах. Все они относятся к разным подгруппам одной и той же урало-алтайской семьи.

– Я искренне сожалею, сэр, – отвечал я, – что я не унаследовал ваших необычайных способностей полиглота.

– Я поставил перед собой задачу, – пояснил отец, – которая, передаваясь из поколения в поколение до тех пор, пока работа не будет закончена, могла бы обессмертить имя Уэстов. Это не что иное, как публикация английского перевода буддистских дхарм, с предисловием, представляющим теорию о том, что Шакьямуни[27] предшествовал брахманизм[28]. Приложив определенные усилия, я самолично мог бы закончить часть этого предисловия до того, как умру.

– Бога ради скажите, сэр, – вопросил я, – сколько понадобится времени, чтобы проделать всю эту работу?

– Сокращенное издание, находящееся в Пекинской Императорской библиотеке, – потирая руки, отвечал отец, – включает в себя триста двадцать пять томов, средний вес тома составляет пять фунтов. Далее предисловие, которое должно охватывать часть Ригведы, Самаведы, Яджурведы и Атхарваведы с брахманами[29], едва ли может быть втиснуто в десять томов. Итак, распределив по одному тому на каждый год, получим, что работа будет закончена примерно к 2250 году. Двенадцатое поколение закончит работу над переводами, а тринадцатое может заняться составлением алфавитных указателей и каталогов.

– И на что же наши потомки будут жить, сэр, – с улыбкой поинтересовался я, – пока им придется выполнять эту великую миссию?

– Вот в этом твой главный недостаток, Джон, – с раздражением воскликнул отец. – В тебе нет ни капли практичности. Вместо того, чтобы уделить внимание разработке моего грандиозного замысла, ты начинаешь выдвигать всевозможные нелепые возражения. Стоит ли останавливаться на незначительных деталях типа «на что наши потомки будут жить», коль скоро они должны будут трудиться над дхармами… А сейчас я хотел бы, чтобы ты навестил Фергюса Мак-Дональда и посмотрел, в каком состоянии его соломенная кровля; да еще Вилли Фуллартон написал, что его молочная корова больна. Ты можешь зайти к нему по дороге и узнать, как идут дела.

Перед тем, как отправиться по этим поручениям, я бросил взгляд на барометр, висящий на стене. Ртуть в нем упала до феноменально низкой отметки в двадцать восемь дюймов. Очевидно, старый моряк не ошибся в своем толковании примет погоды.

Когда я вечером возвратился с вересковых пустошей, ветер дул короткими, яростными порывами, а на западе у линии горизонта громоздились мрачные, темные тучи, рваные края которых, подобно длинным зловещим щупальцам, тянулись вверх, к зениту.

На этом темном фоне хмуро и грозно выделялась огромная, бескрайняя масса неопределенного цвета – поверхность моря менялась, становясь то серовато-стальной, словно разлитая ртуть, то зеленовато-желтой, как трава в парке. Низкий, жалобный гул исходил откуда-то из глубин океана, как если бы водная стихия знала, какие волнения сулит ей недалекое будущее.

Вдалеке, в водах канала, я приметил одинокие движущиеся объекты: быстроходное судно с паровым двигателем, направляющееся в сторону Белфаста, и огромный барк, за которым я наблюдал нынче утром. Барк по-прежнему шел в виду берега, пытаясь продвинуться к северу.

В девять вечера задул резкий, сильный ветер, к десяти он усилился до штормового, а в полночь разразилась самая неистовая буря из всех, что случались на моей памяти за время нашего пребывания на этом побитом ветрами побережье.

Какое-то время я сидел в нашей маленькой, обшитой дубовыми панелями, гостиной, прислушиваясь к исступленным завываниям ветра и доносящемуся из окон грохоту перемещающейся массы гравия и гальки. Мрачный оркестр природы играл старую, как мир, пьесу с диапазоном, колеблющимся от низкого гула громадных волн до звонкого перестука разбрасываемой гальки и пронзительных выкриков испуганных птиц.

На мгновение я приоткрыл окно с решеткой, и внутрь ворвался дикий шквал ветра и дождя, принеся с собой огромную водоросль, которая шлепнулась на стол. Захлопнуть окно мне удалось, лишь приложив значительное усилие, – настолько яростными были порывы ветра.

Сестра и отец уже разошлись по своим комнатам, но мне было не до сна из-за одолевающих мой мозг раздумий, так что я по-прежнему сидел в гостиной у догорающего очага и курил.

Хотелось бы мне знать, что сейчас творится в Клумбер-холле? Какие мысли тревожат в это время Габриелу? А как отразилась буря на настроении старого джентльмена, что бродит ночью по дому, не в силах заснуть? Быть может, он только приветствует эти бесчинства природы, поскольку дикая музыка разгулявшейся бури звучит в унисон с его собственными беспокойными мыслями?

Ныне лишь два дня отделяют его от фатальной даты, когда, говорят, страхи генерала достигают апогея. А вдруг он усматривает между этим неожиданным разгулом стихии и таинственной опасностью, угрожающей ему, своего рода мистическую связь?

Обо всём этом и о многом другом размышлял я, сидя у очага, где в золе догорали угольки. Наконец, ярко вспыхнув напоследок, погас последний уголек, и холодный ночной воздух напомнил мне, что пришло время отправляться спать.

Я проспал не более двух часов, и пробудился внезапно оттого, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. Сев в постели, я разглядел при тусклом свете, что отец, полуодетый, стоит подле моей кровати, дергая меня за рукав ночной рубашки.

– Вставай, Джек, вставай! – взволнованно закричал он. – Огромное судно потерпело крушение у берегов бухты, и бедные матросы и пассажиры, того и гляди, утонут. Пойдем, мальчик мой, посмотрим, что мы можем сделать.

Добрый старый джентльмен был весь охвачен лихорадочным возбуждением.

Я вскочил с кровати и принялся наспех натягивать свою одежду, когда раздался грозный неясный гул, приглушенный завываниями ветра и раскатами грома.

– Ну вот, опять! – вскричал отец. – Бедняги, это их сигнальные ракеты! Джемисон с рыбаками уже внизу. Надень свою штормовку и шотландскую шапку[30]. Идем, идем, каждая потерянная секунда может стоить человеческой жизни!

Мы поспешно спустились к берегу бухты в сопровождении доброй дюжины обитателей Брэнксома.

Шторм усиливался, и ветер дул с дьявольским, несмолкаемым шумом. Так велика была его сила, что мы, вынужденные идти против ветра, отворачивали в сторону лица, ибо нам навстречу летели в изобилии вздымаемые бурей песок и гравий.

Сквозь гонимые ветром облака всё же проникало достаточно света, чтобы мы могли видеть дорогу, но то, что находилось в отдалении, было скрыто непроглядной мглой.

Мы стояли, увязнув до лодыжек в гальке и водорослях, заслонив глаза руками, и пытались хоть что-нибудь разглядеть в этой чернильной мгле.

Временами мне казалось, что я слышу человеческие голоса, исполненные ужаса и молящие о помощи, но в таком диком разгуле стихии довольно трудно отличить один звук от другого.

И вдруг в самом эпицентре бури тускло замерцал свет, а в следующее мгновение пляж, море и бесчинствующие волны бухты были ярко освещены ослепительным светом сигнальной ракеты.

Судно лежало на боку прямо посреди рифа Хансель, брошенное на него под таким углом, что я мог ясно разглядеть обшивку палубы от носа до кормы. Я тотчас же узнал корабль: это был тот самый трехмачтовый барк, который я заприметил в водах канала нынче утром, а Юнион Джек[31], развевающийся на зазубренной верхушке обрубка бизани[32], выдавал национальную принадлежность потерпевшего крушение судна. Четко были видны рангоут, такелаж и разорванные снасти, освещенные ослепительно вспыхивающим, искрящимся огнем, находящимся на самой высокой точке бака[33].

В отдалении, вкруг обреченного судна, сгущалась беспросветная тьма, переходящая в волнующуюся массу огромных волн, никогда не знающих покоя, никогда не устающих, с гребнями, увенчанными громадными шапками бурлящей пены. Каждая из этих волн, достигнув широкого круга, образованного искусственным светом сигнальной ракеты, казалось, обретала еще большую силу и объем, и с удвоенной стремительностью и энергией, с неприятным ревом и грохотом, спешила обрушиться на свою жертву.

Несмотря на густую пелену, мы смогли отчетливо разглядеть около дюжины испуганных моряков, которые, обнаружив наше присутствие после очередной вспышки сигнальной ракеты, обратили к нам свои бледные лица и умоляюще простерли вперед руки. Очевидно, наше присутствие вновь вселило в бедняг надежду, невзирая на то, что их собственные шлюпки были все либо смыты с палубы гигантской волной, либо повреждены так, что не представлялось возможным использовать их в качестве спасательного средства.

Цепляющиеся за ванты матросы были, однако, не единственными, кто терпел бедствие на борту судна. На разбитой корме стояли трое людей, чей внешний облик настолько отличался от облика несчастных, умоляющих нас о помощи, что можно было заподозрить их принадлежность к другой расе.

Склонившись над разбитым гакабортом[34], они, казалось, вели между собой разговор так спокойно и безмятежно, словно даже и не осознавали нависшей над ними смертельной угрозы.

Когда сигнальная ракета осветила их, мы с берега смогли разглядеть, что на головах этих невозмутимых незнакомцев надеты красные фески. Смуглые лица с крупными чертами также выдавали их восточное происхождение.

У нас, однако, было мало времени, чтобы подмечать такие мелкие детали. Судно быстро шло ко дну, и следовало сделать всё возможное, чтобы спасти насквозь промокших бедняг, взывающих к нам, моля о помощи.

Ближайшая спасательная шлюпка находилась в заливе Лус, в десяти милях отсюда, но зато здесь, на покрытом галькой берегу, имелось наше собственное широкое, вместительное судно, и здесь же были храбрые рыбаки из деревни, способные составить хорошую команду. Шестеро из нас сели на весла, прочие оттолкнули лодку от берега, и мы вступили в схватку со стихией, продираясь сквозь неистово беснующиеся, огромные бурлящие волны, яростно раскачивающие и швыряющие в разные стороны наше суденышко. И всё же расстояние между нами и барком неуклонно сокращалось.

Казалось, однако, что наши усилия были обречены пропасть втуне.

Когда мы очутились на вершине большого гребня, я увидел необыкновенно гигантскую волну, превосходящую размерами все прочие волны, и идущую вслед за ними, подобно тому, как погонщик следует за стадом овец. Устремившись к судну, она нависла над разбитой палубой, закручиваясь в высокую дугу.

С душераздирающим треском злополучный корабль раскололся надвое в том месте, где жуткий зубчатый гребень рифа Хансель впился в киль барка. Кормовая часть корпуса, вместе с обломком бизани и тремя жителями Востока, стремительно погрузилась в глубокие воды и исчезла, в то время как носовая часть беспомощно балансировала в воздухе, удерживая сомнительное равновесие на скалах.

Вопль ужаса донесся с обломков разбитого судна и эхом отозвался на пляже, но, благодаря благословенному провидению, обломок судна продержался на плаву до тех пор, пока мы не добрались до бушприта[35] и не спасли всех членов команды.

Не успели мы, однако, проделать и половины нашего обратного пути к спасительному берегу, как следующая гигантская волна швырнула барк на риф, разбив его в щепы, и погасив сигнальный огонь, скрыла ужасный dénouement[36] от наших взоров.

Наши друзья, оставшиеся на берегу, громко выкрикивали поздравления и восхваляли нас, также давая понять, что они не прочь приютить у себя потерпевших кораблекрушение. Их было тринадцать, этих бедняг, дрожащих и перепуганных, – наверное, так выглядит всякий человек, только что чудом выскользнувший из цепких лап смерти. Исключение составлял лишь капитан – крепкий и выносливый малый, сохраняющий хладнокровие. Пожалуй, он был единственным, кто мог пролить свет на случившееся.

Нескольких моряков расселили по рыбацким коттеджам, но большая часть команды отправилась вместе с нами в Брэнксом. Мы нашли для них сухую одежду и, усадив у очага на кухне, угостили мясом и пивом.

Капитан, чья фамилия была Медоуз, с трудом втиснул свое массивное туловище в мой костюмчик, спустился в гостиную, где он сам приготовил горячий грог, и поведал нам с отцом о случившейся катастрофе в подробностях.

– Если бы не вы, сэр, и не ваши храбрые ребята, – сказал капитан, улыбнувшись мне, – мы бы сейчас находились на глубине в десять морских саженей[37]. Что до «Белинды», то она всего лишь прохудившаяся старая лохань, и в придачу была застрахована на солидную сумму, так что ни я, ни ее владельцы не станем проливать горькие слезы по поводу ее гибели.

– Боюсь, – печально произнес мой отец, – что мы никогда больше не увидим трех ваших пассажиров. Я оставил на пляже людей на тот случай, если тела всплывут на поверхность, но, пожалуй, это безнадежная затея. Я видел, как они пошли ко дну, когда судно раскололось, – ни один человек не смог бы выжить в этом разгуле стихии.

– Кем они были? – спросил я. – Я даже представить себе не мог, что люди могут быть столь безмятежны перед лицом неминуемой гибели.

– Кто они есть или кем они были, – ответил капитан, в задумчивости раскуривая трубку, – на этот вопрос не так-то легко ответить. Последний порт, в который мы заходили, был Карачи, что на севере Индии, и там-то мы и взяли их на борт как пассажиров до Глазго. Самого молодого из них звали Рам Сингх, и в контакт я входил только с ним, но они все казались спокойными, безобидными людьми. Я никогда не расспрашивал их о делах, но рассудил, что они принадлежали к общине парсов[38] и были торговцами из Хайдарабада, а в Европу их призвали дела, связанные с торговлей. Я никак не мог понять, почему команда так боялась их, да и мой помощник тоже, хотя уж он-то должен был иметь больше здравого смысла.

– Боялись их! – вскричал я в изумлении.

– Да, у команды были какие-то абсурдные идеи насчет того, что эти пассажиры – опасные спутники, способные навлечь несчастье на наш корабль. Я не сомневаюсь, что если вы зайдете сейчас на кухню, то услышите, как они все в один голос обвиняют наших пассажиров в постигшем нас кораблекрушении.

Едва капитан закончил свою реплику, как дверь гостиной распахнулась, и вошел помощник капитана – высокий рыжебородый моряк. Он получил полное обмундирование от одного добросердечного рыбака, и в своем удобном свитере и начищенных до блеска рыбацких сапогах являл собой превосходный образчик наиболее благополучного из всех потерпевших кораблекрушение моряков.

Произнеся несколько слов благодарной признательности за наше гостеприимство, он опустился в кресло у очага и протянул к огню свои огромные загорелые ручищи.

– Что вы думаете теперь, капитан Медоуз? – вскоре спросил он, поглядывая на своего капитана. – Разве я не предупреждал вас, к каким результатам приведет пребывание этих черномазых на борту «Белинды»?

Капитан, откинувшись на спинку кресла, рассмеялся от всей души.

– Ну вот, что я вам говорил? – воскликнул он, обращаясь к нам. – Что я вам говорил?

– Хорошо вам смеяться, хотя я лично ничего смешного не вижу, – раздраженно отозвался помощник. – Я потерял превосходное морское снаряжение, да еще был близок к тому, чтобы потерять в придачу собственную шкуру!

– Правильно ли я понимаю, – сказал я, – что вы вините в своих бедах ваших несчастных пассажиров?

– Почему несчастных, сэр? – широко раскрыв глаза, поинтересовался помощник капитана.

– Потому что они, вне всякого сомнения, утонули, – ответил я.

Он недоверчиво фыркнул, по-прежнему грея руки у огня.

– Такие люди никогда не тонут, – после небольшой паузы произнес он. – Их отец – сам дьявол, и он присматривает за ними. Видели вы, как они стояли на юте[39] и преспокойно скручивали сигары, в то время как буря расправилась с бизанью и разбила в щепы кормовые шлюпки? Что ж, мне одного этого довольно. Я не удивлюсь, если вы, сухопутные жители, не поймете моих доводов, но вы-то, капитан, бороздите морские просторы с той самой поры, как ваша макушка сравнялась с верхом нактоуза[40], и должны бы знать уже, что нет хуже груза на борту, нежели кошка и священник. А уж если христианский священник на борту – к несчастью, то, полагаю, язычник-идолопоклонник в пятьдесят раз хуже. Я придерживаюсь старых верований, и да будет проклята вся эта чертовщина!

Мы с отцом не смогли удержаться от смеха, слыша эти неправоверные выражения, в которых грубый моряк заверял нас в своем правоверии. Однако помощник капитана, без сомнения, говорил совершенно серьезно, и продолжал подкреплять свои доводы, растопырив грубые, мясистые пальцы левой руки.

– Ведь еще в Карачи, сразу после того, как они пришли, я предостерег вас, – укоризненно обратился он к капитану. – В моей вахте оказались три матроса-буддиста, и что же они сделали, когда эти ребята из Карачи оказались на борту? Да они же плюхнулись на животы и принялись тереться носами о палубу, вот что они сделали! Даже если бы на палубу вступил сам адмирал Королевского флота, они и то так бы себя не вели. Они-то знали, кто такие эти черномазые, а я почуял неладное сразу, как только увидел выражение лиц матросов-индусов. Впоследствии я спрашивал их в вашем присутствии, капитан, почему они так себя повели, а они ответили, что эти пассажиры – святые люди. Да и вы сами слышали!

– Что ж, я не усматриваю в этом ничего дурного, Хокинс, – сказал капитан Медоуз.

– Ну не знаю, не знаю, – с сомнением произнес помощник капитана. – Христианские святые – люди, приближенные к богу, но святые черномазых, по-моему, – люди, приближенные к дьяволу. Потом вы и сами видели, капитан Медоуз, как они расхаживали по палубе во время путешествия, читая книги, написанные на деревянных дощечках вместо бумаги, и как они сидели на квартердеке[41] всю ночь, вытянувшись в струнку, и трещали без умолку. Зачем им понадобилась собственная карта, и зачем они ежедневно отмечали на ней путь, пройденный нашим судном, и его курс?

– Этого они не делали, – сказал капитан.

– Да нет же, делали, и если я не рассказал вам об этом тотчас же, так лишь потому, что вы всегда были готовы обсмеять всё, что я говорил насчет этого. У них были свои собственные инструменты. Когда они ими пользовались, я не могу сказать, только каждый день ровно в полдень они определяли широту и долготу места, где мы находились, и отмечали положение нашего судна на карте, что была приколота к столику в их каюте. Я видел их возле этой карты, видел их также и стюард из буфетной.

– Ну что ж, я не понимаю, что это доказывает, – отозвался капитан. – Хотя и признаю, что всё это довольно странно.

– Я вам расскажу и о другой странности, – выразительно произнес помощник. – Вам известно название бухты, в которой мы потерпели кораблекрушение?

– Я узнал от наших добрых друзей, что мы находимся на побережье Уигтауншира, – отвечал капитан. – Но я ничего не слышал об этой бухте.

Помощник капитана наклонился вперед; лицо его выражало крайнюю озабоченность.

– Это бухта Киркмейден, – сказал он.

Если он надеялся поразить капитана Медоуза, то определенно преуспел в этом, ибо сей достойный джентльмен на целую минуту, если не больше, лишился дара речи.

– Это и впрямь что-то сверхъестественное, – произнес он наконец, обращаясь к нам. – Эти наши пассажиры в самом начале путешествия дотошно расспрашивали нас о бухте с таким названием. Мы с Хокинсом отрицали существование такого места, ибо на картах обозначен лишь залив Лус. То, что нас в итоге занесло именно в бухту Киркмейден, и мы потерпели там крушение, – необычайное совпадение.

– Слишком необычайно, чтобы быть совпадением, – прорычал помощник капитана. – Я видел их вчера утром во время штиля, они стояли на юте у правого борта и указывали в сторону суши. Они слишком хорошо знали, что там находится то самое место, куда они направляются.

– Что же, по-вашему, это всё значит, Хокинс? – спросил встревоженный капитан. – Какое у вас объяснение происходящему?

– Ну, по-моему, – ответил помощник, – эти три увальня могли поднять на море жуткий шторм с такой же легкостью, с какой я, скажем, могу опустошить стакан грога. У них имелись какие-то свои причины, чтобы оказаться в этой богом забытой, – не при вас будет сказано, господа, – в этой богом забытой бухте, и они решили сократить путь, устроив бурю у здешних берегов. Такова моя версия случившегося, хотя что могло понадобиться трем буддистским жрецам в бухте Киркмейден, – это уж выше моего понимания.

Мой отец поднял брови, выказывая сомнение, которое закон гостеприимства не позволял облечь в слова.

– Я думаю, джентльмены, – сказал он, – что оба вы крайне нуждаетесь в отдыхе после ваших опасных приключений. Идите за мной, я покажу вам ваши комнаты.

Со старомодной церемонностью он проводил гостей в лучшие гостевые спальни лэрда, а затем вернулся ко мне в гостиную и предложил вместе сходить на побережье и узнать, не появились ли какие-либо новые известия.

На востоке небо озарила первая бледная полоска света. Вот уже второй раз за ночь мы направлялись к месту кораблекрушения. Ветер стих, но море по-прежнему бушевало, и у берега вдоль линии прибоя ходили огромные буруны, разбивающиеся в хлопья бурлящей пены, как будто старый суровый океан в ярости скрежетал зубами, рассерженный тем, что добыча выскользнула из его дланей.

На всём побережье рыбаки и арендаторы были заняты тем, что подбирали и перетаскивали подальше от бушующих волн бочки и обломки рангоута, выброшенные на берег. Никто из них не находил тел утонувших пассажиров, да этого и не следовало ожидать, – как нам объяснили, только плавучие предметы имеют шанс оказаться на суше, ибо подводное течение бывает настолько сильным, что всякий предмет, оказавшийся на глубине, неминуемо должно унести в открытое море.

Возможность того, что несчастные пассажиры могли самостоятельно добраться до берега, наши толковые рыбаки решительно исключили, убедительно доказав нам, что даже если эти бедняги и не утонули, то, должно быть, вдребезги разбились о скалы.

– Мы сделали всё, что было в наших силах, – печально промолвил отец, когда мы возвращались домой. – Боюсь, что у бедного помощника капитана, потрясенного внезапностью этой катастрофы, совсем сдали нервы. Ты слышал, что он говорил насчет буддистских жрецов, поднявших шторм?

– Да, я слышал, – подтвердил я.

– Очень грустно было его слушать, – сказал отец. – Интересно, станет ли он возражать, если предложить ему приложить по маленькому горчичнику с обеих сторон головы, как раз под ушами? Это принесло бы облегчение его утомленному мозгу. Или, возможно, будет лучше разбудить его и дать ему две пилюли для предотвращения разлития желчи. Как ты считаешь, Джек?

– Я считаю, – ответил я, – что лучше всего позволить ему спокойно выспаться, и попробовать уснуть самим. А полечить его можно будет и утром, если потребуется.

С этими словами я отправился в свою комнату и, растянувшись на кушетке, вскоре забылся тяжелым сном без сновидений.

Глава 12

О трех чужеземцах на побережье

Наверное, было уже около одиннадцати или двенадцати часов, когда я пробудился. Комнату заливали потоки яркого солнечного света, и жуткое, утомительное ночное приключение казалось мне каким-то фантастическим сном.

Было трудно поверить, что легкий бриз, о чем-то тихо шептавшийся с листьями окружавшего мое окно плюща, был собратом того самого ветра, который несколько часов назад взбудоражил весь наш дом. Похоже, Природа, как бы раскаиваясь в своей мимолетной вспышке ярости, решила приложить все усилия, чтобы загладить свою вину, и щедро дарила обиженному миру тепло и солнечный свет. Птицы в саду под окном самозабвенно заливались радостными трелями, словно изливая Природе свою благодарность.

Спустившись в холл, я обнаружил там потерпевших кораблекрушение моряков, выглядевших гораздо лучше после ночного отдыха. Завидев меня, они оживленно загудели, наперебой выражая свою признательность.

Они намеревались отправиться в Уигтаун, откуда вечерний поезд доставит их в Глазго, и мой отец распорядился выдать каждому из них пакет с сэндвичами и сваренными вкрутую яйцами, чтобы в дороге моряки могли заморить червячка.

Капитан Медоуз горячо поблагодарил нас от имени своих нанимателей за оказанный ему и его команде теплый прием, и потребовал, чтобы команда прокричала троекратное «ура» в честь хозяев. Это требование было исполнено с искренней готовностью. Позавтракав, мы с капитаном и его помощником спустились к берегу, чтобы бросить прощальный взгляд на сцену разыгравшейся ночью трагедии.

Бескрайние недра бухты всё еще судорожно вздымались, и волны с громкими всхлипами разбивались о скалы, но не осталось и следа от беспорядочной суматохи, царившей здесь ранним утром. Продолговатые изумрудные гребни волн с маленькими невинными барашками медленно и величественно катились к берегу, разбиваясь о него с регулярным ритмом, – измученное чудовище устало вздыхало.

В кабельтове[42] от берега мы заметили грот-мачту барка, покачивающуюся на волнах. Время от времени она исчезала под подошвой набежавшей волны, а затем взмывала к небесам, подобно гигантскому метательному копью, мокрая и сверкающая, – такой своего рода управляемый волнами поршень.

Воды бухты были испещрены и другими, более мелкими обломками кораблекрушения, и в то же время бесчисленные обломки рангоута и множество тюков в беспорядке были разбросаны по песку. Группы крестьян бродили по пляжу, собирая выброшенные на берег вещи и относя их в безопасное место.

Я приметил пару ширококрылых чаек, которые парили над местом кораблекрушения и иногда опускались так низко, что едва не касались воды, как будто видели еще много разнообразных странных предметов, скрытых от наших взоров и лежащих в глубинах океана. Иногда до нас доносились их хриплые крики, словно они обсуждали между собой увиденное.

– «Белинда» была всего лишь прохудившейся старой посудиной, – промолвил капитан, печально глядя на море, – но когда видишь останки судна, на котором прежде плавал, всегда чувствуешь какую-то щемящую грусть. Эх, ну да она в любом случае, рано или поздно, была бы пущена на растопку, отслужив свое.

– Пейзаж выглядит таким мирным, – заметил я. – Кто бы мог представить, что именно в этих водах прошлой ночью трое людей расстались с жизнью?

– Бедняги, – с чувством произнес капитан. – Если после нашего отплытия тела их всё-таки обнаружат, то я уверен, мистер Уэст, что вы похороните несчастных как подобает.

Не успел я обдумать свой ответ, как вдруг помощник капитана разразился оглушительным хохотом, в порыве веселья хлопая себя по ляжкам.

– Если вы собираетесь их похоронить, – сказал он, – то вам лучше поторопиться с этим, а то как бы они не пустились наутек. Помните, что я говорил прошлой ночью? А теперь взгляните-ка на вершину вон того холма и скажите, прав я был или нет!

Неподалеку от берега возвышалась высокая песчаная дюна, а на ее вершине виднелась человеческая фигура, которая и привлекла внимание помощника капитана. Капитан, разглядев эту фигуру, в изумлении всплеснул руками.

– Ей-богу, – вскричал он, – да это же Рам Сингх собственной персоной! Давайте подойдем поближе, чтобы удостовериться в этом!

С этими словами он в необычайном возбуждении побежал вдоль пляжа, сопровождаемый мною, своим помощником и парой рыбаков, которые тоже заметили присутствие незнакомца.

Последний, увидев наше приближение, покинул свой наблюдательный пост и неспешно начал спускаться в нашем направлении. Голова его была склонена на грудь, как у человека, погруженного в глубокие раздумья.

Я поневоле подивился контрасту, который составляло наше поспешное, лихорадочное продвижение с серьезностью и достоинством этого одинокого сына Востока. Контраст усилился еще больше, когда чужеземец поднял вверх свои спокойные, задумчивые темные глаза и склонил голову в сдержанном, почтительном приветствии. Мы были словно орава школьников в присутствии учителя, подумалось мне.

Широкое, невозмутимое чело незнакомца, его ясный, пытливый, внимательный взгляд, тонкая линия изящно очерченного чувствительного рта и твердое, решительное выражение его лица, – всё это в совокупности составляло самую впечатляющую и величавую наружность, какую мне когда-либо доводилось видеть. Я и представить себе не мог, что такое невозмутимое спокойствие и в то же время такое несомненное осознание своей скрытой силы способны сочетаться на одном человеческом лице.

Незнакомец был облачен в коричневую курточку из полубархата, темные брюки свободного покроя, рубашку с низким вырезом воротника, обнажавшим смуглую мускулистую шею, а на голове его по-прежнему красовалась та самая красная феска, которую я заметил на нем прошлой ночью.

Когда мы приблизились к незнакомцу, я отметил с невольным удивлением, что ни на одном из предметов его туалета не виднелось ни малейших следов борьбы с грубой водной стихией. А ведь вполне закономерно было ожидать, что одежда будет находиться в весьма плачевном состоянии после того, как ее владелец погрузился в водную пучину и, отчаянно борясь с волнами, добирался до берега.

– Рад, что вы находитесь в добром здравии после той передряги, в которую вы попали, – произнес незнакомец приятным мелодичным голосом, взглянув на капитана и его помощника. – Надеюсь, ваши матросы нашли себе хорошее пристанище в этом поселении.

– Нам всем удалось спастись, – отвечал капитан. – Но вас мы причислили к погибшим, – вас и двух ваших друзей. В самом деле, я только что обсуждал с мистером Уэстом вопрос, касающийся проведения ваших похорон.

Незнакомец взглянул на меня и улыбнулся.

– В ближайшее время мы не доставим мистеру Уэсту таких хлопот, – заметил он. – Я и мои друзья прибыли на берег в целости и сохранности, и мы нашли приют в хижине, находящейся на расстоянии мили от побережья. Она стоит на отшибе, но у нас есть всё, что только можно пожелать.

– Мы отправляемся в Глазго сегодня после полудня, – сказал капитан. – Я буду очень рад, если вы присоединитесь к нам. Если вы прежде ни разу не бывали в Англии, то вы найдете, наверное, что путешествовать в одиночку довольно затруднительно.

– Весьма признателен вам за заботу, – отвечал Рам Сингх. – Но мы не воспользуемся вашим любезным приглашением. Коль скоро сама Природа привела нас в этот край, нам должно осмотреться здесь как следует, прежде чем покинуть это место.

– Как вам будет угодно, – сказал капитан, пожав плечами. – Но я не думаю, что в этом убогом местечке вы найдете много интересного для себя.

– Может статься, вы заблуждаетесь, – с лукавой улыбкой ответил Рам Сингх. – Вспомните строки Мильтона[43]:

Ум человека – самостоятельная страна,

И в ней человек

Способен превратить ад в рай и рай – в ад.

Пожалуй, мы можем довольно приятно провести здесь несколько дней. Я и впрямь считаю, что вы заблуждаетесь, полагая этот край дикарским поселением. Или я сильно ошибаюсь, или отец этого джентльмена – мистер Джеймс Хантер Уэст, чье имя столь известно и уважаемо в ученых кругах Индии.

– Мой отец и впрямь широко известный ученый, специалист по санскриту, – в изумлении ответил я.

– Присутствие такого человека, – неторопливо произнес незнакомец, – превращает пустыню в город. Один великий ум – это, несомненно, гораздо более верный признак цивилизации, нежели бесчисленные ряды сооружений из кирпича и строительного раствора. Ваш отец едва ли обладает основательностью сэра Уильяма Джонса, или универсальностью барона фон Хаммер-Пургшталля, но в нем соединились многие достоинства каждого из этих ученых мужей. Вы можете передать ему от меня, однако, что он заблуждается, проводя аналогию между корнями самоедского и тамильского языков.

– Коль скоро вы решили оказать нам честь и задержаться в наших краях на несколько дней, – сказал я, – вы очень сильно обидите моего отца, если не остановитесь в его доме. Он здесь представляет самого лэрда, а согласно шотландским обычаям, это привилегия лэрда – принимать у себя всех чужестранцев, оказавшихся на территории подвластных ему земель.

Пригласить чужестранцев в наш дом побудили меня законы гостеприимства и чувство долга, и я сделал это предложение, хотя помощник капитана дергал меня за рукав, как бы предостерегая, что я поступаю, мягко говоря, неосмотрительно. Его опасения, однако, оказались напрасными, ибо чужестранец, покачав головой, дал понять, что отклоняет мое приглашение.

– Я и мои друзья весьма признательны вам, – промолвил он, – но у нас имеются свои причины, чтобы оставаться там, где мы есть. Хижина, которую мы заняли, необитаема и частично разрушена, но у нас на Востоке детей с ранних лет обучают обходиться без большей части тех вещей, которые в Европе считаются самыми необходимыми. Мы твердо веруем в мудрость старой аксиомы: «Богатство человека измеряется не количеством того, что он имеет, а количеством того, без чего он может обойтись». Добрый рыбак приносит нам хлеб и зелень, у нас есть чистая, сухая солома, на которой можно спать, – что еще может пожелать человек?

– Но вы, люди, приехавшие из тропиков, должны в нашем климате мерзнуть по ночам, – заметил капитан.

– Возможно, тела наши иногда и мерзнут. Мы этого не замечаем. Мы втроем провели много лет в Верхних Гималаях на границе вечных снегов, и мы не особо чувствительны к неудобствам такого рода.

– По крайней мере, – сказал я, – вы должны позволить мне прислать вам немного рыбы и мяса из нашей кладовой.

– Мы не христиане, – отвечал чужестранец, – но буддисты высшей школы. Мы не признаем за человеком морального права убивать быка или рыбу для удовлетворения грубых потребностей плоти. Не человек дал им жизнь. И человек, несомненно, не получал от Всемогущего полномочий забрать у них жизнь, буде даже у него возникнет в том самая настоятельная нужда. Таким образом, мы не сможем принять дары, которые вы собираетесь нам прислать.

– Но, сэр, – запротестовал я, – вы находитесь в таком изменчивом и негостеприимном климате, и если будете пренебрегать питательными продуктами, ваши силы ослабнут, и вы… и вы погибнете.

– Значит, мы погибнем, – отвечал он с лукавой улыбкой. – А теперь, капитан Медоуз, я вынужден с вами проститься, предварительно поблагодарив вас за вашу доброту к нам во время путешествия… И вы тоже прощайте! – обратился он к Хокинсу, – Не пройдет и года, как вы будете командовать собственным судном. А с вами, мистер Уэст, надеюсь, мы еще увидимся, прежде чем я покину эти края. До свидания!

Чужеземец приподнял красную феску, склонил свою голову с полным достоинства изяществом, которым сопровождались все его движения, и зашагал прочь в том направлении, откуда появился.

– Позвольте мне вас поздравить, мистер Хокинс, – обратился капитан к своему помощнику, когда мы направились к нашему дому. – Через год вы уже будете командовать собственным судном.

– Как бы не так! – отвечал помощник, и на его лице цвета красного дерева заиграла довольная улыбка. – Да этот молодчик и не объяснил, с чего он так решил. Что вы о нем думаете, мистер Уэст?

– Что же, – сказал я, – он меня весьма заинтриговал. Такой замечательный ум и такая величественная стать у совсем еще молодого человека! Я полагаю, ему не больше тридцати.

– Сорока, – поправил меня помощник капитана.

– Шестьдесят, – заявил капитан Медоуз, – и никак не меньше. Я слышал, как он со знанием дела рассказывал о первой Афганской войне. Она закончилась около сорока лет назад, и в то время он был уже взрослым.

– Поразительно! – воскликнул я. – Его кожа такая же гладкая, как у меня, и глаза такие же ясные. Без сомнения, из них троих верховный жрец – он.

– Он низший жрец, – уверенно сказал капитан. – Вот почему он и ведет все переговоры. Умы остальных слишком возвышенны, чтобы опускаться до обычной мирской болтовни.

– Они, бесспорно, самые странные обломки кораблекрушения, которые волны когда-либо выносили на этот берег, – заметил я. – Моего отца они необычайно заинтересуют.

– А я думаю, чем меньше вы будете иметь с ними дела, тем лучше для вас, – заметил помощник капитана. – Если я и впрямь буду командовать собственным судном, то, уж будьте спокойны, – могу поклясться, что никогда не возьму на борт подобный живой груз. Однако нам пора отдать швартовы, так что мы вынуждены с вами проститься.

Когда мы подошли к дому, линейка[44] была уже загружена, оставалось только два передних места со стороны кучера, приготовленные для моих спутников. Капитан Медоуз и его помощник поспешно вскочили в повозку. Хор прощальных напутствий славных моряков эхом разнесся по округе, а мы с отцом и Эстер стояли на лужайке и махали руками им вслед до тех пор, пока повозка не скрылась за Клумберским лесом, en route[45] к уигтаунской железнодорожной станции.

Барк и его команда, нарушившие монотонное течение нашей жизни, уходили в прошлое, оставив на память лишь груду обломков кораблекрушения на побережье. Эти обломки лежали в неприкосновенности, дожидаясь прибытия агента из страховой компании Ллойда.

Глава 13

В которой я увидел то, что доводилось видеть лишь избранным

В тот вечер за ужином я рассказал отцу об эпизоде с тремя буддистскими жрецами, и, как я ожидал, отец живо заинтересовался этой историей.

Когда же он узнал, с каким особым уважением отзывался о нем Рам Сингх, и какое выдающееся положение отвел он отцу среди известных филологов, то пришел в такое необычайное возбуждение, что его едва удалось успокоить. Отец так и рвался незамедлительно познакомиться с этими достойными индусами, и нам с сестрой стоило большого труда отговорить его от этой затеи. После продолжительных увещеваний мы с Эстер проводили отца до порога его спальни, и тогда только вздохнули с облегчением, – волнующие события последних двадцати четырех часов были слишком тяжелым испытанием для хрупкого здоровья и слабой нервной системы старого джентльмена.

В сгущавшихся сумерках я сидел у открытого портика[46], размышляя о череде необычайных событий, произошедших так внезапно и за столь короткий срок. Шторм, кораблекрушение, счастливое спасение и довольно странные люди, чудом добравшиеся до берега… Тут ко мне неслышно подошла Эстер и нежно взяла меня за руку.

– Тебе не кажется, Джон, – произнесла она своим тихим мелодичным голосом, – что мы совсем позабыли о наших друзьях из Клумбер-холла? Неужели, поглощенными нашими треволнениями, мы и думать о них перестали, неужели все их страхи и угрожающая им опасность просто-напросто улетучились из нашей памяти?

– Пусть они и не занимают наши мысли, но по-прежнему живут в наших сердцах, – ответил я, смеясь. – Однако ты права, малышка, мы определенно отвлеклись на другие заботы. Завтра утром я прогуляюсь до их имения и посмотрю, как обстоят дела, не требуется ли моя помощь. Кстати, завтра как раз наступит этот ужасный день, пятое октября… всего один день осталось пережить, и всё у нас будет хорошо!

– Или плохо, – мрачно промолвила сестра.

– Эй, малышка, только не надо каркать! – вскричал я. – И что у тебя за настроение такое?

– Я очень волнуюсь, и на душе тяжело, – ответила Эстер, содрогнувшись, и плотнее придвинулась ко мне. – Я чувствую, что какая-то ужасная угроза нависла над теми, кого мы любим. Почему эти странные люди пожелали задержаться в наших краях?

– Кто, буддисты? – беспечно сказал я. – О, у этих ребят уйма разного рода религиозных обрядов, церемоний и праздничных служб. Можешь быть уверена, у них были веские причины, чтобы задержаться здесь.

– А не находишь ли ты подозрительным, – проникнутый благоговейным страхом голос Эстер понизился до шепота, – что эти жрецы прибыли сюда из Индии именно в это время? Разве из всего, слышанного нами, ты не сделал вывода, что страхи генерала в некотором роде связаны с Индией и индийцами?

Это замечание заставило меня призадуматься.

– Что ж, теперь, когда ты об этом упомянула, – сказал я, – у меня возникло смутное воспоминание о том, что тайна генерала связана с каким-то происшествием, случившимся в тех краях. Я уверен, однако, что твои опасения тотчас же развеялись бы, если бы тебе довелось увидеть Рам Сингха. Он – воплощение мудрости и благожелательности. Он был шокирован нашим намерением заколоть барана или поймать рыбу для его стола, и сказал, что предпочел бы умереть сам, чем отнять жизнь у божьей твари.

– Конечно, очень глупо с моей стороны так нервничать, – храбро заявила сестра. – Но ты должен пообещать мне кое-что, Джек. Ты утром отправишься в Клумбер-холл, и если тебе удастся увидеться с кем-нибудь из его обитателей, ты должен рассказать им об этих странных соседях. Они скорее, чем мы, способны рассудить, имеет ли присутствие здесь этих буддистов какое-либо значение, или же нет.

– Ладно, малышка, – ответил я, и мы вошли в дом. – Ты чересчур взбудоражена всеми этими треволнениями, и тебе просто необходим крепкий и здоровый сон, чтобы прийти в себя. И всё же я сделаю то, что ты предлагаешь, и пусть наши друзья рассудят, представляют ли для них угрозу эти бедняги.

Я дал это обещание, дабы развеять опасения моей сестры, но при ярком солнечном свете, разбудившем меня утром, казалось абсурдным подозревать бедных вегетарианцев, потерпевших кораблекрушение у наших берегов, в каких-то дурных намерениях, и мне подумалось, что едва ли их прибытие в наши края могло представлять угрозу для обитателей Клумбер-холла.

Тем не менее мне и самому не терпелось побывать у Хэзерстоунов и узнать, не могу ли я быть чем-нибудь полезен, так что после завтрака я направился в Клумбер-холл. При том уединенном образе жизни, который вели наши соседи, они никак не могли ничего знать о недавних событиях. Поэтому я рассчитывал, что даже если мне приведется встретиться с самим генералом, то едва ли он отнесется ко мне, как к незваному гостю, – ведь я сообщу ему столько новостей!

У Клумбер-холла был всё такой же мрачный и меланхоличный вид. Заглянув в просвет между толстыми прутьями железной решетки в главных воротах, я тщетно пытался высмотреть кого-нибудь из обитателей поместья. Одна из высоких шотландских пихт была сломана бурей, и ее длинный красновато-коричневый ствол лежал прямо поперек поросшей травой подъездной аллеи, но никто даже не позаботился о том, чтобы убрать сломанное дерево.

На всём здесь лежала печать небрежения и запустения. Единственным исключением являлась массивная неприступная ограда, которая опоясывала имение, представляя собой внушительную, труднопреодолимую преграду для всякого потенциального нарушителя границ частных владений.

Я шел вдоль ограды, направляясь к старому месту наших с Габриелой встреч, и пытаясь обнаружить хотя бы узенькую щелочку, сквозь которую я мог бы бросить взгляд украдкой на дом. Тщетная надежда, ибо доски забора после ремонта были сдвинуты внахлест, обеспечивая тем, кто находится внутри, полную обособленность. Были заделаны также и все щели и глазки, в которые я имел обыкновение заглядывать прежде.

Однако в том месте, где у меня состоялся памятный разговор с генералом в день, когда он застал меня со своей дочерью, я обнаружил в заборе две расшатанные доски, между которыми оставался просвет дюйма в два, а то и больше.

В этот просвет я смог увидеть дом и часть лужайки перед ним. И никаких признаков жизни ни в одном из окон, ни снаружи дома! Невзирая на это, я устроился у забора с твердым намерением не покидать свой пост до тех пор, пока мне не представится возможность переброситься словечком с любым из обитателей Клумбер-холла. И в самом деле, при виде столь хмурого, безжизненного дома мое сердце внезапно сковал холод, и я скорее отважился бы перелезть через забор, рискуя навлечь на себя гнев генерала, чем возвратился бы домой без каких-либо известий о Хэзерстоунах.

К счастью, к такой крайней мере прибегать не пришлось, ибо не прошло и получаса, как я услышал резкий скрип отодвигаемого засова, и из парадной двери вышел генерал Хэзерстоун собственной персоной.

К моему удивлению, он был облачен в военную форму, но то была совсем не та форма, что принята нынче в Британской армии. Красный мундир казался непривычно коротким и давно выцвел. Брюки когда-то были белого цвета, но теперь превратились в грязновато-желтые. С красной орденской лентой на груди и висящей на боку прямой саблей, генерал стоял, словно живое воплощение ушедшего в прошлое типажа, – офицера времен афганской военной кампании сорокалетней давности.

Вышел он в сопровождении бывшего бродяги, капрала Руфуса Смита, ныне одетого с иголочки и выглядевшего процветающим. Хромающий капрал и его грозный хозяин, поглощенные беседой, принялись расхаживать взад-вперед по лужайке. Я заметил, что время от времени кто-нибудь из них замолкал и украдкой озирался, словно желая оградить себя от неприятных неожиданностей.

Я бы предпочел переговорить с генералом наедине, но поскольку не было никакой возможности разлучить его с компаньоном, я громко постучал тростью по забору, чтобы привлечь внимание обоих. Они мгновенно обернулись, и по жестам их я мог определить, насколько они смущены и встревожены.

Тогда я поднял вверх над забором свою трость, чтобы показать им, откуда идет звук. Генерал тотчас же двинулся в мою сторону с видом человека, который готов ко всему и вполне владеет собой, но его спутник схватил хозяина за запястья и принялся настойчиво отговаривать его от столь опрометчивого поступка.

Только когда я прокричал свое имя и уверил их, что пришел один, они решились наконец приблизиться. Удостоверившись в том, что у забора действительно я, генерал нетерпеливо подбежал ко мне и приветствовал меня со всей возможной сердечностью.

– Это и впрямь очень любезно с вашей стороны, Уэст, – сказал он. – Лишь в такие времена, как теперь, можно определить, кто настоящий друг, а кто нет. Пусть я не могу просить вас пройти в дом и погостить у нас, но тем не менее я очень рад вас видеть.

– Я беспокоился, – сказал я, – поскольку вот уже какое-то время от вас нет никаких известий. Как вы поживаете?

– Неплохо, если учесть все обстоятельства. Но завтра мы будем поживать еще лучше… завтра мы станем совсем другими людьми, а, капрал?

– Да, сэр, – отозвался капрал, вскинув вверх руку в военном салюте. – Завтра у нас всё будет надежно, как в банке.

– Мы с капралом нынче немного обеспокоены, – пояснил генерал, – но нет сомнений, что всё пройдет благополучно. В конце концов, есть бог на небе, и всё в руках провидения. А вы что поделываете, а?

– У нас было много хлопот в последнее время, – ответил я. – Полагаю, вы ничего не слышали о грандиозном кораблекрушении?

– Ни словечка, – апатично отозвался генерал.

– Я думаю, шум ветра помешал вам услышать залпы сигнальных ракет. Огромный барк из Индии потерпел крушение у берегов бухты позапрошлой ночью.

– Из Индии! – вскричал генерал.

– Да. К счастью, команду удалось спасти, и все они уже отправились в Глазго.

– Все отправились в Глазго! – повторил генерал; лицо его стало совсем бескровным, как у покойника.

– Все, за исключением трех странных личностей, которые называют себя буддистскими жрецами. Они решили задержаться в наших краях на несколько дней.

Не успели мои уста произнести последние слова, как генерал рухнул на колени и воздел свои длинные тонкие руки к небесам.

– Да будет воля твоя! – вскричал он срывающимся голосом. – Помилуй, господи, да будет воля твоя!

В щель в заборе я мог видеть, что лицо капрала Руфуса Смита вмиг приобрело болезненно-желтый оттенок. Он вытирал испарину, выступившую на лбу.

– Хорошенькое везение, нечего сказать! – проговорил капрал. – После всех этих лет, когда я только-только получил наконец приличную должность… и вот на тебе!

– Всё это пустяки, старина, – молвил генерал, поднимаясь с колен и расправляя плечи, точно человек, старающийся взять себя в руки. – Встретим неизбежную опасность мужественно, как подобает британским солдатам. Вы помните битву при Чиллианвале, когда мы делали переход от вашей батареи к нашему каре, и кони сикхов ринулись на наши штыки? Тогда мы не отступили, не отступим и сейчас. Мне кажется, что я чувствую себя лучше, чем когда-либо за все эти годы. Неопределенность – вот что убивало меня.

– И этот адский звон-перезвон, – сказал капрал. – Что же, мы встретим гибель вместе – в этом есть некоторое утешение.

– Прощайте, Уэст, – обратился ко мне генерал. – Будьте Габриеле хорошим мужем, и дайте кров моей бедной супруге. Я не думаю, что она долго будет вас стеснять. Прощайте! Благослови вас господь!

– Послушайте, генерал, – сказал я, беспардонно отламывая кусок доски, чтобы общаться через забор было легче. – Эта история слишком уж затянулась. К чему все эти намеки, недомолвки и загадки? Пришло время поговорить начистоту. Чего вы боитесь? Выкладывайте! Вас напугало появление этих индусов? Если так, то я могу, пользуясь авторитетом моего отца, приказать арестовать их как бродяг и мошенников.

– Нет, нет, так не годится, – отрицательно покачав головой, ответил генерал. – Вы узнаете всю эту скверную историю довольно скоро. Мордаунту известно, где лежат бумаги, могущие пролить свет на это дело. Вы можете обратиться к нему завтра.

– Но, разумеется, – вскричал я, – если опасность столь близка, то можно и нужно предпринять хоть что-нибудь, чтобы ее предотвратить. Если бы только вы рассказали мне, что именно вам угрожает, я бы знал, как действовать.

– Мой дорогой друг, – отозвался генерал, – сделать ничего нельзя, поэтому успокойтесь, и пусть всё идет свои чередом. Это было безумием с моей стороны – пытаться укрыться за преградами из дерева и камня. Бездействие угнетало и пугало меня, это факт, и я чувствовал, что принимать какие-то меры предосторожности всё же лучше, чем пребывать в пассивном смирении. Мы с моим товарищем по несчастью очутились в таком положении, в каком, наверное, еще не доводилось находиться ни одному из смертных. Нам остается только уповать на безграничную милость всевышнего и верить, что наши страдания в этом мире зачтутся нам, когда мы предстанем перед судом божьим. А теперь я вынужден вас покинуть, мне необходимо уничтожить кое-какие бумаги и привести в порядок дела. Прощайте!

С этими словами генерал просунул руку в проделанную мною брешь в заборе. Простившись со мной торжественным рукопожатием, он повернулся и решительным шагом направился к дому, сопровождаемый зловещим хромоногим капралом.

Я возвратился в Брэнксом, необычайно встревоженный разговором с генералом, и крайне озадаченный тем, какой оборот принимало это дело.

Теперь было очевидно, что подозрения моей сестры оказались верны. Между прибытием в наши края трех индусов и таинственной опасностью, нависшей над башнями Клумбер-холла, была некая странная, но очень близкая связь.

Рам Сингха с его благородными чертами, мягкими, изысканными манерами и мудрыми речами, трудно было сопоставить с какими-либо насильственными действиями, и всё же теперь, размышляя об этом, я вынужден был признать, что за его смуглым челом и пронзительными темными глазами вполне могли скрываться неведомые мне мятежные мысли.

Я чувствовал, что из всех людей, каких мне доводилось встречать в жизни, Рам Сингх был одним из тех, чью неприязнь я желал бы навлечь на себя всего менее. Но каким образом двое мужчин, столь непохожих друг на друга, как капрал артиллерии, этот старый сквернослов и горький пропойца, с одной стороны, и прославленный генерал англо-индийских войск с другой стороны, сумели одинаково навлечь на себя жуткий гнев этих странных индусов, потерпевших кораблекрушение у наших берегов? И если угроза была чисто физического свойства, то почему генерал отказался принять мое предложение взять буддистских жрецов под стражу? Хотя я должен признать, что действовать в столь негостеприимной манере в нашей и без того унылой и мрачной местности для меня значило бы поступиться всеми моими принципами, но тем не менее я готов был это сделать. Почему же генерал отказался?

На все эти вопросы не было ответа, и всё же торжественные прощальные слова генерала и пугающая серьезность, написанная на лицах этих старых солдат, не позволяли мне считать их страхи беспочвенными.

Это была загадка… абсолютно неразрешимая загадка!

По крайней мере, мне было ясно одно: по причине своей недостаточной осведомленности об этом странном деле, а также повинуясь весьма недвусмысленному запрету генерала, я никак не мог вмешаться в ход событий. Оставалось только ждать и уповать на то, что эта опасность, в чем бы она ни заключалась, минует Клумбер-холл, а если даже и нет, то пусть хотя бы моя дорогая Габриела и ее брат не пострадают!

Я шагал по тропинке, погруженный в свои мысли, и, дойдя до калитки в воротах, ведущих в Брэнксом, необычайно удивился, услышав голос отца, – похоже, пожилой джентльмен был поглощен довольно оживленной и возбужденной беседой.

Отец был обыкновенно столь отрешен от любых будничных забот и столь погружен в свои ученые занятия, что было трудно вовлечь его в какую-нибудь обыденную светскую беседу. Сгорая от любопытства, я пожелал узнать, что же заставило отца изменить своим привычкам, тихонько отворил калитку и, обойдя лавровые кусты, обнаружил старого джентльмена сидящим, к моему величайшему изумлению, в компании того самого человека, который занимал мои мысли, – буддиста Рам Сингха.

Отец и Рам Сингх сидели на садовой скамейке, и сын Востока как раз изрек несколько веских утверждений, подкрепляя каждый пункт выразительным взмахом своих тонких смуглых пальцев, в то время как мой отец, широко раскинув руки, с лицом, искаженным гримасой недовольства, очень громко протестовал и приводил свои аргументы, опровергающие точку зрения оппонента.

Они оказались настолько поглощены этим спором, что я не меньше минуты простоял на расстоянии вытянутой руки от них, прежде чем мое присутствие было обнаружено.

Заметив меня, жрец поспешно поднялся и приветствовал меня с той же возвышенной учтивостью и с тем же полным достоинства изяществом, которые еще вчера произвели на меня неизгладимое впечатление.

– Вчера я дал себе слово, – сказал он, – что не откажусь от удовольствия повидаться с вашим отцом. Как видите, слово свое я сдержал. Я даже дерзнул поинтересоваться взглядами вашего отца на связь между корнями санскрита и хинди, и в результате мы спорим уже битый час, но ни один из нас так и не смог переубедить другого. Я не претендую на столь глубокие теоретические познания, какими обладает тот, кто сделал имя Джеймса Хантера Уэста повседневным словом в устах восточных ученых мужей, но я в свое время уделил значительное внимание именно этому вопросу, и я действительно вправе утверждать, что знаю: взгляды вашего отца по этому вопросу ошибочны. Я уверяю вас, сэр, что около семисот лет назад, а то и позднее, на санскрите говорила большая часть населения Индии.

– А я вас уверяю, сэр, – с жаром возразил отец, – что в те дни этот язык уже был мертвым и позабытым, и лишь ученые использовали его для написания научных и религиозных трудов, – совсем как латынь использовалась в средние века у нас в Европе, хотя европейцы давным-давно перестали на ней говорить.

– Если вы обратитесь к пуранам[47], то обнаружите, – сказал Рам Сингх, – что эта теория, хотя и считается общепринятой, на самом деле несостоятельна.

– А если вы обратитесь к «Рамаяне»[48], и особенно к каноническим трактатам по буддизму, – воскликнул отец, – то обнаружите, что эта теория неопровержима!

– Но вспомните Куллаваггу[49], – убежденно промолвил наш посетитель.

– А вы вспомните правителя Ашоку[50]! – торжествующе выкрикнул отец. – Когда за триста лет до нашей эры – до нашей эры, обратите внимание! – он распорядился, чтобы заповеди Будды были высечены на скалах, какой язык при этом использовался, а? Был ли это санскрит?.. Нет! А почему это был не санскрит? Да потому, что подданные Ашоки из низших слоев общества не поняли бы на этом языке ни единого слова! Ха-ха! В этом и заключалась главная причина. И как же вы сумеете отмахнуться от наскальных эдиктов Ашоки, а?

– Он использовал разные диалекты, – отвечал Рам Сингх. – Но энергия слишком тонкая материя, чтобы расточать ее, неумеренно швыряя на ветер. Солнце прошло через зенит, и я должен возвратиться к своим спутникам.

– Мне жаль, что вы не привели их с собой познакомиться с нами, – учтиво произнес отец.

Он, как я заметил, испытывал неловкость и явно задавался вопросом, не переступил ли он в своей пылкой дискуссии ту черту, за которой заканчивается радушное гостеприимство.

– Дела мирские их не заботят, – отвечал, поднимаясь, Рам Сингх. – Они стоят на более высокой ступени посвящения, чем я, и более чувствительны к пагубным влияниям. Вот уже шесть месяцев они поглощены размышлениями о таинстве третьего воплощения, и эти размышления продолжаются с некоторыми перерывами с тех самых пор, как мы покинули Гималаи. Мы с вами больше уже не увидимся, мистер Хантер Уэст, и потому я должен попрощаться с вами. У вас будет счастливая старость, как вы того и заслуживаете, а ваше исследование восточных языков окажет продолжительное влияние на науку и литературу вашей страны. Прощайте!

– И со мной вы тоже больше не увидитесь? – спросил я.

– Если только вы не соблаговолите пройтись со мной вдоль морского побережья, – ответил Рам Сингх. – Но вы уже выходили из дому этим утром и, возможно, утомились. Я требую от вас слишком многого.

– Нет, я с радостью пойду с вами, – ответил я от чистого сердца, и мы отправились вместе. Какое-то время нас сопровождал и отец, который, полагаю, был бы не прочь возобновить дискуссию о санскрите, но одышка не позволяла ему идти и говорить одновременно.

– Он ученый человек, – заметил Рам Сингх, когда отец остался далеко позади, – но, подобно многим другим, нетерпим к любым точкам зрения, отличающимся от его собственной. Однажды он убедится, что был неправ.

Я оставил это замечание без ответа, и дальше мы медленно брели в полном молчании, держась самой кромки воды, где был плотный песок, по которому так приятно и легко ступать.

Слева от нас были песчаные дюны, что выстроились вдоль побережья сплошной, непрерывной цепью, полностью скрывая нас от любопытных взоров. Справа простиралась широкая водная гладь канала, и ни один парус не нарушал ее серебристое безмятежное единообразие. Я и буддистский жрец остались один на один с Природой.

Я не мог отделаться от мысли, что если Рам Сингх действительно опасный человек, как считает помощник капитана Хокинс, – да и генерал Хэзерстоун, судя по его реакции, тоже, – то сейчас я нахожусь целиком в его власти.

И всё же облик моего спутника был проникнут такой возвышенной благожелательностью, а его бездонные темные глаза излучали такое непоколебимое спокойствие, что я мог позволить себе в его присутствии расслабиться, а расслабившись, ощутил, как все страхи и подозрения оставляют меня, уносятся прочь, подобно легкому ветерку, что обдувал нас, пока мы шли. Лицо Рам Сингха могло быть суровым, даже страшным, но я чувствовал, что он никогда не выйдет из себя без веских на то оснований.

Время от времени я бросал на своего спутника взгляд украдкой. Его благородный профиль и горделивый изгиб черной, как смоль, бороды в сочетании с дорожным костюмом из груботканого твида пробуждали во мне почти болезненное чувство несоответствия, и в своем воображении я попытался переодеть Рам Сингха в великолепные, свободно развевающиеся восточные одежды, без которых он был словно картина в неподходящей рамке. Только восточное одеяние подошло бы Рам Сингху, нисколько не умаляя его изящества и величавого достоинства.

Дом, к которому он меня привел, оказался маленьким рыбацким коттеджем. Жильцы покинули его несколько лет назад, и он так и стоял здесь, опустевший и мрачный; его тростниковая крыша местами обрушилась, а окна и двери совсем обветшали.

И вот это-то жилище, от которого отпрянул бы самый последний шотландский нищий, трое буддистских жрецов предпочли гостеприимно распахнутым перед ними дверям особняка лэрда. Этот дом был окружен маленьким садиком, буйно заросшим тесно переплетенными зарослями куманики, и моему новому знакомому пришлось немало потрудиться, чтобы пробраться через эти заросли к ветхой двери. Заглянув внутрь, он взмахом руки подал мне знак следовать за ним.

– Вам нынче представилась редкая возможность, – проговорил он тихим голосом, исполненным благоговения, – увидеть зрелище, которое до вас наблюдали лишь несколько европейцев. Внутри этой хижины вы найдете двух йогов – людей, которых отделяет лишь одна ступень от жрецов наивысшего посвящения. Оба они находятся в экстатическом трансе, иначе я бы не отважился навязать им ваше общество. Их астральные тела отделились от них и сейчас присутствуют на празднике лампад[51] в священном Тибетском храме в местечке Рудок. Ступайте неслышно, чтобы не возбудить импульса у функций их физических тел, – ведь тогда их астральным телам придется вернуться назад до того, как будут завершены все религиозные обряды.

Ступая осторожно на цыпочках, я медленно пробрался через заросший сорняками садик к дому и заглянул в открытую дверь.

В унылом интерьере помещения не было никакой мебели, а неровный пол ничем не был покрыт, только в углу лежала подстилка из свежей соломы. На этой подстилке сидели, согнувшись, двое мужчин: один – маленький и худой, другой – длинный и ширококостный. Ноги они скрестили в восточной манере, а головы их были опущены на грудь. Ни один из этих людей не поднял взгляда при нашем появлении и не выказал ни малейших признаков того, что заметил наше присутствие.

Они сидели так тихо и неподвижно, что их можно было бы принять за две бронзовые статуи, если бы не ровный, размеренный ритм их дыхания. Их лица имели болезненный пепельно-серый оттенок, весьма отличавшийся от здорового цвета лица моего спутника, и я заметил, нагнувшись, что из-под век у них видны лишь белки глаз.

Перед йогами на небольшой циновке стоял глиняный кувшин с водой, а рядом с ним – полбуханки хлеба. Здесь же лежал лист бумаги, испещренный некими каббалистическими знаками. Рам Сингх взглянул на листок, а затем жестом повелел мне удалиться и вышел в сад вместе со мной.

– До десяти часов я не должен их беспокоить, – сказал он. – Вы сейчас увидели в действии одно из величайших достижений нашей оккультной философии – отделение души от тела. Мало того, что души этих святых людей в настоящий момент находятся на берегах Ганга, так души эти еще и облачены в материальные покровы, идентичные их настоящим телесным оболочкам, а потому никто из верующих, присутствующих на празднике лампад, даже не усомнится, что Лал Хуми и Моудар Кхан действительно находится среди них. Данный эффект достигается путем расщепления объекта на химические атомы и сообщения этим атомам огромной скорости, благодаря которой они мгновенно, быстрее молнии, переносятся в заданную точку, где вновь соединяются в единое целое, возвращаясь в исходную форму. В прежние времена, когда мы еще погрязали в невежестве, приходилось перемещать всё тело целиком, но однажды мы открыли, что довольно легко и гораздо более удобно переправлять материю, всего лишь облачив дух в наружную оболочку или ее подобие. Это мы и называем астральным телом.

– Но если вы можете с такой легкостью перемещать ваши души, – заметил я, – то зачем им вообще сопровождение в виде какой-то телесной оболочки?

– В общении с нашими посвященными братьями нам достаточно использовать только наш дух, но когда мы желаем войти в контакт с обычными представителями рода человеческого, необходимо представать перед ними в той форме, которую они могут видеть и понимать.

– Меня необычайно заинтересовало всё то, что вы мне рассказали, – сказал я, крепко пожимая руку, которую протянул мне Рам Сингх в знак того, что наша беседа подошла к концу. – Я буду часто вспоминать о нашем коротком знакомстве.

– Вы извлечете из этого много пользы, – медленно произнес он, продолжая удерживать мою руку и глядя мне в глаза серьезно и печально. – Вы должны помнить: то, что случится в будущем, не обязательно является злом только потому, что оно не укладывается в ваши предвзятые представления о добре. Не судите опрометчиво. Существуют определенные законы, исполнять которые следует неукоснительно, чего бы это ни стоило. Законы эти в действии могут показаться вам суровыми и даже жестокими, но они не идут ни в какое сравнение с ужасным прецедентом, могущим повлечь за собой тяжелые последствия, что необходимо пресекать в корне. Мы никогда не причиним вреда ни быку, ни барану, но человек, чьи руки запятнаны кровью высочайшего, жить не должен и не будет!

Произнося последние слова, Рам Сингх вскинул вверх руки в свирепом, угрожающем жесте, а затем, развернувшись, вошел в полуразрушенную хижину.

Пока он не скрылся в дверном проеме, я стоял, глядя ему вслед, а затем направился домой, прокручивая в памяти всё услышанное и увиденное, в особенности эту последнюю вспышку ярости оккультного философа.

Справа я мог видеть вдали высокую белую башню Клумбер-холла, резко очерченный профиль которой отчетливо вырисовывался на фоне сумрачной гряды облаков. Я подумал: «Как же, должно быть, всякий странник, проходящий мимо, завидует в душе обитателю этого великолепного строения, нисколько не подозревая о том необъяснимом ужасе, в котором тот живет постоянно, и о той безымянной угрозе, которая нависла над головой этого несчастного!»

А эти сумрачные облака, окутавшие башню, возможно, служили предвестником гораздо более жуткого и зловещего шторма, нежели тот, что разразился накануне.

– Что бы всё это ни значило, и что бы ни произошло, – воскликнул я, – пусть господь смилуется над невинным и покарает виновного!

Когда я добрался до дому, мой отец по-прежнему был взволнован своим недавним научным диспутом с буддистским жрецом.

– Надеюсь, Джек, – сказал отец, – я не обошелся с ним слишком грубо. Мне следует помнить, что я нахожусь in loco magistri[52], и стараться не вступать в дискуссии со своими гостями. Однако когда он уцепился за эту более чем несостоятельную теорию, я не смог удержаться, чтобы незамедлительно не развенчать ее в пух и прах… что я и сделал, хотя тебе, не искушенному в тонкостях вопроса, возможно, этого и не понять. Но ты всё же заметил, думаю, что мое упоминание о наскальных эдиктах правителя Ашоки стало решающим аргументом, недаром наш гость сразу же поднялся и засобирался уходить.

– Вы мужественно отстаивали свою позицию, – ответил я. – Но какое у вас создалось впечатление об этом человеке теперь, когда вы его увидели?

– Что же, – сказал отец, – он один из тех святых людей, которые известны под разными именами, – саньясины, йоги, каландеры, хакимы, суфии, – и посвящают свою жизнь изучению тайн буддистской религии. Он, как я понимаю, теософ, то есть человек, пытающийся раскрыть особые божественные тайны, и стоит на одной из высших ступеней посвящения. Самой высокой ступени этот человек и его спутники еще не достигли, иначе они не смогли бы пересечь океан, не осквернив себя. Вероятно, все они – чела[53], которые надеются в свое время достигнуть высшего знания и стать адептами.

– Но, отец, – прервала его сестра, – всё это не объясняет, почему эти люди, при их святости и необычайных достижениях, избрали местом своего паломничества берег уединенной шотландской бухты.

– Ах, Эстер, ты спрашиваешь о том, что выше моего понимания, – отвечал отец. – Могу, однако, предположить, что это не касается никого, кроме них, пока они ведут себя мирно и не нарушают законов нашей страны.

– А вам приходилось когда-нибудь слышать, – спросил я, – что эти верховные жрецы, о которых вы говорили, наделены способностями, нам неведомыми и недоступными?

– О, в восточной литературе таких примеров сколько угодно. Библия ведь тоже восточная книга, и разве она не заполнена от корки до корки описаниями всяких чудес и невероятных способностей? Несомненно, в стародавние времена люди знали множество тайн природы, которые ныне утеряны для нас. Однако, основываясь на своем знании Востока, я не могу сказать, что современные теософы и в самом деле обладают теми способностями, о которых они заявляют.

– А они люди мстительные? – спросил я. – Существуют ли, по их мнению, такие проступки, искупить которые можно только смертью?

– Нет, насколько мне известно, – ответил отец, в удивлении приподнимая седые брови. – Что-то ты нынче проявляешь любознательность сверх обыкновенного… а какова цель всех этих расспросов? Ужели наши гости с Востока пробудили у тебя любопытство, или ты их в чем-то подозреваешь?

Я уклонился от ответа, поскольку не хотел, чтобы старик узнал, что творится у меня в душе. Посвящать отца в нашу тайну было бы неразумно, ни к чему хорошему это бы не привело; в его возрасте и с его хрупким здоровьем требовался полный покой, не нарушаемый серьезными треволнениями; а кроме того, даже при всем желании я не смог бы внятно объяснить другому то, что и для меня самого было окутано мраком. Исходя из всех этих причин, я решил, что лучше всего будет оставить старого джентльмена в неведении.

За всю мою жизнь я не припомню дня, который тянулся бы так же медленно, как это злополучное пятое октября. Я придумывал для себя всевозможные развлечения, дабы скоротать томительные часы, но всё же мне казалось, что ночь так никогда и не наступит.

Я пробовал читать, пробовал писать, прогулялся по лужайке, истоптал все тропинки в поместье, насадил новых мух на рыболовные крючки, начал составлять алфавитный каталог для библиотеки отца, и изобрел еще около дюжины различных способов, помогающих унять тревогу ожидания, становившуюся уже невыносимой. Я заметил, что и сестра моя была снедаема тем же лихорадочным беспокойством.

Вновь и вновь наш добрый батюшка мягко пенял нам на то, что из-за нашего странного, беспокойного поведения ему приходится беспрестанно отрываться от работы.

И вот наконец был подан и выпит чай, задернуты шторы, зажжены светильники; еще один бесконечный промежуток времени, – и уже прочитаны все молитвы, а слуги разошлись по комнатам. Отец приготовил и выпил немного пунша на ночь, а затем удалился в свою комнату, оставив в гостиной нас с сестрой, трепещущих от нервного напряжения и исполненных самых ужасных, хотя и смутных, предчувствий.

Глава 14

О посетителе, прибежавшем по дороге под покровом ночи

На часах в гостиной было четверть одиннадцатого, когда отец отправился в свою комнату, оставив нас с Эстер одних. Мы слышали, как удалялись его шаги, становясь всё тише, пока он поднимался вверх по скрипящим ступенькам старой лестницы, а потом отдаленный стук двери возвестил, что отец добрался до своей кельи.

Простая масляная лампа, стоящая на столе, освещала гостиную тусклым, неверным светом, отбрасывая таинственные блики на стены, обшитые дубовыми панелями, а от мебели с высокими подлокотниками и прямыми спинками протянулись причудливые тени самых фантастических очертаний. Бледное, встревоженное лицо сестры выступало из темноты с поразительной четкостью профиля, свойственной портретам Рембрандта.

Мы сидели друг напротив друга по разные стороны стола, и единственными звуками, нарушавшими тишину, были мерное тиканье часов и прерывистый стрекот сверчка за камином.

Было что-то зловещее в этой почти абсолютной тишине. Веселое насвистывание припозднившегося крестьянина нас слегка успокоило, и мы напрягали слух, пытаясь уловить отдельные его высказывания, которые он то и дело отпускал, пока неторопливо брел по дороге к дому.

Сначала мы предпринимали попытки что-то делать – сестра вязала, а я читал, – но вскоре отринули этот тщетный самообман, и просто сидели в напряженном ожидании, обмениваясь пристальными вопросительными взглядами всякий раз, когда потрескивали горящие в камине сучья, или крыса пробегала за деревянной обшивкой стены. В воздухе витало тягостное ощущение неотвратимо надвигающейся грозы, заставлявшее наши сердца тоскливо сжиматься от дурного предчувствия.

Я поднялся и распахнул дверь холла, впуская в дом свежий ночной бриз. По небу плыли рваные тучи, в просвете между ними иногда показывалась луна, освещая окрестности своим холодным белым сиянием.

Стоя в дверях, я мог видеть только край Клумберского леса. Сам дом можно было разглядеть лишь с небольшой возвышенности неподалеку от дома. Сестра, накинув на голову шаль, предложила прогуляться, и мы вместе поднялись на вершину той возвышенности, дабы бросить взгляд на Клумбер-холл.

Нынче ночью окна Клумбер-холла не были освещены. Во всём громадном здании, от ската крыши и до цоколя, не мелькало ни единого огонька. Огромный массив неясно вырисовывался вдали, средь деревьев, окружающих его, такой темный и мрачный, больше напоминающий гигантский саркофаг, чем человеческое жилище.

Нашим возбужденным нервам чудилось что-то устрашающее в этой темной громаде дома и в царящей вокруг зловещей тишине. Некоторое время мы стояли, вглядываясь во мрак, а затем вернулись обратно в гостиную и сели ждать… мы и сами не знали, чего именно ждем, но при этом были абсолютно уверены, что вот-вот произойдет нечто ужасное.

Было около полуночи, когда сестра внезапно вскочила и вскинула руку, призывая меня прислушаться.

– Ты ничего не слышишь? – спросила она.

Я напряг слух, но безуспешно.

– Подойди к двери, – вскричала она дрожащим голосом. – А сейчас слышишь что-нибудь?

В глубокой ночной тишине я отчетливо различил приглушенное мерное постукивание, беспрерывное, но очень слабое и тихое.

– Что это? – спросил я, понижая голос.

– Это стук подметок человека, бегущего к нашему дому, – отвечала сестра, и, вдруг утратив последние остатки самообладания, рухнула на колени у стола и начала молиться вслух с неистовым жаром, продиктованным сильным, непреодолимым страхом. Время от времени она срывалась на полуистерические всхлипы.

Теперь уже я мог различить звук, доносящийся извне, достаточно ясно, чтобы убедиться, что Эстер не подвела ее чуткая женская интуиция, и это действительно был бегущий человек.

По мере его продвижения по проезжей дороге стук подметок становился всё громче и отчетливей. Должно быть, это гонец со срочным сообщением, подумалось мне, поскольку на своем пути он не делал остановок и передышек.

Быстрый, гулкий топот внезапно сменился приглушенным шорохом. Он, очевидно, достиг места, где на днях на участке площадью в сотню ярдов или около того был насыпан песок. Через несколько мгновений, однако, бегун вновь выбрался на твердую почву. Его летящие шаги всё приближались и приближались.

Он сейчас уже должен быть в самом начале переулка, подумал я. Побежит ли он дальше по дороге? Или свернет в Брэнксом?

Едва эта мысль успела промелькнуть в моем сознании, как изменившийся звук шагов возвестил о том, что бегущий человек завернул за угол, и пунктом назначения, стало быть, является дом лэрда.

Бросившись к воротам, я достиг их как раз в тот момент, когда ночной посетитель стремительно распахнул калитку и без сил упал в мои объятья. В лунном свете я разглядел, что это не кто иной, как Мордаунт Хэзерстоун.

– Что случилось? – вскричал я. – Что-то не так, Мордаунт?

– Мой отец!.. – выдохнул он. – Отец!

Мордаунт потерял шляпу, пока бежал. Глаза его расширились от ужаса, а лицо было бледным, как у покойника. Он сжал мои плечи, и я явственно ощутил, как дрожат и трясутся его руки от сильного нервного возбуждения.

– Вы слишком измучены, – сказал я, проводив его в гостиную. – Передохните немного, прежде чем начнете говорить. Ну же, старина, успокойтесь, мы ваши лучшие друзья, и мы с вами.

Я уложил гостя на нашу старенькую софу, набитую конским волосом, а Эстер, чьи страхи улетучились, как ветер, едва только потребовалось перейти к практическим действиям, плеснула в стакан немного бренди и подала Мордаунту. Спиртное произвело на него благотворное действие, ибо румянец стал возвращаться на его бледные щеки, а в глазах появилось осознанное выражение.

Мордаунт сел прямо и взял обе руки Эстер в свои. Он был похож на человека, который только что пробудился от дурного сна и желает удостовериться в том, что на самом деле находится в безопасности.

– Ваш отец? – заговорил я. – Что с ним?

– Он ушел!

– Ушел! Как!

– Да, он ушел, и с ним капрал Руфус Смит. Мы их больше никогда не увидим.

– Но куда они направились? – вскричал я. – Это недостойно вас, Мордаунт. Какое право мы имеем здесь рассиживаться, позволяя нашим личным чувствам захватить нас, в то время как еще есть шанс выручить вашего отца из беды. Поднимайтесь, старина! Давайте последуем за ним. Скажи мне только, в каком направлении он скрылся.

– Всё бесполезно, – отвечал юный Хэзерстоун, закрыв лицо ладонями. – Не упрекайте меня, Уэст, вы ведь не знаете всех обстоятельств. Что можем мы противопоставить ужасным и неведомым силам, которые действуют против нас? Этот дамоклов меч уже довольно долго висел над нами, и вот теперь он обрушился на наши головы. Господи, спаси нас и помилуй!

– Да скажи же, во имя неба, что стряслось? – потребовал я, приходя в возбуждение. – Никогда не следует отчаиваться.

– До рассвета мы всё равно ничего не сможем предпринять, – отвечал Мордаунт. – Когда рассветет, мы сможем попытаться обнаружить какие-нибудь следы. Сейчас это безнадежно.

– А как насчет Габриелы и миссис Хэзерстоун? – спросил я. – Мы ведь могли бы увезти их из Клумбер-холла, не мешкая? Ваша бедная сестра, должно быть, обезумела от ужаса.

– Она ничего не знает, – отозвался Мордаунт. – Она спит в другой части дома, и ничего не видела и не слышала. Что до моей бедной матушки, то она уже так долго живет в беспрерывном ожидании катастрофы, что произошедшее не явилось для нее неожиданностью. Она, конечно же, охвачена горем, но предпочла бы, я думаю, побыть одна. Ее спокойствие и самообладание должны служить мне достойным примером для подражания, но я от природы чрезмерно впечатлителен, и эта катастрофа, свалившаяся на нас после длительного периода напряженного ожидания, на какое-то время совсем лишила меня рассудка.

– Коль скоро мы не сможем ничего предпринять до утра, – сказал я, – у вас есть время, чтобы рассказать, что же, собственно, произошло.

– Я так и сделаю, – ответил Мордаунт, поднимаясь и протягивая трясущиеся руки к огню. – Вам уже известно, что у нас на протяжении многих лет были причины страшиться ужасного возмездия, которое должно было настигнуть моего отца за некий проступок, совершенный им в молодости. Этот проступок он совершил совместно с человеком, известным как капрал Руфус Смит, и сам факт, что этот последний разыскал отца накануне роковой даты, послужил нам предостережением. Мы поняли, что страшный час приближается, и что пятое октября этого года, – очередная годовщина со дня преступления, – станет на сей раз и днем возмездия. Я поведал вам о наших страхах в письме, и, если я не ошибаюсь, у вас, Джон, был разговор с моим отцом на эту тему. Когда вчера утром я увидел, что отец надел старую военную форму, которую он хранил со времен Афганской войны, я уже не сомневался, что наши дурные предчувствия оправдываются, и конец близок.

Днем отец показался мне гораздо более спокойным, чем когда-либо на протяжении всех этих лет. Он свободно говорил о своей жизни в Индии и о приключениях, пережитых им в молодости. Около девяти вечера он попросил нас подняться в наши комнаты, а затем запер нас, – предосторожность, которую он часто принимал, будучи снедаем дурными предчувствиями. Он всегда старался, бедный, всеми путями оградить нас от того проклятья, что нависло над его собственной несчастной головой. Перед тем, как расстаться с нами, отец нежно обнял матушку и Габриелу, после чего последовал за мной в мою комнату. Ласково пожав мне руку, он вручил мне небольшой пакет, адресованный вам…

– Мне? – перебил его я.

– Вам. Я выполню свое поручение и передам его вам, как только закончу свой рассказ. Я умолял отца позволить мне остаться с ним, чтобы я смог разделить с ним любую опасность, в чем бы она ни заключалась, но он отверг мое предложение с неумолимой непреклонностью и попросил меня не добавлять ему хлопот и не вмешиваться в ход событий. Видя, что мое упрямство лишь усугубляет страдания отца, я в конце концов позволил ему закрыть дверь и услышал, как поворачивается ключ в замке. Я всегда буду корить себя за недостаточную настойчивость. Но что можно поделать, когда ваш отец отвергает вашу помощь и сотрудничество? Вы же не можете заставить его принять их!

– Я уверена, вы сделали всё, что было в ваших силах, – сказала сестра.

– Отнюдь, дорогая Эстер, но, видит бог, было очень трудно решить, как следует поступить. Отец покинул мою комнату, и я слышал, как его шаги удалялись вдаль по коридору. Это было около десяти вечера или немного позднее. Какое-то время я расхаживал взад-вперед по комнате, а потом, поставив лампу у изголовья кровати, лег не раздеваясь и читал сочинение Фомы Кемпийского[54], от всего сердца молясь, чтобы ночь прошла без происшествий.

Наконец я забылся тревожным сном, когда громкий звенящий звук внезапно ворвался в мои уши и разбудил меня. Я сел в постели, совершенно сбитый с толку, но вокруг вновь царила полная тишина. Лампа горела тускло, а часы показывали, что время близится к полуночи. Двигаясь ощупью, я нашарил спички и чиркнул одной из них, намереваясь зажечь свечи, когда тишину прорезал пронзительный, безумный вопль, прозвучавший так громко и отчетливо, как будто раздался в той же комнате, где находился и я. Мои окна выходят на главный фасад, в отличие от окон комнат моей матушки и сестры, так что только я мог, находясь у себя, обозреть подъездную аллею.

Открыв окно и распахнув ставни, я выглянул наружу. Вы знаете, что посыпанная гравием подъездная аллея непосредственно перед домом расширяется, образуя просторную площадку. И прямо в центре этой площадки, разглядывая наш дом, стояли трое мужчин.

Луна освещала их полностью, заставляя белки их воздетых горе глаз зловеще поблескивать. В свете луны я смог разглядеть, что все трое смуглолицы и темноволосы, – такой тип часто встречается среди сикхов и африди. Двое из них были худы, с лицами аскетов, на которых ясно читалось страстное нетерпение, а третий отличался величественной королевской осанкой, благородными чертами лица и ниспадающей на грудь бородой.

– Рам Сингх! – воскликнул я.

– Как, вы их знаете? – в величайшем изумлении вскричал Мордаунт. – Вы их встречали?

– Я знаком с ними. Это буддистские жрецы, – ответил я. – Но продолжайте.

– Они выстроились в ряд, – продолжал Мордаунт, – и стояли, вздымая руки вверх, а затем опуская их вниз. Губы их всё время шевелились, словно повторяя слова молитвы или заклинания. Внезапно они перестали жестикулировать, и в третий раз ночную тишину нарушил дикий, яростный, какой-то сверхъестественный вопль, – тот самый вопль, что пробудил меня ото сна. Никогда я не забуду этот ужасный пронзительный крик, прорвавшийся сквозь безмолвие ночи, и с каждым мгновением всё нарастающий и усиливающийся. Он до сих пор звучит у меня в ушах.

Когда же этот крик постепенно стих, раздался резкий скрип и лязг отодвигаемых засовов и скрежет поворачиваемого в замке ключа, после чего заскрипела отворяемая дверь и послышался торопливый топот. Из своего окна я увидел отца и капрала Руфуса Смита, в безумной спешке выбегающих из дому. Оба были одеты небрежно, как будто облачались второпях. Оба забыли надеть головные уборы. Они вели себя, как люди, подчиняющиеся внезапно возникшему непреодолимому импульсу. Трое незнакомцев даже не прикоснулись к ним, тем не менее все пятеро дружно помчались прочь по главной аллее и вскоре исчезли из виду, скрывшись среди деревьев. Я уверен, что при этом не было никакого явного насилия, никакого видимого принуждения. И всё же я убежден, что мой бедный отец и его спутник оказались беспомощными узниками, – убежден, как если бы собственными глазами видел на них кандалы.

Все эти события разворачивались очень быстро. От первого вопля, прервавшего мой сон, до последнего мимолетного взгляда на бедных узников, мелькнувших в свете луны средь древесных стволов, прошло едва ли более пяти минут. Таким неожиданным было всё это, и таким странным, что когда приблизилась драматическая развязка, и отец с капралом Руфусом Смитом и тремя чужестранцами ушли, я был готов поверить, что вижу какой-то ужасный ночной кошмар, или что у меня галлюцинации. У меня совершенно отсутствовало ощущение реальности происходящего, и в то же время происходящее было слишком живым, чтобы списать это всё на счет разыгравшегося воображения.

Я всей тяжестью навалился на дверь моей спальни в надежде выломать запоры. Какое-то время дверь не желала поддаваться, но я вновь и вновь бросался на нее, пока наконец не раздался треск, и я не очутился в коридоре.

Моя первая мысль была о моей бедной матушке. Я кинулся к дверям ее комнаты и повернул ключ в замке. И едва я открыл дверь, как матушка выбежала в коридор в халате и предостерегающе подняла кверху палец.

– Не шуми, – сказала она. – Габриела спит. Их вызвали на улицу?

– Да, вызвали, – отвечал я.

– Да свершится воля божья! – вскричала матушка. – Твой бедный отец в мире ином будет счастливее, нежели в этой жизни. Благодарение небу, Габриела спит. Я подмешала ей в какао хлорал.

– Что же мне делать? – встревожено вопрошал я. – Куда они ушли? Чем я могу им помочь? Мы не можем позволить отцу уйти от нас таким образом, предоставив этим людям возможность делать с ним всё, что заблагорассудится! Я поскачу в Уигтаун и вызову полицию!

– Всё, что угодно, только не это, – убежденно сказала матушка. – Твой отец заклинал меня ни в коем случае не привлекать полицию. Сынок, мы больше никогда его не увидим. Ты, наверное, удивляешься, видя сейчас мои сухие глаза, но если бы ты знал, как знаю я, какой покой он наконец обретет после смерти, ты бы тоже не стал сильно скорбеть о нем. Всякие поиски будут тщетны, я это чувствую, и всё же мы должны организовать поиски. Только их следует провести без огласки, насколько это возможно. Лучшее, что мы можем сделать для твоего отца, – это исполнить его волю.

– Но ведь дорога каждая минута! – кричал я. – Даже теперь он еще, быть может, зовет нас в надежде, что мы вырвем его из когтей этих темнокожих демонов!

Мысль об этом сводила меня с ума, и я кинулся вон из дома, выбежал на дорогу, но здесь мне пришлось остановиться, ибо я понятия не имел, в каком направлении повернуть. Передо мной простиралась широкая заболоченная пустошь, поросшая вереском, и на всём этом огромном пространстве не было ни малейших признаков движения. Я прислушался, но ни один звук не нарушал безмолвие ночи. Вот тогда-то, мои дорогие друзья, когда я стоял, не ведая, в каком направлении бежать, ужас и отчаяние охватили меня. Я чувствовал, что пытаюсь бороться против сил, о которых мне ровным счетом ничего не известно. Всё происходящее было таким странным, таинственным и ужасным!

Мысль о вас, друзья мои, и о том облегчении, которое могут принести мне ваши мудрые советы и ваша помощь, стала для меня лучом надежды. В Брэнксоме, по крайней мере, я рассчитывал получить сочувствие, а еще, быть может, и советы по поводу того, что же мне следует предпринять и в каком направлении лучше действовать, ибо мой собственный бедный разум находится в таком смятении, что я не могу доверять собственным суждениям. Матушка изъявила желание побыть в одиночестве, сестра спала, а мне казалось, будто нет никакого смысла предпринимать что-либо до зари. Учитывая все обстоятельства, стоит ли удивляться, что я поспешил к вам со скоростью, какую только способны были развить мои ноги, – это было так естественно. У вас ясная голова, Джек, скажите же, старина, скажите мне, что я могу сделать? Эстер, что я могу сделать?

Он поворачивался то к Эстер, то ко мне с умоляюще протянутыми руками и горящими от страстного нетерпения глазами, в которых застыл немой вопрос.

– Вы ничего не сможете сделать, пока не рассеется тьма, – ответил я. – Мы должны сообщить о случившемся в уигтаунскую полицию, но нам не стоит отправлять им телеграмму до того, как мы сами начнем поиски. Так мы удовлетворим требования закона и одновременно проведем наше собственное частное расследование, как того желает ваша матушка. У Джона Фуллартона, что живет у холма, есть собака – помесь шотландской овчарки с борзой, – так она ничем не уступит доброй ищейке. Если мы пустим этого пса по следу генерала, пес разыщет его, пусть даже придется бежать до самого Джон-о'Гротса[55].

– Это так ужасно – сидеть здесь и спокойно выжидать, в то время как отец, быть может, нуждается в нашей помощи.

– Боюсь, от нашей помощи ему при любых обстоятельствах будет мало проку. Здесь замешаны силы, природа которых находится за пределами человеческого разумения. Кроме того, у нас нет выбора. У нас определенно нет никаких догадок относительно того, в каком направлении нам следует двигаться, а бесцельно бродить по вересковым пустошам в темноте – значит понапрасну тратить силы, которые можно было бы с большей пользой применить с наступлением утра. Рассветет около пяти. Через час или около того мы вместе отправимся к холму, чтобы взять собаку у Фуллартона.

– Через час! – простонал Мордаунт. – Каждая минута кажется вечностью!

– Прилягте на софу и отдохните, – сказал я. – Лучшее, что вы можете сделать сейчас для вашего отца, – это собраться с силами, ведь нам, быть может, предстоит долгий и утомительный путь. Но вы упоминали о пакете, который генерал адресовал мне.

– Вот он, – отозвался Мордаунт, доставая из кармана маленький плоский пакет и передавая его мне. – Здесь вы, без сомнения, найдете объяснение всему, что до сих пор казалось таким загадочным и непостижимым.

Пакет со всех сторон был запечатан черным воском с оттиском, изображающим летящего грифона, который, как я знал, был на гербе генерала. Кроме того, для большей сохранности посылка была обернута широкой полосой клейкой ленты, которую я разрезал своим перочинным ножом. Поперек оберточной бумаги отчетливым почерком было начертано: «Дж. Фотергиллу Уэсту, эсквайру», а ниже: «Вручить вышеуказанному джентльмену в случае исчезновения или кончины генерал-майора Дж. Б. Хэзерстоуна, отставного офицера Индийской армии, кавалера ордена Бани, награжденного Крестом Виктории и пр. и пр.»

Наконец-то я узнаю зловещую тайну, тень которой омрачала нашу жизнь! Теперь в моих руках находится разгадка.

Дрожащими от нетерпения пальцами я сломал печати и снял обертку. Внутри оказалось письмо и небольшой сверток выцветшей бумаги. Я подвинул поближе лампу и распечатал письмо. Оно было датировано предыдущим днем, и вот что оно гласило:

Мой дорогой Уэст!

Сейчас я удовлетворю ваше вполне естественное любопытство относительно предмета, о котором мы с вами неоднократно беседовали прежде, но я воздерживался от подробных объяснений ради вашего же блага. По собственному печальному опыту мне известно, как выбивает из колеи и лишает присутствия духа ожидание катастрофы, которая вот-вот должна случиться, и которую вы не в силах ни отвратить, ни ускорить.

Хотя это затрагивает лишь меня одного, как человека, непосредственно замешанного в дело, я все-таки отдаю себе отчет в том, что симпатия, которую я заметил в вас, равно как и ваше уважение к отцу Габриелы, заставят вас чувствовать себя несчастным, едва вы осознаете всю безнадежность, и в то же время неопределенность ожидающей меня участи. Я боялся смутить ваш разум, вот почему я вынужден был хранить молчание. Это оказалось непросто, ибо моя изоляция от внешнего мира угнетала меня не меньше, чем неминуемость гибели.

О том, что изнурительное ожидание подходит к концу, и час возмездия близится, возвещают многие приметы. Главной среди них является присутствие буддистов на нашем побережье, о чем вы сообщили мне нынче утром. Почему мне было позволено прожить почти сорок лет с того дня, как я совершил проступок, – не знаю, это выходит за пределы моего разумения. Но, вероятно, тем, кто определяет мою участь, известно, что жизнь в постоянном ожидании возмездия стала для меня тяжелейшим из всех возможных наказаний.

Не было ни одного дня, ни одной ночи, когда мои мучители позволили бы мне забыть, что я отмечен, как их будущая жертва. Их проклятущий астральный колокол, этот зловещий предвестник конца, на протяжении четырех десятков лет звонил регулярно, напоминая мне, что нет на земле такого места, где я мог бы чувствовать себя в безопасности и надеяться избегнуть неминуемой кары. О покой, благословенный покой, который должна принести с собой смерть! Я не знаю, что ждет меня по ту сторону могилы, но по крайней мере я избавлюсь от этого ужасного колокола, будь он трижды неладен!

Мне нет нужды вновь описывать это отвратительное дело и вдаваться в подробности событий от 5 октября 1841 года, когда роковое стечение обстоятельств повлекло за собой смерть Гхулаб-Шаха, буддистского адепта. Я просто вырвал страницы из своего старого дневника. В них вы и найдете мой неприкрашенный отчет об этом деле.

Несколько лет назад сэр Эдвард Элиот, командующий артиллерийских войск, предоставил газете «Звезда Индии» независимое интервью, – в этом интервью, однако, имена участников были скрыты.

У меня есть причины полагать, что многие люди, даже те, кто хорошо знает Индию, подумали, будто сэр Эдвард Элиот преувеличивает, или что описанные им события являются плодом его воображения. Несколько выцветших листков со старыми записями, которые я посылаю вам, докажут, что это не так. А нашим ученым мужам следовало бы узнать хоть что-нибудь о могущественной силе природы и тех ее законах, которые человек может поставить себе на службу, но которые тем не менее неведомы европейской цивилизации.

Я не собираюсь ныть и жаловаться, но я не могу отделаться от чувства, что мне в этом мире была уготована слишком тяжкая участь. Бог свидетель, я не способен лишить жизни беззащитного человека, а тем более старика. По крайней мере, находясь в холодном состоянии рассудка. Но, должен заметить, от природы я всегда был вспыльчив и упрям, и в моменты, когда кровь приливает к голове, я не ведаю, что творю. Ни капрал, ни я никогда бы не прикоснулись к Гхулаб-Шаху, если бы не видели, что его сородичи начинают собираться с силами за его спиной. Ладно, ладно, это всё уже в прошлом, и незачем говорить об этом. Есть ли на свете другой бедняга с такой же злосчастной судьбой, как у меня!

Я написал это краткое дополнение к отчету и собираюсь приложить его к дневнику. Эта информация предназначена вам и всем, кто когда-либо заинтересуется моим делом.

А теперь прощайте! Будьте Габриеле хорошим мужем, и, если ваша сестра окажется достаточно отважной, чтобы связать себя брачными узами с семьей, находящейся под властью дьявола, благословите ее. Я оставляю своей жене достаточно средств, чтобы она жила в достатке, не испытывая неудобств. Когда же она присоединится ко мне, я желал бы, чтобы мое имущество было поровну разделено между моими детьми. Если вы узнаете, что я ушел, не сожалейте ни о чем, но возрадуйтесь за

Вашего злосчастного друга,

Джона Бертье Хэзерстоуна.

Я отложил в сторону письмо и взял в руки сверток голубой бумаги большого формата, в котором заключалась разгадка тайны. Внутренний край его был неровный и потрепанный, с обрывками ниток и остатками клея, прилипших к нему и свидетельствующих о том, что листы были вырваны из объемистого тома, имевшего переплет. Чернила, которыми была написана рукопись, уже порядком выцвели, но по верхнему полю первой страницы шла отчетливая надпись, сделанная, очевидно, в более позднее время, которая гласила: «Дневник лейтенанта Дж. Б. Хэзерстоуна. Долина Тхал, осень 1841 г.» Ниже была приписка: «Эти выдержки из дневника содержат отчет о событиях первой недели октября вышеуказанного года, включая стычку в Терадском ущелье и смерть человека по имени Гхулаб-Шах».

Этот рассказ сейчас лежит передо мной, и я перепишу его слово в слово. Если в нем и будут содержаться сведения, не имеющие прямого отношения к делу, то я вот что скажу: полагаю, лучше опубликовать рассказ с не имеющими отношения к делу подробностями, нежели сократить и урезать отчет, а потом подвергнуться обвинениям за самовольно внесенные изменения.

Глава 15

Дневник Джона Бертье Хэзерстоуна

Долина Тхал, 1 октября 1841 г. Пятый Бенгальский и тридцать третий Королевский полки нынче утром выступили на передовые позиции. Позавтракали с «бенгальцами». Последние новости из Англии: были предприняты две попытки покушения на жизнь королевы какими-то полупомешанными субъектами по имени Френсис и Бин.

Всё предвещает суровую зиму. Граница снегов опустилась на тысячу футов, но перевалы будут открыты еще несколько недель. Впрочем, даже если они окажутся заблокированы, у нас в стране устроено столько интендантских складов, что у Поллока и Нотта не возникнет затруднений, и они продержатся. Их не постигнет участь армии Эльфинстоуна[56]. Одной такой трагедии достаточно навек.

Командующий артиллерии Элиот и я несем ответственность за сохранность коммуникаций на протяжении двадцати миль, а то и больше, от устья впадины до этой стороны деревянного моста через Лотар. По ту сторону моста сохранность коммуникаций обеспечивает стрелковая часть Гуденафа, а подполковник Сидней Герберт, командующий инженерных войск, ведет общее наблюдение за обоими участками.

Наши отряды недостаточно сильны для успешного выполнения возложенной на нас задачи. В моем распоряжении полторы роты нашего полка, а также эскадрон индийской кавалерии, от которой вообще мало проку в горах. У Элиота есть три орудия, но некоторые из его солдат слегли с холерой, и я сомневаюсь, что сейчас он сможет пустить в ход больше двух орудий. (Примечание: от холеры помогает стручковый перец – испытанное средство).

С другой стороны, каждая продовольственная колонна обыкновенно принимает меры защиты, выставляя охрану, хотя это зачастую оказывается до нелепости безрезультатным. Эти долины и эти ущелья, ответвляющиеся от главного прохода, кишмя кишат африди и патанами – они ловкие грабители и к тому же рьяные религиозные фанатики. Я удивляюсь, как это они еще не атаковали наши конвоируемые колонны. Они могли ограбить их и скрыться в своих неприступных горных цитаделях, прежде чем мы сумели бы вмешаться или настигнуть этих разбойников. Только страх удерживает их от нападения.

Будь моя воля, я у входа в каждое ущелье повесил бы по одному из этих бандитов в качестве предостережения всем прочим. Они с виду кажутся воплощением дьявола: крючковатые носы, толстые губы, густые гривы спутанных волос и сатанинские усмешки.

Сегодня нет новостей с фронта.

2 октября. Я и впрямь должен попросить Герберта прислать мне на подмогу как минимум еще роту. Я убежден, что в случае серьезного нападения коммуникации могут быть перерезаны.

Я получил нынче утром два срочных сообщения из двух разных пунктов, отстоящих друг от друга на шестнадцать миль. Сообщают, что по всем признакам вероятность нападения местных племен очень высока.

Элиот с одним орудием и отрядом кавалерии направился к отдаленному ущелью, в то время как я с отрядом пехоты поспешил к другому ущелью, однако мы обнаружили, что тревога ложная. Я не нашел никаких следов присутствия горцев, и хотя неверные встретили нас разрозненными выстрелами, мы не сумели захватить в плен ни одного из этих мошенников.

Ох и не поздоровится им, попадись они мне в руки! Я бы устроил им такую быструю казнь, на какую только и вправе рассчитывать горцы-грабители, попавшие в руки судьи из Глазго. Эти беспрерывные ложные тревоги могут ничего не значить, но вполне могут и оказаться свидетельством того, что горцы сплотились и разработали какой-то план.

У нас довольно давно не было вестей с фронта, но сегодня обоз с ранеными принес известие, что Нотт взял Газни. Надеюсь, он хорошенько взгреет всякого черномазого мошенника, попавшего ему в руки.

И никаких вестей от Поллока.

Прибыл дивизион со слонами из Пенджаба, с виду в очень хорошем состоянии, и с ним несколько выздоравливающих солдат, собирающихся вернуться в свои полки. Я не знаю никого из них, кроме гусара Мостина и юного Блейксли, который был у меня на посылках в Чартенхаусе, и которого я с тех пор ни разу не видел.

До одиннадцати часов – пунш и сигары al fresco[57].

Сегодня пришло письмо из Дели от фирмы «Уиллс и Кº» касательно оплаты их «маленького счета». Думал, что участие в военной кампании освобождает человека от подобной докуки. Уиллс в своем письме заявляет, что поскольку письменные напоминания об оплате оказались тщетными, ему придется повидать меня лично. Если он и впрямь собирается нагрянуть ко мне сейчас, то он, несомненно, наглейший и упрямейший из всех портных, кого я знаю.

Кроме того, получил сообщение в пару строк из Калькутты от Дейзи, и еще письмо из Хобхауза, в котором сообщается, что Матильда получит все деньги по завещанию. Я этому рад.

3 октября. Великолепные вести с фронта получены сегодня. Баркли, офицер Мадрасской кавалерии, прискакал верхом и привез депеши. Поллок победоносно вступил в Кабул шестнадцатого числа прошлого месяца, и, что еще лучше, леди Сейл спасена Шекспиром и сейчас находится в безопасности в британском лагере вместе с другими освобожденными заложниками[58]. Te Deum laudamus[59]!

Хорошие вести, они знаменуют окончание всех этих бесчинств. Теперь остается лишь разграбить захваченный город. Надеюсь, Поллок не отличается излишней щепетильностью и не станет трусливо подчиняться истерической правящей партии Англии. Город должен лежать в руинах, а поля следует посыпать солью. И, самое главное, нужно смести с лица земли резиденцию правителя и царский дворец. Пусть же Бернс, Мак-Нафтен и многие другие храбрые ребята узнают, что если их соотечественники и не смогли их спасти, то могут, по крайней мере, отомстить за них.

Незавидная участь – застрять в этой богом забытой долине, в то время как другие стяжают славу и приобретают бесценный боевой опыт. Я по-прежнему нахожусь в стороне от военных действий, если не считать нескольких хороших стычек. Однако кое-какая польза от нас всё же есть.

Один из наших лейтенантов-туземцев сегодня привел горца, который сообщил, что туземцы сосредоточили свои силы в Терадском ущелье, в десяти милях от нас, и намереваются напасть на следующую конвоируемую колонну. Мы не можем полагаться на информацию, полученную из такого источника, но, может, статься, какая-то доля истины в этом есть. Я внес предложение расстрелять нашего осведомителя в качестве превентивной меры на случай, если этот предатель ведет двойную игру и собирается доложить врагам о нашем положении. Элиот запротестовал.

На войне как на войне, и следует учитывать любую возможность. Я категорически против полумер. Сыны Израилевы были, пожалуй, единственным народом, который когда-либо доводил войну до ее логического завершения, за исключением разве что Кромвеля в его Ирландской кампании. В конце концов мы с Элиотом нашли компромиссное решение: человек этот будет содержаться под стражей, и если его информация окажется ложной, то мы его тотчас же казним. Я всё же надеюсь, что нам предоставляется неплохой шанс показать, на что мы способны.

Не сомневаюсь, что на бравых парней с передовой не замедлит пролиться обильный дождь из наград, вплоть до Крестов Виктории, и рыцарских званий, в то время как нас, бедняг, вообще оставят без внимания, хотя на нас лежит гораздо большая ответственность и неизмеримо больший груз забот. У Элиота вот, к примеру, ногтоеда.

Последняя проходящая колонна оставила нам большой пакет с соусами, но эти люди как-то позабыли добавить продукты, которые можно было бы этим соусом приправлять, поэтому мы передали пакет нашим индийским конникам. Теперь они наливают соус в свои жестяные кружки и пьют его, словно это ликер.

По сведениям, следующая колонна ожидается с равнин в течение ближайших двух дней.

На кубке Калькутты я выиграл, поставив на Клеопатру. Ставка девять к четырем.

4 октября. Я думаю, горцы и впрямь замышляют недоброе. Двое наших лазутчиков нынче утром подоспели с сообщением о скоплении горцев в местечке под названием Терадское ущелье. Возглавляет их старый мошенник Земаун, а я-то еще посоветовал правительству вручить ему телескоп в награду за его нейтралитет! Впрочем, мало будет ему проку от этого телескопа, попадись он мне в руки!

Колонна ожидается завтра утром, и до ее прибытия нам нечего опасаться нападения на наши отряды, ведь эти молодчики воюют ради грабежа, а не ради славы, хотя, надо отдать им должное, проявляют изрядное мужество, когда бросаются в атаку.

Я придумал превосходный план, и Элиот горячо его поддержал. Клянусь Юпитером, если всё пойдет, как задумано, то это станет самой блестящей военной хитростью, о какой я когда-либо слышал!

В наши намерения входит сделать вид, будто мы собираемся спуститься в долину, чтобы встретить колонну и перекрыть вход в ущелье, откуда якобы ожидается нападение. Очень хорошо. Сегодня, как только стемнеет, мы совершим ночной переход и доберемся до лагеря. Здесь я спрячу в фургонах человек двести моих солдат и опять начну подниматься в горы.

Наши закадычные враги, узнав, что мы вознамерились идти на юг, оставив колонну, двигающуюся с севера, без прикрытия, натурально устремятся к ней, воображая, что мы уже в двадцати милях к югу от них. И мы преподадим им такой хороший урок, что в следующий раз они скорее будут помышлять о том, чтобы остановить молнию, нежели станут препятствовать движению продовольственных колонн войск Ее Величества королевы Великобритании. Я весь как на иголках в ожидании предстоящей операции.

Элиот так искусно замаскировал два своих орудия, что они больше всего похожи на тележки уличных торговцев фруктами, чем на что-либо иное. У противника могут зародиться подозрения, если он увидит артиллерийские орудия, подготовленные к бою. Артиллеристы спрячутся в тех фургонах, что поближе к орудиям, и будут готовы в любую минуту снять орудие с передка и открыть огонь. Пехота будет прикрывать их с флангов и с тыла. А наших благоразумных, достойных доверия сипаев мы посвятили в подробности плана, который не собираемся претворять в жизнь. (Nota bene: если хочешь, чтобы о какой-либо новости трезвонили по всей провинции – всего лишь шепни ее на ушко под большим секретом своему преданному слуге-туземцу и возьми с него клятву не разглашать тайну).

8:45 вечера. Прямо сейчас выступаем навстречу колонне. Да пребудет с нами удача!

5 октября. Семь часов вечера. Io triumphe[60]! Нас бы увенчать лаврами – Элиота и меня! Кто может сравниться с нами в качестве истребителей разбойничьего сброда?

Я вернулся только что, изнуренный и усталый, покрытый бурыми пятнами крови, но прежде чем умыться и переодеться, я взялся за дневник, дабы запечатлеть на бумаге летопись наших ратных подвигов, – пусть даже, описанные в моем личном дневнике, они никогда не станут достоянием общественности. Я опишу все эти события подробно, готовясь занести их в точно таком виде и в официальное донесение, которое мы с Элиотом составим, когда он вернется. Билли Доусон как-то сказал, что существует три сравнительных степени правдивости сообщений: уклончивость, ложь и официальное донесение. Однако мы никак не можем преувеличить наши достижения, ибо к ним просто невозможно ничего прибавить.

Действуя по плану, мы выступили в назначенный час и достигли лагеря, расположенного в долине. Колонну эскортировали лишь две слабые роты пятьдесят четвертого полка, – слабые не сами по себе, просто против неожиданного, стремительного нападения диких горцев они едва ли смогли бы что-нибудь сделать. Но с нашим подкреплением, под нашей охраной, вполне можно было бросить вызов этим мошенникам.

Командовал войсками молодой Чемберлен – славный малый. Мы скоро разъяснили ему положение дел, и всё было готово для выступления на рассвете. Правда, фургоны были настолько переполнены, что нам пришлось выгрузить несколько тонн фуража, дабы высвободить место для моих сипаев и для артиллерии.

Около пяти утра мы, как говорят в Африке, «засели в засаде», а в шесть колонна двинулась дальше. Конвоиры беспечно рассредоточились так, что колонна выглядела беззащитной и словно сама приглашала противника напасть на нее.

Вскоре я смог убедиться, что поднятая тревога в этот раз не была ложной, и что местные племена и впрямь замышляют недоброе.

С моего наблюдательного поста под парусиновым тентом одного из фургонов я мог разглядеть головы туземцев в тюрбанах, – они внезапно появлялись из-за скал и оглядывали нас, – а еще я замечал редких лазутчиков, спешащих на север с вестями о нашем приближении.

Лишь когда мы достигли Терадского ущелья – мрачного прохода, обрамленного гигантскими утесами, – африди стали появляться большими отрядами, хотя они так хитро скрывались, что, не будь мы настороже, то могли бы спокойно проследовать прямиком в расставленную ими западню. Едва колонна остановилась, горцы, поняв, что обнаружены, открыли по нам ожесточенный, но неприцельный огонь.

Я просил Чемберлена выставить людей для ведения перестрелки и дать им распоряжение медленно отступать к фургонам, дабы завлечь африди. Наша военная хитрость удалась как нельзя лучше.

Как только красные мундиры принялись медленно, но верно отступать, неизменно держась под прикрытием, вражеские отряды последовали за ними с пронзительными ликующими воплями. Они перепрыгивали с уступа на уступ, потрясая в воздухе своими кривыми саблями и завывая подобно стае демонов. Их искаженные яростью черные гротескные физиономии, их свирепые жесты, их развевающиеся одежды являли собой превосходную композицию для любого живописца, возжелавшего изобразить на холсте концепцию Мильтона об армии нечестивых.

Они нажимали на нас со всех сторон, и наконец, полагая, что победа уже у них в кармане, осмелели, покинули свои укрытия в скалах и стремительно обрушились на беззащитную колонну бесчинствующей, неистово завывающей толпой с зеленым знаменем пророка Магомета в авангарде.

Пробил наш час, и мы блистательно воспользовались представившейся возможностью.

Из каждой щели фургонов на неверных посыпался град пуль, и с каждым выстрелом их шайка всё больше редела. Сорок, а то и шестьдесят человек рухнули, как подстреленные кролики. Оставшиеся отступили было, застигнутые врасплох, но затем, возглавляемые своими командирами, вновь сплотились для стремительного натиска и бросились вперед.

Однако этим неорганизованным людям не стоило даже и пытаться противостоять нашему прицельному огню. Их главари пришли в замешательство, а все прочие после минутного колебания развернулись и кинулись обратно к скалам.

Настал наш черед перейти в активное наступление. Орудия были сняты с передков и заряжены картечью, в то время как пехота наступала на противника ускоренным маршем, разя и пристреливая всякого, кто попадался ей на пути.

Никогда еще я не видел, чтобы преимущество в битве переходило от одной стороны к другой столь стремительно и бесповоротно. Неохотное отступление превратилось в поспешное бегство, которое вскоре стало бегством беспорядочным и паническим, и вот уже от сплоченного отряда туземцев не осталось ничего, кроме разбросанной, деморализованной толпы, в диком смятении несущейся к родным цитаделям в поисках укрытия и защиты.

Сейчас, когда они находились в моей власти, я отнюдь не склонялся к тому, чтобы позволить им так дешево отделаться. Напротив, я намеревался преподать им хороший урок, чтобы в будущем самый вид красного мундира внушал им благоговейный трепет.

Наступая беглецам на пятки, мы последовали за ними в Терадское ущелье.

Отрядив Элиота и Чемберлена с ротой солдат для защиты моих флангов, мы с сипаями и отрядом артиллерии рванулись вперед, не давая противнику времени, чтобы опомниться и возобновить борьбу. Однако здесь мы оказались в невыгодном положении из-за нашей стесняющей движения европейской униформы, а также из-за отсутствия навыков скалолазания, так что настигнуть горцев мы бы не смогли, если бы не счастливая случайность.

От главного коридора ответвлялся еще один, более узкий проход, и некоторые из беглецов в спешке и замешательстве устремились туда. Я видел, как шестьдесят или семьдесят горцев свернули в этот проход, и я уже решил было оставить их в покое и продолжить преследование главного отряда, но тут ко мне подбежал один из моих разведчиков и доложил, что узкое ущелье – cul-de-sac[61], и что у тех африди, которые в него свернули, нет никаких шансов выбраться наружу, минуя наши войска.

Нам предоставлялась отличная возможность посеять ужас в рядах туземцев. Оставив Элиота и Чемберлена продолжать преследование главного отряда противника, я вместе с сипаями вступил в узкий проход, и мы медленно продвигались вперед, вытянувшись цепью и рассредоточившись по всем закоулкам. Даже шакал не прошмыгнул бы мимо нас незамеченным. Бунтовщики были точно крысы, угодившие в капкан.

Ущелье, в котором мы очутились, было самым мрачным и величественным из всех, что я когда-либо видел. С обеих сторон вздымались голые отвесные скалы высотой в тысячу футов, а то и более. Они громоздились друг на друга так плотно, что внутрь ущелья проникала лишь очень узкая полоска дневного света. Свет к тому же затеняли перистые пальмовые листья и кусты алоэ, нависшие над краями глубокой расселины.

У входа между стенами ущелья было не менее двухсот ярдов, но по мере нашего продвижения вглубь проход постепенно сужался, и в конце концов половине роты пришлось двигаться сомкнутым строем.

В этом странном ущелье царил полумрак, а тусклый рассеянный свет придавал вырисовывающимся вдали базальтовым скалам неясные, фантастические очертания. Здесь не было проложено троп, дно ущелья оказалось на редкость неровным, но я проворно двигался вперед, велев своим ребятам держать пальцы на спусковых крючках, ибо я разглядел, что мы приближаемся к месту, где два утеса сходятся, образуя острый угол.

Наконец мы достигли этого места. Огромные груды валунов высились с обеих сторон прохода, за ними-то и спрятались наши беглецы, явно полностью деморализованные и не способные оказать сопротивление. Они оказались беспомощными узниками, и вопрос о том, чтобы позволить им уйти, даже не поднимался. Необходимо было быстро расправиться с ними, другие варианты не обсуждались.

Взмахнув саблей, я повел своих людей в наступление, когда нас остановило самое необычайное и драматическое вмешательство в ход битвы, которое мне приходилось пару раз видеть на сцене «Друри-лейн»[62], но никогда – в реальной жизни.

В стене утеса, вблизи груды камней, где горцы устроили свой последний привал, виднелся вход в пещеру, более похожую на логово какого-то хищного зверя, нежели на человеческое жилище.

Из сводчатого прохода внезапно появился старец. Он был стар настолько, что все долгожители, которых мне когда-либо доводилось встречать, в сравнении с ним казались сущими цыплятами. Его волосы и борода были белы, как снег, и ниспадали, закрывая ему спину и грудь. Его морщинистое лицо было темным, цвета эбенового дерева. Старик представлял собой нечто среднее между обезьяной и мумией, и так тонки и прозрачны были его иссохшие конечности, что казалось бы непостижимым, как в нем еще теплится жизнь, если бы не его блестящие глаза, сверкающие от возбуждения, подобно двум бриллиантам в оправе из красного дерева.

Этот призрак стремительно выбежал из пещеры и, бросившись между беглецами и нашими ребятами, величественным и властным взмахом руки повелел нам двигаться назад, точно какой-нибудь император, отдающий приказание своим подданным.

– Кровавые разбойники! – вскричал он громовым голосом, изъясняясь на безукоризненном английском языке. – Это место предназначено для молитвы и медитации, а не для убийств. Ступайте прочь, иначе гнев богов падет на вас!

– Отойди-ка в сторонку, старик! – вскричал я. – Тебе не поздоровится, если ты не уйдешь с дороги!

Я видел, что горцы собираются с силами, и что некоторые из моих сипаев дрогнули, как будто устрашившись этого нового противника. Разумеется, мне нужно было действовать без промедления, если я желал, чтобы операция завершилась успешно.

Я бросился вперед, увлекая за собой отряд белых артиллеристов, державшихся подле меня. Старик метнулся к нам, воздев руки, словно надеялся таким образом нас остановить, но на пустые увещевания уже не было времени, и я пронзил его своей саблей в тот самый момент, когда один из артиллеристов ударил его по голове прикладом карабина. Старик тотчас же рухнул, как подкошенный, а горцы, увидев его падение, издали протяжный нечеловеческий вопль, – вопль ужаса и отчаяния.

Сипаи, еще так недавно собиравшиеся отступить, вновь бросились вперед, как только досадная помеха была устранена. Не потребовалось много времени, чтобы закрепить нашу победу. Едва ли хоть один из людей противника сумел выбраться живым из этого ущелья.

Разве Ганнибал или Цезарь смогли бы совершить нечто большее? Мы понесли незначительные потери – трое убитых и около пятнадцати раненых. Захватили их знамя, эту зеленую тряпку с запечатленным на ней изречением из Корана.

После битвы я хотел найти тело старика, но оно таинственным образом исчезло. Понятия не имею, куда оно подевалось. Старик сам повинен в собственной смерти! Он был бы сейчас жив, если бы не препятствовал «офицеру при исполнении им служебных обязанностей», как выражаются констебли у нас в Англии.

Разведчики доложили мне, что старика звали Гхулаб-Шах, и что он был одним из высочайших и святейших людей среди буддистов. В округе за ним закрепилась слава предсказателя и чудотворца, вот почему гибель его вызвала такой переполох среди горцев. Кроме того, разведчики поведали мне, что старик жил в этой самой пещере, когда еще Тамерлан переправлялся через горы этим путем в 1399 году; и присовокупили к данному потрясающему факту целую кучу подобного вздора, еще более невероятного.

Я заходил в пещеру. И как это человек, пусть даже самый что ни на есть необыкновенный, смог бы прожить в ней хотя бы неделю? Это загадка для меня, ибо пещера, немногим более четырех футов в высоту, оказалась самым мрачным и сырым гротом, какой я когда-либо видел. Всю обстановку составляли деревянная скамья и грубо сколоченный стол, на котором были рассыпаны пергаментные свитки, испещренные иероглифами.

Что же, этот человек отправился туда, где сможет узнать, что мирные проповеди и добрая воля ценятся выше всей его языческой учености. Пусть же покоится с миром!

Элиот и Чемберлен не смогли настичь главный отряд противника – так и знал, что они не смогут! – и, таким образом, все почести достались мне. Меня, должно быть, повысят в звании, а возможно даже, – кто знает? – обо мне упомянут в правительственном бюллетене. Какая удача! Я думаю, Земаун после всего передаст подаренный ему телескоп мне. А сейчас надо перекусить, я просто умираю от голода. Слава – замечательная штука, но ею одной сыт не будешь.

6 октября, 11 часов утра. Попытаюсь спокойно и скрупулезно, насколько это возможно, изложить то, что случилось этой ночью. Я никогда не имел склонности к фантазиям и галлюцинациям, так что могу ручаться за достоверность своих ощущений, хотя вынужден признать, что если бы кто-нибудь рассказал мне о подобных вещах, я не поверил бы. Я еще мог бы заподозрить, что мне заморочили голову, если бы я не услышал впоследствии этот колокол. Однако расскажу по порядку, что же все-таки произошло.

Мы с Элиотом до десяти вечера сидели в моей палатке и курили сигары. Затем я совершил обход вместе со своим лейтенантом-туземцем и, убедившись, что всё в порядке, вернулся в палатку немногим позднее одиннадцати.

Я заснул почти тотчас же, поскольку после дневных трудов и ратных подвигов устал, как собака, но вскоре меня разбудил какой-то шорох. Оглядевшись, я заметил, что у входа в палатку стоит человек, облаченный в восточные одежды. Он стоял неподвижно, устремив на меня взгляд, в котором застыло торжественное и суровое выражение.

Моя первая мысль была, что это гази или афганский фанатик прокрался в палатку с намерением зарезать меня, и с этой мыслью я собрался было вскочить с кушетки и принять все меры для самозащиты, но тело отчего-то отказывалось повиноваться мне. Необъяснимо!

Мною овладела непреодолимая слабость, я чувствовал полный упадок сил. Даже если бы я увидел кинжал, нацеленный мне прямо в грудь, у меня не достало бы сил, чтобы отвести удар. Полагаю, присутствие этого незнакомца с мрачным лицом подействовало на меня так же, как на несчастную птичку действует гипнотический взгляд змеи. Ясно осознавая происходящее, я тем не менее чувствовал в теле странное оцепенение, как если бы я по-прежнему спал.

Я закрывал глаза, пытаясь убедить себя, что это всего лишь иллюзия, но стоило мне открыть их, как я опять видел странного человека, буравившего меня всё тем же застывшим угрожающим взглядом.

Молчание становилось невыносимым. Я почувствовал, что должен преодолеть свою слабость и попытаться хотя бы обратиться к незнакомцу. Меня отнюдь нельзя назвать нервным человеком, и прежде я не понимал, что имел в виду Вергилий, когда писал: «adhaesit faucibus ora»[63]. В конце концов я ухитрился выдавить несколько слов, вопрошая незваного гостя, кто он такой и что ему нужно.

– Лейтенант Хэзерстоун, – медленно и мрачно произнес он, – сегодня вы совершили самое гнусное святотатство и тягчайшее преступление, какое только может совершить человек. Вы убили одного из трижды благословенных и священных людей, адепта высшей ступени посвящения, шедшего по избранной стезе в течение многих лет. Число этих лет превышает число месяцев, которые вы прожили на земле. Вы оборвали его жизнь в тот момент, когда его труды близились к высшему расцвету, и когда он почти достиг следующей ступени высшего знания, которая еще на один шаг приближает человека к создателю. Тому, что вы сотворили, нет оправдания и нет прощения, вы убили его, когда он вступился за беззащитных людей, обреченных на гибель. Так внемлите же мне, Джон Хэзерстоун!

Много тысяч лет назад ученые, занимающиеся оккультными науками, открыли, что краткого срока человеческого существования недостаточно, чтобы достичь высочайших ступеней духовного развития. Поэтому исследователи той эпохи направили всю свою энергию главным образом на изучение способов продления отпущенного людям века, что открыло бы больший простор для самосовершенствования.

Изучая таинственные законы природы, они сумели укрепить свои организмы против болезней и старости. Им только оставалось защитить себя от нападения нечестивцев и гнусных убийц, которые во все времена готовы истреблять всех, кто мудрее и благороднее их самих. Прямых средств защиты от подобных людей изобретено не было, зато удалось приспособить для этой цели оккультные силы таким образом, что страшная и неминуемая кара обрушивалась на всякого, кто дерзнул бы покуситься на жизнь высочайшего.

Существовало непреложное, не подлежащее обжалованию предписание, которое гласило: любой, кто прольет кровь святого брата, достигшего определенной ступени посвящения, обречен на смерть. Закон этот действителен и по сей день, и сейчас вы, Джон Хэзерстоун, полностью в его власти. Перед силами, которым вы бросили вызов, беспомощны даже короли и императоры, так на что же надеяться вам?

В прежние времена закон вступал в силу незамедлительно, так что убийца погибал одновременно со своей жертвой. Впоследствии было решено, что столь скорое возмездие не дает преступнику возможности осознать чудовищность совершенного им злодеяния.

Тогда было предписано, что в подобных случаях возмездие вверяется в руки чела, или ближайших последователей святого человека, и в их воле отсрочить либо ускорить свершение правосудия, с непременным условием, чтобы кара настигла преступника в одну из последующих годовщин совершенного преступления.

Почему наказание должно быть приурочено именно к этой дате, – этого вам узнать не дано. Достаточно знать только то, что вы – убийца Гхулаб-Шаха, да будет трижды благословенно его имя, и что я – старший из трех чела, уполномоченных покарать вас за его гибель.

Между нами нет личной ненависти. Поглощенные нашими учеными занятиями, мы не имеем ни досуга, ни наклонности для того, чтобы поддаваться личным чувствам. Но закон неумолим, и мы не можем смягчить наказание, равно как и вы не можете его избежать. Рано или поздно мы явимся и потребуем вашу жизнь взамен той, которую вы отняли.

Та же участь отпущена и злополучному солдату Смиту. Вина его не так велика, как ваша, но он тем не менее навлек на себя ту же кару, подняв свою кощунственную длань на избранника Будды. Если ваше земное существование и затянется, то для того лишь, чтобы у вас было время покаяться в совершенном злодеянии и в полной мере ощутить всю тяжесть предназначенного вам наказания.

И дабы вам не удалось выкинуть случившееся из головы и позабыть обо всём, наш колокол – астральный колокол, природа которого является одной из наших оккультных тайн, – будет неизменно напоминать вам о том, что было, и о том, что вас ожидает. И днем, и ночью вы будете его слышать, и станет он для вас знамением, свидетельствующим о том, что вы вольны ехать куда угодно и делать что угодно, но никогда вы не спрячетесь от возмездия духовных учеников Гхулаб-Шаха.

Больше вы меня не увидите, проклятая душа, до того самого дня, когда мы придем за вами. Живите в страхе и в ожидании смерти, что во сто крат тяжелее, нежели сама смерть.

С угрожающим взмахом руки зловещая фигура повернулась и покинула мою палатку, растворившись во мраке ночи.

В то самое мгновение, когда этот человек скрылся из виду, с меня спало оцепенение, и я обнаружил, что могу двигаться. Вскочив на ноги, я опрометью бросился к выходу и выглянул из палатки. В нескольких шагах от меня, опираясь на мушкет, стоял часовой из сипаев.

– Презренный пес! – произнес я на урду. – Что ты имеешь в виду, позволяя всяким подозрительным личностям проникать ко мне в палатку и беспокоить меня?

Часовой в изумлении уставился на меня.

– Сагиба кто-то побеспокоил? – спросил он.

– Вот только что, сию минуту. Ты должен был его увидеть, когда он выходил из моей палатки.

– Разумеется, почтенный сагиб ошибся, – уважительно, но твердо отвечал часовой. – Я стою здесь в течение целого часа, и всё это время из палатки никто не выходил.

Приведенный в замешательство и озадаченный, я присел на край кушетки, гадая, уж не привиделось ли мне всё это, и нельзя ли объяснить подобную галлюцинацию нервным возбуждением, охватившим меня после стычки в ущелье. И тут меня застигло врасплох новое диво. Прямо над моей головой раздался странный звук – пронзительный, звенящий, похожий на тот звон, который производит пустой стакан, если по нему постучать ногтем, только гораздо громче и сильнее.

Я взглянул вверх, но ничего не увидел.

Я тщательно исследовал всё внутри палатки, но так и не обнаружил возможного источника столь странного звука. В конце концов, изнемогая от усталости, я оставил в покое эту загадку, растянулся на кушетке и моментально провалился в сон.

Когда же утром я пробудился, то склонен был приписать ночное приключение своему разыгравшемуся воображению, но вскоре мне пришлось расстаться с этой утешительной мыслью, ибо не успел я подняться, как в уши мне опять ударил тот же самый звук, всё такой же громкий. Природа его по-прежнему была необъяснима, я никак не мог понять, что это за звук и откуда он исходит. До сих пор мне не доводилось слышать ничего подобного.

Быть может, в угрозах моего ночного посетителя все-таки что-то было, и сейчас я слышал тот самый предостерегающий колокол – напоминание, о котором он говорил? Но, разумеется, это невозможно. Хотя манеры незнакомца производили глубокое впечатление, которое не поддается описанию.

Я попытался изложить на бумаге всё, что он сказал, со всей возможной скрупулезностью. И всё же боюсь, что многое я пропустил. Чем же всё это закончится? Я должен обратиться к религии, окропить лицо святой водой… И ни слова Чемберлену и Элиоту. Они сказали, что я нынче утром выгляжу, как привидение.

Вечером. Сравнил свои наблюдения с наблюдениями стрелка Руфуса Смита из артиллерии, который ударил старика по голове прикладом карабина. Он пережил то же самое приключение, что и я. И он тоже слышал колокол. Что всё это значит?

10 октября (четыре дня спустя). Господи, помоги нам!

Такой лаконичной записью и заканчивался дневник генерала Хэзерстоуна. После четырех дней полного молчания, этот крик отчаяния поведал мне о расшатанных нервах и сломленном духе писавшего гораздо яснее, нежели любые более пространные повествования. К страницам, вырванным из дневника, булавкой был приколот дополнительный отчет, очевидно, составленный генералом в более позднее время.

С этого самого момента, – сообщалось в нем, – не было ни одного дня и ночи, что обошлись бы без вторжения ужасного колокола, за которым неизменно следовали тягостные размышления. Время и привычка не принесли мне облегчения; напротив, с течением лет мои физические силы всё более истощались, а нервы становились всё менее устойчивыми к продолжительному напряжению.

Я был разбит и душой, и телом. Я жил в постоянном ужасе, непрерывно напрягая слух в ожидании ненавистного колокола, избегал общаться со своими товарищами из-за боязни, что им откроется мое тяжкое положение; жил, не ведая покоя, и не надеясь обрести покой на этом свете. Один господь знает, как я желал умереть, и всё же, когда наступала очередная годовщина, пятое октября, я был вне себя от ужаса, поскольку не знал, какое еще таинственное и жуткое испытание приготовлено для меня, не знал, в каком обличье явится ко мне смерть.

С того дня, как я убил Гхулаб-Шаха, минуло сорок лет, и сорок раз я уже морально проходил через весь ужас смерти, так и не достигнув, впрочем, благословенного покоя, который должен был последовать за нею.

Не было никакой возможности узнать, в каком обличье мой зловещий рок настигнет меня. Я заточил себя в этой глухой деревне, окружил свой дом высокими преградами, потому что в минуты слабости инстинкт самосохранения побуждал меня принять все меры для защиты, но в глубине души я знал, и знал слишком хорошо, насколько тщетны все эти потуги. Эти люди должны вот-вот прийти за мной, ибо я старею, и если они не поторопятся, природа их опередит.

К чести своей должен сказать, что я ни разу даже не прикоснулся ни к бутылочке с опиумом, ни к синильной кислоте. А ведь в моей власти было таким образом расстроить планы моих оккультных преследователей. Но я всегда придерживался мнения, что человек должен идти по избранной стезе и не имеет права покинуть свой пост в этом мире до тех пор, пока он не будет снят с этого поста самим господом богом. Однако я со спокойной совестью подвергал себя опасности, и во время восстаний сикхов и сипаев сделал всё возможное, чтобы геройски пасть в бою. Смерть тогда не пощадила многих молодых парней, стоящих в самом начале жизненного пути, которым бы жить да жить, а меня обошла стороной. Меня награждали крестами, почести сыпались на меня, как из рога изобилия, но всё это не приносило мне никакой радости.

Что же, такое везение не могло быть случайным, в этом, несомненно, заложен глубокий смысл.

Чтобы возместить мои страдания, провидение ниспослало мне верную и преданную супругу. Я открыл ей свою ужасную тайну еще до свадьбы, и она великодушно согласилась разделить мой жребий. Ей удалось наполовину уменьшить тяжесть бремени, лежащего на моих плечах, но при этом она, бедняжка, сама согнулась в три погибели под непосильной ношей и загубила таким образом собственную жизнь.

Мои дети тоже служили для меня утешением. Мордаунт знает об этом деле всё, или почти всё. Габриелу мы держали в неведении, хотя и не смогли скрыть от нее, что со мной не всё ладно.

Я хотел бы, чтобы эти записи были показаны доктору Джону Истерлингу из Странрара. Как-то при случае ему довелось услышать преследующий меня колокол. Мой печальный опыт докажет ему, что я был прав, когда говорил, сколь многому могли бы научиться английские ученые мужи у своих восточных коллег.

Дж. Б. Хэзерстоун.

Уже близился рассвет, когда я закончил читать вслух эту необычайную повесть, которую моя сестра и Мордаунт Хэзерстоун слушали с неослабевающим вниманием. Через окно мы могли видеть, что звезды на небе уже потускнели, а на востоке пробивалась узенькая серая полоска света. Фермер, у которого я собирался позаимствовать собаку, жил в двух милях от нашего дома, так что пришло время действовать. Эстер мы оставили дома, поручив ей рассказать нашему отцу всю эту историю в сдержанной, насколько это возможно, манере, а сами, рассовав по карманам кое-какую еду, отправились выполнять нашу ответственную и многотрудную миссию.

Глава 16

У бездны Кри

Когда мы вышли из дому, было еще довольно темно, и мы столкнулись с определенными трудностями, разыскивая дорогу в вересковых пустошах. Но по мере того, как мы продвигались вперед, становилось всё светлее и светлее, так что когда мы достигли хижины Фуллартона, уже совсем рассвело.

В этот ранний час Фуллартон был уже на ногах, ибо уигтаунские крестьяне – ранние пташки. В нескольких словах мы постарались разъяснить ему цель нашей миссии и заключили с ним сделку, – какой же шотландец не позаботится о своей выгоде в первые же минуты переговоров? – после чего он не только позволил взять нам его собаку, но и любезно согласился сопровождать нас сам.

Мордаунт, с его стремлением сохранить всё в тайне, запротестовал было против такой любезности, но я его переубедил. Мы не имеем ни малейшего представления о том, что нас ожидает, заметил я ему, и присоединение к нашей поисковой группе сильного, здорового мужчины может принести немало пользы.

К тому же, и собака будет менее склонна доставлять нам хлопоты, если ее хозяин пойдет с ней. Мои аргументы возымели свое действие, так что вместе с четвероногим спутником к нам присоединился еще и двуногий его владелец.

Между этими двумя было определенное сходство. У хозяина была лохматая шевелюра с длинными, густыми космами золотистых волос и растрепанная борода, а собака, длинношерстная, нечесаная и тоже лохматая, удивительно напоминала оживший клок пакли.

Всю дорогу до Клумбер-холла хозяин собаки красноречиво расписывал необыкновенные преимущества собачьего обоняния и удивительную сообразительность животного, подкрепляя свой рассказ примерами из жизни. Если верить его рассказу, наш маленький спутник обладал чуть ли не сверхъестественными способностями. Впрочем, в нашем лице фермер нашел не слишком благодарных слушателей, ибо мой ум был поглощен странной историей, которую я только что прочитал, а Мордаунт, с неистово горящим взглядом и лихорадочно пылающими щеками, шагал вперед и не думал ни о чем другом, помимо проблемы, которую нам предстояло решить.

Каждый раз, когда мы поднимались на возвышенность, я замечал, как Мордаунт нетерпеливо озирается в тщетной надежде обнаружить хоть какие-нибудь следы исчезнувшего отца, но на всём огромном пространстве заболоченных земель, поросших вереском, не было ни единого признака жизни, ни малейшего движения. Окружающий нас ландшафт казался безжизненным, тихим и пустынным.

Наш визит в Клумбер-холл был краток, ибо дорога была каждая минута. Мордаунт бросился в дом и вскоре вновь появился на пороге, держа в руках старую куртку своего отца, которую он передал Фуллартону, а тот, в свою очередь, дал ее понюхать собаке.

Умная собака тщательно обнюхала куртку, затем побежала было по подъездной аллее, но тут же вернулась и снова обнюхала куртку, и вот тогда уже торжествующе вздернула обрубок хвоста и разразилась оглушительным лаем, – это означало, что она напала на след. Ее хозяин привязал к ошейнику собаки длинный поводок, чтобы мы могли поспевать за ней, и мы все отправились на поиски. Наш маленький проводник резво бежал по следу генерала, в возбуждении натягивая поводок и норовя вырваться.

Пару сотен ярдов наш путь лежал по главной дороге, затем мы пролезли через брешь в изгороди, вышли на вересковую пустошь и двинулись по ней в северном направлении, держась прямой линии.

Солнце к этому времени поднялось высоко над горизонтом, и всё вокруг, от голубого, покрытого сверкающими бликами моря, до пурпурных гор, выглядело таким свежим и умиротворенным, что было трудно осознать всю таинственность и опасность предприятия, в которое мы оказались вовлечены.

Запах, должно быть, хорошо впитался в землю, ибо собака ни разу не остановилась и не выказывала ни малейших признаков колебания, увлекая за собой хозяина с такой скоростью, что тому пришлось оставить всякие разговоры.

В одном месте, пересекаемом небольшим ручейком, мы ненадолго сбились со следа, но наш востроносый соратник вскоре учуял запах на другой стороне ручья и понесся по непроторенному пространству заболоченных земель, непрерывно тявкая и повизгивая в своем неутомимом рвении. Не будь мы все трое достаточно быстроноги, чтобы лететь со скоростью ветра, мы могли бы и не выдержать столь долгой и стремительной пробежки по пересеченной местности, густо поросшей вереском, который иногда доходил нам почти до пояса.

Что касается меня, то сейчас, оглядываясь назад, я не имею ни малейшего представления, какой цели я надеялся достигнуть в конце наших поисков. Я могу только вспомнить, что мой мозг переполняли самые неясные и самые разнообразные гипотезы.

Могло ли быть так, что трое буддистских жрецов, заранее подготовившись к отплытию, посадили своих пленников на корабль, идущий на Восток? Направление, в котором шли следы, поначалу, казалось, свидетельствовало в пользу этого предположения, поскольку наш путь лежал вдоль верхнего края бухты, но потом мы свернули и побежали в направлении, ведущем прочь от моря. Стало ясно, что конечным пунктом нашего путешествия будет не берег океана.

К десяти утра мы преодолели около двенадцати миль, и были вынуждены сделать на несколько минут остановку, чтобы перевести дыхание, ибо последние милю или две нам приходилось карабкаться по обширным склонам уигтаунских холмов.

Эта кряжистая цепь в самой высокой своей точке едва ли превышала тысячу футов. С вершины холмов, обратив взор на север, мы могли созерцать такой пустынный и унылый пейзаж, подобного которому не отыскать, наверное, больше нигде в мире.

Вплоть до самой линии горизонта тянулось широкое пространство, состоящее главным образом из воды и грязи, разбросанных как попало и перемешанных друг с другом в таком диком беспорядке, что казалось, будто это часть какого-то неведомого мира, находящегося в процессе формирования. Там и сям в однообразие серовато-коричневой поверхности этого необъятного болота врывались лоскутки чахлых бледно-желтых зарослей тростника и серовато-серой, с прозеленью, пены, которые лишь подчеркивали и усиливали общее мрачное впечатление, производимое этим тусклым и унылым пейзажем.

На ближайшем к нам краю болота виднелись заброшенные торфяные разработки – вездесущий человек и здесь оставил следы своей жизнедеятельности, – но за этими незначительными вкраплениями не наблюдалось более ни единого признака жизни. Даже вороны и чайки не пролетали над этой отвратительной пустыней.

То была огромная трясина Кри. Эта соляная топь сформировалась в результате вторжения океанических вод в глубь побережья, где они, дойдя до опасных болот и коварных ям, заполненных жидкой грязью, образовали такую хаотичную смесь, что едва ли какой-нибудь человек отваживался ступать на зыбкую почву, не имея в проводниках одного или нескольких опытных крестьян, которым известны тайные тропинки, ведущие через болото.

Едва мы достигли зарослей тростника, обозначающих границу топи, как в ноздри нам ударил отвратительный, зловонный запах, поднимающийся с поверхности грязной воды, идущий от болотной тины и гниющей растительности, – ужасное зловоние, отравляющее свежий воздух холмистых земель.

Самый вид этого места был настолько отталкивающим и мрачным, что наш отважный фермер дрогнул, и нам стоило немалых трудов уговорить его двигаться дальше. Хорошо хоть, собака не была подвержена влиянию чрезмерной впечатлительности, свойственной существам более высокого порядка. Она по-прежнему бежала вперед, уткнув нос в землю, радостно повизгивая и трепеща всем телом от возбуждения и нетерпения.

Проложить путь через болота не представляло особой трудности, ибо мы двигались след в след за теми пятерыми, что прошли здесь до нас.

Если у нас и были какие-то сомнения в способностях нашего четвероногого проводника, то сейчас они полностью улетучились, поскольку в этой мягкой, липкой темной грязи мы и сами могли отчетливо разглядеть следы пятерых людей, шедших в ряд, на равном расстоянии друг от друга. Это последнее обстоятельство ясно свидетельствовало о том, что по отношению к генералу и его спутникам никакого физического насилия не применялось. Если принуждение и было, то оно, во всяком случае, носило не материальный характер.

Дойдя до коварных трясин, мы стали двигаться с повышенной осторожностью, дабы не сойти невзначай с узкой тропы и не потерять твердую опору под ногами.

С обеих сторон тропы тянулись обширные пространства стоячей воды. Вода здесь была неглубока, а дно выстилала полужидкая грязь, которая там и сям поднималась на поверхность, образуя влажные, зыбкие островки, испещренные беспорядочными вкраплениями чахлой растительности.

Огромные заплесневелые грибы, пурпурные и желтые, в изобилии высыпали на редкие островки земли, как будто природа, страдая от некоей отвратительной болезни, покрылась множеством гигантских волдырей.

Темные, похожие на крабов создания то и дело стремительно пересекали нашу тропинку, а средь чахлых зарослей тростника извивались и копошились омерзительные бледно-розовые черви. Каждый наш шаг поднимал ввысь тучи пронзительно пищащих или гулко жужжащих насекомых. Они окружали нас, образуя над головой плотное облако, садились на руки и лицо и вонзали в нас свои ядовитые жала. Никогда прежде мне не приходилось блуждать по столь отвратительным, гиблым местам.

Мордаунт Хэзерстоун решительно шагал вперед, и на его смуглом лице ясно читалось, что он не отступится и не свернет с дороги, несмотря ни на что. Нам оставалось только сопровождать его до конца, хотя нам и неведомо было, чем закончится наше путешествие.

По мере нашего продвижения тропинка становилась всё уже и уже. Мы увидели по следам, что наши предшественники были вынуждены выстроиться гуськом, и последовали их примеру. Фуллартон вместе с собакой шел впереди, Мордаунт за ним, а я замыкал шествие. Крестьянин некоторое время назад сделался хмурым и озабоченным, а когда с ним заговаривали, угрюмо бурчал что-то в ответ. Наконец он резко остановился и со всей определенностью заявил, что отказывается двигаться дальше.

– Здесь бродить небезопасно, – сказал он. – А кроме того, я знаю, куда приведут эти следы!

– Куда же?

– К бездне Кри, – отвечал он. – Сдается мне, она уже недалеко отсюда.

– Бездна Кри! Что же это такое?

– Это большая, огромная яма в земле. Ее глубина столь велика, что никто не может сказать, где у нее дно, и есть ли оно вообще. В народе поговаривают, что этот бездонный колодец и есть ворота в саму преисподнюю.

– Значит, вы там бывали? – спросил я.

– Чтобы я еще там бывал! – вскричал он. – Что мне делать у бездны Кри? Нет, никогда я там не был, как, впрочем, и любой другой человек, находящийся в здравом уме.

– Тогда откуда вы узнали об этом месте?

– Мой прадед побывал там, вот откуда я знаю, – ответил Фуллартон. – Он заключил пари, и ему пришлось идти к бездне Кри однажды субботней ночью. Впоследствии он не любил распространяться на эту тему, и ни одной живой душе не рассказывал, что с ним приключилось, но с тех пор его бросало в дрожь от одного упоминания об этом месте. Он был первым Фуллартоном, побывавшим у бездны Кри, и последним до сего дня. Если хотите знать мое мнение, то я бы посоветовал вам бросить эту затею и вернуться домой, ибо в этом месте вас не ожидает ничего хорошего.

– С вами или без вас, но мы продолжим наш путь, – отвечал Мордаунт. – Отдайте нам только собаку, а сами можете оставаться здесь, мы захватим вас на обратном пути.

– Нет, нет! – закричал он. – Я не отпущу свою собаку в такое место, где ее запросто могут напугать привидения, а то еще и Старый Ник[64] заманит ее к себе, приняв обличье зайца, да и утащит. Собака останется со мной.

– Собака пойдет с нами, – сказал мой спутник, сверкая глазами. – У нас нет времени препираться. Вот вам пятифунтовая банкнота. Отпустите собаку, или, клянусь небом, я отберу ее у вас силой, а будете препятствовать – швырну вас в трясину!

Теперь, когда я видел, как ярость и внезапный гнев исказили черты сына генерала Хэзерстоуна, я мог представить, каким был сам генерал сорок лет тому назад.

Уж и не знаю, что именно возымело действие, – подкуп или угроза, – да только фермер схватил деньги одной рукой, а другой передал Мордаунту поводок, привязанный к ошейнику собаки. Дозволив этому малому возвращаться обратно по пройденному пути, мы двинулись дальше, чтобы забраться в самый отдаленный уголок этой глухомани.

Границы извилистой тропинки становились всё менее отчетливыми, и местами путь нам преграждала вода, но всё усиливающееся возбуждение собаки и вид глубоких следов, отпечатавшихся в грязи, побуждали нас спешить вперед без колебаний. Наконец, с трудом продравшись через заросли камыша, мы вышли в необычайно мрачное и жуткое место, что могло бы вдохновить самого Данте на написание нового ужасающего эпизода для его «Ада».

Почва в этой части трясины опустилась, образовав огромную впадину в виде воронки, в центре которой находилась круглая скважина, имеющая около сорока футов в диаметре. Это был водоворот – настоящий водоворот грязи, сползающей вниз со всех краев этой жуткой, безмолвной бездны.

Очевидно, это и было место, известное под названием бездна Кри, снискавшее столь зловещую репутацию среди местных жителей. Я не удивляюсь, что такое место будоражило воображение суеверных крестьян, ибо трудно представить себе более странный и мрачный пейзаж. Он вполне соответствовал тому полному опасностей пути, что вел сюда.

Следы четко отпечатались на склоне, спускающемся к бездне, и мы тоже направились туда, чувствуя внезапную слабость, так как мы осознавали, что это конечный пункт наших поисков.

Неподалеку от ведущих вниз следов мы увидели и другие отпечатки. То были следы тех, кто, побывав на краю бездны, возвращался назад. В один и тот же миг мы с Мордаунтом увидели эти отпечатки, и, одновременно издав крик ужаса, остановились как вкопанные, безмолвно уставившись на них. Здесь, в этих расплывшихся от грязи отпечатках, мы ясно увидели всю картину разыгравшейся трагедии.

Пятеро спустились вниз, но назад вернулись только трое.

Подробностей этой странной трагедии не узнает никто и никогда. Мы не обнаружили ни малейших признаков борьбы или попытки к бегству.

Мы опустились на колени у самого края бездны Кри и попытались разглядеть хоть что-нибудь сквозь царивший в ней бездонный мрак. Из глубин бездны поднимались нездоровые, зловонные испарения, и слышался отдаленный бурлящий звук, издаваемый водой, перемещающейся в недрах земли.

Я столкнул вниз огромный камень, глубоко увязший в грязи, но мы так и не услышали ни глухого стука, ни плеска, ни какого иного звука, который свидетельствовал бы о том, что камень достиг дна.

Когда мы склонились над отвратительной бездной, наш слух уловил наконец некий звук, идущий из ее мрачных глубин. Резкий, звонкий и пульсирующий, он звенел всего несколько мгновений, и сменился всё той же мертвой тишиной, которая ему предшествовала.

Я не желаю поддаваться суевериям и объяснять сверхъестественными причинами то, что может иметь вполне естественное объяснение. Этот пронзительный звук могли производить глубинные воды в недрах земли. Могло быть и так. Но сдается мне, это был звук того самого зловещего астрального колокола, о котором я столько слышал. Как бы то ни было, это был единственный знак, который дошел до нас со дна этой ужасной могилы, где покоились двое людей, сполна заплативших свой так долго остававшийся неуплаченным долг.

Мы дружно закричали, зовя генерала Хэзерстоуна и его товарища с той отчаянной и безрассудной настойчивостью, с какой люди всегда цепляются за надежду, но из бездонных глубин не доносилось иного ответа, кроме гулкого стона, эхом отражавшегося от стенок полой впадины. Павшие духом, мы поднялись и на ослабевших ногах принялись карабкаться вверх по покрытому вязкой грязью склону.

– И что теперь нам делать, Мордаунт? – слабым голосом спросил я. – Нам остается только молиться, чтобы их души обрели покой.

Юный Хэзерстоун впился в меня горящим взглядом.

– Может быть, по оккультным законам это всё считается в порядке вещей, – вскричал он, – но посмотрим, что скажут насчет этого английские законы! Полагаю, чела вполне можно повесить, как и любого другого человека. Наверное, еще не поздно их догнать. Ищи!.. Хорошая собачка, хорошая… ищи!

Он схватил собаку и подтолкнул ее к следам трех буддистских жрецов. Смышленое животное понюхало следы раз, затем другой, а после этого упало на брюхо, ощетинившись и высунув язык, и лежало, дрожа и трепеща от самого настоящего собачьего ужаса.

– Видите, – сказал я, – бесполезно бороться против тех, в чьем распоряжении такие средства, которым мы даже не можем дать названия. Нам ничего не остается, кроме как смириться с неизбежным. Будем надеяться на то, что эти бедняги в мире ином получат возмещение за все страдания, пережитые на земле.

– И освободятся от всех этих дьявольских религий с их кровожадными последователями! – с яростью крикнул Мордаунт.

Справедливость вынуждала меня признать в глубине души, что жажда крови все-таки овладела сначала христианами, что и повлекло за собой месть буддистов, но я воздержался от замечаний на этот счет, так как опасался вызвать вспышку раздражения у своего спутника.

Довольно долго я никак не мог увести Мордаунта от места гибели его отца, но наконец, повторяя свои аргументы и увещевания, я заставил его осознать, сколь бесполезны и бесплодны будут любые дальнейшие попытки собрать необходимые доказательства вины чела, и убедил его вернуться со мной в Клумбер-холл.

О, это изнуряющее, утомительное путешествие! Оно казалось достаточно долгим и тогда, когда перед нами маячил слабый огонек надежды. А теперь, когда оправдались наши худшие опасения, путь казался и вовсе бесконечным.

На краю топи мы догнали нашего проводника, отдали ему собаку и предоставили возвращаться домой своей дорогой, ничего не рассказав о результатах экспедиции. Мы весь день брели по заболоченным землям, поросшим вереском, с трудом волоча стертые до мозолей ноги, чувствуя в душе невыносимую тяжесть, пока вдали не показалась башня Клумбер-холла – унылый предвестник окончания нашего скорбного пути. Закат солнца застал нас под крышей Клумбер-холла.

Нет нужды вдаваться в излишние подробности и описывать горе, охватившее жену и дочь генерала Хэзерстоуна, когда они услышали от нас печальное известие. Долгого ожидания неизбежной катастрофы оказалось недостаточно, чтобы подготовить их к столкновению с ужасной реальностью.

Много недель моя бедная Габриела находилась между жизнью и смертью, и хотя она в конце концов пришла в себя благодаря заботам моей сестры и профессиональной помощи доктора Истерлинга, к ней так до сих пор и не вернулась ее прежняя жизнерадостность. Мордаунт тоже долгое время был сломлен горем, и смог оправиться от перенесенного удара лишь после нашего переезда в Эдинбург.

Что касается бедной миссис Хэзерстоун, то ни медицинская помощь, ни смена обстановки не произвели на нее чудотворного воздействия. Медленно, но верно она теряла силы и здоровье, оставаясь при этом спокойной и безмятежной, пока не стало ясно, что не пройдет и нескольких недель, как она присоединится к мужу, и генерал вновь обретет то единственное, что он с такой неохотой оставлял на земле.

Лэрд Брэнксома восстановил свое здоровье и покинул Италию, чтобы возвратиться домой, и потому мы были вынуждены уехать обратно в Эдинбург.

Это была благотворная для нас перемена, ибо недавние события омрачили нашу деревенскую жизнь, и всё вокруг пробуждало неприятные воспоминания. Кроме того, в библиотеке Эдинбургского университета освободилась высокая, хорошо оплачиваемая должность, которая была предложена моему отцу, за что нам следует благодарить сэра Александра Гранта, ныне покойного. Как легко можно себе представить, отец, не теряя времени даром, согласился принять это предложение, отвечающее всем его устремлениям.

У меня нет причин, чтобы опустить подробности нашей частной жизни, кроме той единственной, что читателю это будет не так уж интересно, и потому я остановлюсь только на самом главном. После нашего возвращения в Эдинбург мы поистине растворились в домашних хлопотах, ибо спустя несколько месяцев после описанных событий я женился на Габриеле, а 23-го числа того же месяца Эстер превратилась в миссис Хэзерстоун. Если она стала Мордаунту такой же хорошей женой, какой стала для меня его сестра, мы оба можем почитать себя счастливейшими мужчинами в мире.

Это краткое отступление, повествующее о наших семейных делах, приводится здесь, как я уже объяснял, только потому, что я не могу не упомянуть об этом.

Но основная задача, которую я поставил перед собой, заключалась вовсе не в демонстрации перед публикой подробностей своей частной жизни, а в составлении достоверного отчета о последовательности самых необычайных событий, и, кроме того, в публикации письменных свидетельств других людей, – тех свидетельств, что подкрепляют мой рассказ новыми фактами. Я старался быть методичным, насколько это возможно, ничего не приукрашивал и ни о чем не умалчивал.

Теперь перед читателем лежит полное собрание свидетельств и фактов, и он может составить свое собственное мнение, независимое от моего, о причинах исчезновения и смерти капрала Руфуса Смита и генерала Джона Бертье Хэзерстоуна, кавалера ордена Бани, награжденного Крестом Виктории.

Только одна деталь по-прежнему остается для меня неясной. Почему чела Гхулаб-Шаха увели свои жертвы в безлюдное место, к бездне Кри, вместо того, чтобы лишить их жизни у Клумбер-холла, – это, вынужден сознаться, для меня загадка.

Впрочем, мы должны признать свое полное невежество во всем, что касается оккультных законов. Знай мы больше, мы, возможно, увидели бы некую аналогию между отвратительной трясиной и совершенным некогда святотатством. Может быть, ритуалы и обычаи буддистских жрецов требуют, чтобы за данное преступление назначалась именно такая кара.

И еще одно. Я должен извиниться за категоричность, но сдается мне, что буддистские жрецы могли иметь очень веские причины для избрания того образа действий, которого они столь неукоснительно придерживались.

Несколько месяцев спустя я прочитал в «Звезде Индии» короткую заметку, где сообщалось, что трое знаменитых буддистов, – Лал Хуми, Моудар Кхан и Рам Сингх, – только что вернулись из короткого путешествия по Европе, приплыв на борту парохода «Декан». А следующая заметка была посвящена жизни и заслугам генерал-майора Хэзерстоуна, который «недавно исчез из своего загородного дома в Уигтауншире, и есть все основания опасаться, что он утонул».

Едва ли кто-нибудь, кроме меня, увидел связь между этими двумя заметками. Я никогда не показывал газету ни моей жене, ни Мордаунту, и они узнают о существовании статей, только прочитав эти страницы.

Я не знаю, остались ли в этом деле еще какие-нибудь непонятные детали, которые необходимо прояснить. Проницательный читатель уже наверняка понял причины страха генерала перед смуглыми людьми, перед странствующими бродягами (он не знал, каким путем его преследователи явятся за ним), и перед посетителями (по той же причине, а еще потому, что ненавистный колокол был обязан звонить и днем, и ночью, и мог прозвучать в любой момент).

Прерванный колоколом сон заставлял генерала бродить по ночному дому, а светильники, которые он зажигал во всех комнатах, без сомнения, служили для того, чтобы держать в узде его воображение, склонное заселять темные углы комнат кошмарными видениями. И, наконец, тщательно принимаемые предосторожности, как объяснил сам генерал, были продиктованы скорее лихорадочным желанием предпринять хоть что-нибудь для самозащиты, нежели ожиданием, что все эти меры и в самом деле отвратят удар и позволят избежать страшной участи.

Наука станет утверждать, что необычайные способности, на которые претендуют восточные мистики, находятся за гранью возможного. А я, Джон Фотергилл Уэст, могу с уверенностью заявить, что наука ошибается.

Ибо что есть наука? Это всего лишь единодушие во мнениях известных ученых, а история свидетельствует, что всякая новая истина принимается ученым миром с крайней неохотой и далеко не вдруг. В течение двадцати лет ученый мир глумился над Ньютоном. С математической точностью ученый мир доказывал, что корабль, сделанный из железа, плыть никак не может, и во всеуслышанье заявлял, что пароход не сможет пересечь Атлантический океан.

Подобно Мефистофелю Гете, наши мудрые профессора только и могут, что stets verneinen[65]. Собственно, выражаясь их профессиональным языком, прототипом Мефистофеля был Фома Дидимус[66]. Если бы только наши западные ученые перестали твердо веровать в непогрешимость своих методов и обратили свои взоры на Восток, откуда исходят все великие веяния, они бы обнаружили, что школы ученых и философов, методы которых столь отличны от их собственных, на многие тысячелетия опередили западный мир во всех сферах знаний.

Примечания

1

«Восточной научной газеты» (нем.)

2

«Знаменитый и высокоэрудированный Хантер Вест из Эдинбурга» (нем.)

3

Наиболее известная из Дхармашастр – сборников предписаний и правил, регламентирующих поведение индийца в частной и общественной жизни в соответствии с религиозными догматами брахманизма. Содержит также наставления об управлении государством и судопроизводству. Приписывается мифическому прародителю людей – Ману.

4

Фирдоуси Абулькасим (ок. 940 – 1020 или 1030) – персидский и таджикский поэт.

5

Лэрд – звание помещика в Шотландии.

6

Главный труд (лат.)

7

Крест Виктории – высшая военная награда в Великобритании.

8

Ауд – историческая область в Индии (современный штат Уттар-Прадеш). В XVIII- нач. XIX вв. Ауд – одно из значительных индийских княжеств, активно боровшихся против экспансии английской Ост-Индской компании; было захвачено ею в 1856 г.

9

Мурильо Бартоломе Эстебан (1618-1682) – испанский живописец. Президент Академии Художеств в Севилье (1660). Идеализированные и сентиментальные образы Мурильо проникнуты мягким лиризмом.

10

Веласкес (Родригес де Сильва Веласкес) Диего (1599-1660) – испанский живописец. Придворный живописец Филиппа IV (с 1623). Живопись Веласкеса отличается смелостью реалистических наблюдений, умением проникнуть в характер модели, обостренным чувством гармонии, тонкостью и насыщенностью колорита.

11

Старому мошеннику хорошо заплатили за беспокойство, и ему нет нужды распространяться на тему «услуга за услугу» (Дж.Ф.Уэст).

12

Целиком, полностью (лат.)

13

По Фаренгейту; по Цельсию соответственно около 40 градусов.

14

Агасфер – вечный жид, герой средневековых сказаний, еврей-скиталец, осужденный богом на вечную жизнь и скитания за то, что не дал Христу отдохнуть (по многим версиям, ударил его) по пути на Голгофу.

15

Абсцесс – ограниченное скопление гноя в тканях или органах вследствие их воспаления с расплавлением тканей и образованием полости.

16

Плевра – тонкая серозная оболочка, плотно покрывающая легкие и выстилающая изнутри грудную полость.

17

Одическая сила – духовно-магнетическая сила, имеющая отношение к сознанию в сфере физического и низших астральных планов. Одическая сила в своем разреженном состоянии – это первичная грубая энергия природы.

18

Кули – рабочий и носильщик в некоторых странах Азии.

19

Джон Тиндаль (1820-1893) – английский физик. Труды по акустике, диамагнетизму, рассеянию света в мутных средах.

20

Томас Генри Гексли (1825-1895) – английский биолог, соратник Чарльза Дарвина и виднейший пропагандист его учения. Сравнительно-аналитическим исследованием доказал морфологическую близость человека и высших обезьян, птиц и пресмыкающихся, медуз и полипов.

21

Карл фон Рейхенбах, барон (1788-1869) – немецкий естествоиспытатель. Пытаясь совместить естествознание и оккультизм, барон, экспериментируя с людьми, которых сегодня назвали бы экстрасенсами, обнаружил генерацию ими некоей «жизненной», или «одической силы». Его испытуемые видели эту силу как свечение, струящееся из кончиков собственных пальцев и меняющееся в зависимости от настроения и состояния здоровья.

22

Уильям Грегори (1803-1858) – английский химик и медик. Автор трудов по исследованию «животного магнетизма».

23

Фридрих Антон Месмер (1734-1815) – венский врач, разработавший теорию «животного магнетизма», осуществлял ее на практике, при лечении различных болезней воздействием магнитных полей. В 1775 году опубликовал работу под названием «Диссертация по поводу открытия животного магнетизма».

24

Юстинус Кернер (1786-1862) – немецкий врач, поэт и спиритуалист, исследователь паранормальной психики. Работы в области сомнамбулизма, ясновидения, магнетизма и т.п.

25

Arcus senilis – стойкое помутнение роговицы дегенеративного характера, наблюдающееся в пожилом возрасте и имеющее форму дуги или кольца, расположенного концентрически относительно лимба.

26

Барк – морское парусное судно (3-5 мачт) с косыми парусами на кормовой мачте (бизань-мачте) и прямыми на остальных.

27

Шакьямуни – «отшельник из Шакьев» (санскр.), одно из имен Будды, происходившего, по преданию, из царского рода племени Шакьев в Северной Индии.

28

Брахманизм – вторая стадия (1 тыс. до н.э.) формирования индийской религии – индуизма.

29

Ригведа, Самаведа, Яджурведа и Атхарваведа – памятники древнеиндийской литературы (кон. 2 – нач. 1 тыс. до н.э.) на древнеиндийском (ведийском) языках, представляют собой сборники гимнов и жертвенных формул; брахманы – теологические трактаты, входящие в состав ведической литературы.

30

Шапка с лентами сзади.

31

Британский национальный флаг.

32

Бизань – третья, меньшая задняя, кормовая мачта трехмачтового судна.

33

Бак – часть верхней палубы судна, от передней (фок) мачты до самого носа.

34

Гакаборт – самый верх кормы; кормовая часть борта.

35

Бушприт – горизонтальный или наклонный брус, выступающий за форштевень парусного судна. Служит главным образом для крепления носовых парусов.

36

Заключительный эпизод (фр.)

37

Морская сажень равна шести футам (182 см).

38

Парсы – религиозная община зороастрийцев в Западной Индии и Пакистане. Парсы – потомки выходцев из Ирана, поселившихся в Индии в VII-X вв. (главным образом в Гуджарате) после завоевания Ирана арабами. Поклоняются огню, который играет главную роль в их ритуалах.

39

Ют – кормовая часть палубы (от кормовой мачты).

40

Нактоуз – род шкафчика, ящика на подставке, в котором стоит прямой компас, т.е. компас, по которому правит рулевой.

41

Квартердек – шканцы, т.е. часть верхней палубы, от кормы или от юта, до фок-мачты.

42

Кабельтов – внесистемная единица длины, применяемая в мореходной практике. 1 кабельтов равен 0,1 морской мили (185,2 м).

43

Мильтон Джон (1608-1674) – английский поэт, политический деятель Ниже приводятся строки из поэмы «Потерянный рай».

44

Линейка – длинный многоместный открытый экипаж с продольной перегородкой, в котором пассажиры сидят боком к направлению движения.

45

По дороге (фр.)

46

Портик – галерея на колоннах или столбах, обычно перед входом в здание, завершенная фронтоном или аттиком.

47

Пураны – памятники древнеиндийской литературы; священные книги индуизма. Древнейшие из сохранившихся относятся ко второй половине 1-ого тысячелетия. В связи с культом того бога, которому каждая пурана посвящена, имеются вишнуитские, шиваитские и брахмаитские пураны. По содержанию и форме близки древнеиндийскому эпосу. Содержат легенды и мифы.

48

«Рамаяна» – древнеиндийская эпическая поэма на санскрите. Приписывается легендарному поэту Вальмики. Посвящена подвигам Рамы – мудрого добродетельного царя-героя.

49

Куллавагга – вторая часть книги Кхандхака, одного из сочинений религиозного характера, входящих в «Трипитаку». «Трипитака» (санскр. «Три корзины», палийское «Типитака») – каноническое собрание текстов буддизма на языке пали и на санскрите, записанных к началу нашей эры. Является важнейшим источником сведений о раннем буддизме.

50

Ашока – правитель Магаджи из династии Маурьев в 268-232 гг. до н.э. Государство Ашоки охватывало территорию почти всей Индии и части современного Афганистана. Покровительствовал буддизму. Наскальные эдикты Ашоки – важный исторический источник эпохи Маурьев.

51

Праздник лампад (Зуд Хурал) – ламаистский храмовый праздник, установленный в память о реформаторе буддизма в Тибете Цзонкаба (2-ая пол. XIV – нач. XV вв.). Хурал проводится в ночное время, характерный признак его – зажигание духовенством и мирянами множества лампад, что рассматривается как жертва высшим божествам пантеона.

52

В положении учителя (лат.)

53

Чела – духовный ученик (санскр.)

54

Фома Кемпийский (ок. 1380–1471) – немецкий монах и священник, духовный воспитатель, предполагаемый автор книги «О подражании Христу».

55

Джон-о'Гротс – самая северная точка Шотландии.

56

Уничтожение отряда Эльфинстоуна – эпизод первой англо-афганской войны, отступление британского отряда с сопровождавшими его гражданскими лицами из Кабула в Джалалабад. Несмотря на заверения афганских лидеров, что они не будут чинить отступающим препятствия, отряд подвергся нападению афганских племен. Многие в колонне были убиты, либо умерли от переохлаждения, обморожения или голода. Из 16 тысяч человек, начавших отступление из Кабула, до Джалалабада добрался только полковой врач и несколько индийцев. Еще около сотни человек несколько месяцев удерживались в афганском плену.

57

Al fresco – на свежем воздухе (лат.)

58

Во время Первой англо-афганской войны жена офицера британской армии леди Флоренция Сейл вместе с другими женщинами и детьми, а также солдатами была взята в заложники во время отступления британской армии из Кабула после резни на перевале Хурд-Карбул. Через несколько месяцев удалось договориться с афганскими захватчиками об их освобождении, после чего их спас офицер сэр Ричмонд Шекспир.

59

«Тебя, бога, хвалим!» – название и начало благодарственной католической молитвы (лат.)

60

Ура, победа! (лат.).

61

Тупик (фр.)

62

«Друри-Лейн» – Королевский театр на Друри-Лейн, старейший театр Лондона. В XVII – начале XIX веков считался главным драматическим театром британской столицы и сыграл довольно заметную роль в развитии искусства.

63

Слова застряли у меня в глотке (лат.)

64

Дьявол в английском фольклоре.

65

Постоянно отрицать (нем.)

66

Дидимус (греч. «близнец») – греческое имя Фомы, одного из двенадцати апостолов, который отказывается поверить в воскресение Иисуса Христа (Фомы не было с учениками, когда к ним приходил воскресший Иисус), пока сам не вложит перста в раны от гвоздей (отсюда – «Фома неверующий»).

Content

Артур Конан Дойл
Тайна Клумбер-холла

Глава 1 В которой семья Уэстов покидает Эдинбург

Глава 2 О странных обстоятельствах, при которых в Клумбер-холле появляется новый жилец

Глава 3 О нашем дальнейшем знакомстве с генерал-майором Дж. Б. Хэзерстоуном

Глава 4 О молодом человеке с седыми волосами

Глава 5 О том, как тень таинственного проклятья, тяготеющего над Клумбер-холлом, омрачила жизнь четверых людей

Глава 6 Как я поступил на службу в гарнизон Клумбер-холла

Глава 7 О капрале Руфусе Смите и его прибытии в Клумбер-холл

Глава 8 Отчет Израэля Стейкса, записанный и засвидетельствованный преподобным Мэтью Кларком, пресвитерианским священником из Стоуникирка, Уигтауншир

Глава 9 Рассказ Джона Истерлинга, доктора медицины из Эдинбурга

Глава 10 О письме, которое пришло из Клумбер-Холла

Глава 11 О том, как барк «Белинда» потерпел крушение

Глава 12 О трех чужеземцах на побережье

Глава 13 В которой я увидел то, что доводилось видеть лишь избранным

Глава 14 О посетителе, прибежавшем по дороге под покровом ночи

Глава 15 Дневник Джона Бертье Хэзерстоуна

Глава 16 У бездны Кри

Примечания