Олег Борисович Мозохин

Сталин и Дальний Восток

Памяти историка органов государственной безопасности полковника ФСБ России Ямпольского Владимира Павловича посвящаю

На тайной линии огня

Япония и ее народ вызывают всё больший интерес в нашей стране. Российская общественность закономерно желает больше знать об истории, экономике, Силах самообороны Японии, одной из ведущих стран Азиатско-Тихоокеанского региона, играющей всё более заметную роль в мировой политике. К тому же Япония – наш сосед на Дальнем Востоке, и отношения между двумя странами не раз сплетались в довольно сложные узоры. В истории остались и начавшаяся без объявления Русско-японская война 1904–1905 гг., и сопровождавшаяся нечеловечной жестокостью японская военная интервенция 1918–1922 гг., и тщетные попытки Квантунской группировки войск и японской Корейской армии прощупать прочность границ СССР и его союзников у оз. Хасан и на р. Халхин-Гол…

В наши дни от отношений между Россией и Японией в немалой степени зависит обстановка на всём Дальнем Востоке, в Азии и в бассейне Тихого океана. Чтобы правильно оценить перспективы развития этих отношений, нужно знать не только их нынешнее состояние, но и прошлое – как недавнее, так и далекое, становление и формирование связей между двумя странами. В самом широком смысле прошлому советско-японских отношений, их первым страницам и посвящена книга доктора исторических наук О. Б. Мозохина «Сталин и Дальний Восток»[1].

Российская Федерация завершает второе десятилетие XXI в. в условиях значительной внешнеполитической и социальной напряжённости, непрекращающихся притязаний на её государственный суверенитет, в т. ч. и со стороны современной Страны восходящего солнца. Перечисленные обстоятельства определяют сложную и многоплановую совокупность действий по блокированию внешних и внутренних угроз. Всё это требует постоянного внимания к проблемам обеспечения безопасности страны, как на общегосударственном, так и региональном уровнях. В современных условиях безопасность государства невозможно обеспечить без понимания уникальности теоретико-прикладного курса страны, а также комплекса идей, концепций, доктрин, программ, реализуемых в интересах управления социумом. Их осмысление позволяет понять и учесть исторический опыт становления отечественной государственности, минимизировать последствия допущенных управленческих ошибок, определить порядок нейтрализации угроз, возникающих в различных сферах функционирования государственного механизма.

Вот почему в настоящий момент важным направлением, актуальным для ретроспективного изучения, является исследование и анализ опыта деятельности органов государственной безопасности СССР по противоборству спецслужбам Японии, осуществлявшим разведывательную и иную подрывную работу против советского Дальнего Востока. Отличительной особенностью представляется выбранный автором широкий временной отрезок, охватывающий 1917–1945 гг., в который, как известно, в условиях конфронтационных отношений с большинством европейских и азиатских стран происходил сложнейший процесс становления и укрепления Советского государства. После окончания Гражданской войны руководство Страны Советов небезосновательно опасалось новой интервенции, а в дальнейшем, в годы Второй мировой войны, – и войны на два фронта. В этой связи огромное внимание уделялось получению объективной информации о политических и военных планах соседних, тем более агрессивных, государств и обеспечению сохранности собственных секретов и тайн посредством эффективно действующей системы контрразведки.

Постсоветское тридцатилетие характеризуется частичной открытостью источниковой базы, пересмотром доктринальных подходов к анализу исторических событий и фактов. Поэтому изучение опыта деятельности органов госбезопасности в 20-40-е гг. XX в. позволяет, отбросив конъюнктурные пропагандистские характеристики, извлечь необходимые уроки, сформировать выводы, определить возможные направления деятельности органов безопасности современной России.

Безусловную роль в изучении указанных факторов играет региональный аспект. Проведение научных исследований через его призму позволяет раскрыть геополитическую и социально-экономическую специфику исследуемых регионов. Проследить изменение слагаемых государственной политики по обеспечению безопасности личности и общества, защиты территориальной целостности государства. Именно такой подход удачно реализован в очередной монографии О. Б. Мозохина, посвящённой Дальнему Востоку России. Автором рассмотрен опыт работы советских органов госбезопасности по противодействию спецслужбам Японии как в целом по стране, так в особенности и на её дальневосточной окраине в период с начала Гражданской войны и до так называемого историками Августовского шторма 1945 года. Этот опыт как никогда сегодня востребован в подготовке сотрудников специальных служб, а также борьбе против угроз национальной безопасности Российской Федерации, выражающихся, в частности, в попытках ряда государств подвергнуть ревизии незыблемые итоги Второй мировой войны. И японская истерия по несостоятельному поводу возвращения якобы своих «северных территорий» – один из тому примеров.

Монография базируется на основе внушительного количества различных материалов и источников. Значительную ценность представляют приводимые документы из четырёх государственных и шести ведомственных архивохранилищ. Как официального, так и личного происхождения они отражают не только крупные исторические процессы, события и явления в стратегически важном регионе СССР, но и историю повседневности. В их сопоставлении, взаимном дополнении и анализе открывается перспективное направление для современных историков. Исследовательский инструментарий, применённый автором, весьма обширен. Результативно использованы исторические приёмы описания событий, сравнения, построения аналогий, противопоставлений, выделения значимых критериальных оснований.

Необходимо подчеркнуть, что работа не носит краеведческого характера. Она представляется удачным конгломератом, опирающимся на выявление всеобщего, общего, особенного и единичного. Средством его реализации, повторим, стал огромный массив неопубликованных документов, извлечённых автором из фондов федеральных и региональных архивов, музеев, опубликованных документальных материалов, периодической печати и мемуаров участников событий. Большинство документов, представленных в издании, введены в научный оборот впервые. Исследователь-историк опирался и на солидный корпус вторичных источников, имеющих значимый историографический контекст. О. Б. Мозохиным проанализированы исследования, проведённые ведущими специалистами по рассматриваемой проблематике, такими как В. П. Ямпольский, А. В. Полутов, Е. А. Горбунов, К. Е. Черевко, А. М. Буяков, О. В. Шинин, С. Николаев (Чумаков), а также труды учёных, не работающих в области истории спецслужб: К. Тэраямы, С. В. Смирнова, Е. Н. Чернолуцкой, А. В. Усова, В. С. Мильбаха и др. Автор издания отмечает, что, несмотря на то что все изученные работы конкретные, обоснованные и методологически корректные, однако ни монографических, ни диссертационных исследований, имеющих абсолютное сходство по своей предметно-объектной сути с предлагаемой работой, им обнаружено не было.

Представляется, что научная новизна издания заключается в целенаправленности исследования характеристик обеспечения безопасности в 20-40-е гг. XX в. и в органичном дополнении их за счёт имплементации региональных особенностей её реализации. Автору удалось выявить тенденции и обстоятельства формирования самостоятельных сегментов политики обеспечения безопасности государства и личной роли И. В. Сталина в этом, определить закономерности, причины и условия, детерминировавшие реализацию государственного подхода в Дальневосточном регионе.

Представленная работа является специальным самостоятельным исследованием, основанным на богатом документальном наследии не только партийной номенклатуры, советских органов госбезопасности, но и главного противника последних в рассматриваемый период – спецслужб Японии. Приводимые в монографии архивные трофейные материалы органов разведки и контрразведки Страны восходящего солнца предоставляют редкую возможность проведения полноценного и, так сказать, «двустороннего» анализа рассматриваемой проблемы. Основная их часть, по утверждению автора, вводится в научный оборот впервые. Новизна опубликованных документов и выдержек из них придаёт рецензированному изданию особую значимость.

В целом материалы монографии предоставляют возможность расширить историографию истории России и её Дальнего Востока, отечественных спецслужб, полнее осветить инструментарий советской внутренней и внешней политики, глубже осознать роль региональной элиты и тайных политических операций государства для достижения геополитических целей и обеспечения внутренней безопасности страны. Издание позволяет усилить значимость темы и понять, что деятельность советских органов госбезопасности способствовала реализации внутренней и внешней политики государства в 20-30-е гг. XX в., победе СССР в Великой Отечественной войне и разгроме милитаристской Японии в августе – сентябре 1945 г., помогла защитить геополитические интересы нашей страны на Тихом океане.

В частности, автор раскрывает неизвестные ранее особенности построения широко разветвлённой сети разведывательных структур Японии на оккупированных территориях соседствующих стран. Пожалуй, впервые уточняется, что наряду с официальными органами японской разведки и контрразведки в Корее и Маньчжурии работниками военной контрразведки «Смерш» Тихоокеанского флота в г. Харбине был вскрыт глубоко законспирированный радиоразведывательный центр при Управлении Южно-Маньчжурской железной дороги. Этот орган японцами назывался русским отделом при общем отделе Управления ЮМЖД, фактически же являлся разведывательным центром японской военной разведки, имевшим свои филиалы в г. Сахаляне, Хайларе и Расине. Радиоразведывательный центр насчитывал в своем составе в разное время от 25 до 37 сотрудников, которые подбирались из членов белоэмигрантских антисоветских организаций. Ими ежедневно производились радиоперехват радиостанций Советского Союза, прослушивание радиотелефонных и телеграфных переговоров, выявление новых радиостанций, радиоперехват кодированных радиограмм, которыми обменивались воинские учреждения и части как сухопутных войск, так и ТОФ, АКВФ и радиостанций Дальневосточного морского пароходства…

Расширение спектра научных исследований, в том числе регионального характера, положительно сказывается на понимании необходимости деятельности органов безопасности. Они всегда были, есть и будут готовы на тайной линии огня защищать Отечество от происков недоброжелателей. Всем интересующимся историей отечественных и зарубежных спецслужб, и в особенности практическим подразделениям специальных служб России будет интересен обобщённый в исследовании опыт работы советских органов госбезопасности по противоборству диверсионно-террористической деятельности экстремистских организаций и разведывательно-подрывной работе иностранных государств.

Доктор исторических наук, профессор А. М. Плеханов,

кандидат исторических наук С. В. Тужилин

Введение

С первых дней советской власти и до окончания Второй мировой войны Япония активно готовилась к нападению на Советский Союз. Преследовалась цель оккупации и в дальнейшем отторжения территории Дальнего Востока.

В период Гражданской войны на Дальнем Востоке существовала буферная буржуазно-демократическая Дальневосточная республика. В это время Япония оккупировала Приморье и Северный Сахалин.

Основными формами подрывной деятельности были избраны: шпионаж, диверсии, террор, заговоры и организация повстанческой деятельности. В подрывной деятельности против СССР использовались белогвардейские элементы, китайские, корейские и японские граждане. Руководили этой работой кадровые японские разведчики. Перед выводом своих войск с ДВК японские специальные службы активно развернули мероприятия по массовой вербовке агентуры, рассчитывая в дальнейшем использовать это средство в борьбе против Советского государства.

После установления дипломатических отношений между СССР и Японией последние солдаты оккупационных японских войск покинули Дальний Восток и Северный Сахалин. Однако планы отторжения территории СССР остались.

В первой половине 1931 г. японский Генеральный штаб приступил к непосредственной подготовке захвата Северо-Восточного Китая. Оккупировав эту территорию, японцы большое внимание стали уделять активизации разведывательно-подрывной деятельности специальных служб, стремясь максимально использовать их возможности в подготовке и ведении будущей войны против Советского Союза. На оккупированной территории Маньчжурии стал создаваться плацдарм для нападения на СССР.

Интересы Советского Союза в Китае после «маньчжурского инцидента» оказались под угрозой. Северная Маньчжурия, бывшая сферой влияния России, была фактически включена в состав японской империи. В марте 1932 г. было объявлено об образовании независимого маньчжурского государства Маньчжоу-Го, а в марте 1934 г. это государство превратилось в империю, которая во всех отношениях зависела от Японии.

Советский Союз мог также потерять свое влияние и в Монголии. По мнению японских политиков, МНР должна была входить в состав маньчжурской империи. В связи с этим СССР предпринял попытки предотвратить возможное нападение на Монголию посредством заключения с Японией пакта о ненападении, которые предпринимались в 1931 и в 1932 гг., однако эти попытки были безрезультатны.

В 1934–1935 гг. японские войска неоднократно провоцировали конфликты на советско-маньчжурской и монголо-маньчжурской границах в отношении КВЖД, последнего оплота советского влияния в Северной Маньчжурии. В результате этих действий железная дорога в марте 1935 г. правительством СССР была продана властям Маньчжоу-Го.

Учитывая то, что японской армией в будущей войне с Советским Союзом придется иметь дело с Красной армией, проводились соответствующая подготовка и соответствующие мероприятия, направленные на подготовку японских войск для войны с СССР.

В это же время усиливаются японские спецслужбы. По мнению руководства армии, они не отвечали новым возрастающим требованиям. В связи с этим в 1934 г. была разработана инструкция по разведывательной работе штаба Квантунской армии против Советского Союза, в которой определялись задачи и обязанности каждого разведывательного органа. Всем разведывательным подразделениям указывался конкретный участок подрывной работы против СССР, перечислялись методы осуществления разведывательно-диверсионных акций. Устанавливался порядок отчетности перед 2-м (разведывательным) отделом штаба Квантунской армии.

Подписание 25 ноября 1936 г. соглашения между нацистской Германией и Японией, известного как Антикоминтерновский пакт, еще более обострило отношения. Вскоре после этого события японское правительство провело реорганизацию разведывательных и контрразведывательных органов. В 1937 г. при кабинете министров Японии было создано специальное бюро, которое руководило всеми разведывательными органами, установив жесткую централизацию в работе секретных служб и усилив их подрывную деятельность против Советского Союза.

В это время Япония приступила к непосредственной подготовке войны против Советского Союза. Генеральным штабом при участии 2-го управления была издана т. н. «Красная книга», с которой знакомили только старший офицерский состав. Это был сборник материалов о Советских вооруженных силах, подобранных таким образом, чтобы дать японским офицерам наглядное представление о Красной армии. Ознакомление с ним способствовало подготовке японских офицеров к будущим боевым действиям против СССР. С этой же целью военным министерством Японии начал издаваться специальный военный журнал. Во всех офицерских училищах Японии был введен для обязательного изучения русский язык.

В конце тридцатых годов японцами стали провоцироваться вооруженные конфликты. Так, в июле 1938 г. возникли территориальные претензии между СССР и Японией в районе оз. Хасан, на границе с Маньчжурией. Дипломатические переговоры ни к чему не привели. У японцев появилась реальная возможность проверить свои войска в действии, которой они с успехом воспользовались. Войсковая операция у высоты Заозерной и сопки Безымянной показала слабость Красной армии. Конфликт был урегулирован дипломатическим путем.

По итогам этих боев Сталин отмечал, что боевая подготовка советских войск оказалась на недопустимо низком уровне. Оказалось, что Дальневосточный округ к войне готов не был. Советским правительством были сделаны необходимые выводы по улучшению боеготовности Красной армии.

Через год, 11 мая 1939 г., японские войска совершили вооруженное вторжение на территорию Монгольской Народной Республики в районе реки Халхин-Гол. К этому времени Советский Союз сумел перевооружить Дальневосточную армию, заменить командный состав, провести обучение личного состава. В соответствии с протоколом о взаимопомощи с Народной Монголией, который был к этому времени заключен, сумел оказать военную помощь союзнику. Войска Японии в течение четырех месяцев были разгромлены. Это поражение несколько охладило воинственный пыл японских милитаристов, вынудило их проводить более осторожную политику по отношению к СССР.

Подписание советско-германских соглашений в августе-сентябре 1939 г. повлекло за собой и урегулирование японо-советских отношений. Вне всякого сомнения, позиция Германии сыграла здесь определенную роль. 13 апреля 1941 г. министры иностранных дел Японии и СССР подписали в Москве пакт о нейтралитете сроком на пять лет. Естественно, и для СССР, и для Японии этот пакт не являлся сдерживающим фактором в планировавшейся войне. Для ввода войск можно было найти массу причин. Сейчас можно с уверенностью сказать, что если бы Германия захватила Москву, то Япония, вне всякого сомнения, ввела бы свои войска на территорию СССР.

После нападения Германии на СССР Япония поддержала эту агрессию. О начале войны с Советским Союзом Япония была заранее предупреждена своим военным союзником. Теперь ей оставалось только определиться с датой нападения на СССР.

В это время японские специальные службы прилагают максимум усилий, чтобы определить такой момент. В решении этого вопроса использовались возможности агентурных источников, официальных сотрудников спецслужб, находившихся в годы войны в СССР под различными прикрытиями, службы радиоперехвата, информационно-аналитической службы, а также другие силы и средства.

Значительно увеличилось количество забрасываемой японской агентуры в СССР, которой давались задания по разведке военных объектов, а также по установке фактов переброски советских войск с Дальнего Востока на Западный фронт. Через агентуру в приграничной советской территории распространялись провокационные слухи, разбрасывались антисоветские листовки с изменническими призывами, рассказывавшими об успехах немецких войск. В пропагандистских целях японская разведка применяла громкоговорящие радиоустройства, устанавливая их на границе и транслируя передачи на сопредельную советскую территорию.

С началом войны Япония активно стала готовиться к оккупации Дальнего Востока и Сибири. Спецслужбами были даже посланы на оккупированные Германией территории СССР представители разведки с целью изучения опыта деятельность немецкой администрации. Выводы, сделанные на основании собранных данных, рекомендовались для практического использования в период оккупации советской территории японскими войсками.

Но они не смогли воспользоваться этими рекомендациями. Ход войны сложился не по тому сценарию, который предполагался японским правительством. Победа советских войск под Москвой способствовала тому, что Япония вынуждена была строить свою политику в соответствии с пактом о нейтралитете и даже пыталась выступить посредником в переговорах между Гитлером и Сталиным по прекращению военных действий.

В дальнейшем, в связи с успехами Красной армии в войне с немецко-фашистскими войсками, японским правительством было принято решение о соблюдении нейтралитета с Советским Союзом, чтобы исключить войну на два фронта одновременно, с США и СССР.

Однако еще до окончания Великой Отечественной войны, во время Крымской конференции главы трех государств: Сталин, Рузвельт и Черчилль, 11 февраля 1945 г. подписали Соглашение относительно участия Советского Союза в войне против Японии. По предварительной договоренности СССР должен был вступить в войну при условии восстановления его прав, нарушенных нападением Японии в 1904 г. В частности, возвращением южной части острова Сахалина и всех прилегающих к нему островов; интернационализацией торгового порта Дайрена и восстановлением аренды Порт-Артура как военно-морской базы СССР; совместной эксплуатацией Китайско-Восточной и Южно-Маньчжурской железных дорог; передачей Курильских островов. Главы государств согласились, что эти претензии Советского Союза должны быть безусловно удовлетворены после победы над Японией.

После окончания Великой Отечественной войны американцы и англичане стремились втянуть СССР в войну с Японией как можно быстрее. У союзников уже выработалась привычка «загребать жар чужими руками». Имелась информация о том, что высшие правительственные и военные круги США и Англии настаивали на завершении войны с Японией только ее полной капитуляцией.

Советская разведка следила за политической обстановкой в Японии, за морально-психологическим состоянием и настроениями в японском правительстве и других слоях населения, за динамикой изменения их после капитуляции Германии. После шокового воздействия на сообщение о капитуляции военно-политического союзника в японском обществе усилился страх перед будущим вступлением СССР в войну. Разведка фиксировала перегруппировку сил японской армии на азиатском материке – в Китае и Корее, переброску значительной части ее из Южного Китая на север к советской границе. Отмечала озабоченность Чан Кайши возможным усилением позиции Коммунистической партии Китая в связи с вступлением СССР в войну.

Согласно принятым обязательствам, СССР после Крымской конференции стал вести подготовку к войне. 3 июня 1945 г. ГКО утвердил перечень войсковых соединений и частей, подлежащих перевозке в состав Забайкальского и Дальневосточного фронтов и Приморской группы войск. При этом Генштаб Красной армии обязывался закончить перегруппировку войск в состав Забайкальского, Дальневосточных фронтов и Приморской группы войск к 1 августа 1945 г.

30 июня 1945 г. Маршал Советского Союза А. М. Василевский был назначен главнокомандующим советскими войсками на Дальнем Востоке с подчинением ему с 1 августа 1945 г. Забайкальского и Дальневосточного фронтов, Приморской группы войск и Тихоокеанского флота.

7 августа 1945 г. Ставка Верховного главнокомандования приказала войскам Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных фронтов 9 августа начать боевые действия для выполнения задач, поставленных ранее директивами Ставки.

Перед этим, 8 августа 1945 г., советское правительство через посла Японии в Москве заявило, что с 9 августа 1945 г. СССР считает себя в состоянии войны с Японией[2].

План Ставки Верховного главнокомандования в войне с Японией заключался в проведении одной крупной стратегической операции, в которой планировалось тесное взаимодействие трех фронтов и Военно-морского флота. В период подготовки к проведению этой операции начались сильные проливные дожди, что исключало возможность использования авиации и значительно ограничивало действия артиллерии.

Главнокомандующий войсками Дальнего Востока А. М. Василевский принял решение: используя ночное время и начавшийся ливень, внезапной атакой прорвать японские укрепленные районы без авиационной и артиллерийской подготовки. Войскам предстояло прорвать мощную полосу японских долговременных оборонительных сооружений, которые были созданы непосредственно вблизи государственной границы. Только против Советского Приморья эта полоса состояла из семи укрепленных районов. При этом на пограничные войска возлагалась задача по уничтожению японских пограничных полицейских отрядов и постов. В общей сложности пограничным войскам трех округов предстояло уничтожить более 320 японских гарнизонов на границе.

Необходимо отметить, что японские пограничные полицейские кордоны представляли собой передний край полосы долговременной обороны и большая часть из них непосредственно входила в общую систему укрепленных районов.

Еще до объявления войны японское военное командование в Маньчжурии приняло меры по усилению своей группировки войск. В японских пограничных провинциях с июня было введено военное положение. По всей Маньчжурии и Корее была проведена мобилизация в армию японских резервистов, общей численностью до 200 тыс. чел. Многие из них прошли обучение в разведывательно-диверсионных школах.

В ряде населенных пунктов пограничных провинций была произведена скрытая эвакуация семей офицерского состава японской армии и чиновников различных ведомств. Пограничные укрепленные районы и гарнизоны были усилены личным составом и пополнены боеприпасами и продовольствием. В них велось форсированное строительство новых оборонительных сооружений. Усиливались и заново строились оборонительные сооружения, земляные валы и рвы. Шло пополнение личным составом полицейских частей.

Охрана границы осуществлялась как в ночное, так и в дневное время. Во многих японских пограничных полицейских отрядах была организована караульная служба с использованием натренированных собак, чего раньше не наблюдалось. Увеличилась сеть наблюдательных пунктов.

Нельзя не отметить и то, что японцы готовились применять бактериологическое оружие. В апреле 1945 г. Генеральный штаб японской армии дал указание руководителю бактериологической лаборатории Исии Сиро форсировать выработку бактерий. Исии на оперативном совещании руководящего состава отряда № 731 в том же месяце заявил: «Нам придется применить последние средства, в том числе и бактериологическое оружие для того, чтобы добиться перелома в пользу Японии»[3]. Эта лаборатория и ее филиалы находились в Маньчжурии и представляли серьезную угрозу, тем более что факты заражения водоемов в районе Трехречья на границе с СССР имели место еще в 1944 г. В 1945 г. спешно осуществлялись последние приготовления для начала бактериологических атак против Советского Союза.

К этому времени значительно активизировалась деятельность японской агентурной разведки. Усилилась заброска на территорию СССР хорошо подготовленной японской агентуры. Только в сахалянской и цзямусинской японских военных миссиях было подготовлено для заброски на территорию СССР в мае – июле 239 специально обученных агентов. Японская военная разведка настойчиво стремилась получить необходимые сведения о сосредоточении советских войск в приграничной полосе, их группировке, численности и готовности к боевым действиям, о загруженности и напряженности железнодорожных линий, интенсивности и характере перевозок по ним.

Красной армией проводились очень крупные перегруппировки войск, прибывали новые соединения и части. В приграничной полосе сосредоточилось большое количество боеприпасов, горючего, продовольствия и других материальных ценностей. Для обеспечения скрытности подготовки к наступлению все передвижения и подвозка грузов осуществлялись только ночью. В связи с этим на всех дорогах, ведущих к государственной границе, органы НКГБ были вынуждены установить четкую и скрытую службу регулирования и очень строгий прифронтовой режим.

В связи с создавшейся оперативной обстановкой на государственной границе с Маньчжурией, с целью эффективной парализации действий японских разведывательных органов и обезвреживания забрасываемой на территорию Советского Союза агентуры противника пограничные войска были вынуждены перейти на усиленный режим охраны границы. В результате проведенных мероприятий японская агентура чаще всего задерживалась непосредственно на линии государственной границы. Только в июне-июле на участке Хабаровского пограничного округа было задержано более 50 нарушителей, основная масса которых являлась агентами японской разведки.

Надежная охрана государственной границы в значительной мере способствовала проведению командованием войск Красной армии мероприятий по скрытому сосредоточению войск для решающего удара с целью разгрома японских войск в Маньчжурии.

Объявление войны для японского правительства было неожиданным, так как его разведывательные органы ориентировали, что советские вооруженные силы смогут выступить против Японии только к концу зимы – началу весны 1946 г. Это был серьезный провал.

После начала войны японские спецслужбы в спешном порядке пытались осуществлять диверсионно-террористические акции на коммуникациях советских войск; осуществлять заброску или оставление в тылу советских войск своей агентуры для сбора разведывательной информации. Во время боевых операций отдельные руководители органов японской разведки предпринимали попытки организовать диверсионно-террористические акты против советских войск. Однако подобная деятельность была малоэффективна, так как в результате стремительного наступления Красной армии японская разведка не смогла управлять этой деятельностью. Уже в первых боях японцы понесли тяжелые потери.

В результате стремительного наступления советских войск японская разведка не смогла реализовать свои планы, так как почти все реорганизованные к этому времени японские военные миссии в Маньчжурии были захвачены оперативными группами органов военной контрразведки «Смерш» НКО и НКВМФ СССР.

Отображая противоборство спецслужб СССР и Японии, нельзя не упомянуть о предшествующем военным действиям и явно не рядовом событии, имевшем место в июне 1938 г. в Дальневосточном крае, – о побеге начальника Управления НКВД ДВК Г. С. Люшкова в Маньчжурию. Об этом событии много написано. В связи с этим была в настоящем издании сделана попытка отразить не до конца изученные моменты этого события.

Ранее исследователями уже предпринимались попытки осмыслить взаимоотношения Японии и СССР. Для публикаций начала 30-х гг. XX в. характерны утверждения о надвигавшейся мировой войне[4]. Предпринимались попытки анализа состояния вооруженных сил Японии. Отражались японо-советские конфликты у оз. Хасан и на р. Халхин-Гол[5]. В более поздних публикациях предпринимались попытки объяснить причины напряженности в отношениях СССР и Японии[6], планы нападения на СССР, провокации японских военных[7].

Необходимо отметить, что в 1920-1930-е гг. Япония была одним из основных потенциальных противников СССР, уделявшая самое пристальное внимание тайным методам борьбы.

Современная историография характеризуется появлением значительного числа работ по истории борьбы отечественных органов государственной безопасности с подрывной деятельностью спецслужб Японии, в которых анализируются деятельность советской разведки[8] и борьба контрразведки со спецслужбами Японии на Дальнем Востоке[9]. Появляются новые подробности противостояния советских и японских спецслужб[10].

Интересны работы, в которых на основе широкого круга источников дается объективная оценка репрессиям, в том числе и в дальневосточных органах государственной безопасности[11].

Большое внимание в научных исследованиях уделялось действиям пограничных войск НКГБ на Дальнем Востоке, особенно в период войны с Японией[12].

В последние годы появился целый ряд научных работ о деятельности советских органов государственной безопасности российского историка С. В. Тужилина, основанных на документах государственных и ведомственных архивов[13].

Японский исследователь, профессор университета Тохоку – Тэраяма Киосукэ в своих работах рассматривает вопросы укрепления Красной армии, Военно-морского флота и экономики Дальнего Востока СССР, делает объективные выводы о деятельности партийных и советских органов по укреплению ДВК[14].

Цель настоящей работы – на основе новых источников отразить историю деятельности органов государственной безопасности в борьбе с подрывной деятельностью спецслужб Японии. Ранее часть материалов была опубликована в монографии: «Противоборство. Спецслужбы СССР и Японии 1918–1945 гг.»[15].

Глава I

Контроль Сталина за политико-экономической обстановкой на Дальнем Востоке

С окончанием Гражданской войны и иностранной военной интервенции на европейской территории России главное внимание большевистского правительства переключилось на Дальний Восток. Советская власть на этой территории отсутствовала, там существовала буферная буржуазно-демократическая Дальневосточная республика (ДВР).

В это время Дальний Восток стал ареной борьбы за власть, сферы влияния, природные ресурсы и рынки сбыта многих стран. В первую очередь это касается Японии и США. Увеличив свою группировку в Сибири, Япония стала игнорировать претензии США на руководящую политическую роль в этом регионе. Ею предпринимались попытки по укреплению своего влияния на континенте.

Советским правительством, в свою очередь, решалась задача покончить с японской военной оккупацией Приморья и Северного Сахалина, чтобы открыть путь для политического воссоединения страны на всем ее пространстве.

17 июля 1920 г. было оформлено соглашение о перемирии между Дальневосточной республикой и Японией в виде обмена нотами. Стороны признавали целесообразность образования ДВР в качестве буферного государства с единым правительством без вмешательства в его дела вооруженных сил других государств. ДВР брала обязательство поддерживать дружественное сотрудничество с Японией, «не вводить» коммунистического строя, не позволять пребывания войск Советской России на своей территории и не пропускать их через нее.

1 января 1921 г. Пленум ЦК РКП(б), учитывая сложную политическую обстановку, признал «советизацию Дальневосточной республики недопустимой, равно как и недопустимым принятие каких бы то ни было шагов, ведущих к нарушению договора с Японией. Была создана специальная комиссия в составе: Преображенского[16] (или Крестинского[17]), Никифорова[18] и Чичерина[19] для детальной выработки основных положений экономической и внешней политики Дальневосточной республики»[20].

Проходящие переговоры с Японией по поводу установления дипломатических отношений шли, но очень трудно. Так, 18 апреля 1922 г. дальневосточное телеграфное агентство сообщило в НКИД РСФСР о прекращении 16 апреля переговоров между ДВР и Японией в Дайрене. Переговоры были прерваны по инициативе японского правительства. Сообщалось, что 30 марта между русской и японской делегациями было достигнуто полное соглашение по всем пунктам основного торгового договора. Когда же на очередь встал вопрос о военном соглашении, японская делегация отказалась определить срок эвакуации своих войск и предложила формулу, которая давала бы возможность японцам продолжать интервенцию до бесконечности[21].

1 июня 1922 г. Политбюро ЦК РКП(б) рассмотрело вопрос о необходимости возобновления переговоров с Японией, признав возобновление их целесообразным и считая, что переговоры должны вестись между Японией и объединенной делегацией РСФСР и ДВР. Предварительным условием возобновления переговоров должен был быть вопрос о выводе японских войск из Сибири и принципиальном согласии Японии на определение точного срока их вывода. Кандидатом на ведение переговоров предлагалась кандидатура А. А. Иоффе. При этом в Дальбюро сообщалось, чтобы они никакие дипломатические шаги в отношении Японии не предпринимали без предварительного согласия ЦК[22].

В это время создалась такая ситуация, когда Японии не хватало сил для оккупации территории России, как своими военными, так и с помощью белогвардейцев, а у России не было сил, чтобы вести войну с Японией и одновременно с остатками белогвардейской армии на Дальнем Востоке.

Немного позже, 9 ноября 1922 г., Политбюро ЦК РКП(б), рассматривая вопросы в отношении Сахалина, постановляет поручить заместителю Главного концессионного комитета А. А. Иоффе в печати выразить протест против занятия японцами части острова и упомянуть, что если они эвакуируют войска, то будут иметь права на концессии на Северном Сахалине[23]. Таким образом, торг продолжился.

Необходимо отметить разногласия по Сахалину и среди членов Политбюро. Так, в начале 1923 г. Л. Д. Троцкий выступил с предложением продать Японии Северный Сахалин, мотивируя это трудностями, возникшими с эвакуацией оттуда японских войск, и необходимостью стабилизации положения на Дальнем Востоке в свете назревавших серьезных политических событий в Европе. Однако, в конце концов, благоразумие восторжествовало, и вопрос о продаже Северного Сахалина больше не поднимался.

2 октября 1924 г. Политбюро ЦК РКП(б) решает в процессе переговоров предложить японцам 50 % существующих нефтяных источников и предоставить им в будущем 50 % тех, которые они откроют. Япония же должна была проводить 10 % отчислений с валовой добычи. Предлагалось также предоставить японцам для разведок площадь в 1000 кв. верст; в качестве же крайней уступки дойти до 4000 кв. верст. Срок для производства этих работ планировался от 5 до 10 лет и др.[24]

11 октября 1924 г. Политбюро ЦК РКП(б) поручило НКИД пообещать Японии предпочтение при сдаче в концессию второй половины нефтяных ресурсов при договоренности с Японией о немедленном принятии соглашения в целом[25].

Подготовка документа продвигалась медленно, японцы шли на различные уловки. Они, как могли, тянули с эвакуацией войск, стараясь «зацепиться» за материк. 9 января 1925 г. Г. В. Чичерин сообщил председателю Реввоенсовета М. В. Фрунзе о том, что японцы затягивают вывод своих войск с Северного Сахалина по климатическим условиям. Японское правительство окончательно планировало вывести свои войска к 1 или к 15 мая 1925 г.

При этом в протоколе договора должно было быть прописано об обязательстве России заключить концессионные контракты в течение 6 месяцев со дня вступления договора в силу и по истечении 3 месяцев с момента полного удаления войск и полного установления власти СССР над всеми частями территории Северного Сахалина[26].

15 января 1925 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло предложение НКИД о продлении срока между эвакуацией японских войск из Сахалина и подписанием концессионного контракта до пяти месяцев[27].

Ценой политических уступок России служили в первую очередь экономические интересы Японии. Учитывая то, что Советская Россия закрепилась на территории Сахалина, Япония стала прорабатывать варианты получения концессий. В это время она испытывала большие затруднения во ввозе заграничного коксующегося угля из Англии и Америки, что усиливало ее стремление на получение концессий на Сахалине. В результате ей были предоставлены нефтяные и угольные концессии, а также были предоставлены послабления и по рыболовству.

В результате переговоров 20 января 1925 г. в Пекине состоялось подписание советско-японского соглашения. Таким образом, в связи с предпринятыми дипломатическими усилиями японская военная интервенция на советском Дальнем Востоке была прекращена в 1925 г. На первом этапе была осуществлена эвакуация японских войск из Приамурья и Приморья в 1921–1922 гг., затем с Северного Сахалина в 1921–1925 гг.

И. В. Сталин постоянно контролировал развитие отношений с Японией. Так, 10 июня 1925 г. он направил шифртелеграмму полпреду в Японии Копу, в которой писал, что «на днях НКИД демонстрировал в ЦК Ваши предложения о нашем соглашении с Японией в Маньчжурии. Сообщаю Вам для сведения, что это предложение мы расценили, как попытку восстановить сферы влияния в Маньчжурии за счет Китая, ввиду чего и отвергли его»[28]. Такие инициативы вождем не поощрялись.

13 декабря 1928 г. Политбюро поручило НКИД доложить на заседании вопрос о политике в отношении Японии[29]. 20 декабря Политбюро его заслушало и поручило комиссии в составе «т. т. Микояна, Ксандрова, Пятакова, Карахана, Кубяка, Уншлихта и Лобова рассмотреть всю совокупность вопросов, связанных с нашими взаимоотношениями с Японией в настоящий момент, выяснить размер и условия японских концессий, а также как выполняются японцами принятые ими на себя обязательства, и выработать конкретные предложения о нашей политике по отношению к Японии в настоящее время». В частности, комиссии предлагалось обсудить вопрос о возможности привлечения американцев, в порядке концессий или смешанных обществ для работы на Дальнем Востоке[30].

В подготовленном докладе о Японии Караханом было отражено внешнее и внутреннее положение Японии. Констатировалось, что внешняя политика Японии подчинена задачам китайской политики, в значительной мере определившей на данный период отношения, складывающиеся между Японией, Англией, США и СССР.

4 апреля 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о строгом надзоре за исполнением японцами концессионных договоров, требуя выполнения всех обязательств по платежам, добиваясь по возможности перевода всех платежей со стороны японских концессионеров советскому правительству на иностранную валюту там, где платежи были обусловлены в червонцах.

В отношении дальнейшей концессионной политики с японцами было предложено прекратить предоставление новых концессий на Дальнем Востоке, не прекращая, однако, привлечение японского капитала в форме финансирования государственных советских промышленных организаций по отдельным строго ограниченным операциям.

Видимо, чтобы избежать колонизации Дальнего Востока японцами, высшее руководство СССР считало целесообразным привлечение американского капитала в виде концессий и в порядке финансирования советских предприятий. Однако концессионные объекты Дальнего Востока Главконцесскомом СССР (ГКК) так и не были разработаны, в силу чего не было и конкретных предложений, по которым можно было бы говорить с американцами. Вместе с тем необходимо отметить, что на территории ДВК организовывались концессии других иностранных государств, но в экономическом плане они были малоэффективны.

14 мая 1930 г. ГКК сообщил в СНК СССР о целесообразности прекращения действия концессионного договора с японской угольной компанией «Цукахара Кумиай» в связи с невыполнением ею договорных условий. Указывалось, что 23 февраля 1926 г. правительством был заключен концессионный договор с фирмой «Цукахара Кумиай» на разведку и добычу каменного угля в районе р. Костиной на западном побережье о. Северный Сахалин. Согласно концессионному договору, советское правительство предоставляло концессионеру на срок до 1 ноября 1927 г. исключительное право разведки каменного угля в вышеуказанном районе. Концессионер же, в свою очередь, обязан был приступить к разведочным работам с начала летнего сезона 1926 г. Несмотря на то что срок разведочного периода концессионеру впоследствии был продлен до 31 декабря 1929 г., он так и не приступил к разведкам в предоставленном ему по концессионному договору районе. Пленум ГКК 7 мая 1930 г. постановил: «Ввиду того, что до настоящего времени концессионер не приступил к выполнению концессионного договора, признать договор прекратившим свое действие», о чем Главконцесском вышел с представлением в СНК СССР[31].

5 октября 1930 г. Политбюро ЦК ВКП(б) рассмотрело вопрос о японском «Чосен-банке», который был замешан в незаконных валютных операциях на территории СССР. Было решено назначить судебный процесс против арестованных японских валютчиков. Разрешалось привлечь к ответственности банковских сотрудников. Закрытие «Чосенбанка» предлагалось провести в административном порядке[32]. 16 января 1931 г. Политбюро ЦК ВКП(б) постановляет предъявить «Чосенбанку» через Наркомфин требование об окончании его ликвидации не позже 15 марта. При этом было высказано предупреждение, что в случае просрочки этого срока ликвидация будет произведена принудительно органами Наркомфина[33].

15 сентября 1927 г. Политбюро ЦК ВКП(б) разрешает НКИД заключить соглашение с Японией о рыбной ловле[34]. Постановлением Президиума ЦИК СССР 7 мая 1928 г. была ратифицирована советско-японская рыболовная конвенция между Союзом ССР и Японией, подписанная 23 января 1928 г. При этом НКИД поручалось совместно с НКЗемом РСФСР установить перечень тех постановлений конвенции, которые не могли были быть введены в жизнь в текущем рыболовном сезоне, и согласовать указанный перечень временных изъятий с японским правительством[35].

18 сентября 1931 г. Квантунская группировка войск Японии (КГВ) начала вооруженную оккупацию северо-восточной провинции Китая – Маньчжурии. Советский Союз вынужден был начать подготовку к войне с Японией. Предпринимались меры по укреплению границы. 6 октября 1931 г. было принято специальное решение ЦК «О партийном руководстве в отрядах погранохраны и ОГПУ», где были определены меры по укреплению партийного влияния на ОГПУ. 26 ноября был сделан доклад о погранохране Дальнего Востока[36].

Полученные сведения подтверждали тревожные ожидания приближавшейся войны. Так, 19 декабря 1931 г. заместитель председателя ОГПУ В. А. Балицкий направил И. В. Сталину копии документов, отражающих японскую политику в отношении СССР. Так, согласно записке, составленной японским военным атташе в Москве подполковником Касахарой по итогам беседы 1-го июля 1931 г. с генерал-майором Харадой, командированным Генштабом в Европу с особыми заданиями, следовало, что посол Японии в СССР Хирота считал необходимым, «чтобы Япония стала на путь твердой политики в отношении Советского Союза, будучи готовой начать войну в любой момент. Кардинальная цель этой войны должна заключаться не столько в предохранении Японии от коммунизма, сколько в завладении советскими Дальним Востоком и Восточной Сибирью».

В конспекте своего доклада, составленного Касахарой для Харады, было отражено общее положение в Советском Союзе. По его мнению, пятилетний план строительства социализма ляжет в основу грядущего развития Советского государства. Он отразил следующие особенности Советского государства: система политического правления в стране является самой настоящей абсолютистской диктатурой, и поэтому правительство может бросать все финансовые и людские ресурсы на выполнение центральных моментов своей программы. Производительность в Советском Союзе низка, но вложение капиталов проводится исключительно с точки зрения развития государства (курсив. – О. М.). Возможность консолидации антиправительственных выступлений исключается. В дальнейшем в области внутренней политики станут вопросы о сепаратистском движении (Украина, Кавказ, Туркестан) и о разногласиях внутри партии. Эти вопросы будут гангреной советской государственности и особенно пагубную роль могут сыграть во время войны. Вооруженные силы организуются исходя из принципа самозащиты. Советский Союз питает страх перед иностранной интервенцией.

Основной целью пятилетнего плана является усиление вооруженной мощи. Вооружение Красной армии развивается в стремительных темпах. Центральное внимание сосредоточено на моторизации армии. Имеется: 500 танков. Пять мотомеханизированных соединений: 4 отд. бригады и 1 пехотная дивизия. Химическое вооружение Красной армии, по его словам, достойно изумления. Воздушные силы: от 1700 до 2000 самолетов. Ориентировочная цель – организовать 200 авиационных рот.

Военный бюджет СССР увеличился вдвое по сравнению с 1929 годом.

По мнению Касахары, не «подлежит никакому сомнению, что Советский Союз в дальнейшем по мере развития экономической мощи, роста вооруженных сил начнет переходить от принципа пассивной обороны к агрессивной политике. Рассматривая общее состояние страны, можно заключить, что в настоящее время СССР не в силах вести войну. Настоящий момент является исключительно благоприятным для того, чтобы Япония приступила к разрешению проблемы Дальнего Востока. Западные государства, граничащие с СССР (Польша, Румыния), имеют возможность сейчас выступить согласованно также с нами, но эта возможность постепенно будет ослабевать с каждым годом».

Подробно Касахара отразил также вопросы, требующие внимания со стороны японской армии. На данном документе Сталин наложил резолюцию: «т. Гамарнику. Важно»[37].

С захватом Маньчжурии Япония реализовала планы по созданию военного плацдарма для осуществления своих агрессивных намерений в отношении Советского Союза. Японский Генеральный штаб и штаб КГВ с конца 1931 г. приступили к широким мероприятиям по строительству в Маньчжурии военных сооружений, созданию складов продовольствия, амуниции и боеприпасов. Одновременно к границам Советского Союза и Монгольской Народной Республики прокладывались стратегические железные и шоссейные дороги.

На территорию Маньчжурии с островов собственно Японии перебрасывались дополнительные воинские части, которые в основном сосредотачивались на границе с СССР. Для обеспечения этих войск вооружением и боеприпасами на захваченной территории началось активное строительство новых военных предприятий. В Мукдене[38] были построены танковый завод, завод по производству боеприпасов и фабрика военной амуниции. В Корее в городах Дзиосен и Хойдзио – оружейные заводы.

Сталин считал проблемы, касающиеся Японии и региона Дальнего Востока, весьма важными и лично контролировал всю информацию. Об этом свидетельствует заметка редактора газеты «Известия» И. М. Тройского В. В. Куйбышеву, которому поручили готовить план второй пятилетки: «Международная часть хороша. Замечаний у меня нет никаких. Думаю, что ее следовало бы показать т. Сталину, т. к. все, что касается Японии и Дальне-Восточных дел, проходит через него»[39].

28 февраля 1932 г. заместитель председателя ОГПУ В. А. Балицкий направил И. В. Сталину «соображения» военного атташе Японии Касахары, где тот писал, что СССР, опираясь на свою колоссальную вооруженную силу, начнет развертывать активную политику по политической, экономической и идеологической линиям. «Разумеется, Советский Союз тогда поставит проблему независимости Кореи и приступит к полному изгнанию всех японских концессионеров по рыболовной, нефтяной, лесной и угольной части с советской территории. Сомневаться в этом не приходится, тем более что уже сейчас мы видим начало этой политики.

Западные государства знают, что в отдельности выступить против СССР рискованно. Если начнется война между СССР и Японией, западные соседи СССР: Польша, Румыния и лимитрофы вступят в войну не сразу, они присоединятся к Японии, улучив благоприятный момент. Франция не пожалеет усилий для активной поддержки этих государств. Остальные государства займут позицию, благожелательную в отношении Японии».

Касахара считал, что если японская империя намерена существовать в качестве Великой Японии, ей нельзя будет избежать войны с СССР, и полагал, что имперское правительство должно проводить свою политику с расчетом как можно быстрее начать войну с СССР. Исходя из условий империи войну необходимо было провести в стремительном темпе, добиваясь быстрой развязки, осуществив продвижение до оз. Байкал. Что же касается дальнейшего наступления на Запад, то это должно было быть решено в зависимости от общей обстановки, которая создастся к тому времени, и особенно в зависимости от состояния государств, которые выступят с Запада.

Военный атташе предлагал вести стратегическую пропаганду. «В связи с этими задачами наши разведывательные органы нужно дислоцировать не только с целью собирания сведений об СССР, но и под углом зрения проведения политических комбинаций против СССР. С этой точки зрения остро ощущается необходимость учреждения наших военных органов в Румынии. В смысле собирания информации об СССР Румыния не представляет особой ценности для нас, но с точки зрения проведения комбинаций она имеет громадное значение, так как в случае японо-советской войны Румыния вместе с Польшей будет сковывать акции Красной армии против нас. Исходя из наших военно-оперативных планов против СССР, нам нужно хорошо знать ситуацию в этой стране и иметь правильное представление о румынской армии».

Сталин направил документ членам Политбюро «Из рук в руки. (Каждому отдельно). С обязательством вернуть в ПБ»[40].

В это время японское военное руководство в Маньчжурии встало на путь постепенного наращивания провокаций. В 1936–1938 гг. на маньчжуро-советской границе был зарегистрирован 231 инцидент, в том числе 35 крупных боевых столкновений.

30 января 1936 г. на участке Гродековского пограничного отряда две роты японо-маньчжур углубились на полтора километра в глубь советской территории в районе пади Мещеряковской, однако были выбиты обратно. В ходе боя, по советским данным, противник потерял 31 чел. убитыми, с нашей стороны погибли четверо пограничников.

24 ноября 1936 г. на том же участке границу нарушил японский конно-пеший отряд численностью около 60 чел. После схватки с пограничниками японцы были отброшены, потеряв 18 чел. убитыми и 7 ранеными[41].

Генеральным штабом Японии, с учетом данных разведки, был уточнен подготовленный ранее план «Оцу». На 1938–1939 гг. намечалась концентрация основных сил в Маньчжурии. На первом этапе планировавшихся боевых действий против СССР предусматривалось захватить города: Никольск-Уссурийский (с 1935 г. – г. Уссурийск), Владивосток, Иман, а затем Хабаровск, Благовещенск, Куйбышевку-Восточную. При этом одновременно было запланировано вторжение в Монгольскую Народную Республику.

С учетом складывающейся обстановки Сталиным принимается решение об усилении обороноспособности Дальневосточного края. С этого времени начинается чехарда назначений и переназначений в партийных и силовых блоках ДВК.

В январе 1937 г. первый секретарь Далькрайкома ВКП(б) Л. И. Лаврентьев из-за излишнего либерализма был снят и заменен более «жестким» партийным руководителем И. М. Варейкисом, который по приезде потребовал от начальника УНКВД ДВК Т.Д. Дерибаса немедленного разоблачения краевого правотроцкистского подполья. Командующим Особой краснознаменной дальневосточной армией в то время был широко известный Маршал Советского Союза В. К. Блюхер.

8 мая 1937 г. Политбюро приняло решение для усиления чекистской работы на Дальнем Востоке перевести В. А. Балицкого с должности наркома внутренних дел УССР на должность начальника УНКВД ДВК. При этом ему подчинялась посланная ранее туда решением ЦК ВКП(б) группа чекистов во главе с комиссаром государственной безопасности 2 ранга Л. Г. Мироновым.

Т.Д. Дерибас, возглавлявший до этого УНКВД ДВК, отзывался в распоряжение НКВД СССР. Вопрос о его дальнейшем использовании должен был решиться по его приезде в Москву[42].

Однако 19 июня снимают Балицкого, 7 июля его арестовывают, а затем приговаривают к расстрелу. Немного позже, 31 июля 1937 г., начальником УНКВД ДВК был назначен Г. С. Люшков, хорошо зарекомендовавший себя на прошлой работе. Дела по УНКВД ДВК он принимает у Дерибаса. Его назначение на Дальний Восток было неслучайным. Сталин не доверял Блюхеру. Ему нужен был человек, который бы «присматривал» за маршалом.

По-видимому, была еще одна причина этого перевода. Работая в Азово-Черноморском крае, Люшков собирал информацию на И. М. Варейкиса (см. гл. «Побег начальника УНКВД ДВК Люшкова в Маньчжурию»). При переводе его в ДВК он не мог не продолжать этого делать. Сталин это также понимал. Он нуждался в объективной информации. Таким образом, Люшков вынужден был «присматривать» не только за Блюхером, но и за первым секретарем Далькрайкома ВКП(б).

В это время начинаются операции по массовым репрессиям. Согласно оперативному приказу НКВД СССР № 00447 от 30 июля 1937 г., было принято решение о репрессировании бывших кулаков, уголовников и антисоветского элемента. Операцию решили начать по всем областям Союза 5 августа 1937 г., в ДВК – с 15 августа 1937 г. Всю операцию предполагалось закончить в четырехмесячный срок, а в ДВК – не позднее 1 апреля 1938 г.

При организации и проведении операций весь репрессируемый антисоветский элемент разбили на две категории. К первой категории относились наиболее враждебные элементы. Они подлежали немедленному аресту и после рассмотрения их дел на заседаниях «троек» – расстрелу. Ко второй категории относились менее активные враждебные элементы. Они подлежали аресту и заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет, а наиболее злостные и социально опасные из них – заключению на те же сроки в тюрьмы.

Прежде всего репрессиям подвергался контингент, отнесенный к первой категории. Следствие требовалось проводить ускоренно и в упрощенном порядке с обязательным выявлением преступных связей арестованных. По его окончании дело направлялось на рассмотрение «тройки». Дальневосточному краю выделялся лимит по первой категории 2000 чел., по второй – 4000 чел. Утвержденные цифры являлись ориентировочными. Однако наркомы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД не имели права самостоятельно их превышать. В случаях, когда обстановка требовала увеличения утвержденных цифр, они обязаны были представлять соответствующие мотивировочные ходатайства. Уменьшение цифр, а равно и перевод лиц, намеченных к репрессированию по первой категории, во вторую и наоборот разрешались.

«Тройки» вели протоколы своих заседаний, в которых записывали вынесенные ими приговоры в отношении каждого осужденного. Протоколы заседаний «троек» направлялись начальникам оперативной группы для приведения приговоров в исполнение. Общее руководство по проведению операций возлагалось на первого заместителя наркома НКВД СССР комкора М. П. Фриновского. В Дальневосточном крае председателем «тройки» был назначен Люшков, а членами Птуха и Федин[43].

20 августа 1937 г. Сталин, видимо, устав ждать от секретаря Далькрайкома Варейкиса сообщений об обстановке в крае, сам направил ему в Хабаровск шифртелеграмму. Он недоумевал: «по сведениям ЦК в вашем крае идут аресты по линии парторганизаций. Нельзя ли узнать, кто именно арестован, кем думаете заменить арестованных и каково вообще ваше отношение к арестам. Не кажется ли вам странным ваше молчание»[44].

На следующий день, 21 августа Варейкис поспешил дать объяснение. По его мнению, все, что происходило до последнего Пленума ЦК по линии арестов, чистки края и парторганизации от врагов, он докладывал ЦК на Пленуме и во время Пленума. При этом признал, что за время после июньского Пленума не информировал ЦК, и обязался впредь все регулярно сообщать. Он писал, что в связи с арестом Дерибаса, Западного и начальника УНКВД Приморья Визеля, Амурской области Давыдова, начальника Особого отдела ОКДВА Барминского выяснилось, что органы НКВД покрывали участников контрреволюционного японо-троцкистского фашистского заговора, часть которых еще якобы осталась в составе руководящих работников[45].

В своем следующем письме Варейкис подробно информировал Сталина о положении в Дальневосточном крае. По его словам, положение было плохим с партийным и советским руководством, особенно по войсковому строительству. Сослался он и на то, что бывший секретарь Лаврентьев все запустил. «Враги тормозили укрепление ДВК. После февральского Пленума был вскрыт краевой троцкистско-правый японский шпионский центр, в который входили: Лаврентьев, Крутов, Дерибас, Лейберг (член бюро крайкома, бывший начальник Дальневосточной ж. д.), Сангурский (заместитель командующего ОКДВА), Аронштам (нач. ПУаРМа ОКДВА), Гербек (шпион, агент двух контрразведок – немецкой и японской) в ДВК работал четыре года уполномоченным Наркомлеса».

Варейкис признался, что выдвигать новых людей очень трудно, т. к. партийные руководители и он сам еще плохо знают людей. Осторожность эта оправдывается тем, что в составе секретарей райкомов, председателей райисполкомов и других городских и районных работников немало есть еще прямых ставленников Лаврентьева и Крутова.

Неблагополучно, по его мнению, обстояло дело и в комсомоле. Секретарь крайкома комсомола Листовский работал в ДВК пять лет, характеризовался разложившимся человеком, троцкистом, японским шпионом. В 1926 г. его отозвал ЦК ВЛКСМ, прислали Чернявского с Северного Кавказа, оказалось, что он проходит в группе правых, в компании с Пивоваровым на Северном Кавказе. Его сняли. Распустили бюро крайкома ВЛКСМ. Политическое, бытовое, моральное разложение в среде руководящего состава работников комсомола поощрял Лаврентьев, он спаивал секретарей крайкома комсомола, таскал их по банкетам, которые здесь чудовищно процветали. В настоящее время секретарем крайкома ВЛКСМ избран Аман, присланный ЦК ВЛКСМ. Дела в комсомоле пошли значительно лучше.

Была вскрыта троцкистско-правая вредительская организация на железных дорогах ДВК.

Вредительство в крае, по мнению Варейкиса, было направлено главным образом на срыв войскового строительства. Ему «пришлось» сменить почти все кадры военных строителей. Из плана строительства в 370 млн руб. на 1 сентября выполнено только на 97 млн руб. В течение сентября – ноября Варейкис надеялся подтянуть особенно строительство аэродромов, ангаров, складское строительство. Однако весь план войскового строительства и в этом году выполнен не будет. Это очевидно, сетовал первый секретарь Далькрайкома ВКП(б).

В связи с событиями в Китае больше внимания уделялось помощи армии и флоту. Работе по проверке мобилизационных планов и подготовке края к обороне[46].

19 сентября 1937 г. Люшков, в свою очередь, сообщил в центр свое мнение о партийном руководстве края: «Вообще не чувствуется, чтобы крайком ВКП(б) активно включался сам и мобилизовал парторганизации на активное разоблачение врагов или подхватывал проводимые УНКВД аресты для выявления всех связей. Во всем этом имеет значение стиль работы самого Варейкиса, мало соответствующего обстановке ДВК, – слишком много заботы о себе и своем отдыхе…»[47]

Варейкис, видимо, чувствуя недоверие к себе, поставил перед ЦК и Сталиным вопрос о порядке согласования арестов партийных работников, считая неправильным, когда их арестовывали без согласования даже с первым секретарем крайкома. В доказательство привел один пример: «ночью 24 сентября тов. Люшков (начальник УНКВД) передал мне по телефону, что он должен арестовать бывшего зав. ОРПО крайкома Федина, уехавшего на работу в Уссурийский обком. Я спросил Люшкова: „А почему его надо арестовать?“ Ответ: „Получил приказ тов. Ежова“. Я ответил: „Тогда арестуйте его немедленно“.

25 сентября по установившемуся в крайкоме порядку созвал руководящий состав бюро для обсуждения поступающих за день директив ЦК, запросов с мест и тому подобных возникающих вопросов, требующих немедленного решения или принятия срочных мер. Участвуют обычно: первый и второй секретарь, председатель крайисполкома, Блюхер, Хаханьян, Люшков. На этом заседании из состава перечисленных лиц второго секретаря в данном случае не было (он командирован в Амурскую область). Я сообщил, что ночью мы арестовали Федина, и предложил исключить его из состава крайкома и из партии как врага, но предложил, чтобы Люшков информировал нас, в чем дело. Но он от информации по существу отказался, заявив: „Ничего не могу сказать, арестовать получил приказ“. Доверяя целиком приказам, поступающим от тов. Ежова, мы, разумеется, без колебаний исключили из партии, одобрили санкцию на арест члена бюро, данную первым секретарем ночью по телефону. Само собою, разумеется, и впредь будем без всяких колебаний поступать так.

Однако мне кажется неправильным, когда даже первый секретарь поставлен перед фактом приказа и не имеет возможности вникать в дело по существу. Я допускаю, может быть, исключение, но к чему сводится согласование с секретарем, без знакомства, как в данном случае было, даже с мотивами ареста – к простой формальности. Может быть, это произошло потому, что я недавно выдвигал этого Федина. Тогда тем более недопустимо, я стараюсь придерживаться ленинско-сталинского правила, коль узнаю, что человек двурушник, изменил партии – ответ один – немедленный разрыв и беспощадная борьба с ним – вплоть до расстрела, как бы к такому человеку ранее ни относился. Только так должен поступать каждый большевик, тем более руководитель.

Ясно, что в данном случае я почувствовал некое недоверие, а руководить можно только при полном доверии к тебе, поэтому счел необходимым Вам об этом сообщить»[48]. 28 сентября 1937 г. Сталин ответил: «Первое. На днях направим в Далькрай требуемых вами работников на секретарские должности. Второе. Приказы Ежова об арестах в Далькрае проходят обычно с санкции ЦК ВКП»[49].

Вслед за этим 30 сентября 1937 г. секретарь Далькрайкома Г. М. Стацевич стал информировать Сталина о положении в ДВК. По его словам, за последние полтора месяца секретари обкомов партии Амурской, Уссурийской, Хабаровской, Нижнеамурской областей были арестованы. Ранее во время областных конференций всем им было выражено политическое недоверие за явную связь с врагами, однако под нажимом крайкома ВКП(б) они остались на прежних должностях. Секретарь Сталинского райкома ВКП(б), проваленный на конференции за связь с врагами, был взят Варейкисом к себе помощником, однако позже был арестован. Второй его помощник по военным вопросам Соколов был снят как второй секретарь горкома по тем же причинам и вызывал большое подозрение по своим связям с врагами. В аппарате крайкома существует якобы большая засоренность.

Он далее писал, что Варейкис запретил созывать пленумы тех обкомов и райкомов, где были арестованы секретари, очевидно боясь, что на них будет развернута критика и мобилизация партийных масс на дальнейшее разоблачение врагов. Только этим можно объяснить, что в районах фактически не началась разоблачительная работа по выяснению врагов. Свою записку Стацевич предусмотрительно выслал фельдсвязью.

В другой записке от 2 октября 1937 г. Г. М. Стацевич подробно информировал Сталина о том, что Варейкис не выполнил указания ЦК, чтобы вся работа Далькрайкома ВКП(б) должна была быть пронизана военными вопросами. Сообщалось также, что продуманного плана мероприятий по гражданским учреждениям и перехода их в случае войны к обслуживанию и помощи Красной армии у Варейкиса нет.

Он считал, что «по развертыванию сети госпиталей нужен подробный план с указанием зданий, отводящихся для этих целей, чтобы можно было в 5–6 дней развернуть госпиталь. Такие здания намечены, но их состояние таково, что потребуются месяцы на их оборудование. Куда переселять организации, занимающие сейчас эти помещения, неизвестно.

Особенно остро стоит вопрос о дорогах, имеющих военное значение. Летом во время так называемой „Константиновской заварушки“ с японцами, когда потребовалось подтянуть артиллерию, то из-за отсутствия более или менее сносных дорог артиллерия прибыла к месту назначения с опозданием на несколько часов. Бюро Далькрайкома ни разу не слушало вопроса о местных дорогах, нет конкретного плана ремонта с перечислением участков, кто отвечает за ремонт».

Разоблачение Крутова, Лаврентьева и других требовало от Варейкиса немедленно проверить кадры, ликвидировать последствия вредительства. Однако Варейкис не выполнял решения февральского Пленума ЦК партии.

По его мнению, директива ЦК о том, чтобы в каждой области и крае провести показательные процессы над вредителями сельского хозяйства, до сих пор не выполнена. В связи с этим, по его мнению, совершенно непонятно поведение Варейкиса.

Краевая газета, по мнению Стацевича, не разоблачала врагов. За полтора месяца ни в одном номере газеты не было ни одной статьи, разоблачающей троцкистско-бухаринских шпионов. Все поступающие материалы и письма с разоблачениями врагов не получали огласки. Факты пересаживания с одного места на другое руководителей, обанкротившихся своими связями с врагами, не только не разоблачались на страницах газеты, но некоторые из них получали положительную оценку на страницах газеты за хорошую работу.

Редактор газеты Швер привезен Варейкисом. Федин – зав. ОРПО крайкома, арестован, также привезен Варейкисом, ранее работал у него помощником в Воронеже, затем в Сталинграде был зав. ОРПО. Первый секретарь Амурского обкома Косокин работал с Варейкисом около семи лет. Беккер – первый секретарь Приморского обкома, родственник Варейкиса. Гришенин – заведующий отделом печати крайкома – работал у Варейкиса помощником в Воронеже. Дроздов – зав. совторготделом – также работал помощником у Варейкиса в Воронеже и Сталинграде. Рохлин – второй секретарь Уссурийского обкома – родственник жены Варейкиса. Часть руководящих работников в крае также вызывала политическое сомнение.

Стацевич описал стиль работы Варейкиса, который работал с 11 утра до 6 вечера и очень редко вечерами, и так работал весь аппарат. Напряжения в работе у него не было. Руководство таким огромным и сложным краем было поставлено на самотек. В заключение делался вывод, что Варейкису политически доверять нельзя. «Вся линия и практика его работы построена не на выкорчевывании врагов, а на покровительстве им»[50].

Сегодня совершенно ясно, что задача по сбору компрометирующей информации на Варейкиса перед Стацевичем была поставлена Сталиным. Самостоятельно заниматься этим он бы не рискнул. А Сталину эта информация, видимо, была нужна для принятия окончательного решения: оставлять Варейкиса у руководства краем или нет.

Компромат, поданный Стацевичем, способствовал тому, что 3 октября 1937 г. Политбюро приняло решение освободить Варейкиса от обязанностей первого секретаря Далькрайкома ВКП(б) ввиду перехода его на другую работу. Исполняющим обязанности первого секретаря Далькрайкома был рекомендован второй секретарь Г. М. Стацевич[51].

В свою очередь, заведующий отделом печати и издательств Л. З. Мехлис внес свою лепту, сообщив Сталину, Кагановичу, Андрееву, Жданову и Ежову о том, что редактор газеты «Тихоокеанская звезда» А. В. Швер на протяжении ряда лет был политически тесно связан с троцкистско-бухаринскими шпионами Рябовым и другими. Редактируемые им в разное время газеты воронежская «Коммуна», «Сталинградская правда», «Тихоокеанская звезда» отличались тем, что они носили ярко враждебный подхалимский характер. Никогда в редактируемых Швером газетах не было острой борьбы против троцкистов и правых. Мехлис объяснял это тем, что Швер чужой и враждебный партии человек.

Отдел печати ЦК ВКП(б) внес предложение: за связь с троцкистско-бухаринскими шпионами и засорение редакции «Тихоокеанской звезды» враждебными и политически сомнительными людьми снять Швера с работы редактора и исключить его из партии. При этом прилагался проект постановления[52].

4 октября 1937 г. Стацевич направил шифртелеграмму на имя Сталина, в которой сообщал, что, обсудив статью в «Правде» от 30 сентября «Кто редактирует „Тихоокеанскую звезду“», бюро крайкома, признав правильным критику редактора газеты Швера и его заместителя Б. Я. Кукуя, исключило их из партии, передав дело Швера органам НКВД.

«Бюро в своем решении констатировало, что такое положение с руководством газетой явилось следствием и отражением отсутствия подлинно большевистского руководства со стороны крайкома ВКП(б) и его первого секретаря Варейкиса. Бюро крайкома и его первый секретарь не выполнили указаний Сталина, данных на февральском Пленуме ЦК о повышении бдительности, о ликвидации идиотской болезни беспечности. Бюро крайкома решило полностью опубликовать свое постановление в местной печати, но поскольку часть решения касается первого секретаря Варейкиса, опубликование задерживаем до ваших указаний. Статья „Правды“ была получена после отъезда Варейкиса на Пленум и обсуждение проходило в его отсутствие»[53].

Заведующий отделом печати и издательств Мехлис внес на утверждение ЦК ВКП(б) кандидатуру нового редактора «Тихоокеанской звезды» корреспондента «Правды» по Таджикской ССР Верховского, «который проделал значительную работу и сейчас мог бы быть переброшен на Дальний Восток»[54].

27 марта 1938 г. Блюхер сообщил Сталину, Ворошилову и Молотову об окончании работы Пленума крайисполкома, созванного для решения вопросов, связанных с севом. Выяснилось, что тракторов в МТС отремонтировано примерно 85 %. По совхозам положение было не лучше. Как в МТС, так и в совхозах неотремонтированные машины требовали серьезного ремонта и запасных частей.

Далее Блюхер писал: «Вчера же узнал, что в результате состоявшегося разговора между Стацевичем и Маленковым 28 марта в Москву должен выехать Легконравов с материалами о состоянии колхозов Дальнего Востока, лично считаю, что выезд Легконравова в Москву возможен лишь только в том случае, если решено разобрать поступившие на него заявления по месту его прежней работы, в которых его обвиняют в покровительстве работавшим в крайисполкоме врагам народа. Эти материалы действительно имеются и Комиссией партийного контроля при ЦК ВКП(б) были пересланы в Хабаровск Стацевичу. Но если вызов Легконравова с этими материалами не связан, то считаю, что Легконравову необходимо на время посевной быть в крае. Отъезд Легконравова из края, бесспорно, скажется на руководстве севом, а самое главное, создаст положение, при котором, в случае срыва плана посева и его качества, трудно будет найти ответчиков за плохой итог посевной, т. к. даст возможность Стацевичу свалить вину на Легконравова, а последнему, в связи с поездкой в Москву, снять с себя вину и переложить на крайком. Поэтому, если нет причин, связанных лично с Легконравовым, то нужно, по-моему, Легконравова оставить в крае, а в Москву вызвать т. Анисимова. В этом случае будут ответчики за ход сева на месте, и дело сева от этого выиграет, а представительство тов. Стацевича в Москве Анисимовым будет обеспечено».

Почему Блюхер переключился с вопросов, связанных с армией, на вопросы сева, не совсем понятно. Наверное, это было связано с ненавязчивой передачей компромата на руководство края.

Далее он сообщил, что армия, сокращая норму выдачи свежих овощей, выделяла краю для посева 5000 т картофеля и 1000 т – Тихоокеанский флот. «Почти столько же, сколько выделяет ТОФ, должны дать пограничники и Дальлаг. Если этого будет мало, то армия за счет сокращения нормы свежих овощей в пайке сможет выделить еще 3–4 тыс. т. Если будет одобрение ЦК, то армия готова была помочь в трактористах и водителях»[55]. Вот на такие самопожертвования и лишения своих красноармейцев готов был согласиться с одобрения партии маршал Блюхер.

Позже, как и все, Блюхер начинает информировать инстанции. Так, 13 апреля 1938 г. он разговаривал с первым заместителем наркома обороны СССР, членом Главного военного совета РККА командармом 1 ранга И. Ф. Федько «по проводу» и просил срочно передать Сталину следующее: «Мои последние наблюдения за работой и поведением тройки работников, о которой речь шла в моей телеграмме тов. Сталину от 27.3 № 01/0071, эта тройка в указанной телеграмме упоминается в ее конце, – приводит меня к выводу о том, что ей политически доверять нельзя. Эти сомнения закрались у меня давно, мне кажется, что у этих людей, начинающих в своих выступлениях с имени ЦИКа и Сталина и этим кончающих, очень плохие дела на практике, или, во всяком случае, вызывающие очень большое подозрение. Я несколько раз слышал автобиографию этих людей по их выступлениям на собраниях и каждый раз у меня оставались от их рассказов сомнения. Двое главных из них в дни Гражданской войны все время болтались на западном и юго-западном фронтах, работая то в 12 армии, то в Мозыревской группе, то в 16 армии.

Теперь совершенно ясно, что на фронте этих армий работала сильная, хорошо сколоченная и многочисленная группа предателей пилсудчиков. Эта группа предателей для насаждения своих агентов по развалу войск широко использовала польские бюро или польские отделы при наших партийных органах. Один из них, у которого Петр Александрович был перед отъездом из Хабаровска, как будто работал и болтался по этим польским бюро, так как сам он уроженец Двинского или Гродненского районов Польши.

Я упоминаю в разговоре Петра Александровича для того, чтобы установить о ком идет речь. Мои настроения в отношении этих лиц Петр Александрович помнит еще по своей поездке на Дальний Восток, о них в разговоре с ним я и тогда высказывал некоторое сомнение, которое сейчас у меня перерастает в убеждение.

Передаю это сейчас по проводу в связи с только что полученными указаниями, свидетельствующими об обстановке на Дальнем Востоке. Свидетельствующими о напряженной обстановке на Дальнем Востоке. Доклад об этих людях и их делах я имел через 2–3 дня передать шифром, сейчас это ускоряю и свои сомнения и очень большие опасения передаю, пользуясь разговором с Вами.

Прошу передать тов. Сталину, что обоих руководителей, о которых идет речь, следует хорошо и немедленно проверить по их личным делам[56].

Понятно ли Петру Александровичу о ком я говорю?

Говорит тов. Смирнов, понятно, Василий Константинович»[57].

Политическая возня продолжалась. 31 марта 1938 г. Стацевич направил в ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкову копию материала, присланного М. Ф. Шкирятовым в крайком на Легконравова, в котором тот обвинялся в защите лиц, оказавшихся впоследствии врагами народа. Стацевич просил совета, рассматривать ли этот материал на бюро крайкома?

По жалобе Блюхера на отсутствие коллективного руководства в бюро крайкома Стацевич высказал предположение, что во всем этом деле играет негативную роль Легконравов, который занимается интриганством[58].

Блюхер 28 марта 1938 г. информирует Сталина и Ворошилова о том, что «Стацевич по возвращении из Москвы часто и не всегда к месту, рассказывает, как он докладывал Вам о тяжелом жилищном положении, в котором находится ОКДВА. Казалось бы, это обязывало его как секретаря крайкома и члена Военсовета армии всячески помогать армии. К сожалению, кроме ни к чему не обязывающих слов, со стороны Стацевича армия реальной практической помощи не видит и не испытывает».

Далее он писал, что, исполняя решение февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б), армия пропустила через партийные и политические курсы со сроком от 2 до 4 месяцев 914 политработников. При этом для размещения курсов пришлось закрыть санаторное отделение Хабаровского военного госпиталя. Очередные партийные курсы в 200 чел. собрать негде. Хотя в Хабаровске уже 6 месяцев стоит пустым огромное здание, которое подготовлено для партийных курсов, открыть которые собираются, но собрать никак не могут. Это здание может вместить одновременно и курсы крайкома и 200 чел. наших политработников. Стацевич третий месяц отказывается удовлетворить нашу просьбу под разными предлогами. Последний раз он заявил, что запросил разрешение у Вас и ждет разрешения. В связи с этим Блюхер просил дать Стацевичу разрешение предоставить ОКДВА помещение для 4-месячных партийных курсов Пуарма ОКДВА на 200 политработников. Просил он также выделить дополнительно к ассигнованным средствам еще 4 млн руб. для постройки в Хабаровске здания армейского учебного центра[59].

В тот же день Сталин ответил: «Первое. Ваши записки получил. Спасибо за информацию. Не допускаю, чтобы Стацевич имел что-либо против Вас, ибо мне хорошо известно его положительное отношение и уважение к Вам. Возможно, что Легконравов ласково мутит воду и мешает Вам разглядеть действительное лицо Стацевича, которого ЦК считает хорошим товарищем и работником. Легконравов способен на такие фокусы.

Второе. У меня нет и не было никакого запроса от Стацевича насчет предоставления ОКДВА помещения партшколы для 200 политработников. Понятно, что я стою за предоставление помещения.

Третье. Легконравов вызван по вопросу о распределении колхозных доходов, а также по некоторым другим щекотливым вопросам, бросающим на него тень»[60].

Таким образом, Блюхеру не удалось скомпрометировать Стацевича, но посеять червь сомнения в способностях партийного руководителя удалось.

26 мая 1938 г. Политбюро принимает решение освободить Г. С. Люшкова от работы начальника УНКВД ДВК, с отзывом его для продолжения службы в центральном аппарате НКВД СССР. На должность начальника территориального управления утверждался Г. Ф. Горбач, с освобождением его от должности начальника УНКВД по Новосибирской области[61].

В связи с тем, что многих руководителей, в том числе и в НКВД, репрессировали, 1 июня 1938 г. Политбюро провело массовые назначения по НКВД ДВК.

«1. Назначить заместителем начальника Управления НКВД по Дальне-Восточному краю и заместителем начальника Особого Отдела НКВД СССР ОКДВА т. Ямницкого М. С. с освобождением от должности начальника 3-го отдела 2 Управления НКВД СССР.

2. Назначить начальником Управления НКВД по Приморской области ДВК и начальником Особого Отдела НКВД СССР по Тихоокеанскому флоту т. Дементьева В. Ф. с освобождением от должности начальника Управления НКВД по Архангельской области.

3. Назначить начальником Управления НКВД по Уссурийской области ДВК т. Сорокина И. Г.

4. Назначить начальником Управления НКВД по Амурской области ДВК т. Диментмана М. И. с освобождением от должности начальника Управления НКВД по Приморскому краю.

5. Назначить начальником Управления НКВД по Сахалинской области ДВК т. Папивина А. А.

6. Назначить начальником Управления НКВД по Камчатской области ДВК т. Клейменова А. П.

7. Назначить начальником Управления НКВД по Нижне-Амурской области ДВК т. Маевского В. М.

8. Назначить начальником Управления НКВД по Еврейской автономной области ДВК т. Соловьева П. А.

9. Назначить начальником Управления НКВД по Хабаровской области ДВК т. Иванова И. Т.

10. Назначить начальником Особого Отдела НКВД СССР Краснознаменной Амурской военной флотилии т. Утянова И. М.

11. Освободить от занимаемой должности заместителя начальника Управления НКВД по Московской области т. Якубовича Г. М. в связи с назначением его на должность помощника начальника Управления НКВД по Дальне-Восточному краю»[62].

4 июня 1938 г. Сталин принимает решение в отношении Стацевича. Он пишет в Красноярский крайком партии С. М. Соболеву: «ЦК ВКП(б) считает, что т. Стацевич не справляется с обязанностями первого секретаря Далькрайкома ВКП(б). ЦК ВКП(б) убедился, что т. Стацевич работает неважно, к севу готовится плохо, военному делу не помогает, хотя об этом ему была дана специальная директива, руководство парторганизацией выпустил настолько, что его удалили с одной райпартконференции.

Обратите внимание на партийный аппарат крайкома и обеспечьте, чтобы в нем было все чисто, так как сейчас, по-нашему, в аппарате крайкома неблагополучно. Также посмотрите партийный аппарат обкомов партии, прежде всего Приморской области и особенно во Владивостоке, так как и там, по-нашему, тоже не чисто.

Информируйте о результатах приемки дел и о принимаемых Вами мерах по укреплению партийного руководства в крае»[63].

Соболев 18 июня 1938 г. сообщает Сталину и Маленкову о принятии дел по Дальневосточному крайкому. Естественно, при этом стал «топить» попавшего в опалу Стацевича. Ведь надо же было в перспективе показать свои результаты. По его словам, он получил самые общие сведения о крае. Списка работников аппарата крайкома с описанием их деловой и политической характеристики не оказалось. После того как список был составлен, то Стацевич по большинству работников ничего не мог сказать, обнаружив их незнание. По статистике оказались потерянными ряд первичных парторганизаций. Стацевич не мог объяснить, куда они исчезли. Чистые бланки партбилетов и ключи от сейфов хранились не у Стацевича, как этого требовала директива ЦК, а у двух учетчиков, один из которых проходил по показаниям как заговорщик. Удалось установить, что 11 ответственных работников крайкома и обкомов проходили по показаниям участников контрреволюционной организации или были просто сомнительными, не внушающими политического доверия лицами.

Был арестован зав. финхозсектором Демидов, который сразу стал рассказывать о своей заговорщической работе, стал выдавать других. Также был арестован зав. совторготделом Шапиро и несколько других работников аппарата.

Во Владивосток был послан секретарем Приморского обкома Фомичев с разработанным планом операции по очистке аппарата в Приморской организации.

Соболеву бросилась в глаза «исключительная расхлябанность, распущенность, беспечность». Среди работников аппарата процветали «настроения отдыхать, поменьше работать». Вызов работников вечерами или в выходной день встречается визгом недовольства.

16-17 июня на совещании и во время индивидуальных разговоров с секретарями Соболев поставил перед ними задачи по решительной очистке и укреплению областного, городского и районного партийного и советского аппаратов, особенно в пограничных районах, вниманию и помощи армии, подготовке к уборочной.

Для укрепления краевого аппарата Соболев просил ЦК прислать председателя крайисполкома, зав. ОРПО, зав. сельскохозяйственным отделом крайкома ВКП(б), которого «совершенно нет и отдел фактически не существует»; зав. отделом печати для замены редактора краевой газеты «Тихоокеанская звезда», которым только назначили Г. М. Красильникова; а также второго секретаря и зав. ОРПО Приморского обкома, секретаря Сахалинского обкома.

Ввиду необходимости немедленного снятия ряда секретарей пограничных райкомов просил ЦК о срочной присылке десяти товарищей для укрепления этих райкомов. Как положено, в заключение Соболев заверил, что сделает все, чтобы выполнить полностью поручение ЦК и Сталина[64].

После того как дела были приняты, он сообщил в ЦК ВКП(б) Сталину и Маленкову о мероприятиях по очистке партийного аппарата.

«Сняты с работы и переданы органам НКВД: второй секретарь крайкома Анисимов, зав. ОРПО крайкома Баринов, оказавшийся маньчжурцем, членом контрреволюционно-троцкистского кружка Радека в Сибири, и четыре ответработника крайкома, кроме того, ряд ответственных и технических работников сняты с работы в аппарате крайкома как не вызывающие политического доверия.

Библиотека крайкома засорена контрреволюционной троцкистской литературой.

Лично проверяя весь состав аппарата Хабаровского горкома и всех райкомов города, партийное хозяйство которых крайне запущено, выявлено и снято свыше 40 чел. ответственных и технических работников, недостойных работать в партаппарате. Среди них: эстонцы, поляки, латыши, харбинцы, колчаковцы.

Занимаемся подбором работников в аппарат крайком. После городской конференции приступило к работе бюро Хабаровского горкома в новом составе. На днях заканчиваем формирование аппарата горкома.

В аппарате Хабаровского обкома снято 5 ответработников. Арестованы заговорщики: председатель Хабаровского облисполкома Вьяшков, зав. ОблЗУ Евдокимов, зав. Облвнуторгом Сенюшкин. Арестован секретарь Сахалинского обкома Беспалько. Снят с работы секретарь Сучанского горкома (Приморская область) Никитин. Снят ряд ответственных и технических работников Уссурийского обкома и Ворошиловского горкома. Засорен партаппарат и редакция газеты Еврейской Автономной области правыми, бундовцами, сионистами, которые в количестве 10-ти чел. также сняли с работы. Проводим проверку партаппарата Дальневосточной ж. д.

Тов. Сталин! Обращает на себя внимание положение в партаппарате Тихоокеанского флота, засоренность его иностранцами: латышами, эстонцами и т. д. Об этом я говорил с членами Военного совета флота, обращал их внимание на необходимость немедленной тщательной проверки штаба и политуправления. Прошу ЦК дать указание о производстве очистки командно-политического аппарата Тихоокеанского флота.

За эти дни провели совещание секретарей парткомов и парторгов первичных парторганизаций г. Хабаровска по вопросу улучшения партработы в организации и укрепления партаппаратов. Провели городское собрание партактива с участием актива строителей по вопросу жилищно-коммунального строительства.

Провели совещание заведующих отделами крайисполкома и руководителей краевых промышленных и торгово-кооперативных организаций с участием секретарей парткомов и парторгов этих учреждений по вопросу о немедленной ликвидации разболтанности краевого советского аппарата, разительного улучшения работы. Работу по очистке партаппарата продолжаем, о нем буду регулярно информировать ЦК»[65].

Сталин, в свою очередь, попросил Соболева:

«ПЕРВОЕ. Сообщите коротко, в каком положении застали организацию и что думаете сделать для улучшения дела.

ВТОРОЕ. Какие меры думаете предпринять, чтобы овощи, картофель производились у вас на месте в достаточном количестве, так как, как вам известно, завоз овощей, картофеля в ваш край не будет больше производиться с 1939 г.»[66].

В ответ Соболев доложил, что, после того как он приступил к исполнению обязанностей секретаря Далькрайкома ВКП(б), в организации числилось членов ВКП(б) 17 820 чел., кандидатов 6109 чел. За период с 1 июля 1937 г. по 1 июня 1938 г. краевая парторганизация уменьшилась на 3467 чел. Было принято на учет горкомов и райкомов в течение года 10 839 чел. и снято с учета 14 255 чел. В организации отмечалась большая текучесть и слабый рост (с начала возобновления приема в партию было принято по краю 982 чел.). Ряд первичных организаций оказались потерянными, из руководящих работников никто не смог объяснить, куда делись эти организации. Было установлено, что ряд первичных организаций распался.

В результате очистительной работы из аппарата крайкома ВКП(б) было удалено и передано органам НКВД 25 ответственных работников. Соболев также писал, что ему стало ясно «сопротивление и визг работников аппарата, которые были оказаны мне при приеме дел от Стацевича, – аппарат находился в руках врагов». А. М. Анисимов показал, что вражеская работа проводилась им вместе со Стацевичем и другими заговорщиками, орудовавшими в аппарате крайкома.

Отчитался Соболев и по обкомам ВКП(б). Из них наиболее засоренным оказался Приморский. Были сняты и переданы органам НКВД секретарь обкома Н. П. Коротков, зам. зав. ОРПО М. И. Мохов, зав. Культпропом А. В. Коршков, зав. отделом школ и науки К. Т. Галкин, И. В. Колин – третий секретарь Владивостокского горкома и ряд других. Всего было удалено из аппарата обкома, горкома и райкомов г. Владивостока более 60 чел., из которых более 30 арестовано как заговорщики, шпионы, диверсанты.

Из аппарата Уссурийского обкома и Ворошиловского горкома и райкомов было снято 23 чел. Из аппарата Хабаровского обкома – 12 ответственных работников. Из аппарата горкома и райкомов г. Хабаровска – более 40 чел. Из аппарата Амурского обкома и из состава секретарей райкомов области было снято 13 чел. Поездка в Благовещенск привела Соболева к выводу о необходимости замены секретаря Амурского обкома С. А. Макагонова, который вместе с начальником Амурского НКВД М. И. Говличем не вызывал политического доверия. Безапелляционно констатировалось: «Макагонов – друг Стацевича, Говлич ставленник Люшкова. От работы обкома и редакции газеты „Амурская правда“ несет правой практикой».

Из состава ответработников обкома Еврейской автономной области и секретарей районных комитетов было удалено 10 чел., из числа которых «преобладали» сионисты, бундовцы и другие враждебные элементы и заговорщики.

Был арестован бывший первый секретарь Сахалинского обкома Ф. В. Беспалько. Засоренность «обнаружилась» и в обкомах ВКП(б) Нижнеамурском и Камчатском.

Отчетно-выборные собрания первичных парторганизаций, районных, городских и областных не вскрыли орудовавших врагов. Например, из числа делегатов на Приморскую областную партконференцию 22 чел. «оказались» врагами народа.

Соболевым вызывались начальники политотделов железных дорог, водного транспорта, рыбной, пищевой промышленности, гражданского воздушного флота специально по вопросу об очистке политотдельского партийного аппарата. В результате проведенной работы «обнаружилась» большая засоренность и в этих аппаратах заговорщиками и всяким другим контрреволюционным враждебным элементом, особенно по Дальневосточной железной дороге. «Работу по очистке продолжаем», – рапортовал первый секретарь крайкома.

Уполномоченный КПК А. Л. Раздобреев проходил по показаниям как заговорщик. Орудовавшие в партийном аппарате враги срывали выполнение решений февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) на Дальнем Востоке. Этим объяснялась большая засоренность парторганизаций армейского аппарата, аппарата советских хозяйственных предприятий и строек контрреволюционными элементами, которые в открытую продолжали свою разрушительную работу[67].

Было установлено, что КПК «восстанавливала в партии белогвардейцев и шпионов и мариновала апелляции ни за что исключенных партийных товарищей. Вражеским оказалось и руководство крайкома комсомола, которое в настоящее время обновлено». Фаворит на день, но еще не знавший об этом, Соболев отразил царивший развал на всех уровнях партийных органов ДВК.

В обкомах, райкомах за небольшим исключением, отмечалось им, развалено партийное хозяйство. На учете, хранении, выдаче партбилетов сидело много шпионов, белогвардейцев, харбинцев. Оформление и выдача партдокументов вновь принятым и восстановленным в партии умышленно задерживались. В первичных парторганизациях мало ставилось злободневных вопросов партийной жизни, острых вопросов работы предприятий, учреждений. Особенно громадный ущерб враги нанесли в деле кадров. Часть актива как гражданских, так и военных организаций они завербовали в свои контрреволюционные фашистские организации. Немалое количество людей разложилось подкупами, пьянкой, которые сильно развиты среди военных и гражданских работников, сделали их безвольными, неспособными драться за линию партии. Насаждали беспечность. Разрушали партийную и государственную дисциплину. Этим самым наносили большой ущерб боеспособности всей большевистской организации Дальнего Востока. Всячески срывали выдвижение новых работников. Присылаемым ЦК работникам не создавали условий в работе, им не помогали, плохо ориентировали в местной обстановке. Затрудняли их работу. За малейшие ошибки их компрометировали. Все это мешало закреплению присылаемых товарищей на Дальнем Востоке. Многие из них в момент приезда в регион садились на чемоданы, в ожидании случая уехать обратно на Запад.

Особенно тяжелое положение с жильем сложилось для работников как краевых, так областных и районных центров. Соболев заверял, что получил огромное количество писем, жалоб и протестов от товарищей, которые с семьями приехали на Дальний Восток и многими месяцами не имели жилья. Враги развалили партучебу, особенно в Приморье. Арестованный зав. отделом агитации и партпропаганды Приморского обкома А. В. Коршков показал, что он имел задание развалить партучебу, насадить врагов в системе партпросвещения и учебы актива, что и было им сделано.

Райисполкомы г. Хабаровска, Владивостока и других, кроме того что были засорены, не представляли собой органов боевого руководства первичными организациями. Райкомы были обезличены – они не отвечали за хозяйственную, политическую и культурную жизнь района, как это было поставлено в Москве и Ленинграде. Райкомы не организовывали «настоящей драки за выполнение заводами промфинплана, за выполнение плана строительства жилищных и культурных учреждений» и т. д. Вновь организованный железнодорожный райком в г. Хабаровске после конференции в течение двух месяцев не работал ввиду того, что ему никто не давал помещения.

Обращала на себя внимание обособленность, отсутствие взаимной, крепкой большевистской связи в парторганизациях армии и флота, железнодорожного и водного транспорта, рыбников, работников Наркомпищепрома. Эта «ведомственная» разобщенность организовывалась врагами, сидевшими в краевых аппаратах. Особенно Соболев подчеркивал вражескую работу по созданию антагонизма между армейскими и гражданскими коммунистами. Многие руководящие работники, в т. ч. армейские, железнодорожного и водного транспорта, зазнались, плохо знали дорогу и комитеты своей большевистской организации. «Этой разобщенности кладем конец», – заверял первый секретарь крайкома.

Уверял он Сталина и в том, что работает «над укреплением партийных аппаратов, в первую очередь крайкома, который должен быть настоящим руководителем всего, держать парторганизации и всех коммунистов независимо от чинов, рангов и места их работы. Эту задачу буду проводить настойчиво, последовательно воспитывая работников в духе беззаветной преданности ЦК ВКП(б), в духе большевистской организованности и дисциплины, мобилизуя всех коммунистов на боевое выполнение директив ЦК в крае. В крайком выдвинуто 26 ответработников, преимущественно инструкторов».

По сообщению ОРПО ЦК, в ближайшее время должны были выехать в ДВК второй и третий секретари крайкома и несколько товарищей на заведование отделами крайкома, а также на руководящую партийную и советскую работу в области и районы. Сталина просили ускорить подбор и посылку этих работников.

По мнению Соболева, очень плохо была проведена Приморская областная партконференция. Поэтому он «укрепил работниками Приморский обком. Имеем всех трех секретарей и зав. отделами. Аппарат обкома развернул работу по руководству организациями. Аппарат Хабаровского горкома состоит целиком из новых людей. Продолжаем укрепление аппаратов Уссурийского, Хабаровского обкомов ВКП(б), горкомов и райкомов края. Для этой цели по краю выдвинуто до 200 чел. работников. По областям края провели собрания активов по вопросам укрепления партийного аппарата, развертывания партработы и укрепления связи и помощи Красной армии. В Хабаровске провели партийный день по выполнению решений отчетно-выборных собраний первичных парторганизаций».

Кроме этого, была «обновлена редакция краевой газеты „Тихоокеанская звезда“, которая стала значительно лучше. В крайисполкоме продолжительное время нет председателя и зама некоторых зав. отделов. Громадный аппарат фактически без руководства».

Советский краевой аппарат представлял, по оценкам Соболева, разбухшую канцелярию с разваленной государственной дисциплиной среди работников. В Приморской, Амурской и Хабаровской областях продолжительное время не было председателей облисполкомов, начальников ОблЗУ, плановых и финансовых работников. Отсутствие данных руководителей способствовало развалу советской работы, расшатыванию дисциплины среди работников аппарата. Такое состояние аппарата не могло не сказаться на руководстве хозяйственной и политической жизнью края, где вся хозяйственная, политическая и культурная работа должна была быть подчинена интересам помощи армии и укреплению обороны.

Соболевым было созвано специальное совещание начальников управлений и завотделов крайисполкома, секретарей первичных организаций этих учреждений. На нем он рассказал о большой засоренности аппарата. «На мой вопрос – кто из руководителей отделов выезжал в районы края, из 20 участников совещания поднял руку только один – начальник КрайЗУ Панченко и тот, оказывается, выезжал только один раз в деревню под Хабаровском. Руководящих работников крайисполкома в областях и районах не знают».

Столы работников советских учреждений переполнены неразобранными жалобами, письмами и заявлениями трудящихся. В крайисполкоме накопилось громадное количество вопросов, которые нужно незамедлительно решать. Трудящиеся по всем даже мелочным вопросам и сами руководители советских учреждений обращаются в крайком ВКП(б). Соболев особо подчеркивал исключительную засоренность прокуратуры, суда, органов связи и торгового аппарата.

По его словам, враги долгими годами создавали такое положение, когда почти все отрасли промышленности края не выполняли программы, – военная промышленность, водный транспорт, рыбная, лесная. Новые военные заводы не достроены (заводы им. Горького, Кагановича, завод в Комсомольске). На ряде этих заводов он был лично, «на днях был на заводе Молотова. Это единственный на Дальнем Востоке артиллерийский завод, который выполняет программу всего на 20–25 %».

В сельском хозяйстве «вредители из года в год сокращали посевные площади, снижали урожайность, уничтожали скот, допуская большой процент падежа молодняка, срывали посев овощей. Запущено денежное хозяйство и строительство. В Хабаровске созывали партийный актив, актив строителей и на днях четырехтысячное собрание строительных рабочих».

В крае дислоцировалось большое количество военных и гражданских строек. За исключением тех, которые вело НКВД, «все находились в состоянии тяжелого прорыва. На протяжении ряда лет враги, сидевшие в партийно-советском и хозяйственном аппаратах, организовывали срывы крупнейших мероприятий партии в деле хозяйственного, оборонного и культурного укрепления и развития Дальнего Востока. Разваливая партийный и государственный аппарат, разваливая хозяйство, враги наносили крупнейший ущерб непосредственному тылу Красной армии на Дальнем Востоке. Враги, сидевшие в гражданских учреждениях и предприятиях, проводили свою злодейскую работу в сговоре с контрреволюционными изменниками, орудовавшими в военных организациях, вкупе пытаясь продать Дальневосточный край японскому империализму».

Обращаясь к Сталину, в качестве неотложных задач Соболев отразил следующие:

– очистить партийно-советский, армейский, хозяйственный аппарат от всякой право-троцкистской, белогвардейской шпионской сволочи;

– укрепить аппарат крайкома, обкомов, горкомов, райкомов, сделать его недоступным для врагов;

– организовать большевистское воспитание и учебу актива, поднять его бдительность, дисциплину;

– поднять роль и боеспособность первичных парторганизаций, мобилизовать их на полную реализацию решений февральско-мартовского Пленума ЦК;

– организовать проведение в жизнь решений январского Пленума ЦК. Укрепить сверху донизу советский аппарат;

– навести в нем порядок, сделать так, чтобы он работал честно. Выдвинуть в него работников из низов;

– укрепить связь с частями армии. Приковать к ней внимание всех партийно-советских организаций Дальнего Востока. Всеми силами организовать ей помощь и укрепить ее боеспособность. Организовать ликвидацию прорыва в промышленности, в первую очередь в военной.

Первый секретарь также просил ЦК заставить соответствующие наркоматы принять в этом деятельное участие. Планировал подготовить к зиме железнодорожный транспорт, организовать уборку урожая. Подготовить реализацию постановления ЦК и СНК об обеспечении собственными овощами и картофелем ДВК в 1939 г. Подготовить краевую партконференцию и отлично ее провести. Выбрать краевой комитет из числа преданных партии и родине товарищей и через конференцию мобилизовать всех коммунистов на большевистское выполнение поставленных ЦК ВКП(б) задач, подчеркнуть на конференции военно-политический характер работы всей Дальневосточной парторганизации[68].

27 июня 1938 г. Политбюро утвердило постановление Комитета Обороны от этого же числа о мероприятиях по укреплению боевой готовности Дальнего Востока. На строительство укрепрайонов в 1938 г. выделялось из резервного фонда СНК СССР 25 млн руб. Кроме того, были выделены средства на строительство оперативной связи для вновь созданного по приказу НКО СССР от 28 июня 1938 г. (в соответствии с постановлением Главного военного совета РККА от 8 июня 1938 г.) на базе ОКДВА Краснознамённого Дальневосточного фронта. Общая сумма составила 25 248 млн руб.

На строительство аэродромов выделялось 13 млн руб. Были решены вопросы организационно-мобилизационного обеспечения Красной армии на ДВК. Кроме того, решались вопросы по строительству железных и шоссейных дорог; по размещению начальствующего состава армии; по фуражному довольствию; санитарному и ветеринарному обеспечению; обеспечению средствами химзащиты и строительству химических заводов; организации полевого ремонта военной техники, созданию ремонтной базы военной техники и др.[69]

Учитывая непростые отношения с Японией, активно готовящейся к войне с Советским Союзом, руководством НКВД были предприняты меры по укреплению границы. Так, в первых числах июля 1938 г. советские пограничники скрытно заняли позиции на высоте Заозерная. Граница проходила по гребню этой сопки. Ранее никаких укреплений там не было. Пограничники стали рыть окопы и возводить проволочные заграждения. 12 июля японцы обнаружили эти укрепления.

Сам конфликт, согласно советской версии, начался 15 июля 1938 г. в районе Заозерной, куда в этот день был послан отряд жандармов, один из жандармов – Сякуни Мацусима – был убит советскими пограничниками. Японцы утверждали, что труп лежал на маньчжурской стороне границы, следовательно, виновны русские. Расследование, проведенное по приказу Блюхера, подтвердило выводы японской стороны. Созданная по его инициативе комиссия обнаружила «нарушение» пограничниками маньчжурской границы на 3 метра и, следовательно, установила виновность в возникновении конфликта на оз. Хасан советской стороны. В связи с этим Блюхер потребовал немедленного ареста начальника пограничного участка и других виновных в провоцировании конфликта с японцами.

Дипломатические переговоры не урегулировали проблему. По инициативе японского командования границу перешли десятки местных жителей с письмами, где просили русских уйти с маньчжурской земли.

29 июля японцы атаковали высоту Безымянная на советской территории, при этом были убиты пятеро пограничников. Подошедшая рота Красной армии заставила их отступить. Однако 31 июля японские войска снова смогли занять высоту Заозерную и сопку Безымянную. Атаки Красной армии на эти высоты начались только 2 августа, когда японцы успели окопаться и оборудовать огневые позиции. Начатое в этот же день советское наступление захлебнулось. Блюхера обвинили в промедлении. Он все еще надеялся на мирное урегулирование инцидента и ничего не предпринимал для подготовки войск с целью ведения боевых действий.

Японцы предложили урегулировать спор миром и вернуться к позициям, которые стороны занимали утром 11 июля – до инцидента. Однако советская сторона выдвинула предложение вернуться к позициям, существовавшим до 29 июля, т. е. до даты, когда японские войска перешли границу и начали занимать высоты Безымянную и Заозерную.

Началось новое наступление советских войск, но ни одной высоты взять так и не удалось. Вновь состоялись переговоры, в результате которых стороны пришли к соглашению, что в 20 часов 12 августа главные силы японской армии и главные силы Красной армии отводились назад на расстояние не ближе 80 метров от гребня сопки, таким образом гребень сопки оставался в качестве нейтральной зоны. Японцы отошли с захваченных территорий.

В результате этого конфликта советские потери составили 792 чел. убитыми и 2752 ранеными, японские соответственно – 525 и 913. По итогам хасанских боев отмечалось, что боевая подготовка войск, штабов и командно-начальствующего состава фронта оказалась на недопустимо низком уровне[70].

Неудача у оз. Хасан стоила потерей престижа Красной армии, потерей веры в ее боеспособность. Оказалось, что регион к войне не готов. В т. ч. и в связи с этим командующего Дальневосточным фронтом Маршала Советского Союза В. К. Блюхера на Главном военном совете в конце августа сняли с должности, а 22 октября арестовали. В тюрьме Блюхер подвергался избиениям. В целях получения показаний о «преступной» деятельности он подвергался обработке во время нахождения в камере внутренней тюрьмы НКВД. Вместе с ним в камеру был помещен агент, который по заданию Берии применял различного рода провокации, чтобы склонить его к самооговору. Он предлагал Блюхеру признаться в шпионаже в пользу Японии: «…Вы меня послушайте, я вас считаю японским шпионом, тем более, что у вас такой провал. Я вам скажу больше, факт, доказано, что вы шпион. Что вам нужно обязательно пройти камеру Лефортовской тюрьмы? Вы хоть думайте».

Из-за нежелания дать нужные следствию показания Блюхера направили в Лефортовскую тюрьму, там его подвергали жестоким истязаниям при личном участии Берии. Бывший начальник Лефортовской тюрьмы Зимин писал, что он лично видел, как Берия избивал Блюхера, «причем он не только избивал его руками, но с ним приехали какие-то специальные люди с резиновыми дубинками, и они, подбадриваемые Берия, истязали Блюхера, причем он сильно кричал: „Сталин, слышишь ли ты, как меня истязают“. Берия же в свою очередь кричал: говори, как ты продал Восток». Не выдержав издевательств и насилия, Блюхер оговорил себя и заявил о связях с правотроцкистской организацией. В тюрьме он и умер 9 ноября 1938 г.

16 августа 1938 г. Маленков сообщил Сталину о разговоре с Соболевым, который считал, что положение на Дальнем Востоке остается напряженное. Кроме вопросов, связанных с военными делами, он занимался промышленностью, особенно оборонной, железной дорогой и уборкой хлеба. «Серьезным препятствием в уборке хлеба явились большие ливни. В крае проходил призыв на военно-учебный сбор, по которому должны явиться в части несколько десятков тысяч людей. Штаб фронта, не продумав, издал приказ о поголовной явке на сбор, такая непродуманность могла здорово испортить дело, сейчас его выправляем».

Соболев сообщил о тяжелом положении с товарами. По этому поводу он вынужден был написать записку Сталину, т. к. Наркомлегпром, Наркомпищепром и сбытовые базы промышленности «возмутительно относились к снабжению и отгрузке запланированных решением Правительства для Дальнего Востока промышленных и продовольственных товаров»[71].

Для укрепления работы партийной организации ЦК ВКП(б) направил в Хабаровск В. А. Донского. Прибыв на место назначения, Донской 1 октября 1938 г. сообщил Маленкову о том, что через 3 часа после приезда Соболев выехал в г. Ворошилов на партконференцию 1-й армии и находится там уже 4 дня. «Горбач занят операцией в Амурской области и продолжительное время живет в Благовещенске. Руководство краем настолько централизовано, что без Соболева никто и ничего не предпринимает». Все это помешало приехавшим сразу включиться в работу.

Обрисовал он и сложное положение в экономике. Положение характеризовалось следующими данными: зерновых культур убрано 90 %; овощей 21 %; сена 58 % (из убранного много унесено водой). План силоса выполнен на 44 %. На Север отгружена только половина потребного хлеба, и подавляющая часть организации не выполнила плана завоза остальных товаров. Население Камчатки и Сахалина увеличилось, в связи с этим есть опасения, что население глубинных пунктов Севера будет голодать, как и в прошлом году. Плохо с рыбой. Шесть рыбтрестов из десяти не выполнили плана путины.

Донской также констатировал, что в пограничных районах была проведена большая очистительная работа, есть районы, в которых осталось всего 75-100 чел. населения. Партийные организации в этих районах слабые.

По мнению Донского, Соболев сделал довольно странное предложение. Он предложил немедленно обсудить вопрос об организации открытых процессов над двумя контрреволюционными группами, раскрытыми в Амурском и Райчихинском совхозах. Приехавшие отказались обсуждать этот вопрос, а позже пришли к убеждению, что эти процессы могут посеять неуверенность в тылу и в частях, расположенных на фронте. «Суетня вокруг этих двух небольших групп вряд ли принесет пользу».

В крае продолжался созыв краевых и областных совещаний, Соболев «не возражал против предложения прекратить эту говорильню, однако, как выяснилось, при отъезде в Ворошилов указаний об этом не сделал. Очень осложнил обстановку приезд Лебедева, который рассказал всему аппарату известные факты о Соболеве, его жене и о якобы состоявшемся решении ЦК в отношении Соболева, распространил слухи об его аресте».

В это время 20 октября 1938 г. Политбюро для решения ряда задач национальной безопасности и повышения управляемости территориями принимает решение Дальневосточный край разделить на два самостоятельных края: Хабаровский и Приморский.

Была проведена реорганизация погранохраны. 20 марта 1939 г. Дальневосточный округ пограничных и внутренних войск был разделен также на два – Приморский и Хабаровский. Одновременно из состава Хабаровского погранокруга выделились внутренние войска НКВД (железнодорожные, промышленные, конвойные, оперативные).

При этом необходимо отметить, что реорганизации подверглись и вооруженные силы ДВК. Решением Главного военного совета РККА от 31 августа 1938 г. управление Дальневосточного фронта было расформировано. На базе его войск были созданы 1-я и 2-я Отдельные краснознаменные армии, которые напрямую подчинялись Москве. Были приняты и другие меры по укреплению обороноспособности региона и нейтрализации угроз стране. Они оказались своевременными, т. к. существовали реальные предпосылки втягивания СССР в войну как на Западе, так и на Дальнем Востоке.

При проведении реорганизации Соболев был снят с должности. Секретарь оргбюро ЦК ВКП(б) по Хабаровскому краю В. А. Донской 9 ноября 1938 г. сообщил Маленкову, что Горбач получил из Москвы указание произвести обыск в квартире и служебном кабинете Соболева. Донской просил отменить эту операцию, т. к. в квартире, которую занимал Соболев, уже полмесяца жил первый секретарь Хабаровского крайкома. В дополнение он сообщал, что непонятно значение этой операции, т. к. Соболев увез не только свои, но даже и кое-какие казенные вещи. В бывшем служебном кабинете Соболева никаких документов также не обнаружилось. Имелись сведения, что какие-то документы уничтожал помощник Соболева Уланов, уехавший вместе с ним.

Кроме того, Донской посчитал необходимым сообщить о Горбаче. «В связи с тем, что задержалось назначение начальников НКВД в ДВК, Горбач чувствует себя неуверенно. После ареста Ямницкого и Серикова стал нервничать еще больше». Донской считал очень важным ускорить решение по вопросу о назначении начальника УНКВД края. При решении этого вопроса просил учесть мнение о том, что работу Особого отдела во 2-й Отдельной краснознаменной армии целесообразно выделить из подчинения краевого НКВД, создав там самостоятельный аппарат[72].

18 ноября 1938 г. в дополнение к разговору с Маленковым по прямому проводу Донской сообщил, что Соболев своими указаниями об исключениях из партии создал такую обстановку в крае, при которой коммунисты больше думали о своей судьбе, чем об укреплении границы, разоблачении врагов и т. д. Коммунисты не могли в этой обстановке по-настоящему помогать чекистам, в парторганизациях царила неуверенность. В результате органы НКВД очистительную работу вели изолированно, райкомы зачастую не знали об арестах лиц, имевших партбилеты, а в колхозах и деревнях главную роль играли проводившие аресты милиционеры. Благовещенск и вся Амурская область представлялись Донскому одним из вероятных направлений японского удара, и только в интересах врага было создать в этих районах обстановку разброда, «ожидания событий», перенести эти настроения в среду красноармейцев, в гарнизоны, расположенные на границе.

История повторилась. Теперь Донской «сливал компромат» на Соболева. По его мнению, Соболев давал свои установки именно с этих позиций, и Горбач, безусловно, виноват в том, что он ограничивался ролью «беспристрастного наблюдателя». Он был обязан, как коммунист, как чекист, отвечающий за политическую обстановку в крае, вести себя более активно. Он же в лучшем случае только «в душе» сомневался в правильности поведения Соболева. Наиболее опасным является то обстоятельство, что очистку проводил бесконтрольно такой аппарат, который нуждался в особом контроле. Нужно иметь в виду, что работники НКВД подбирались в Амурской области и «воспитывались» в течение ряда лет врагами, сидевшими там на руководящих постах, и именно они проводили операцию.

Донской сделал вывод, что Амурская область не очищена до конца. Там исключали из партии, не объясняли происходящего коммунистам, «а до врагов еще не добрались, как следует». Считал, что нужно будет многое сделать, чтобы действительно включить в эту работу коммунистов. Нельзя мириться с таким положением, когда парторганизации стоят в стороне от работы чекистов. Он назвал «пятой колонной» семьи репрессированных, живущие в городах Амурской области. В Благовещенске, всего в 200–300 м от маньчжурского Сахаляна, жило около 2000 семей репрессированных, тоже встречалось и в других пунктах. «Это большие цифры, если принять во внимание малочисленность края». Донским с Горбачем был намечен ряд мер по очистке Хабаровска, Благовещенска и других городов. Шла работа по укреплению партийными кадрами Амурской области[73].

Для подтверждения своих выводов о Соболеве 30 ноября 1938 г. Донской направил шифртелеграмму Маленкову, в которой сообщал свои наблюдения о связях Соболева с лицами, работающими в других областях. Так, Хворостян, по его словам, очень близкий ему человек. Зарифов и Бабушкин, работающие в первом отделе центра, – люди, с которыми он, по его словам, «связан кровью». Работающий там же Костиков привезен Зарифовым из Горького, и «наш настойчиво просил отпустить его в Хабаровск». Михельсон, раньше работавший начальником в Крыму, а сейчас в НКВоде, его личный друг. Щучкин в свое время рассказывал об аресте некой латышки в Крыму, после того как она сказала, что ей кажется, что Михельсон не то лицо, за которое он себя выдает. Все это Донской «решил сообщить для верности»[74].

В 1939 г. японцами была совершена вооруженная провокация против Монгольской Народной Республики на р. Халхин-Гол. Начало конфликту положили требования Японии о признании реки границей между Маньчжоу-Ди-Го и Монголией. Старая граница проходила в 20–25 км восточнее. Одной из причин такого требования являлось желание японцев обеспечить безопасность строящейся в этом районе железной дороги Халун-Аршан-Ганьчжур.

Еще в 1935 г. начались столкновения на монголо-маньчжурской границе. Начавшиеся переговоры между представителями Монголии и Маньчжоу-Ди-Го о демаркации границы к осени этого года зашли в тупик.

12 марта 1936 г. между СССР и МНР был подписан «Протокол о взаимопомощи», в соответствии с которым с 1937 г. на территории Монголии были развернуты части Красной армии. Это не устраивало японцев. 11 мая 1939 г. отрядом японской кавалерии численностью до 300 чел. была атакована монгольская пограничная застава на высоте Номон-Хан-Бурд-Обо. 22 мая советские войска перешли Халхин-Гол и отбросили японцев к границе. С 22 по 28 мая в районе конфликта сосредоточились значительные силы.

28 мая японские войска, обладая численным превосходством, перешли в наступление, ставя цель окружить противника и отрезать его от переправы на западный берег Халхин-Гола. Советско-монгольские войска отступили, но план окружения сорвался. На следующий день союзнические войска провели контрнаступление, оттеснив японцев на исходные позиции.

2 июля японская группировка вновь перешла в наступление. Войска форсировали р. Халхин-Гол и после ожесточенного боя захватили на ее западном берегу г. Баян-Цаган, находящуюся в 40 км от маньчжурской границы. Вокруг горы развернулись ожесточенные бои. С обеих сторон в них участвовало до 400 танков и бронемашин, более 800 артиллерийских орудий и сотни самолетов. К вечеру 4 июля японские войска удерживали только вершину Баян-Цагана – узкую полоску местности в пять километров длиной и два километра шириной. 5 июля войска противника начали отступление в сторону реки. На склонах г. Баян-Цаган погибло более 10 тыс. японских солдат и офицеров. Были потеряны почти все танки и большая часть артиллерии. Однако японские войска продолжали оставаться на территории Монголии, военное руководство Японии планировало новые наступательные операции. Таким образом, очаг конфликта в районе Халхин-Гола сохранялся.

8 июля японская сторона вновь начала активные боевые действия, предприняв наступление на восточном берегу Халхин-Гола, но 11 июля в результате контратаки советских танков и пехоты японские войска были отброшены на исходные позиции. 23 июля японцы после артиллерийской подготовки вновь начали наступление на правобережный плацдарм советско-монгольских войск. Однако после двухдневных боев, понеся значительные потери, им пришлось отойти на исходные позиции.

Наступление советско-монгольских войск, начавшееся 20 августа, оказалось полной неожиданностью для японского командования. Бронетанковые и механизированные войска Южной и Северной групп советско-монгольских войск к исходу 26 августа соединились, завершив полное окружение 6-й армии противника. После чего началось ее дробление отсекающими ударами и уничтожение по частям. Попытки японского командования провести контратаки и деблокировать окруженную группировку закончились неудачей. К утру 31 августа территория МНР была полностью очищена от японских войск.

4 и 8 сентября японские войска предприняли новые попытки проникновения на территорию Монголии, однако сильными контрударами были отброшены за линию государственной границы. 15 сентября 1939 г. было подписано соглашение между Советским Союзом, МНР и Японией о прекращении военных действий в районе р. Халхин-Гол, которое вступило в силу на следующий день.

Горькое поражение не позволило японцам осуществить на практике создание в конце 30-х гг. XX в. буферного государства на советском Дальнем Востоке. Оно несколько охладило воинственный пыл японских милитаристов и вынудило их проводить более осторожную политику по отношению к СССР. Однако это не означало окончательного отказа Японии от своих планов. Штаб КГВ просил Генеральный штаб императорской армии увеличения в Маньчжурии японских войск путем введения воинской повинности для местного населения и ввода новых частей с островной Японии. Особое внимание обращалось на авиацию, танковые и артиллерийские части, улучшение технического оснащения дислоцирующихся в Маньчжурии соединений.

24 марта 1941 г. состоялась встреча Сталина с министром иностранных дел Японии Ё. Мацуокой, который объяснил причины, по которым он просил его принять. Сообщил, что собирается посетить Германию и Италию. После возвращения из поездки желал еще раз посетить Москву с целью улучшения японо-советских отношений. Сталин ответил, что желание Мацуоки остановиться на обратном пути в Москве будет приветствоваться. Улучшение отношений между СССР и Японией вполне возможно, и если новая встреча необходима, то он готов встретиться еще раз. Мацуока рассказал, что в Японии верховная власть находится в руках императора (Тенно). Однако это не совсем верно, ибо в Японии уже давно коммунизм. Мацуока назвал его моральным коммунизмом. Англосаксонские традиции нанесли ущерб Японии, а промышленный переворот затормозил развитие морального коммунизма. Однако сейчас, продолжал Мацуоко, создалась группа лиц, правда, незначительная, которая стремится распространить свои принципы на все Великое азиатское пространство и которая называет принцип своей политики японским словом «Хаккоицю», что в переводе означает «всемирный мир, основанный на справедливости». Мацуока заявил, что если Сталин понимает, что он хочет сказать, и если у советской стороны будет соответствующее понимание и желание идти вместе, то Япония готова идти рука об руку с Советской Россией.

Касаясь японо-китайской войны, Мацуока отметил, что Япония ведет войну не с китайским народом, а с англосаксами, т. е. с Англией и Америкой. Япония ведет войну с капитализмом и индивидуализмом, а Чан Кайши является слугой англосаксонских капиталистов. Поэтому японо-китайский конфликт нужно рассматривать под этим углом зрения. В связи со сказанным Мацуока просил учесть намерения Японии в Китае. В ответ Сталин сказал, что какова бы ни была идеология в Японии или даже в СССР, это не может помешать практическому сближению двух государств, если имеется взаимное желание обеих сторон[75].

Уже 12 апреля состоялась вторая встреча Сталина с Мацуокой, в ходе которой последний заявил, что за время своего пребывания в СССР хотел заключить пакт о нейтралитете, но без всяких условий в порядке дипломатического блицкрига. Он считал, что подписание такого пакта будет полезным и целесообразным не только для Японии, но и для СССР. Констатировал, что его желание не увенчалось успехом. Он уезжает с сожалением, что пакт не подписан. Мацуока напомнил, что он пригласил Молотова посетить Японию. Личные визиты, а также ответные визиты могут способствовать сближению двух стран, и это могло бы иметь положительный результат для японо-советских отношений.

После этого министр иностранных дел Японии высказался по следующим моментам:

– Япония имеет с Германией союзный договор, однако из этого не вытекает, что Японии нужно связывать силы СССР. Наоборот, если что-нибудь произойдет между СССР и Германией, то Япония предпочтет посредничать между СССР и Германией;

– коренное разрешение отношений между Японией и СССР нужно разрешить под углом зрения больших проблем, имея в виду Азию, весь мир, не ограничиваясь и не увлекаясь мелочами. Если так подходить к коренному разрешению японо-советских отношений, то мелкие вопросы могут быть разрешены с течением времени и мелкими вопросами можно будет даже пожертвовать. Если подойти под углом зрения больших проблем к случаю, когда СССР будет стремиться выйти через Индию к теплым водам Индийского океана, то он считает, что это нужно допустить, и если СССР захочет иметь порт Карачи, то Япония будет закрывать на это глаза. У него сложилось убеждение, что судьбу Азии решают две силы – Япония и СССР;

– для того чтобы освободить Азию, нужно избавиться от англосаксов, а потому перед такой задачей нужно отказаться от мелких вопросов и сотрудничать в больших вопросах;

– Япония ведет борьбу с Китаем, но не с китайским народом, с которым Япония воевать не хочет. Она хочет добиться изгнания из Китая англосаксов. Чан Кайши – агент англо-американского капитала, и ради этого капитала он ведет борьбу с Японией;

– относительно т. н. морального коммунизма Мацуока говорил, что он не согласен с политическим и социальным коммунизмом, но в основном он также придерживается коммунизма и решительно настроен против англосаксонского капитализма. Его предложение заключается в том, чтобы СССР и Япония вместе изгнали влияние англо-американского капитализма из Азии.

Сталин отметил, что СССР считает принципиально допустимым сотрудничество с Японией, Германией и Италией по большим вопросам. Однако пакт четырех еще не назрел, т. к. Гитлер заявил, что не нуждается в военной помощи других государств. Сталин считал, что только в том случае, если дела Германии и Японии пойдут плохо, может встать вопрос о создании этого пакта. Поэтому СССР и ограничивался вопросом пакта о нейтралитете с Японией. Вопрос назрел. 30 лет Россия и Япония смотрят друг на друга как враги. Между Россией и Японией была война. Был заключен мир, но он не принес дружбы.

У Сталина не было возражений против текста пакта, только пункт о Маньчжоу-Ди-Го и МНР вызывал сомнения. Если между Японией и СССР будет существовать пакт, то поле для конфликтов между Монголией и Маньчжоу-Ди-Го останется. Сталин предложил в той или иной форме сказать относительно двух данных стран, т. к. в противном случае получилось бы, что Япония может напасть на МНР, а СССР – на Маньчжоу-Ди-Го. В результате будет война между СССР и Японией.

Мацуока ответил, что предложение советского правительства передал японскому правительству. Так как у Японии с Маньчжоу-Ди-Го не союзные отношения, то Мацуока считал, что лучше о ней и МНР сказать в декларации. Сталин сказал, что все равно где, и заявил, что разногласий по этому вопросу нет. Остаются разногласия относительно протокола о ликвидации концессий.

Против пакта у Мацуоки также никаких возражений не было, кроме редакционных поправок. Что же касается протокола о ликвидации концессий, то он считал, что т. к. в скором времени будут заключены торговый договор и рыболовная конвенция, то создастся хорошая атмосфера для разрешения вопроса о концессиях, а пока что он хотел бы ограничиться передачей Молотову конфиденциального письма и подписать пакт о нейтралитете без протокола.

Сталин заявил, что все беседы, которые вел Мацуока с Молотовым, и его беседа убедили его в том, что в переговорах о пакте нет дипломатической игры и что Япония действительно хочет серьезно и честно улучшить отношения с СССР. В чем он раньше сомневался. Теперь у него эти сомнения исчезли. Сталин сказал, что не хотел бы затруднять положение Мацуоки, который вынужден довести до конца борьбу со своими преемниками в Японии, и готов облегчить его положение, чтобы он, Мацуока, добился здесь дипломатического блицкрига.

Тогда Мацуока заявил, что по концессионным вопросам лучшим и коренным способом его разрешения была бы продажа Японии северной части о. Сахалина, но т. к. советская сторона не принимает этого предложения, то нужно найти иной способ разрешения вопроса о концессиях. Мацуока не мог взять на себя обязательства по ликвидации концессий в 2–3 мес., т. к. ему нужно вернуться в Японию и там работать, чтобы правительство и народ поняли необходимость этого. Он имел инструкцию, где говорилось о продаже Северного Сахалина, но т. к. СССР не соглашался, «то ничего не поделаешь».

Сталин подошел к карте и, указывая на Приморье и его выходы в океан, сказал: «Япония держит в руках все выходы Советского Приморья в океан – пролив Курильский у Южного мыса Камчатки, пролив Лаперуза к югу от Сахалина, пролив Цусимский у Кореи. Теперь Вы хотите взять Северный Сахалин и вовсе закупорить Советский Союз. Вы что, хотите нас задушить? Какая же это дружба?»

В ответ Мацуока сказал, что это было бы нужно для создания нового порядка в Азии. Кроме того, Япония не возражала против того, чтобы СССР вышел через Индию к теплому морю. Ему непонятно, почему СССР, имеющий огромную территорию, не хочет уступить небольшую территорию в таком холодном месте. Это создаст спокойствие в этом районе. Сталин ответил, что это даст спокойствие для Японии, а СССР придется вести войну в Индии. По мнению советского лидера, это не годилось. Сталин считал, что желание японцев взять Северный Сахалин сродни желанию мешать жить Советскому Союзу.

Далее уточнялись поправки, решались различные технические вопросы. В заключение беседы Сталин, Молотов и Мацуока договорились о выделении представителей обеих сторон для уточнения текста пакта и составления совместной декларации относительно МНР и Маньчжоу-Ди-Го и т. п.[76]

13 апреля 1941 г. пакт о нейтралитете между Японией и СССР был подписан. Однако этот шаг необходимо рассматривать как очередной маневр японской дипломатии. В Японии полагали, что в случае агрессии Германии против СССР, несмотря на заключенный договор о нейтралитете, Япония выступит на стороне Германии. Мацуока в беседе с германским послом в Японии Э. Оттом заверил, что в случае конфликта между Германией и Россией Япония нападет на последнюю.

Необходимо отметить, что Япония заблаговременно была информирована о намерении Германии напасть на СССР. Более того, японское военно-политическое руководство ждало этого нападения, связывая его с собственными планами по захвату советских территорий на Дальнем Востоке и в Сибири. Еще 10 июня 1941 г. оно разработало документ под названием «Курс мероприятий по разрешению нынешних проблем», где было зафиксировано, что в ходе предстоящей германо-советской войны, когда складывающаяся обстановка станет выгодной для Японии, против Советского Союза будут применены вооруженные силы. То есть подразумевалось, что политика Японии в отношении советско-германской войны будет носить выжидательный характер. Японские вооруженные силы будут готовы выступить против советского Дальнего Востока в зависимости от успеха действий немецко-фашистских войск на Восточном фронте.

С 25 июня 1941 г. в Японии стали регулярно проводиться заседания координационного комитета и императорской ставки. На них именно Мацуока настаивал на принятии политического решения в пользу немедленного выступления Японии против СССР вслед за Германией. Он считал, что Японии необходимо успеть выступить еще до победы Германии, чтобы не оказаться обделенной. «Если Германия победит и завладеет Советским Союзом, Япония не сможет воспользоваться плодами победы, ничего не сделав для этого». Мацуока полагал также, что не следует опасаться возможного выступления США на стороне СССР в противоборстве с Германией. Он считал, что Соединенные Штаты не захотят помочь России, т. к. они ее ненавидят. Доказывал, что успешные боевые действия японской армии против СССР ускорят окончание японо-китайской войны. Эти действия смогут повлиять на Чан Кайши, подтолкнуть его на заключение мира с Японией[77].

К 25 июня японский Генеральный штаб, осуществляя подготовку нападения на Советский Союз, разработал график практической реализации этого плана, который был утвержден ставкой японского военного командования. Он включал в себя следующие позиции: принятие решения по мобилизации – 28 июня; издание директивы о мобилизации – 5 июля; начало переброски и концентрации войск – 20 июля; начало военных действий – 29 августа; переброску четырех дивизий из Японии – 5 сентября; завершение операции – середина октября. Анализ этого графика свидетельствует о том, что командование японских вооруженных сил, планируя нападение на Советский Союз, рассчитывало, как и германский вермахт, осуществить против СССР «молниеносную» войну, аналогичную немецкому плану «Барбаросса»[78].

Однако недавнее поражение на Халхин-Голе несколько скорректировало планы японского правительства, что сыграло свою роль в отказе Японии от нападения на Советскую Россию в декабре 1941 г., когда войска Германии стояли под Москвой. Это позволило в самые трудные дни обороны столицы перебросить с Дальнего Востока до 20 стрелковых дивизий и несколько танковых соединений, сыгравших важную роль в отпоре врагу. А в дальнейшем Красной армии перейти в контрнаступление.

Из телеграмм итальянского посла в Японии М. Инделли, направленных им 2 июля 1941 г. в МИД Италии, следовало, что министр иностранных дел Японии Мацуока уже вызывал к себе послов Италии и Германии. Им были сделано устное и строго конфиденциальное сообщение в отношении политики японского правительства перед лицом войны, проходящей между Италией и Германией с одной стороны и Советской Россией – с другой. Министр заявил, что Япония готовится соединить свои силы с силами двух союзниц, чтобы активно бороться с коммунистической угрозой, и намерена, наблюдая за развитием ситуации, со всей своей решительностью уничтожить коммунистический режим, который там установлен.

В то же время, сообщал итальянский посол, японское правительство хотело обеспечить себе во французском Индокитае опорные пункты, дающие возможность Японии усилить свой нажим на Великобританию и США. С этой целью «Япония осуществляла постоянную бдительность на Тихом океане, включая юго-западную часть океана, с целью сдерживания этих держав и будет продолжать эти свои усилия, интенсифицируя их там, где это необходимо. Инделли полагал, что японское правительство не замедлит действовать сообразно с целями и духом трехстороннего пакта»[79].

В ходе Второй мировой войны военно-политические верхи милитаристской Японии лелеяли планы создания в пределах советского Дальнего Востока марионеточного образования со столицей в г. Чите. Из сообщения Харбинской резидентуры НКГБ СССР от 15 июля 1941 г. следовало, что штабом КГВ был разработан план создания на советском Дальнем Востоке буферного государства в рамках территории бывшей Дальневосточной республики. С занятием немцами Москвы планировалось сформированные из русских эмигрантов (преимущественно казаков) части ввести на территорию СССР, поднять восстание и независимо от размера захваченной территории провозгласить антисоветскую власть. Временным наместником на Дальнем Востоке планировался атаман Г. М. Семенов[80], который должен был обратиться за помощью к Японии и КГВ. Предполагалось, что японцы должны были ввести войска на Дальний Восток, начав действия против Красной армии. Тем самым японцы избегали объявления войны.

В связи с этими планами русский отдел японской военной миссии (ЯВМ) имел задание выяснить дислокацию советских войск на Дальнем Востоке и подготовить воззвание к русскому населению с призывом к восстанию. В это время 24 июля 1941 г. секретарь Хабаровского крайкома ВКП(б) Г. А. Борков направил И. В. Сталину шифртелеграмму, в которой сообщал о том, что Военному совету Дальневосточного фронта правительством предписано провести большие учебные сборы приписного состава. По его мнению, командование в основном правильно решает эту задачу. Его во всем этом деле смущало то, что военные руководители спешат с вопросами эвакуации семей начальствующего состава. Он указал, что в шифровке Генштаба РККА от 21 июля в пункте 10 сказано: «Семьи начсостава из угрожаемых районов эвакуировать в восточные области СибВО, и в первую очередь семьи начсостава частей, убывших в другие округа».

22 июля на имя начальника УНКВД СССР по Хабаровскому краю поступила шифровка за подписью заместителя наркома внутренних дел СССР комиссара ГБ 3-го ранга В. В. Чернышова, адресованная органам НКВД Хабаровского, Приморского краев, Бурят-Монгольской, Якутской АССР, Читинской и Иркутской областей, в которой приказано вывезти из угрожаемой прифронтовой полосы в тыловые районы семьи работников НКВД и уже 30 июля доложить об исполнении указания.

Борков понимал, что готовиться к эвакуации из прифронтовой зоны некоторых семей, и тем более детей и престарелых, необходимо. Но не ожидал, что так быстро надо от планов перейти к действию. В связи с этим просил Сталина дать указания по этому вопросу. Сталин написал ответ: «Хабаровск. Секретарю крайкома Боркову. Семьи пограничников и комсостава нужно эвакуировать из прифронтовой полосы. Отсутствие такого мероприятия привело к уничтожению членов семей комсостава при внезапном нападении немцев. То же самое может случиться при внезапном нападении японцев»[81].

Ожидая оккупации японскими войсками советского Дальнего Востока, свою выгоду в будущем военном конфликте искали и третьи силы. Из письма резидента НКВД СССР в Чунцине об отношении гоминьдановцев к нападению Германии на Советский Союз и подготовке Японии к войне против СССР от 30 июля 1941 г. следовало, что эту войну с нетерпением ожидал Чан Кайши. По его расчетам, за германским выступлением против СССР последует японское. Это должно было повлечь за собой общее ослабление СССР и Японии. Отсюда – неизбежный вывод японских войск из Китая и в перспективе почетный для Китая мир.

Выступление Японии против СССР способствовало разрешению и внутреннего вопроса в Китае – т. н. коммунистической проблемы. Ибо, как заявляли гоминьдановцы, войска КПК обязаны были защищать свое пролетарское государство, т. е. СССР. С этой целью, развивая боевые действия в северном направлении, КПК вынуждена будет покинуть занимаемый ею пограничный район Шеньси – Ганьсу – Нинся и уйти в Маньчжурию.

Борьба СССР против фашистских захватчиков расценивалась этой же реакционной частью правительства как положительный фактор для Китая еще и потому, что она позволяла разрешить в свою пользу т. н. синьцзянский вопрос и проблему Внешней Монголии. Чан Кайши на заседании узкого круга военных руководителей 23 июля заявил, что Япония выступит против СССР в течение ближайшего месяца. Однако его прогноз не оправдался. Поэтому ожидаемого и желаемого для правительства Гоминьдана ослабления позиций Советского Союза в этом регионе на тот период не произошло.

Информация советской внешней разведки содержала важные сведения и о серьезных внутриполитических противоречиях, касающихся проблем территориального устройства Китая, а также об экспансионистских устремлениях гоминьдановцев в отношении территории Монгольской Народной Республики. По мнению руководства Гоминьдана, «прибрать к рукам МНР можно будет только лишь после серьезного ослабления конкурента в лице Японии и гаранта территориальной целостности Монголии – Советского Союза»[82].

За разворачивающимся конфликтом между СССР и Японией внимательно следили ее партнеры по оси – Германия и Италия. Видимо, эта тройка, полагая победу на Востоке делом решенным, заранее подготавливала позиции для будущего раздела Советского Союза.

После краха попыток компромисса и нажима на Англию и Америку Япония развязала войну на Тихом океане[83], решив во избежание одновременной войны на две стороны сохранить в силе советско-японский пакт о нейтралитете от 13 апреля 1941 г.

29 января 1943 г. посол Японии в Берлине X. Осима просил МИД Японии усилить работу по сбору разведывательной информации по Великобритании, США и Советскому Союзу и командировать соответствующих работников в эти страны. Сообщал, что представительство Японии в Турции вело такую же работу и добилось значительных успехов в отношении Ближнего и Среднего Востока, а также Индии. Считал целесообразным активизировать эту работу по Англии, Северной Африке и СССР. С этой целью предлагал дешифровывать шифртелеграммы противника.

Осима, скорее всего, не мог и предположить, что сама японская шифрованная переписка почти полностью контролировалась советской дешифровальной службой, в т. ч. непосредственно и его собственная. Это позволяло советским спецслужбам получать важные сведения политического, военного и экономического характера. Наиболее ценными они были на линиях связи Токио-Берлин, Токио-Рим и Токио-Москва. Эти материалы позволяли органам госбезопасности отслеживать угрозы японского нападения на СССР, успешно вести борьбу с японской агентурой, своевременно предупреждать диверсионно-террористические акции, которые предпринимались японской стороной на ж.-д. и оборонных сооружениях в Приморье, Забайкалье и Сибири. Эта информация позволяла своевременно принимать решения, связанные с переброской частей Красной армии с Дальнего Востока на советско-германский фронт.

Согласно дешифрованной телеграмме от 12 февраля 1943 г. того же Осимы в МИД Японии, стало известно о его предстоящей встрече с министром иностранных дел Германии И. Риббентропом для обсуждения позиции Японии в отношении СССР. По мнению Осимы, было очевидно, что Германия желает, чтобы Япония вступила в войну против СССР. Положение на Восточном фронте для Германии продолжало ухудшаться, поэтому естественно, что этот вопрос станет предметом обсуждения и во время предстоящей встречи. Осима полагал, что он должен быть решен Японией самостоятельно в зависимости от обстановки в Восточной Азии и от государственной мощи империи. Посол считал необходимым дать германской стороне объяснение, которое бы сделало для Германии достаточно ясной позицию Японии. В связи с этим он просил телеграфировать МИД Японии ответ по этому вопросу.

Уточнение темы дальнейшего взаимодействия Германии и Японии было связано с победами Красной армии на Восточном фронте в зимней кампании 1942/1943 г., которые нарушили планы правящих кругов Страны восходящего солнца в отношении Советского Союза, вынудили их вновь отложить реализацию военных действий против него. Однако это не было еще окончательным отказом от перспективы войны. Идея нападения на Россию по-прежнему оставалась неотъемлемой частью государственной политики Японии.

Разработанный японским Генеральным штабом в 1942 г. план агрессии против СССР продолжал сохраняться и в 1943 г. В нем ставились задачи захвата огромной части территории. Впоследствии бывший командующий КГВ генерал О. Ямада признавал, что первой и основной задачей этой группировки в 1943 г. оставалась быстрая оккупация Приморского края СССР. В соответствии с этими планами японские правящие круги продолжали держать это объединение наготове, чтобы при благоприятной обстановке вторгнуться в пределы советской территории. Для осуществления этой цели были сконцентрированы 30 пехотных дивизий, 2 танковые и 4 авиационные.

Тем временем просьба посла Х. Осимы была услышана. Согласно дешифрованной телеграмме Генерального штаба японской армии от 19 февраля 1943 г., направленной японским военным атташе в Стокгольм, Хельсинки и Стамбул, предлагалось активизировать сбор информации относительно дислокации стратегических сил советских войск на советско-германском фронте, Дальнем Востоке и на турецко-иранской границе.

Высказывалась просьба сообщить не позднее марта сведения относительно расположения Советской армии по нижеследующим пунктам: число стратегических единиц на советско-германском фронте; номера этих соединений, дислокация и номера частей, входящих в их состав; фамилии командующих; в отношении авиации сообщить тип самолетов в авиадивизии; какие соединения советских войск находятся на турецко-иранской границе, их расположение и номера. Те же сведения предлагалось доложить и в отношении Дальнего Востока.

Министр иностранных дел Японии М. Тани[84] 24 февраля 1943 г. сообщил своему послу в Берлине о политике Японии в отношении СССР. «Понимая, что Германия желает, чтобы Япония начала войну против Советского Союза, императорское правительство твердо придерживается другой линии в своей политике в отношении советского правительства, той, которая была изложена послу ранее». Тани просил принять это к сведению при встрече с рейхсканцлером А. Гитлером и министром иностранных дел И. Риббентропом и дать им детальные объяснения.

6 марта 1943 г. посол Японии X. Осима, следуя указанию правительства, заявил МИД Германии, что его государство не имеет возможности вступить в войну против СССР, хотя «никогда не может игнорировать русского вопроса». Отказ от немедленного вступления в войну против Советского Союза объяснялся опасностью расчленения японских сил. На замечание И. Риббентропа, что «отказ Японии принять участие в войне усилил тяжесть, которую несет Германия», посол ответил, что «Япония в течение продолжительного времени имела намерение бросить свои силы против России, однако пока она еще недостаточно сильна, чтобы пойти на такой шаг…»[85].

9 марта 1943 г. НКВД СССР направил в ГКО и НКВД СССР телеграмму японского посла в Турции от 16 февраля 1943 г., посланную в МИД Японии, а в копиях – японским послам в Берлине, Риме, Виши и Мадриде. Ее содержание было расшифровано англичанами 21 февраля 1943 г. и получено органами госбезопасности из Лондона агентурным путем. В документе было изложено мнение относительно того, как англичане расценивали существующую обстановку и какими конкретно могли быть их планы дальнейшего ведения войны. Оно основывалось на данных, полученных из разговора с турецким министром иностранных дел[86] по поводу конференции в Адане, во время которого тот особо подчеркивал теорию У. Черчилля о неизбежности краха Германии и необходимости в связи с этим принятия соответствующих мер для воспрепятствования большевизации Европы.

Все это посол дополнил своими собственными соображениями. Он считал, что английские цели основаны прежде всего на надежде, что Германия и Россия в процессе войны сильно ослабнут и погибнут. Исходя из этих соображений Англия и строила свою основную политику.

Признавая, что германское весеннее наступление будет серьезным, англичане были уверены, что оно не решит судьбу русских армий, во всяком случае в течение 1943 г. Таким образом, «они будут наблюдать за ним, предпринимая одновременно меры предосторожности, для предотвращения заключения сепаратного мира между Германией и Россией». Если советские армии окажутся в критическом положении, «англичане сделают все возможное, чтобы помешать Германии одержать победу. В частности, они усилят свои наступательные операции в Северной Африке и на других фронтах и сделают вид, что собираются вторгнуться в Европу». Если дело плохо обернется для германских армий, то «нельзя отрицать тот факт, что Англия поторопится заключить мир с Германией, чтобы таким образом предупредить опасность большевизации Европы».

Во время переговоров в Адане Черчилль сказал Н. Менеменжиоглу, что собирается создать центральный европейский блок в составе Польши, Чехословакии и Венгрии, который при поддержке Англии и Америки будет препятствовать распространению советского влияния на Запад. Особое внимание уделялось роли Турции, которая должна была стать связующим звеном в послевоенном устройстве Европы. Англия намеревалась ее вооружить и превратить в английский аванпост, чтобы помешать распространению советского влияния на Балканы и Ближний Восток.

Вышеизложенное, подчеркивал японский посол, может служить указанием на один аспект подлинных намерений англичан. Английская позиция в отношении России становится все более холодной по мере улучшения перспектив для России, и в этих обстоятельствах Англия начинает сокращать поставки в Россию. Англо-советские отношения становятся более деликатными, особенно после конференции в Адане. Повседневной задачей макиавеллевской политики[87] Черчилля являлось натравливание стран на борьбу до полного истощения друг друга.

Японский посол высказывал предположение, что «Америка станет координировать свою политику с Англией. Основное ее внимание будет сконцентрировано на войне в Азии. Можно было предполагать, что между ними будет достигнуто взаимное понимание и после восстановления мира в Европе Англия бросит все свои силы против Японии. Отсюда доминирующее положение в Азии и Австралии после войны будет признано за Америкой».

В отношении Турции заслуживающим внимания обстоятельством являлось то, что путем оказания ей помощи Черчилль сумел добиться ее подчинения своему влиянию. В этом плане он воспользовался географическим положением и антирусскими настроениями для того, чтобы использовать ее после войны как мощный фактор против большевизма, резюмировал японский посол в Турции.

10 марта 1943 г. резидентура НКВД СССР информировала, что, по сведениям источника из Госдепартамента США, Германия настаивает, чтобы Япония напала на СССР. Она пытается доказать японцам, что ее поражение будет неизбежным поражением и для Японии. В ответ на это Япония предложила Германии искать возможности для заключения мира с СССР. Руководящий состав Госдепа не сомневался в том, что Германия потерпит поражение, и выражал беспокойство, что настоящим победителем станет СССР, в результате чего в некоторых странах – в Польше, на Балканах, в Чехословакии и Германии – может быть установлен советский режим.

Давление Германии на Японию было безрезультатным. Нападение на СССР японское правительство ставило в зависимость от обстановки на советско-германском фронте. Крупные поражения Германии и ее союзников пошатнули веру в силу вермахта. Японский посол Х. Осима в беседе с И. Риббентропом заявил: «Если Германия когда-нибудь ослабнет, Япония в самый короткий срок окажется перед всемирной коалицией». В марте 1943 г. была послана в Берлин специальная миссия «для изучения способности Германии к сопротивлению»[88].

Стратегическое положение Японии становилось неустойчивым. Ее армия и флот были рассредоточены на огромных пространствах Азии и Тихого океана. Коммуникации растянулись и подвергались ударам авиации и кораблей противника. Оборона захваченных территорий и коммуникаций требовала все больших сил. Япония утрачивала возможности для наступательных действий и переходила к оборонительной стратегии. Последующие победы Красной армии вынудили японское правительство и военное командование признать, что их замыслам, вероятно, не суждено осуществиться.

28 апреля 1943 г. на заседании высшего совета по руководству войной, проходившем с участием членов японского правительства, после острых дебатов по докладу министра иностранных дел М. Сигэмицу было решено разъяснить германскому руководству, что «немедленное вступление в войну против СССР невозможно». Более того, согласно дешифрованной телеграмме министра иностранных дел Японии М. Сигэмицу японскому послу в Москве от 28 июня 1943 г., японское правительство в это время стремилось поддержать нормальные отношения между Японией и СССР, побудить Советский Союз строго придерживаться пакта о нейтралитете. В этих целях японское правительство хотело разрешить ряд спорных вопросов между странами. В частности, на определенных условиях компенсации передать советской стороне нефтяные и каменноугольные концессии на Северном Сахалине. Министр просил принять меры к тому, чтобы эти переговоры не вызвали охлаждения между Японией и Германией.

Неудачи Германии на международной арене, а также поражения японских вооруженных сил на Тихом океане самым непосредственным образом сказались на внешнеполитическом курсе Японии. Деятельность японского правительства в области международных отношений была направлена на реализацию решений императорской конференции от 30 сентября 1943 г., которые предусматривали: вести решительную вооруженную борьбу с Соединенными Штатами и Великобританией, продолжать всесторонние союзнические отношения с Германией, но вместе с тем обеспечить поворот к лучшему в японо-советских отношениях и, улучив удобный момент, оказать содействие в заключении мира между Германией и СССР[89].

7 ноября 1943 г. закордонный агент НКГБ СССР сообщил о позиции различных японских милитаристских кругов по вопросу нападения Японии на СССР. По его информации, между армией и флотом Японии по-прежнему существуют разногласия в этом вопросе. Представители флота против немедленной войны с СССР, считая, что Япония должна сосредоточить все свои силы на борьбе с морскими державами – Америкой и Англией и защищать захваченные ею южные районы. Война против СССР создаст для Японии нового мощного врага и потребует огромных средств и жертв, непосильных для нее.

Армия настаивала на войне против СССР, считая, что позже это мероприятие может стать провальным. Япония должна начать превентивную войну, захватив в первую очередь Владивосток и районы Приморья. Нанося удар первой, Япония имеет шансы легко и быстро овладеть этими районами, т. к. Советский Союз занят тяжелой борьбой с Германией. Между тем отмечалось, что после поражения немцев под Сталинградом такие взгляды начали быстро терять свое значение и сейчас группа в армии, которая возглавлялась генералом Т. Ямаситой и которая являлась их носителем, стала более спокойной и менее опасной.

За спиной флота стоял мощный концерн «Мицубиси», располагавший судостроительной промышленностью и заинтересованный в океанских вопросах. Армию поддерживал концерн «Мицуи». Занимаясь промышленной, финансовой и коммерческой деятельностью, «Мицуи» стремился захватить источники сырья и рынки сбыта в Маньчжурии, Сибири, Китае и Таи. «Мицубиси» имел приоритет перед «Мицуи» и значительно сильнее последнего, т. к. пользовался доверием императорского двора и являлся влиятельным фактором в политике Японии.

Премьер-министр Х. Тодзио и командующий КГВ генерал Ё. Умэдзу представляли ту группу армии, которая вследствие поражения немцев на Восточном фронте изменила свою позицию в отношении СССР и предпочитала воевать против Америки и Англии. Победы Красной армии на советско-германском фронте и наличие мощной группировки советских войск на Дальнем Востоке отрезвляюще действовали на японские правящие круги. Правительство Японии вынуждено было занять выжидательную позицию.

В результате побед Красной армии и продвижения ее на Запад союзники фашистской Германии по агрессивному блоку, так же как и сама Германия, начали лихорадочно искать пути, чтобы договориться с США и Англией о заключении сепаратного мира. Однако эти попытки не привели к каким-либо результатам, поскольку они предпринимались за спиной Советского Союза – страны, наиболее заинтересованной в окончании войны путем полной и безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии и выхода ее союзников из войны[90].

8 февраля 1945 г. министр иностранных дел Японии М. Сигэмицу просил выяснить посла Японии в Москве о позиции СССР по отношению к Японии по окончании конференции трех союзных держав (СССР, США, Великобритании). Посол должен был встретиться с В. М. Молотовым и подробно осведомиться у него о содержании работы конференции, особенно относительно позиции СССР по отношению к Японии, а в дальнейшем зондировать позицию по продлению заключенного пакта о нейтралитете.

Резидентура НКГБ СССР 11 апреля 1945 г. сообщила высказывания американских представителей в Австралии о денонсации пакта о нейтралитете. Американцы заявляли, что в Японии существует группа, которая считает, что необходимо напасть на Советский Союз, используя преимущество нападающей стороны. В этом случае «японцы могут даже покинуть свои острова и основным центром сопротивления сделать Маньчжурию и Корею». Другая группа считала, что «по соображениям национального престижа Япония ни в коем случае не должна покидать свои острова. Продолжая войну с Англией и Америкой, Япония должна пойти на далеко идущие уступки по отношению к СССР». Таким образом, информация, полученная ранее нашей разведкой, подтверждалась.

По сообщению резидента НКГБ СССР от 5 мая 1945 г., после падения Берлина и сообщения о смерти А. Гитлера население Японии считало Гитлера и Германию виновниками вовлечения Японии в войну и в связи с этим выражало открытую неприязнь и враждебность к местным немцам. «Ходят слухи о скором начале военных действий против Японии со стороны СССР».

Со второй половины апреля японцы интенсивно производили замену войск на фронте в провинциях Шэньси и Хэнань. Все кадровые и лучшие части отправлялись в Маньчжурию, чтобы противопоставить их концентрации войск со стороны СССР. На смену японским войскам на фронт этих двух провинций пришли части китайского марионеточного правительства и японские части, укомплектованные старшими возрастами, а также разные тыловые части.

После окончания Великой Отечественной войны американцы и англичане согласно предварительным договоренностям стремились скорее втянуть СССР в войну с Японией. 15 мая 1945 г. в телеграмме английскому послу в Вашингтоне У. Черчилль писал: «Мы желаем, чтобы Советский Союз вступил в войну против Японии как можно быстрее. Принимая во внимание его собственные крупные интересы на Дальнем Востоке, нет необходимости упрашивать Советский Союз вступить в войну или платить ему за это уступками, наносящими ущерб царству свободы и справедливости в Центральной Европе и на Балканах»[91].

В письме английского посла в Вашингтоне в МИД Великобритании 29 мая 1945 г. сообщалось о политике США в отношении Японии. По настоянию Грю[92] сэру Д. Сансому[93]для его личной информации был показан в Государственном департаменте проект документа, в котором излагалась политика правительства США в отношении Японии. Во введении к нему говорилось, что задачи американцев следующие: безоговорочная капитуляция Японии; реализация территориальных договоренностей, предусмотренных Каирской декларацией[94]; предотвращение дальнейшей агрессии со стороны Японии; подготовка к созданию японского правительства.

Для реализации этих целей предусматривалось: осуществление верховным союзным командованием полной власти в области внешней и внутренней политики; отмена конституционных полномочий императора; ревизия законодательства; роспуск всех политических партий; объявление о свободе вероисповедания; учреждение новой системы общественной информации; установление контроля над образованием и гражданскими судами. Предполагалось все это осуществить в три периода: в период существования строгой военной администрации; в период строгого надзора, во время которого некоторые ограничения могут быть ослаблены, и в период, когда можно ставить вопрос в отношении нового вступления Японии в ООН[95]. В документе также утверждалось, что программа восстановления деятельности промышленности не будет преследовать цель повышения жизненного уровня «без учета» такового в других частях Азии, что было сделано из уважения к Китаю[96].

18 мая 1945 г. резидентура НКГБ СССР в Токио сообщила, что после капитуляции Германии среди японцев стали вестись разговоры о том, что кабинет премьера К. Судзуки[97] отдален от народа и утаивает подробности своей деятельности. В руководящих и военных кругах Японии обострились разногласия в вопросе продолжения войны. Сторонники ее продолжения рассчитывали на возможность раздора между англо-американцами и Советским Союзом.

С крахом оси Берлин – Рим – Токио ожидалось расширение войны на Тихом океане и усиление политического нажима на Японию со стороны Англии и Чунцина[98]. Однако решающее значение японцами придавалось позиции Советского Союза, который, по их мнению, усиленно обрабатывается Америкой и Англией.

В результате панических настроений японцев после полного уничтожения промышленных районов Кавасаки, Камата, Оомори и других при воздушном налете в ночь на 16 апреля росло убеждение в бессмысленности их работы. Это выражалось в невыходе их на работу в ночную смену на предприятиях Токио и прилегающих районов. Мобилизованные на производство учащиеся также саботировали работу[99].

2 июня 1945 г. НКГБ СССР сообщил о выводе японских войск из Южного Китая на север страны. Отмечалось, что из г. Ханькоу, Лочжоу и Хэньяна японцами отправлялись на север эшелоны с войсками и различными грузами. От г. Наньина в провинции Гуйчжоу войска были отведены во французский Индокитай. От г. Фучжоу отступление войск велось на север и т. д. Активные операции в провинции Хэнань велись главным образом с целью защиты Пекин-Ханькоуской ж. д., используемой для эвакуации на север. Японская авиация никакой активности не проявляла, чтобы замаскировать поспешный уход японских войск из Южного Китая на север. При этом китайцы подняли большой шум о доблести своей армии, которая якобы перешла в контрнаступление[100].

5 июня 1945 г. НКГБ сообщил о попытках Ватикана помочь Японии заключить сепаратный мир с Западом. Было установлено, что папа римский Пий XII принял японского посла по особым поручениям К. Хараду в присутствии кардинала Ф. Бьонди[101], Константини и бывших нунциев[102] в Токио и Китае. При встрече он сказал, что Япония должна заключить мир с союзниками и что Ватикан окажет все свое влияние, чтобы принести пользу «благородному японскому народу». Ватикан был заинтересован в том, чтобы Япония не была разгромлена, т. к. эта страна была «склонна к католицизму». Так, адмирал И. Ямамото[103] был воспитанником маристов и иезуитов, которые в значительном числе проживали в Токио. Папа понимал, что разгром Японии ослабит союзников и развяжет руки России на Дальнем Востоке. Этого ему «явно не хотелось»[104].

Советской разведкой был добыт меморандум вице-министра иностранных дел Великобритании О. Г. Сарджента от 11 июля 1945 г. с анализом международной обстановки в связи с окончанием войны в Европе и продолжением военных действий на Дальнем Востоке. Согласно документу, окончание войны в Европе ставит Великобританию перед тремя основными проблемами: военная оккупация советскими войсками значительной части Восточной Европы, экономическое восстановление Европы и управление Германией. Констатировалось, что контроль над Европой в значительной степени сосредоточен в руках СССР и США и никто из них не будет придавать большого значения британским интересам.

Сарджент считал, что Великобритания заинтересована в том, чтобы принцип сотрудничества между тремя великими державами был принят как базис. Полагал, что его стране, фактически второстепенной державе, важно увеличить свое влияние не только в области дипломатии, но также в экономике и военном отношении. Этого лучше всего можно было добиться путем «привлечения к сотрудничеству с Великобританией Франции и более мелкие западноевропейские государства, а также, несомненно, и доминионы. Но и в этом случае сотрудничество с Советским Союзом и даже с США не будет легким делом».

Вице-министр иностранных дел полагал, что Великобритании в отношении СССР следует попытаться установить самим, каковы его планы, и определить тактику, которую Сталин время от времени намерен применять для их осуществления. Советская Россия опасается международной коалиции либеральных государств и возрождения Германии как либеральной державы, ибо Сталин знает, что именно материальная сила и богатство этих государств, объединенные с верой в их собственную философию жизни, действительно выиграли войну. «Он, возможно, в большей степени, чем мы и американцы, убежден в способности Германии восстановить сперва свою экономическую, затем политическую и, наконец, военную силу в Европе. Сталин, однако, не обязательно предполагает закрепить свое положение путем завоеваний территорий, как этого хотел Гитлер. Он вполне может предпочесть приобрести их посредством того, что может быть названо идеологическим жизненным пространством в тех странах, которые он считает стратегически важными». Если он в конечном счете убедится в том, что опасность коалиции либеральных стран не осуществится, он может до некоторой степени ослабить меры, используемые для защиты безопасности своего режима, или, скорее всего, изменить их характер таким образом, что они будут применяться только по отношению к Германии. «В противоположность Гитлеру, Сталин не руководствуется мотивом мести для достижения своих целей».

Сарджент считал, что хотя в экономическом плане Великобритания с течением времени станет сильнее, однако в военном отношении ослабнет. «Исходя из этого, нам следует в ближайшем будущем занять твердую линию, если мы не хотим, чтобы положение складывалось нам во вред. На практике это означало, что мы должны сохранить свои интересы в Финляндии, Польше, Чехословакии, Австрии, Югославии и Болгарии, если даже нам придется неохотно согласиться на превосходство России в Румынии и Венгрии». По его мнению, следовало бросить вызов России в этих шести странах, вместо того чтобы ждать, когда Россия станет угрожать в дальнейшем на западе и юге в Германии, Италии и Турции. Предполагалось, что это случится, если Сталин одержит верх в этих странах, которые он в настоящее время контролирует путем сочетания политической силы с военным давлением.

Сарджент полагал, что надо было быть готовым к тому, что советское правительство приложит все усилия, чтобы создать будущие политические институты Германии с целью добиться доминирующего положения в этой стране. Это может привести к борьбе за господство, в которой Великобритания будет иметь полную поддержку со стороны США. Важно заручиться поддержкой американцев при решении принципиальных вопросов и проявляя сдержанность в вопросах непринципиального характера. Дипломатическое вмешательство во внутренние дела других стран не должно мотивироваться чувством личной вражды или стремлением оказать поддержку отдельным лицам в данном государстве. При этом такие общие интересы экономического характера, как, например, вопрос о разработке нефтяных источников в Иране, не будут относиться к числу проблем, при разрешении которых можно рассчитывать на большую поддержку со стороны США.

«Мы должны иметь свою собственную политику и должны пытаться убедить США сделать эту политику их собственной. Это не должно быть слишком трудным. Справедливо, что США могут колебаться время от времени, когда их попросят применить свой вес в Европе, и могут избрать более сговорчивую и менее трудную роль посредника в любых переговорах между Великобританией и Россией, даже угрожая тем, что только при таких условиях они согласятся сделать их необходимый вклад в области экономики. Но с каким бы подозрением ни отнеслись американцы к тому, что их европейская политика будет продиктована им Великобританией, факт остается фактом, что их основной взгляд и реакция на европейские проблемы являются теми же самыми, что и наши, если даже проявления специфически американских интересов могут иногда затруднить ситуацию».

Сарджент полагал, что, несмотря на участие Великобритании в войне на Дальнем Востоке и на заявления относительно интересов в этом регионе и в особенности в Китае, члены правительства склонны к апатии в данном вопросе и к недооценке значения Дальнего Востока в будущей политике. США на Дальнем Востоке склонны быть более агрессивными и менее уступчивыми, чем в Европе. При США советское правительство должно будет беспокоиться о своей безопасности на Дальнем Востоке в меньшей степени, чем в Европе. Однако все это в конечном счете будет зависеть от того положения, в котором окажутся Япония и Китай после войны. Вице-министр иностранных дел считал неизбежным, что США и Советский Союз в конце концов начнут борьбу за Китай, если только последний через некоторое время не добьется такой степени национального единства, которая позволит ему развивать свои потенциальные резервы рабочей силы и экономические ресурсы для защиты национальной независимости. «Если указанная борьба возникнет, то представляется почти неизбежным, что рано или поздно одна из этих стран обратится за помощью к Японии»[105].

МИД Великобритании 17 июля 1945 г. изложил своему послу в Вашингтоне свою позицию по вопросу контроля союзников над Японией после ее капитуляции. Считалось, что военная оккупация Японии будет необходимым результатом военных операций, которые нужно провести, чтобы нанести ей поражение. Дальнейшая полная и длительная оккупация создаст напряжение как в людских, так и в материальных ресурсах. Перед лицом гордой и упрямой расы иностранная военная администрация, возможно, будет нуждаться в поддержке армии. Если такое средство является единственным для того, чтобы сделать Японию на неопределенный период времени безвредной, то это, безусловно, нужно взвалить на себя. После поражения Япония будет лишена своих заморских территорий и окажется в положении аналогичном тому, в котором она находилась в 1868 г. В военном отношении она будет бессильной, а в финансовом положении слабой. Значительная часть ее промышленного оборудования будет уничтожена. Ее существование будет зависеть от возобновления международной торговли.

Если между основными державами, включая Россию, будет заключено соглашение, то необходимо будет побудить Японию к тому, чтобы она сама подвергла свою конституцию таким реформам, которые оправдали бы уверенность в ее будущем хорошем поведении. Предполагалось рассмотреть вопрос о том, какое место в мировой экономике займет Япония после ее поражения; в каком размере будет использована производительная способность Японии для обеспечения нужд, например, Юго-Восточной Азии в потребительских товарах; и какие могут быть вероятные экономические и политические права и особенно реакция на проекты политического перевоспитания японского народа и на перспективу либерализации японской политики в случае, если значительная часть городского населения страны будет безработной и не обеспеченной в достаточной мере питанием.

Введение необходимого контроля могло быть осуществлено: путем военной оккупации не всей страны, а лишь некоторых важных пунктов, которые можно легко удержать; путем присутствия в портах союзных военных комитетов и путем организации время от времени демонстративных массовых полетов авиации. МИД Великобритании просил своего посла в Вашингтоне переговорить о вышеизложенном с Госдепартаментом, подчеркнув, что «это является предварительной проработкой вопроса, и не является окончательным заключением правительства»[106].

Появившиеся в печати сообщения о срочном возвращении Г. Трумэна в США после Потсдамской конференции (17 июля – 2 августа 1945 г.) во изменение его намерений посетить Англию и другие европейские государства расценили как признак вероятности капитуляции Японии в ближайшие два месяца. Идея капитуляции Японии без участия СССР была привлекательна как наиболее реакционным фигурам типа Дж. Гувера[107], Дж. Гибсона[108] и других, так и правящей верхушке демократической партии и поддерживающим ее финансовым группировкам. Сторонники Гувера доказывали, что неучастие СССР в войне позволит Японии сдать Маньчжурию и Корею – Англии и США и воспрепятствует, таким образом, вступлению туда советских войск, лишив Советский Союз выгодных политических позиций при разрешении азиатских вопросов. При этом считалось, что таким образом Китай будет спасен от коммунизма, Корея станет подмандатной территорией США, а Маньчжурия попадет под власть Чунцина и тем самым сильнее укрепит его режим. Англичане всеми силами старались «повлиять на американцев идти по пути сговора с Японией по ее капитуляции».

Объединенный комитет начальников штабов в своем документе от 27 июня, составленном для американского президента к Берлинской конференции, исходил из того, что окончательное поражение Японии будет достигнуто к 15 ноября 1945 г. В нем особо подчеркивалась необходимость «предпринять все возможные попытки поощрить Россию вступить в войну». Затем Объединенный штаб[109] предусмотрел окончание войны 1 августа 1945 г. Позже эта дата была изменена на 1 ноября 1945 г.

Руководство Китая справедливо полагало, что США и Англия не заинтересованы в полном китайско-советском согласии. По их мнению, они хотели втянуть Советский Союз в войну с Японией с тем, чтобы отвлечь его внимание от Европы. Китай постарался установить прочный мир с Советским Союзом, взяв инициативу в свои руки, чтобы в дальнейшем стать независимым. «Когда китайско-советский союз против Японии увенчается успехом, тогда в будущем неизбежен конфликт между СССР и союзниками (Америка и Англия) в Европе и на Балканах. В этом случае Китай станет посредником между ними более влиятельным, следовательно, и больше выиграет в свою пользу».

Чан Кайши рекомендовал китайской делегации подписать договор с СССР о взаимной помощи в войне против Японии, признать от имени Китая независимость Монголии. Договор о дружбе и союзе между СССР и Китаем был подписан несколько позже, 14 августа 1945 г. Одновременно были подписаны соглашения о совместной эксплуатации Китайско-Чанчуньской железной дороги (КЧЖД), о совместном использовании в качестве военно-морской базы Порт-Артура (Люйшунь), об объявлении свободным портом г. Дальнего (Далянь) и выделении части пристаней, складов для передачи СССР в аренду; об отношениях между советским главнокомандующим и китайской администрацией после вступления советских войск на территорию трех северо-восточных провинций Китая в связи с совместной войной против Японии. Советское правительство вновь подтвердило суверенитет Китая над провинциями Дунбэй (историческое наименование Маньчжурии).

По сообщению разведки НКГБ от 28 июля 1945 г., стало известно о подготовке японцев к военным действиям на территории Маньчжурии. Там шла большая концентрация их войск, часть которых была переброшена из Северного Китая. По дорогам, ведущим к монгольской границе, наблюдались интенсивные передвижения кавалерийских частей. Это было связано с предполагаемой высадкой англо-американских войск на континент. Бывший начальник 3-го отдела Информационно-разведывательного управления КГВ (ИРУ) полковник М. Маэда был послан в г. Мукден формировать новый полк. Шла мобилизация японцев в армию[110].

6 августа 1945 г. американцами была сброшена атомная бомба на г. Хиросиму, через три дня они сбросили еще одну бомбу на г. Нагасаки. Позже в статье японской газеты «Майничи» от 29 августа 1945 г. были описаны последствия применения американцами этих бомб. В Хиросиме люди, животные и все живое были убиты или ранены в радиусе 5 км от места разрыва бомбы. По данным на 22 августа, количество убитых более 60 тыс. чел. Количество пострадавших составляло приблизительно свыше 120 тыс. Эта цифра возрастала, по мере того как увеличивалось количество умерших.

В Нагасаки на огромной площади, простирающейся от одноименной станции и северной части горы Инаса до улиц города, нельзя было найти следов домов. Фактически не осталось ни одного нетронутого дома. Количество убитых составляло 15 тыс., раненых – свыше 20 тыс. и других пострадавших от бомбы – 90 тыс. чел. Подчеркивалось, что ничто живое не в состоянии существовать в этом районе в течение 70 лет.

США были крайне заинтересованы в кратчайший срок закончить войну. С этой целью они продолжали добиваться помощи в этом вопросе СССР. Верное своему союзническому долгу 8 августа 1945 г. советское правительство заявило о вступлении в войну с Японией. «Требование трех держав – Соединенных Штатов Америки, Великобритании и Китая – от 26 июля сего года о безоговорочной капитуляции японских вооруженных сил было отклонено Японией. Тем самым предложение японского правительства Советскому Союзу о посредничестве в войне на Дальнем Востоке теряет всякую почву.

Учитывая отказ Японии капитулировать, союзники обратились с предложением включиться в войну против японской агрессии и тем сократить сроки окончания войны, сократить количество жертв и содействовать скорейшему восстановлению всеобщего мира.

Верное своему союзничеству долгу, Советское правительство приняло предложение союзников и присоединилось к заявлению союзных держав от 26 июля сего года.

Советское правительство считает, что такая его политика является единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жертв и страданий и дать возможность японскому народу избавиться от тех опасностей и разрушений, которые были пережиты Германией после ее отказа от безоговорочной капитуляции.

Ввиду изложенного Советское правительство заявляет, что с завтрашнего дня, то есть с 9 августа, Советский Союз будет считать себя в состоянии войны с Японией»[111].

После объявления войны главнокомандующий советскими войсками на Дальнем Востоке Маршал Советского Союза А. М. Василевский в распространяемой Красной армией листовке писал: «Офицеры и солдаты японской армии! Мужчины и женщины Японии! По вине ваших правителей Япония оказалась в состоянии войны не только с Америкой, Великобританией и Китаем, но и с могучей Советской Россией. Японские лакеи Гитлера – ваши правители и военная клика авантюристов – оказались в одиночестве. Вам всем ясно, что окончательное поражение Японии неизбежно. Япония обречена. Несмотря на это, ваша военщина бросает в жерло войны новые миллионы японцев, чтобы ценою их гибели попытаться уйти от ответственности. Они бессмысленно губят японский народ и обрекают на опустошение Японию. Вам известны силы и мощь Красной армии. Красная армия разбила наголову разбойничью гитлеровскую армию и вместе с армиями великих союзников – США и Великобритании – ликвидировала очаг войны и бедствий на Западе.

Совместным ударом великих армий союзников – России, Америки, Великобритании и Китая – японские вооруженные силы будут также разгромлены, и окончательное поражение Японии неизбежно. Война уже вплотную подошла к берегам Японии, американские войска разгромили крупные японские гарнизоны на Филиппинах, в Индонезии, на Окинаве. Японский морской флот уже не в состоянии оказать серьезного сопротивления флоту наших союзников. Токио пылает в огне, древние города Осака и Киото подвергаются непрерывным бомбардировкам. Промышленные центры вашей страны выводятся из строя, и к тому же со всё сокрушающей силой обрушиваются на вас удары Красной армии.

Знайте, что всякое ваше сопротивление приведет лишь к новым страданиям японского народа и к окончательному разрушению страны. Япония обречена. Офицеры и солдаты японской армии! Кончайте бесполезную для вас войну. Сдавайтесь в плен. Кто сдается в плен, перестает быть врагом. Сдавшимся в плен солдатам и офицерам командование Красной армии гарантирует полную безопасность и возвращение на родину после войны»[112].

Резидент НКГБ СССР в Чунцине 10 августа 1945 г. сообщил о реакции в Китае на вступление Советского Союза в войну против Японии. Он писал, что 9 августа в 10.30 Ю. Юй[113] нанес визит советскому послу и от имени К. Чан, китайского правительства выразил благодарность советскому правительству за объявление войны Японии. Чан Кайши просил передать, что китайский народ устал от восьмилетней войны и благодарен СССР за его шаг. Кроме этого визита, советское посольство не получило больше никаких поздравлений. 9 августа газеты опубликовали заявление Молотова без каких-либо комментариев.

10 августа, кроме телеграмм Чан Кайши, У Течэна[114] Сталину и сообщений Советского информационного бюро о военных действиях чунцинские газеты посвятили этому событию передовые статьи, а также поместили интервью с А. А. Петровым[115], П. Хёрли[116], А. Ведемейером[117], Ц. Цзян[118]. В этих статьях наряду с оценкой важности вступления СССР в войну против Японии подчеркивалось решающее значение применения атомной бомбы для исхода войны. В интервью проскальзывало беспокойство за последствия вступления СССР в войну, окажет ли оно влияние на политику США. На это руководство США отвечало, что Китай может быть уверен в том, что США являются его верным другом.

Очевидно, что беспокойство гоминьдановских кругов было вызвано боязнью того, что советские войска, наступающие в Маньчжурии и во Внутренней Монголии, могут соединиться с войсками китайской компартии. В связи с этим Чан Кайши отдал приказ Ц. Фу[119], находящемуся в провинции Суйюань, как можно быстрее захватить г. Калган. Сам Чан Кайши находился в г. Ваньсяне, где проводил проверку 11 дивизий, предназначенных для борьбы с Новой 4-й армией[120].

Отмечались факты недоброжелательного отношения со стороны американцев к вступлению СССР в войну. Так, американские корреспонденты заявляли, что Советский Союз испугался атомной бомбы и поэтому решился на войну.

10 августа после заявления Японии о капитуляции на определенных условиях Трумэн получил около 12 тыс. писем и телеграмм от различных организаций и отдельных лиц, в которых только около 8 % настаивали на его отклонении. Сам Трумэн был настроен не принимать это предложение Японии и хотел, чтобы американские ВВС сбросили еще несколько атомных бомб на Японию[121]. Однако в кругах Белого дома, по словам сенатора Х. Килгора[122], было распространено мнение в пользу принятия предложения Японии. Большая часть сенаторов также высказывалась за принятие этих условий и за сохранение японского императора[123].

11 августа 1945 г. английский посол в Вашингтоне сообщил в МИД Великобритании о позиции США по вопросу об оккупации Японии. По его мнению, существует конфликт между президентом (поддерживаемым Государственным департаментом), который хотел, чтобы оккупация проводилась главным образом союзниками, и американскими начальниками штабов, которые считали, что оккупация должна носить чисто американский характер. Потсдамской декларацией подразумевался пересмотр большей части предыдущих планов США, в которых американцы исходили из полной оккупации и управления Японией. Был сделан вывод о том, что к настоящему времени у американцев еще не выработано мнения по данному вопросу[124].

По мнению резидента НКГБ СССР от 14 августа 1945 г., вступление СССР в войну против Японии и быстрая ее капитуляция[125] застали Чан Кайши врасплох. Он предполагал, что СССР вступит в войну лишь в ноябре. Быстрое развитие событий заставило принимать срочные меры, чтобы обеспечить захват оккупированных японцами территорий гоминьдановскими войсками. Чан Кайши решил назначить Цянь Дацзюня (начальника департамента одного из отделов его личной ставки) мэром Шанхая, Сюн Вина (заместителя начальника оперативного отдела) – мэром Бейпина, Чэнь Цэяня (адмирала, работавшего в военном комитете, сисиста[126]) – мэром Кантона и Ма Чаоцзюня (заместителя заведующего организационным отделом ЦИК Гоминьдана, сисиста, антикоммуниста) – мэром Нанкина. В эти четыре пункта намечалась переброска войск на самолетах. Велись соответствующие переговоры с американцами о предоставлении необходимых транспортников. Одновременно шли переговоры и с японцами с целью добиться от них содействия в проведении указанных операций.

23 июля Ли Пинсянь[127] получил приказ Чан Кайши первым войти в г. Нанкин в случае отступления оттуда японцев. На его запрос, как быть, если первым в город вступят коммунистические войска, Чан Кайши ответил, что они должны подчиняться его приказам, в противном случае их нужно заставить отступить. После получения сообщения о японской капитуляции ответственный персонал личной канцелярии поздравил Чан Кайши с победой, были произнесены речи, где прославлялась гениальность вождя. Однако когда на второй день были получены сведения о военной и политической активизации коммунистических войск, то торжественная атмосфера в правительственных кругах резко изменилась. Руководители личной канцелярии Чан Кайши были охвачены паникой, вызванной слишком быстрым ростом коммунистических сил. Они с ужасом думали о последствиях действий Красной армии, надеясь только на американскую помощь. Гоминьдановское правительство панически переживало активизацию коммунистических войск в тылу японцев, рост их сил и расширение влияния. Вступление Красной армии в Маньчжурию рассматривалось как крушение всех планов Китая в отношении Северо-Востока. Многие маньчжурские китайцы открыто говорили, что «все окончено», т. к. Северо-Восток окажется в руках большевиков[128].

18 августа 1945 г. после капитуляции Японии в США последовало общенациональное празднование окончания войны. Адмирал У. Леги[129] в своей речи по радио заявил: «Сегодня мы имеем наибольший и самый сильный флот в мире – более мощный, чем какие-либо существующие в настоящее время два других флота вместе взятые. Мы имеем лучше всех оснащенные и наиболее полно механизированные силы в мире. Армия и флот совместно имеют самый большой в мире и наиболее действенный воздушный флот. Мы владеем совместно с нашими британскими союзниками секретами наиболее страшного оружия в мире».

Для изоляционистов[130] осознание подавляющей мощи Америки являлось предлогом для создания новой разновидности агрессивности типа «Америка прежде всего» и пропаганды захвата США всех баз, в которых они могут нуждаться, чтобы угрожать другим «большой дубинкой». С каждым днем становилось все очевиднее, что США видели в Советской России своего единственного соперника в борьбе за мировое господство. Быстрота продвижения русских в Маньчжурии, на Сахалине и Курилах, столь напоминавшая, по мнению газеты «Нью-Йорк таймс», блицкриг Гитлера в 1940 г., отмечалась со смешанным чувством восхищения и опасения. Допускалось, что СССР имеет все права восстановить русские позиции 1904 г. на Дальнем Востоке[131].

МИД Великобритании 18 августа 1945 г. сообщило английскому послу в Вашингтоне о позиции Великобритании по вопросу об установлении контроля над Японией. В связи с тем, что точка зрения американцев по этому вопросу не была определена, необходимо было быстро сообщить свои соображения по этому вопросу, чтобы вовремя оказать влияние на правительство США. Предполагалось предоставить верховному союзному главнокомандующему право принимать любые решения военного характера, но наряду с этим оказывать ему помощь в осуществлении его полномочий посредством учреждения союзного контрольного совета, который будет направлять его, особенно в вопросах политического, экономического и финансового характера. Учреждение этого совета устраняло необходимость в создании отдельного официального органа в Вашингтоне и разногласия по любым вопросам внутри совета в Японии, которые не могли быть урегулированы на месте, должны были разрешаться советом министров иностранных дел. Предполагалось, что местом пребывания этого органа будет Токио. Япония не будет разделена на зоны, подчиняющиеся отдельным командующим. В противоположность Германии союзные державы не будут представлены главнокомандующими, обладающими одинаковыми полномочиями. Будет иметься только один союзный верховный главнокомандующий – генерал Д. Макартур.

Правительство Англии предлагало создать механизм по осуществлению контроля над Японией следующего характера: союзный контрольный совет из представителей пяти стран (Англии, США, СССР, Китая и Австралии); союзный консультативный комитет по Японии, составленный из представителей пяти стран – членов контрольного совета наряду с представителями Канады, Новой Зеландии, Южной Африки, Индии, Франции, Голландии и Филиппин и др.[132]

Главнокомандующий союзными войсками в Юго-Восточной Азии английский адмирал Л. Маунтбеттен 20 августа 1945 г. сообщил в МИД Великобритании свое мнение по вопросу о капитуляции японской армии. В частности, по его мнению, заявление императора[133] (которое, несомненно, сформулировано с расчетом «не осрамить» японскую историю) предоставляет благоприятную возможность такой интерпретации, которая удобна для каждого японца. Ни из одного источника не поступило каких-либо сведений о том, что действующие японские вооруженные силы считают себя побежденными. Имелись сведения, что японцы ведут такую деятельность, которая будет противоречить условиям перемирия, если таковые будут. По японской военной традиции считалось доблестным лгать и обманывать иностранцев.

Главнокомандующий считал, что чем больше оттягивается навязывание нашей воли японцам, тем труднее будет справиться с ними и тем больше будет проблем в отношении местного населения, военнопленных и интернированных. Подпись японского правительства и императорского штаба в Токио ни в коей мере не будет являться гарантией того, что задача будет облегчена.

Маунтбетт сообщил, что, судя по радиопередачам, русские вызвали к себе японскую делегацию для переговоров о капитуляции. По его мнению, можно быть уверенным, что они добьются того, чего хотят. В прессе сообщается также, что пять японских полномочных представителей выехали из Ханькоу для переговоров с китайцами. По мнению Маунтбетта, было бы неразумно не последовать этому примеру[134].

В это время 20 августа 1945 г. по указанию Сталина Красная армия вела подготовку десантной операции на о. Хоккайдо. Ее планировалось провести 23 августа. Однако за день до этого, 22 августа, И. В. Сталин приказал маршалу А. М. Василевскому приостановить ее подготовку. 27 августа начальник штаба главного командования советских войск на Дальнем Востоке генерал-полковник С. П. Иванов разослал приказ главкома: «Во избежание создания конфликтов и недоразумений по отношению союзников категорически запретить посылать какие бы то ни было корабли и самолеты в сторону о. Хоккайдо»[135].

Есть предположения, что отказ от намечавшейся в соответствии с планом войны против Японии высадки десанта на о. Хоккайдо и его оккупации был в значительной степени связан с нежеланием советского командования жертвовать тысячами жизней воинов Красной армии. Он также явился свидетельством того, что Советское государство не стремилось к «кровавому разделу» территории Японии[136].

Было совершенно очевидно, что война Японией проиграна. 2 сентября 1945 г. на борту американского линкора «Миссури», находящегося в водах Токийского залива, состоялось подписание акта о капитуляции. В начале церемонии подписания акта выступил генерал Д. Макартур с заявлением, в котором говорилось: «Я заявляю о своем твердом намерении, согласно традиции стран, которые я представляю, проявлять при выполнении моих обязанностей справедливость и терпимость, принимая в то же время все необходимые меры для обеспечения полного, быстрого и точного выполнения условий капитуляции. Мы собрались здесь как представители главных воюющих держав для того, чтобы заключить торжественное соглашение, посредством которого можно будет восстановить мир. Проблемы, связанные с различными идеалами и идеологиями, были разрешены на полях сражений всего мира, а потому не подлежат дискуссии или дебатам». Затем генерал Макартур предложил японским представителям подписать акт о капитуляции.

Акт о капитуляции Японии гласил:

«1. Мы, действуя по приказу и от имени Императора, Японского Правительства и Японского императорского Генерального штаба, настоящим принимаем условия Декларации, опубликованной 26 июля в Потсдаме Главами Правительств Соединенных Штатов, Китая и Великобритании, к которой впоследствии присоединился и СССР, каковые четыре державы будут впоследствии именоваться Союзными державами.

2. Настоящим мы заявляем о безоговорочной капитуляции Союзным державам Японского императорского Генерального штаба, всех японских вооруженных сил и всех вооруженных сил под японским контролем вне зависимости от того, где они находятся.

3. Настоящим мы приказываем всем японским войскам, где бы они ни находились, и японскому народу немедленно прекратить военные действия, сохранять и не допускать повреждения всех судов, самолетов и военного и гражданского имущества, а также выполнять все требования, которые могут быть предъявлены Верховным командующим Союзных держав или органами Японского Правительства по его указаниям.

4. Настоящим мы приказываем Японскому императорскому Генеральному штабу немедленно издать приказы командующим всех японских войск и войск, находящихся под японским контролем, где бы они ни находились, безоговорочно капитулировать лично, а также обеспечить безоговорочную капитуляцию всех войск, находящихся под их командованием.

5. Все гражданские, военные и морские официальные лица должны повиноваться и выполнять все указания, приказы и директивы, которые Верховный командующий Союзных держав сочтет необходимыми для осуществления данной капитуляции и которые будут изданы им самим или же по его уполномочию; мы предписываем всем этим официальным лицам оставаться на своих постах и по-прежнему выполнять свои небоевые обязанности, за исключением тех случаев, когда они будут освобождены от них особым указом, изданным Верховным командующим Союзных держав или по его уполномочию.

6. Настоящим мы даем обязательство, что Японское Правительство и его преемники будут честно выполнять условия Потсдамской декларации, отдавать те распоряжения и предпринимать те действия, которых в целях осуществления этой Декларации потребует Верховный командующий Союзных держав или любой другой назначенный Союзными державами представитель.

7. Настоящим мы предписываем Японскому императорскому Правительству и Японскому императорскому Генеральному штабу немедленно освободить всех союзных военнопленных и интернированных гражданских лиц, находящихся сейчас под контролем японцев, и обеспечить их защиту, содержание и уход за ними, а также немедленную доставку их в указанные места.

8. Власть императора и Японского Правительства управлять государством будет подчинена Верховному командующему Союзных держав, который будет предпринимать такие шаги, какие он сочтет необходимым для осуществления этих условий капитуляции»[137].

Акт о капитуляции подписали: от имени императора и японского правительства министр иностранных дел М. Сигэмицу, от имени императорского Генштаба генерал Ё. Умэдзу; от имени всех союзных наций, находившихся в состоянии войны с Японией Верховный командующий союзных войск генерал Д. Макартур. От имени отдельных стран подписи поставили: генерал-лейтенант К. Н. Деревянко (СССР), адмирал Ч. Нимиц (США), адмирал Б. Фрейзер (Великобритания), генерал Ф. М. Леклерк (Франция), генерал Су Юнчан (Китай), генерал Т. Блейми (Австралия), полковник Н. Мур-Косгрейв (Канада), адмирал К. Халфрих (Нидерланды).

Приказ Верховного главнокомандующего И. В. Сталина по войскам Красной армии и Военно-морскому флоту от 3 сентября 1945 г. № 373 сообщал, что 2 сентября 1945 г. в Токио представителями Японии подписан акт о безоговорочной капитуляции японских вооруженных сил. Война против последнего агрессора – японского империализма – завершена. Сталин поздравил красноармейцев, краснофлотцев, сержантов, старшин, офицеров армии и флота, генералов, адмиралов и маршалов с победоносным завершением войны против Японии[138].

По поводу победы над Японией Сталин обратился к советскому народу. В своем обращении сообщил, что государственные и военные представители Японии подписали акт о безоговорочной капитуляции. Очаг мировой агрессии на Западе был ликвидирован четыре месяца назад, в результате чего Германия вынуждена была капитулировать. После этого был ликвидирован очаг мировой агрессии на Востоке. Это означало конец Второй мировой войны.

Он отметил, что «свою агрессию против нашей страны Япония начала еще в 1904 г. во время русско-японской войны. Как известно, в феврале 1904 г., когда переговоры между Японией и Россией еще продолжались, Япония, воспользовавшись слабостью царского правительства, неожиданно и вероломно, без объявления войны, напала на нашу страну и атаковала русскую эскадру в районе Порт-Артура, чтобы вывести из строя несколько русских военных кораблей и создать, тем самым, выгодное положение для своего флота. И она действительно вывела из строя три первоклассных военных корабля России. Характерно, что через 37 лет после этого Япония в точности повторила этот вероломный прием в отношении Соединенных Штатов Америки, когда она в 1941 г. напала на военно-морскую базу Соединенных Штатов Америки в Перл-Харборе и вывела из строя ряд линейных кораблей этого государства. Как известно, в войне с Японией Россия потерпела тогда поражение. Япония же воспользовалась поражением царской России для того, чтобы отхватить от России Южный Сахалин, утвердиться на Курильских островах и, таким образом, закрыть на замок для нашей страны на Востоке все выходы в океан – следовательно, также все выходы к портам советской Камчатки и советской Чукотки. Было ясно, что Япония ставит себе задачу отторгнуть от России весь ее Дальний Восток.

Но этим не исчерпываются захватнические действия Японии против нашей страны. В 1918 г., после установления советского строя в нашей стране, Япония, воспользовавшись враждебным тогда отношением к советской стране Англии, Франции, Соединенных Штатов Америки и опираясь на них, вновь напала на нашу страну, оккупировала Дальний Восток и четыре года терзала наш народ, грабила советский Дальний Восток.

Но и это не все. В 1938 г. Япония вновь напала на нашу страну в районе оз. Хасан, около Владивостока, с целью окружить Владивосток, а в следующий год Япония повторила свое нападение уже в другом месте, в районе Монгольской Народной Республики, около Халхин-Гола, с целью прорваться на советскую территорию, перерезать нашу Сибирскую железнодорожную магистраль и отрезать Дальний Восток от России.

Правда, атаки Японии в районе Хасана и Халхин-Гола были ликвидированы советскими войсками с большим позором для японцев. Равным образом была успешно ликвидирована японская военная интервенция 1918–1922 гг., и японские оккупанты были выброшены из районов нашего Дальнего Востока. Но поражение русских войск в 1904 г. в период русско-японской войны оставило в сознании народа тяжелые воспоминания. Оно легло на нашу страну черным пятном. Наш народ верил и ждал, что наступит день, когда Япония будет разбита и пятно будет ликвидировано.

Сорок лет ждали мы, люди старого поколения, этого дня. И вот этот день наступил. Сегодня Япония признала себя побежденной и подписала акт о безоговорочной капитуляции.

Это означает, что Южный Сахалин и Курильские острова отойдут к Советскому Союзу, и отныне они будут служить не средством отрыва Советского Союза от океана и базой японского нападения на наш Дальний Восток, а средством прямой связи Советского Союза с океаном и базой обороны нашей страны от японской агрессии.

Наш советский народ не жалел сил и труда во имя победы.

Мы пережили тяжелые годы. Но теперь каждый из нас может сказать: мы победили. Отныне мы можем считать нашу отчизну избавленной от угрозы немецкого нашествия на Западе и японского нашествия на Востоке. Наступил долгожданный мир для народов всего мира»[139].

11 сентября 1945 г. в газете «Известия» (№ 214) было опубликовано сообщение Совинформбюро о потерях японцев и трофеях Красной армии на Дальнем Востоке за период войны с Японией. «На Дальнем Востоке наша армия и Военно-морской флот с 9 августа по 9 сентября сего года нанесли противнику следующие потери в живой силе и технике.

Захвачено: самолетов – 925, танков – 369, бронемашин – 35, полевых орудий, в т. ч. и самоходных – 1226, минометов – 1340, пулеметов – 4836, винтовок – около 300 000, радиостанций – 133, автомашин – 2300, тракторов и тягачей – 125, лошадей – 17 497, складов с боеприпасами, вооружением, снаряжением и продовольствием – 742.

Нашим войскам сдалось в плен более 594 000 японских солдат и офицеров и 148 генералов, в т. ч. до 20 000 раненых. Японцы потеряли только убитыми свыше 80 000 солдат и офицеров.

Таким образом, общие потери японцев в людях, не считая погибших команд с потопленных японских кораблей, составляют: пленными и убитыми свыше 674 000 солдат и офицеров.

Кораблями и частями Тихоокеанского флота за тот же период времени потоплено следующее количество кораблей и плавсредств японцев: эсминцев – 2, транспортеров – 28, танкеров – 3, катеров – 5, барж и шхун – 12.

За это же время потери наших войск на Дальнем Востоке составляют убитыми 8219 чел. и ранеными – 22 264 чел.».

Советский Союз неуклонно и настойчиво добивался, чтобы принятые в ходе войны декларации и международные соглашения государств антигитлеровской коалиции о разгроме агрессоров и о наказании всех военных преступников неуклонно выполнялись. Требование суда над японскими военными преступниками было сформулировано на Потсдамской конференции. Державы, подписавшие Потсдамскую декларацию о безоговорочной капитуляции Японии, и присоединившиеся к ней государства рассматривали справедливое наказание японских военных преступников как важное условие прочного мира, демократизации государственного и политического строя Японии.

3 мая 1946 г. в Токио приступил к работе Международный военный трибунал. К судебной ответственности были привлечены 28 чел., разрабатывавших и проводивших политику агрессии. Перед трибуналом предстали: премьер-министры Японии разных лет – К. Койсо, Х. Тодзио, К. Хиранума, К. Хирота; вице-премьер-министр Н. Хосино; военные министры С. Араки, С. Итагаки, Д. Минами, С. Хата; военный вице-министр Х. Кимура; морские министры О. Нагано, С. Симада; морской вице-министр Т. Ока; командующий японскими войсками в Центральном Китае И. Мацуи; начальники бюро военных дел военного министерства А. Муто, К. Сато; член высшего военного совета К. Доихара; начальник Генерального штаба армии Ё. Умэдзу; министры иностранных дел Ё. Мацуока, М. Сигэмицу, С. Того; дипломаты Х. Осима, Т. Сиратори; министр финансов О. Кайя; организатор фашистского движения молодежи К. Хасимото; идеолог японского фашизма С. Окава; лорд-хранитель печати К. Кидо; председатель планового комитета при кабинете министров Т. Судзуки.

4-12 ноября 1948 г. был вынесен приговор 25 обвиняемым. Мацуока и Нагано умерли до его вынесения. Окава был признан невменяемым. Трибунал приговорил к смертной казни через повешение: Доихару, Итагаки, Кимуру, Мацуи, Тодзио, Муто и Хироту. Остальные подсудимые были осуждены к различным срокам тюремного заключения[140].

23 апреля 1949 г. И. В. Сталину сообщили, что в результате агентурно-следственных мероприятий, проводимых в лагере МВД СССР по изучению военнопленных японцев, выявлено более 200 бывших работников так называемых противоэпидемических отрядов и их филиалов, которые под прикрытием снабжения водой Квантунской армии занимались изысканием бактериальных средств и способов их применения в войне против СССР и Китая[141].

В процессе следствия было установлено, что Указ о создании 731-го и 100-го отрядов издал император Хирохито[142]. Центры разработки и испытания бактериологического оружия были созданы в 1936 г. и размещались на территории оккупированной Маньчжурии. Они были замаскированы под названиями «управление по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии» и «иппоэпизоотическое управление Квантунской армии». Впоследствии получили наименования отряд № 731 и отряд № 100, которые возглавляли соответственно генерал-лейтенант медицинской службы С. Исии и генерал-майор ветеринарной службы В. Вакамацу. Эти части, насчитывавшие три тысячи человек, были приданы КГВ.

В лабораториях отрядов в огромных количествах выращивались возбудители чумы, холеры, газовой гангрены, сибирской язвы, брюшного тифа и других смертельных болезней.

Для разработки смертоносных средств бактериологической войны там проводились чудовищные по своей жестокости эксперименты над живыми людьми. С конца 1937 и до лета 1945 г. в лабораториях генерала Исии были умерщвлены более 4 тыс. чел.

Исследователями отмечается, что бактериологическое оружие применялось против СССР и МНР во время необъявленной войны на Халхин-Голе. В ходе военных действий японскими войсками использовались как боевые средства бактерии брюшного тифа, паратифа, дизентерии путем заражения р. Халхин-Гол[143].

В 1939–1940 гг. по специальному секретному указу императора отряд № 731 был реорганизован и расширен. На стратегических направлениях, выводящих к границе СССР, создавались четыре филиала в г. Хайларе, Суньу, ст. Хайлин и Линькоу. Основная их задача состояла в подготовке к широкому применению этого оружия.

В ожидании приказа о начале наступательных операций на территории Советского Союза были размножены географические карты советских дальневосточных городов с указанием населенных пунктов, водоемов и других объектов бактериологического нападения. Бактериологическое оружие планировалось применять в первую очередь в районе Хабаровска, Благовещенска, Уссурийска, Читы. Летом 1942 г. в целях отработки методов ведения бактериологической войны против СССР многократно заражались пограничные реки, в частности р. Аргунь.

После начала советско-японской войны 9 августа 1945 г. поступил приказ уничтожить все оборудование и людей, над которыми проводились эксперименты. Их умерщвляли цианистым калием, затем трупы перетаскивали во двор и сжигали в наспех вырытых больших ямах.

Как потом выяснилось, большая часть материалов по исследованиям 731-го отряда были вывезены в США, которые предполагали использовать их в будущем в войне с Советским Союзом. В связи с чем была заключена сделка, согласно которой Америка спасает жизнь руководителю 731-го отряда С. Исии и его ближайшим приспешникам, а взамен получает все материалы по опытам на людях. Известно, что США, переработав эти материалы, использовали наработки ушедших от возмездия японских военных преступников в войне с Северной Кореей. По всей видимости, именно по этой причине США категорически возражали против включения вопроса по разработке и применению Японией бактериологического оружия в повестку Токийского суда.

8 октября 1949 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о проведении процесса над руководителями «Противоэпидемического отряда № 731» в СССР[144]. Позже, 1 декабря 1949 г., определяется место проведения процесса – г. Хабаровск[145].

22 декабря текст обвинительного заключения был вручен обвиняемым, а 24 декабря опубликован полностью в центральной печати. Открытый суд в Хабаровске прошел с 25 по 30 декабря 1949 г. На скамье подсудимых было 12 японских военнослужащих – от командующего Квантунской группировкой войск до лаборанта отряда № 731, которые обвинялись в разработке и применении бактериологического оружия.

Подсудимый полный генерал О. Ямада, командовавший КГВ с 1944 г. по день капитуляции, фактически был руководителем отрядов № 731 и № 100. На следствии он признал себя виновным в том, что с 1944 г. по день капитуляции осуществлял непосредственное руководство работой бактериологических отрядов по изысканиям наиболее эффективных способов применения бактериологического оружия и его массовому производству в военных целях. «…Лично я как командующий Квантунской армией считал, что бактериологическое оружие против Советского Союза должно быть применено в случае возникновения военных действий с Советским Союзом с помощью авиации для заражения тыловых районов Советского Союза и путем проведения диверсионных мероприятий по линии отряда № 100. Если бы военные действия с Советским Союзом не возникли, то бактериологическое оружие могло быть применено против США и других стран».

Все остальные подсудимые также признали свою вину. Трибунал изучил многочисленные трофейные документы (их фотокопии с переводом вошли в брошюру о процессе, изданную 50 000 тиражом). Приговором суда Ямада, Кадзицука, Такахаси и Кавасима получили высшую меру наказания (25 лет ИТЛ), Карасава и Сато – 20 лет, Оноуэ – 12 лет, Митомо – 15 лет, Хирадзакура – 10 лет, Курусима – 3 года, Кикучи – 2 года[146].

Важнейшим итогом этих процессов было признание того, что агрессия является самым тяжким международным преступлением, а лица, виновные в ее развязывании, подлежат суровому наказанию. Они декларировали и применили на практике те правовые принципы, которые вошли в международное право и были впоследствии одобрены ООН.

Глава II

Направления деятельности и структура спецслужб Японии, осуществлявших подрывную деятельность против Советской России

После Октябрьской революции правительство Японии стало строить планы по отторжению Дальнего Востока от Советской России. При этом непосредственная роль в подготовке и организации вооруженной интервенции Японии отводилась японским спецслужбам. Они выступали в качестве орудия осуществления внешней политики островного государства.

Разведке поручалась подготовка и проведение мероприятий, облегчающих вторжение японской армии в пределы Советской России. Чтобы скрыть свои истинные намерения, японское посольство в Петрограде и консульство в Москве неоднократно заверяли, что их правительство не намерено вмешиваться во внутренние дела России. Однако, несмотря на эти заверения, японская разведка засылала на территорию Дальнего Востока свою агентуру, которая занималась шпионской и диверсионно-террористической деятельностью.

Спецслужбами Японии была подготовлена и осуществлена провокация, преследовавшая цель найти «подходящий» предлог для вооруженного вторжения в пределы советского Дальнего Востока. «Существо операции сводилось к тому, что 4 апреля 1918 г. японскими агентами было совершено убийство двух граждан японской национальности, которое немедленно было истолковано, как нежелание советских властей охранять жизнь японских подданных. На следующий день командующий японской эскадрой контр-адмирал Х. Като высадил во Владивостоке десант и публично заявил, что Япония берет на себя охрану порядка»[147].

В период японской оккупации в г. Благовещенске, Владивостоке, Иркутске, Омске, Харбине и Чите японцами были созданы структуры так называемой специальной (особой) службы («Токуму-Кикан»). Во главе них стояли представители военной администрации, выполнявшие функции военных атташе Японии при правительстве А. В. Колчака и военной администрации на той или иной оккупированной территории, которые в переводе на русский язык стали именоваться японскими военными миссиями. Создание этих структур очередной раз подтверждало, что Япония готовилась к долгосрочной оккупации Дальнего Востока.

В подрывной работе ЯВМ активно использовали белогвардейские элементы, китайских, корейских и японских граждан, враждебно настроенных против Советской России и проживавших в то время в регионе. Для квалифицированного руководства агентурой, организации контрреволюционных восстаний и политического бандитизма в ЯВМ были направлены кадровые японские разведчики, работавшие раньше в царской России и хорошо владевшие русским языком.

«Основными формами подрывной деятельности в годы гражданской войны и иностранной военной интервенции на территории советского Дальнего Востока и Сибири японская разведка избрала шпионаж, диверсии, террор, заговоры и организацию повстанческой деятельности. Активную подрывную работу в этот период японская разведка проводила на территории Монголии и сопредельной с ней советской Бурят-Монголии»[148].

В 1921–1925 гг. перед выводом своих войск с территории Советской России японские спецслужбы развернули мероприятия по массовой вербовке агентуры, рассчитывая использовать их в дальнейшей борьбе против Советского государства. Основные кадры для этих целей вербовались в среде белогвардейцев, бывших царских чиновников, купцов и др.

После вывода своих войск японцы продолжали строить экспансионистские планы относительно СССР. Так, в конце 1927 г. прикомандированный к командованию КГВ майор М. Канда представил в штаб КГВ и Генеральный штаб Японии доклад «Материалы по изучению подрывной деятельности против России», являвшийся программой разведывательных, диверсионных и подрывных мероприятий против Советского Союза. В первом разделе документа «Общие принципы подрывной деятельности против России» отмечалось: «В будущей войне подрывная деятельность будет играть чрезвычайно важную роль… Поэтому работа, включающая в себя подрывную деятельность против России, весьма многообразна, и эта деятельность должна охватывать весь мир».

Автор пятидесятистраничного доклада рекомендовал принять меры к обострению национальной, идеологической и классовой борьбы внутри Советского Союза. Предлагалось «подстрекать государства, лежащие на западных и южных границах Союза, угрожать ему таким образом, чтобы не дать возможности перебросить на Дальний Восток большую армию. При помощи экономической блокады мешать ввозу в Союз материальных средств и, в частности, предметов военного снаряжения». Предлагалось также разрушать транспортные сооружения (в первую очередь сибирские железные дороги), телеграфную связь, задерживать мобилизацию и концентрацию армии.

Второй раздел доклада был посвящен разработке важнейших мероприятий по подрывной деятельности на территории Восточной Сибири. В нем предусматривалось ведение антисоветской агитации и пропаганды, засылка на советскую территорию антисоветских групп, чтобы мешать в военное время действиям частей Красной армии. Предлагалось «в связи с развитием общего военного положения создать на русской территории антисоветское правительство и побудить свергнуть советскую власть одновременно в Сибири и на Кавказе». Предусматривалось «сделать Внешнюю Монголию антисоветской».

По поводу организации разведывательной сети на советской территории в докладе указывалось: «В том случае, если нельзя будет устроить официальные разведывательные органы, необходимо отправлять в Россию японских разведывательных агентов под видом дипломатических чиновников. Если же и это будет невозможно, то тогда нужно будет отправлять переодетых офицеров».

В приложении к докладу были разработаны «Важнейшие мероприятия мирного времени на Дальнем Востоке в связи с подрывной деятельностью против России». Среди этих мероприятий предусматривалось создание за границей белоэмигрантских организаций для враждебной деятельности против Советского Союза.

В соответствии с положениями доклада майора Канды разведывательный отдел Генштаба начал практическую разработку мероприятий подрывной и диверсионной деятельности против СССР[149].

Последовательная подготовка Японии к войне с СССР была сформулирована премьер-министром Японии Г. Танакой и изложена в документе под названием «Меморандум Танаки». Впоследствии, после того как сведения о меморандуме стали известны, японцы попытались отмежеваться от него, заявляя, что это провокация. Однако есть и другая точка зрения.

С начала 1928 г. Япония стала усиленно готовиться к военной интервенции в Маньчжурии, преследуя цель создания необходимой сырьевой базы и приобретения удобного военного плацдарма для осуществления своих захватнических намерений в отношении Китая, МНР и Советского Союза. В этой связи перед разведкой ставилась задача по получению наиболее полной информации о возможной позиции Советского Союза в вопросе японской интервенции в Маньчжурии. «Одновременно разведка использовалась для оказания необходимого влияния на позиции высших правительственных и военных инстанций по вопросам внешнеполитического курса, который бы обеспечивал невмешательство СССР в предстоящие события в Северо-Восточном Китае»[150].

Необходимо отметить, что первая ЯВМ в Маньчжурии была создана еще в 1915 г. в г. Харбине. Формально ее назначением была поставка японских товаров в Россию в период русско-германской войны. На самом деле она создавалась для проведения разведывательной работы против китайских властей в Маньчжурии, против русских властей на КВЖД и непосредственно России, а затем и Советского Союза. Для этих целей миссия организовала свои резидентуры во всех крупных городах Маньчжурии и на границе с Россией, а затем проделала большую работу по осуществлению планов на «мирное завоевание Маньчжурии», пресечение всякого иностранного, в т. ч. и русского, влияния.

Через организованный в Маньчжурии «Татаку»-банк и правление Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД) скупались различные китайские предприятия, фабрики и другое недвижимое имущество. Все это укрепляло японское влияние.

Во время Гражданской войны в конце 1920 г. под давлением ЯВМ в г. Харбине китайские власти пропустили через Маньчжурию в Приморье отступавшие из Забайкалья войска атамана Г. М. Семенова и генерала В. О. Каппеля. С появлением русской эмиграции миссия стала поддерживать возникавшие из этой среды антисоветские организации, предоставляя им средства для издания антисоветской литературы и финансирования их деятельности.

С переходом правления КВЖД в руки советских властей миссия через свою прессу начала проводить «травлю» белоэмигрантов и советских граждан. Создавала различные конфликты между китайскими властями и советской администрацией на КВЖД. Взяла на себя роль посредника между китайскими властями и белогвардейцами в деле организации и использования против советских войск отрядов белоэмигрантов. Только в силу того, что белогвардейцы не согласились выступить под командованием китайских генералов, эти отряды не были использованы.

В 1929 г. ЯВМ в г. Харбине, подготавливая захват Маньчжурии, усилила антисоветскую кампанию среди белогвардейских организаций, активизируя их деятельность. На службу в качестве агентов принималось большое количество русских эмигрантов, которые были устроены на работу сторожами, шоферами, курьерами и дворниками в различные японские фирмы. Под этим прикрытием они занимались распространением слухов о якобы готовящейся Советским Союзом оккупации Маньчжурии.

Перед оккупацией Маньчжурии японцами с помощью ЯВМ было подкуплено большинство видных китайских генералов. В их среду вносились разложение, взаимные раздоры и склоки. Это способствовало тому, что японские войска при оккупации Маньчжурии почти не встречали организованного сопротивления со стороны китайских войск[151].

В первой половине 1931 г. японский Генеральный штаб приступил к непосредственной подготовке захвата Северо-Восточного Китая. Для подбора повода вторжения японских войск в Маньчжурию вновь были использованы возможности разведывательных служб. Таким поводом послужило следующее. 18 сентября 1931 г. японская агентура произвела диверсию на ЮМЖД недалеко от г. Мукдена. После этой акции японцы оккупировали южную часть Маньчжурии. В течение последующих трех месяцев при попустительстве крупных империалистических держав Маньчжурия полностью оказалась в руках японских агрессоров. Закрепившись там, японцы стали проводить активную деятельность, направленную на подготовку и развязывание войны против СССР.

В докладе военного атташе Японии в Москве подполковника Т. Кавабы, направленном в июле 1932 г. в Генеральный штаб, предлагалось усилить подготовку войны против Советского Союза, исходя из ее неизбежности. В ответ начальник 5-го (русского) отделения 4-го отдела 2-го (разведывательного) управления Генштаба подполковник кавалерии Ю. Касахара телеграфировал о завершении этой подготовки, указывая на то, что в целях укрепления Маньчжурии война против России просто необходима для Японии. В декабре 1933 г. военный министр С. Араки (ранее работавший в разведывательных органах Генштаба) на одном из совещаний руководящих деятелей страны заявил, что в проведении своей государственной политики Япония неизбежно должна столкнуться с Советским Союзом. В связи с этим необходимо военным путем овладеть территориями Приморья, Забайкалья и Сибири.

С момента захвата Маньчжурии начинается усиленное и планомерное развертывание работы японских разведывательных органов на СССР, проводимой различными ведомствами, в особенности военными. Основное их внимание было сосредоточено на работе по установлению разведки и организации диверсионных ячеек в частях и районах расположения ОКДВА. Однако наряду с этим предпринимаются меры к переброске из Маньчжурии агентуры в тыловые округа СССР, к развитию разведывательной работы своих представителей в сопредельных с Союзом странах и в самом Союзе (военные атташе, стажеры и т. д.).

В начале тридцатых годов организационно структура японской разведки выглядела следующим образом:

Военная разведка была сосредоточена во 2-м управлении Генштаба. В его составе имелась специальная советская секция. Основным органом японской разведки на СССР являлась военная миссия в г. Харбине, значительно укрепленная после оккупации Маньчжурии. Ей оперативно были подчинены все военные миссии и резидентуры, расположенные вдоль советско-маньчжурской границы.

Советской секции в отношении работы на Союз также подчинялись: военный атташе в Москве и подчиненные ему официально тайные резиденты в СССР (помощник атташе, секретарь, военные стажеры в Красной армии); военный атташе в Польше, лимитрофах, Турции, Германии, которые, согласно распределенным сферам агентурно-разведывательной деятельности, вели работу на СССР; чины Генерального штаба и военного министерства, командируемые со специальными заданиями в западные государства и останавливающиеся проездом в СССР; чины Генштаба, назначенные в консульства на территории СССР на фиктивные должности секретарей-практикантов для ведения агентурной работы; разведывательные отделы штабов дивизий, бригад и отдельных отрядов, оперирующих на Западной и Восточной линиях КВЖД (опорные пункты: г. Цицикар, Харбин, Хайлинь).

Наряду с 2-м управлением Генштаба разведку по специальным отраслям военной техники проводило Главное военно-техническое управление и управление ВВС Японии. Эти ведомства вели работу на СССР через военных атташе в Москве, лимитрофах и через специальных резидентов в западных государствах (собиравших главным образом сведения о военных заказах СССР). В то время также прорабатывался вопрос о посылке в СССР (официально или нет) военных резидентов специально для изучения вопросов, связанных с техническим вооружением Красной армии.

Общее руководство зарубежной разведкой по линии морского ведомства осуществлялось 3-м сектором Главного морского штаба (ГМШ), которое шло по двум основным линиям: первое на Владивостокский район, на Северный Сахалин и второе на Охотское море, как будущие театры операций флота и десантных частей. Разведывательная работа в этих направлениях проводилась непосредственно военно-морскими базами на Японском море в Майдзуру и Оминато, аппаратом нефтяной концессии на Северном Сахалине (аппарат концессий был составлен из морских резервистов); эскадрильей истребителей, крейсирующих в Охотском море между г. Николаевском-на-Амуре и Камчаткой; маршрутной агентурой из состава команд японских пароходов, заходящих во Владивосток, которые регулярно поставляли информацию разведывательному отделу военно-морской базы; а также по линии морского атташе в Москве, который собирал сведения о состоянии военно-морских вооружений в европейской части СССР в контакте с морской разведкой Польши, Финляндии, Латвии и Эстонии.

Дипломатическая разведка осуществлялась отдельными сотрудниками посольства в Москве; японской колонией в Ленинграде, состоящей главным образом из стажеров-практикантов МИДа; японскими корреспондентами в Москве; консульствами на местах. Основная масса консульств была расположена на территории ДВК; на территории Маньчжурии: в Харбине, на ст. Маньчжурия, в Цзяньдао. При этих консульствах имелись полицейские отделы и специальные чиновники министерства внутренних дел, которые имели отдельно от консульства агентуру, работающую главным образом по контрразведке (освещение предприятий, корейских и китайских левых), обслуживали дипломатическую разведку по линии работы на СССР.

Полицейская разведка на СССР проводилась жандармерией (военная контрразведка). В частности, жандармскими филиалами в Цуруге, Ранане (Северная Корея) и при частях КГВ в Северной Маньчжурии; полицейскими органами (политическая контрразведка) в Цзяньдао, Северной Корее и на Южном Сахалине (Тойохара); нелегальной резидентурой Цуругского жандармского отделения во Владивостоке.

С начала оккупации Маньчжурии все ведомства форсированным темпом стали развертывать разведывательную работу на СССР. После захвата Харбина японцы взяли в свои руки аппараты китайской разведки, полиции и усилили руководство деятельностью всех белогвардейских организаций[152].

В это же время у японцев развивается радиоразведка. В Квантунской группировке войск был создан специальный отдел радиоразведки, который занимался расшифровкой радиопереговоров, которые велись с территории СССР. Помимо этого, сотрудники 2-го (разведывательного) отдела КГВ осуществляли перехват и анализ передач Хабаровской радиостанции, вещавшей на русском языке. Задержанный в августе 1945 г. отделом «Смерш» 36-й армии в районе г. Хайлара и доставленный в г. Читу генерал-майор белой армии Г. Г. Эпов[153] показывал, что на его квартире «разведорганами штаба Квантунской армии была установлена специальная радиоаппаратура, пользуясь которой он по заданию [офицера 2-го отдела КГВ] майора Ваками за денежное вознаграждение регулярно слушал советские радиопередачи из гор. Хабаровска и составлял по ним для японцев радиообзоры»[154].

Особое внимание при организации подрывной работы против Советского Союза разведывательные органы Японии уделяли агентурной разведке. Планировалось широко использовать японцев, китайцев и корейцев с легендами сочувствующих социалистическому образу жизни.

Русских белоэмигрантов, проживавших в Маньчжурии, предлагалось вербовать с учетом их ненависти к советскому строю. Планировалось привлекать к сотрудничеству представителей различных национальностей внутри СССР, делая основной упор на националистические тенденции среди украинцев, лиц из среднеазиатских республик и советских граждан, проживавших на Кавказе. Рассматривалась возможность привлечения к сотрудничеству антисоветски настроенных лиц польской, эстонской, финской национальностей и граждан других стран, граничащих с Советским Союзом.

Планировалось активизировать подрывную работу с использованием легальных позиций, через сеть консульских учреждений на территории СССР. В каждом дипломатическом учреждении должны были быть сотрудники японской военной разведки.

Особую активность проявляло генеральное консульство Японии во Владивостоке, которое отслеживало все события, происходившие в ДВК. Часть территории этого города была закрыта для посещения иностранцами. Однако это не смущало японцев, которые, пользуясь дипломатическим статусом, собирали разведывательные сведения об объектах береговой обороны, местах базирования флота, дислокации частей и т. д.

Главные свои силы японская разведка направляла на работу в ДВК и Восточно-Сибирский край (ВСК). Японцы энергично развернули свою разведывательную деятельность из Польши, Латвии, Турции и западноевропейских стран. Из этих стран работа шла в основном по линии использования материалов разведок, в особенности польской, с которой было заключено соглашение о финансировании ее работы на СССР.

Кроме того, большую работу японцы проводили среди различных сепаратистских групп Украины, Кавказа и Средней Азии. Военный атташе во Франции вел переговоры с группой УНР (В. В. Шульгин) о совместных действиях в районах ДВК, заселенных украинцами (Зеленый Клин). Военный атташе в Польше устанавливал связи с украинскими, кавказскими и татарскими сепаратистами. Особую активность по связи с сепаратистскими группировками туркестанской, кавказской и украинской эмиграции и организации собственной агентурной сети на Украине и Кавказе проявил японский военный атташе в Турции, упоминаемый выше М. Канда.

Ориентация японского Генштаба на сепаратистов ставила цель, помимо их использования в разведке на СССР, подготовить почву для поднятия сепаратистского движения в союзных республиках во время войны[155].

Взаимодействие спецслужб Японии с разведками иностранных государств

Деятельность японских спецслужб на исламском направлении.

10 мая 1934 г. заместитель председателя ОГПУ Ягода за № 115575 направил Сталину добытую агентурным путем докладную записку японского военного атташе в Стамбуле подполковника М. Канды по вопросу о политике стратегических мероприятий против СССР. Эта записка была послана в начале апреля из Стамбула в Токио на имя начальника Генерального штаба Японии принца маршала К. Канъина во исполнение директивы последнего о представлении к концу апреля соображений по вопросу о политико-стратегических мероприятиях против СССР в мирное и военное время[156]. Данный документ, основная часть которого касается исламского направления деятельности, представляет большой интерес, в связи с чем приводится полностью.

«Перевод с японского.

21 марта 1934 года.

Чрезвычайно секретно.

Вопросы, связанные с политико-стратегическими мероприятиями.

Рассылается:

1) В Генеральный Штаб Японии, г-ну Ямаваки.

(н/примечание: Новый военный атташе в Польше).

От японского военного атташе при японском посольстве в Турции Канда Масатанэ.

I

Использование организаций и связи.

1) Кавказско (Грузия, Азербайджан, Северный Кавказ) – Украинско-Туркестанский блок (печатный орган „Прометей“). Организация и линии связи этого блока указаны в прилагаемой схеме[157].

Центральные фигуры блока.

1) Украинская группа: – президент – Андрей Левитский (Париж-Варшава); премьер-министр Прокопович (Париж); Мининдел Шульгин (Париж); министр юстиции Зарский (Варшава).

Наиболее энергичную деятельность в этой группе может развить Шульгин.

2. Азербайджанская группа: – лидер Мемед Эмин-Бей (Варшава), Миль-Якуп (Париж).

3. Грузинская группа: – лидер Ной Жорданья (Париж).

4. Северо-кавказская группа: – лидеры: Мамед Гирей (Варшава), Шакман (Париж), Ибрагим Чурик (Париж).

По военной линии – Хурше (Варшава) (полковник польской армии).

Лица, с которыми можно держать связь в Стамбуле:

1. Представитель украинской группы в Стамбуле – Мурский (журналист); может работать главным образом по линии печати. Способности его в практической работе сомнительные. Честен.

2. Представитель азербайджанской группы в Стамбуле – Мустафа (быв. министр внутренних дел Азербайджанского правительства, кандидат юридических наук, способности в практической работе сомнительны).

3. Представитель грузинск. группы в Стамбуле Шалва (католический священник; способности в практической работе сомнительны).

4. Представитель северо-кавказск. группы в Стамбуле – Муса (Парков) (офицер Генштаба царского правительства; обладает достаточными возможностями в практической работе).

5. Туркестанская группа: – лидер Осман (хотя он и лидер, но представляет собой всего-навсего добродушную фигуру, не активен).

Этот блок все время находился под руководством польского военного командования. Он производит впечатление, что храбр только на словах и в прессе, но утратил решимость по части преодоления реальных трудностей.

II

Помимо этого блока в Стамбуле можно держать связь со следующими лицами:

1). По Азербайджанск. линии – Султанов (полагая целесообразным заставить его действовать в будущем, главным образом, в Персии, мы послали его туда (в поездку) – он был министром юстиции при Азербайджанском правительстве, в прошлом имел связь с польским военным командованием, но ныне эту связь прервал. Представитель знатного рода в Азербайджане. На персидской территории близ советско-персидской границы имеет родственников и бывших подчиненных.

Полагаем, что он обладает достаточными возможностями в практической деятельности. Имеет другое имя: доктор Порат.

2) По Северо-кавказской линии: – Шамиль. (Имея в виду поручить ему проведение антисоветской пропаганды среди всех мусульман в будущем, я дал ему приказ составить план данной работы.)

Он является внуком знаменитого Шамиля, боровшегося против царской России за независимость Кавказа.

Нынешний Шамиль принимал участие в антибольшевистском движении на Северном Кавказе.

До сих пор находился в составе блока, но после этого вышел оттуда, полагая, что Польша, руководя блоком, преследовала только свои интересы. В настоящий момент, главным образом, работает по линии мусульман в качестве члена Исполнительного комитета Иерусалимского мусульманского конгресса. Немножко легкомыслен, но обладает способностями к практической работе. Его следует использовать по мусульманскому движению.

3) По линии Крымских татар: – Джафер Саид Амед. Представитель Крымских татар. Если будет выдвинут лозунг присоединения Крыма к Украине, то эту организацию нельзя будет использовать.

Ввиду того что в настоящий момент приходится в центре ставить использование украинской группы, с ним поддерживается слабый контакт. Но я имею в виду в случае возможности использовать его по линии мероприятий против Черноморского флота.

III

Моменты, на которые нужно обратить внимание при использовании азербайджанской группы:

1) В Персии имеется около 4 млн входящих в состав Азербайджанской народности (они не могут рассматриваться, как чистые азербайджанцы, но как родственные юг). Они населяют северо-запад Персии и советско-персидскую погранполосу. Чистых азербайджанцев, бежавших из сов. территории в Персию 5 тыс. чел., а в Турцию – 3 тыс. В советский Азербайджан продвигаться легче со стороны Персии, чем со стороны Турции.

2) Из азербайджанцев в настоящий момент служит в иностранных армиях следующее количество лиц: – в турецкой армии около 20 офицеров в чине ниже поручика. В персидской – 1 полковник и около 30 офицеров в чине подпоручика и поручика.

В Польше два полковника (находятся в Варшаве) и еще 3 офицера.

3) Предположительное количество вооруженной группы, которую можно будет тайно перебросить с персидской границы в советский Азербайджан, около 1000 чел.

4) Момент, на который нужно обратить внимание при использовании грузинской группы.

Основной силой этой группы является грузинское правительство, имеющее базой Париж.

Учитывая демократическую идеологию, христианское вероисповедание и отличие их в этническом отношении от Персии и Турции, ценность их использования в практической работе, при создании базы в Турции или в Персии, по-видимому, не особенно велика.

Но учитывая то, что среди грузин имеются солидные лица, которые могут, вступив в турецкое гражданство, развернуть деятельность в политической и военной области, можно будет их до известной степени использовать по линии мероприятий в отношении Турции.

IV

Моменты, на которые нужно обратить внимание при использовании северо-кавказской группы:

а) При детальном рассмотрении северо-кавказцы разделяются на большое количество племен, но, в общем, они состоят из горцев с основным ядром из дагестанцев. Они являются наиболее воинственными и поэтому их нельзя не принять во внимание по линии политико-стратегических мероприятий, ставящих целью путем поднятия волнений на Северном Кавказе связать действия советских войск и дезорганизовать нефтяные районы.

б) Из северо-кавказских горцев в Персии находятся около миллиона человек, которые, прибыв около 80 лет тому назад в Турцию, перешли в турецкое подданство. Из этих натурализовавшихся горцев имеется около 200 офицеров, в т. ч.: товарищ военного министра и два командира корпуса.

Жена нынешнего начальника Генерального штаба Турции маршала Февзи, родом из Северного Кавказа.

Реджан-Бей, который играет серьезную роль в политическом мире, в качестве председателя центрального комитета Народной партии, был ранее офицером турецкого Генерального штаба. Родом он из Северного Кавказа.

в) Из северо-кавказцев в нынешнюю Сирию переселилось около 5000 чел. Они, прибыв около 80 лет тому назад из Кавказа в Турцию, были в эпоху султанского правительства расселены, как казаки в качестве заслона против арабских племен. Французы из этих северо-кавказцев организовали воинские части и употребляют их для поддержания порядка.

Организация этих войск – 4 кав. полка. В каждом полку 3 эскадрона, в каждом эскадроне по 100 чел.

В составе офицеров ниже командиров эскадронов состоят северо-кавказцы.

Северо-кавказцы в общем поддерживают дружественные отношения с курдскими племенами, населяющими турецкую границу, и поэтому можно считать вполне возможным наступление этих северо-кавказцев через курдские районы на советскую территорию.

г) В польской армии северо-кавказских офицеров – 7 чел.

д) В районе советско-турецкой границы из северо-кавказцев, находящихся в Турции, можно организовать вооруженные части предположительно в количестве 1000 чел.

V

Взаимоотношения между сепаратистскими организациями и турецкой администрацией.

Примерно до 1926 г. эти организации могли развивать сравнительно свободно свою работу. Но по мере укрепления турецко-советских взаимоотношений и распространения влияния советского полпреда Сурица, сепаратистские организации стали испытывать нажим со стороны турков, антисоветская пропаганда была совершенно запрещена и наиболее активные элементы были высланы из Турции.

В настоящий момент эти организации не могут ничего делать и выжидают удобного момента.

Одна только азербайджанская группа в силу этнического родства имеет возможность поддерживать между собой связь, но все же эта связь недостаточно крепка. Азербайджанцы недостаточно прилагают стараний.

Связь сепаратистских организаций с единомышленниками на сов. территории.

Эта связь сводится к получению общей информации о внутреннем положении в Советском Союзе от беженцев. В настоящий момент ни одна организация не имеет связи с кем-либо внутри Советского Союза.

В данный момент наибольшие шансы на возможность установления таких связей имеются у азербайджанской группы, которая может установить ее через советско-персидскую границу.

Вопросы, касающиеся использования турецких мусульман.

1) Пока нынешнее турецкое правительство будет придерживаться курса запрещения религиозных движений, использование мусульман в Турции будет невозможно.

2) Поэтому если даже база для использования мусульман будет находиться в Турции, все же придется ареной практической деятельности мусульман избрать какое-либо другое мусульманское государство.

3) Если использовать в качестве центральной фигуры мусульманского движения лиц, связанных с турецким султаном, то это вызовет противодействие со стороны нынешнего короля Египта, мечтающего о звании калифа, и со стороны арабского короля. Это может отразиться на использовании Египта и Аравии. Из других турков все, кто известны среди магометан, находятся сейчас в весьма тяжелом положении.

Разумеется, если в других государствах разовьется мусульманское движение, население Турции откликнется на это.

4) Ранее в донесении за № 1 я изложил свое мнение о том, что нам необходимо использовать мусульманские государства по линии антисоветских мероприятий. При антирелигиозной и советофильской политике нынешнего турецкого правительства установление базы в Турции для использования мусульман представляется нецелесообразным. Все видные мусульманские деятели заявляют о том, что проведение мусульманского движения, имея в центре турецких мусульман, весьма затруднительно.

Поэтому это движение не должно ограничиваться только странами, прилегающими к Советскому Союзу. Необходимо строить план с таким расчетом, чтобы развить деятельность на Марокко, Египет, Аравию, Индию и Яву с тем, чтобы поднять общее мусульманское движение в пользу спасения мусульман Советского Союза.

Опорной базой этого движения, учитывая вышеуказанные условия, должен быть Египет. По этому вопросу я представлю объяснения и доклад по возвращении в Японию.

Вопросы, касающиеся отношений установления дружественных отношений с турецким правительством.

1) Если посмотреть на внешнюю политику Турции в настоящий момент, то мы увидим, что из близких держав наиболее дружественные отношения с Турцией имеет СССР, затем стоит Франция, а после нее Америка. Взаимоотношения Турции с Италией все более и более ухудшаются, а с Англией почти что не прощупывается политической связи, Польша постепенно устанавливает дружественные отношения с Турцией.

Учитывая эту атмосферу, установление дружественных отношений с Турцией для Японии представляется сравнительно трудным делом. Особенно нужно учесть, что нынешнее дипломатическое ведомство Турции избегает того, чтобы Турцию, как азиатское государство, заподозрили бы в поддержании особых взаимоотношений с Японией.

Примерами политики Турции в отношении Японии может служить то, что Турция предложила восточно-туркестанскому независимому правительству установить дружеские отношения с СССР, и то, что в ответ на извещение об установлении империи в Маньчжоу-Ди-Го Турция ответила, что она будет действовать согласно резолюции Лиги Нации; также характерен ответ турецкого мининдела на слова нашего посла о том, что Турция после ухода Японии из Лиги Наций должна поднять свой престиж в качестве представителя Азии. Турецкий мининдел ответил, что Турция будет действовать не как представитель Азии, а как одно из балканских государств.

2) Следует учесть то, что в то время, как наши дипломатические чиновники, посылаемые в Турцию, всегда совмещали должность членов комиссии Лиги Нации или делегатов на конференции по разоружению, т. е. основная миссия их шла по линии других государств, советский полпред в Турции находится бессменно в течение 10 с лишним лет в Турции, установив исключительно близкие отношения с премьер-министром и мининделом Турции.

Вполне понятно, что наши дипломаты, как бы они ни были способны, не могут при указанных условиях конкурировать с советскими.

3) Если рассмотреть экономические взаимоотношения, то, разумеется, понятно, что бедная Турция должна приветствовать то государство, которое часто приобретает продукцию Турции. СССР вне зависимости от того, ощущается ли в этом необходимость, закупает турецкую продукцию. Америка закупает главным образом фрукты и прочие земледельческие продукты.

Ввиду того, что Америка закупает большое количество продуктов, американо-турецкие взаимоотношения все больше и больше улучшаются. Франция является с эпохи султаната кредитором Турции и имеет возможность оказать давление на Турцию путем требования уплаты долгов, Италия в свое время на весьма благоприятных условиях предоставила Турции 6 контрминоносцев. Стоит вопрос о представлении Турции займа на 30 млн лир.

СССР в позапрошлом году предоставил Турции заем на 8 млн америк. долларов, а в январе 1934 г. повторил заем на ту же сумму. Условия займа крайне благоприятны, т. к. он будет выплачен в течение 20 лет путем закупки турецкой продукции.

Как бы Япония ни предлагала своих товаров Турции, пользуясь низким вексельным курсом, все же экономические взаимоотношения с Турцией весьма однобоки, вследствие того, что японские коммерсанты в весьма ничтожном количестве покупают турецкую продукцию.

В конце концов это приведет к тому, что будет запрещен ввоз японских товаров. Сейчас фактически торговля с Турцией приостановлена.

В настоящий момент мы прилагаем усилия к тому, чтобы заключить новый торговый договор и, вероятно, это положение будет смягчено тем, что наша империя пойдет на закупку турецких товаров. Но все же усилия нашей Империи в сравнении с другими державами ничтожны.

4) Что касается турецких взаимоотношений по линии военного командования, то турки великолепно знают доброжелательное отношение нашего командования, армии и флота в отношении Турции.

Кроме того, турки знают, что самым страшным врагом Турции является СССР, и, исходя из этого, признают необходимость установления дружественных отношений с Японией и необходимость поддержания близких отношений между военными командованиями обеих стран.

Несмотря на финансовые затруднения, Турция в свое время послала в Японию своих офицеров флота и армии, а ныне готовится к назначению помощника военного атташе.

Маршал Февзи – нач. Генерального штаба, является центральной фигурой в нынешнем правительстве наряду с Исметом, но Февзи совершенно не вмешивается в политику, чтобы обеспечить себя от опасностей. Он является главой Советофобов и все более и более ощущает необходимость враждебного отношения к Советскому Союзу. Но в настоящий момент, когда существует атмосфера советско-турецкого сближения, проведение попыток улучшить японско-турецкие взаимоотношения через Февзи может роковым образом отозваться на его личном положении.

5) Исходя из вышесказанного нынешнее положение весьма неблагоприятно для стимулирования японо-турецких дружественных отношений.

Однако следует учесть, что Кемаль является комбинатором и далеко не глупым человеком. Использование им Советского Союза в данный момент объясняется желанием компенсировать недостаточную мощь Турции, но в будущем, когда Советский Союз обнаружит свои настоящие намерения, Кемаль непременно выступит против него.

Если после начала японо-советской войны наша Империя сразу же одержит победу, отношения Турции и СССР подвергнутся изменению и поэтому нам нет необходимости высказывать пессимизм, основываясь на рассмотрении нынешней обстановки. Нам нужно ждать хладнокровно и спокойно благоприятного момента. Наше военное командование должно все время держать курс на то, чтобы неуклонно развивать дружеский контакт с турецким военным командованием. Наряду с этим необходимо послать в Турцию способных дипломатов, которые бы, по меньшей мере, могли бы развивать деятельность наравне с дипломатами держав. По линии же экономической нам нужно, учитывая пожелание Турции, как можно больше закупать ее продукцию, в частности хлопок, шерсть и табак.

6) Учитывая нынешние условия, в частности советско-турецкие взаимоотношения, нам нужно перенести базу в Египет, т. к. проведение политико-стратегических мероприятий против СССР с базой в Турции может встретить препятствия со стороны СССР. Наш орган в Египте должен наряду с мероприятиями против СССР вести работу вообще по линии мусульман»[158]. Как говорится, «комментарии здесь излишни»…

11 мая 1934 г. председатель Башкирского ЦИКа А. М. Тагиров писал Я. Б. Быкину[159], что 10 мая 1934 г. у него на приеме был белоэмигрант Сакмари, работавший на Дальнем Востоке по линии Наркомата просвещения. Краевым отделом народного образования он был командирован в Москву для разрешения каких-то мелких вопросов. Придя к Тагирову, Саккери заявил, что зашел повидаться и поговорить с ним как с писателем.

В разговоре с ним Тагиров узнал, что белоэмигрант Гияз Исхаков, находившийся на Западе, приехал в Японию, откуда отправлен в Джунгарию (Западный Китай). Курбангалиев[160], находившийся в Харбине, отправлен туда же. Рашид Ибрагимов (известный панисламист), находившийся в Турции, также, приехав в Японию, впоследствии выехал в Джунгарию. Сакмари сказал, что в Джунгарию японцами из Аравии перевезен и Ибн-Сатуг – зять бывшего турецкого султана Абдульхамида.

Перед этим, 2 мая, Тагирова посетил Муфтий и справлялся о том, перед кем и какой организацией нужно ходатайствовать, чтобы получить разрешение на выезд в Афганистан или Джунгарию.

Тагиров считал необходимым выяснить, с какой целью едет в Москву Сакмари. Он полагал, что происходит вербовка известных элементов, которых Япония отправляет в Джунгарию для создания «Исламистана» (по-японски «Туркестана») по английскому плану.

Письмо было доложено Сталину, который написал: «Тов. Ягода. Хорошо бы забрать Сакмари и выудить у него все, что нужно»[161].

В ответ 21 мая 1934 г. за № 50710 Г. Г. Ягода сообщил И. В. Сталину, что антисоветская деятельность Сакмари ОГПУ известна. Сакмари (литературный псевдоним татарского писателя Газизова Абдуллы), сын муллы, зять уфимского миллионера Усманова, активный участник бывшего мусульманского собрания в Уфе, сторонник Гияза Исхакова (Исхаки). Во время Гражданской войны был связан с атаманом Г. М. Семеновым. Эмигрировал в Маньчжурию, где входил в правление мусульманской общины в Харбине. В 1927 г. восстановил советское гражданство и устроился на КВЖД преподавателем английского языка на ст. Пограничная. В 1932 г. переехал во Владивосток, где работает в Библиографическом институте.

ОГПУ проводилось следствие по делу вскрытой в Москве и Казани шпионско-диверсионной группы татар, которые были завербованы ЯВМ в г. Харбине и переброшены на советскую территорию. В задачу этой группы входило, помимо сбора шпионских сведений, создание татаро-башкирской контрреволюционной националистической организации. Активное выступление которой, в частности поднятие повстанческого движения в национальных районах Поволжья и Урала, приурочивалось к моменту начала войны Японии с СССР.

Сакмари, проживая на ст. Пограничная и в г. Владивостоке, осуществлял нелегальную связь между националистическими элементами на территории СССР с одной стороны и с мусульманской общиной в Харбине и японской разведкой – с другой. Показаниями арестованного по указанному делу Жабирова Файза, переброшенного японской разведкой из Харбина для шпионско-диверсионной работы, Сакмари изобличался в том, что состоял членом особой нелегальной пятерки при правлении мусульманской общины в Харбине, которая по заданиям ЯВМ вела активную антисоветскую работу на территории СССР путем посылки для этого специальных агентов.

В связи с этим и с целью вскрытия его связей среди националистических контрреволюционных кругов Башкирии и Татарии Полномочным представительством ОГПУ ДВК было предложено устроить Сакмари командировку в Москву с учетом его намерения по пути заехать в Уфу и Казань. Было установлено, что в Уфе и Казани он связался с рядом разрабатываемых лиц. В частности, Сакмари посетил членов Центрального духовного управления мусульман (ЦДУМ), информировал их о положении мусульманской общины в Харбине и татарской эмиграции на Дальнем Востоке, возглавляемой японским агентом, муллой токийской мечети Курбангали.

В письме сообщалось, что на днях Сакмари прибывает из Казани в Москву и будет арестован.

По существу переданной Тагировым информации ОГПУ сообщало, что по имеющимся документальным и агентурным данным устанавливается, что Генеральный штаб Японии через посредство военных атташе в Варшаве, Стамбуле и др. пунктах широко развернул работу по использованию националистических контрреволюционных эмигрантских контингентов для организации повстанческих и диверсионных выступлений внутри Советского Союза. Были известны, в частности, следующие факты:

Японский военный атташе в Стамбуле вначале апреля 1934 г. представил начальнику Генерального штаба Японии конкретный план работы, в котором указывал на возможность переброски на территорию СССР крупного вооруженного отряда из азербайджанцев со стороны Северной Персии. Для подготовки этого мероприятия ими был командирован в Персию доктор Хосров-Бек-Султанов.

Тот же атташе энергично развивал контакты с представителями национальной контрреволюционной эмиграции на Ближнем Востоке (Осман-Ходжа, Джаффар-Сеид-Аметов, Сеид-бек-Шамиль и др. лидерами).

На средства военного атташе в Варшаве был командирован в Японию и Маньчжурию Г. Исхаков, представивший в 1933 г. в японский Генштаб план создания Идель-Уральской республики под протекторатом Японии. Военным атташе в Стамбуле был командирован туда же известный панисламист Рашид-Кази-Ибрагимов. Им обоим поручалось пробраться в Синьцзян для организации антисоветской работы через Среднюю Азию. Ожидалось также прибытие в Синьцзян лидера туркестанской эмиграции в Стамбуле Меджедина и видного панисламиста Муса Бигеева, поездки которых были организованы представителями японской разведки[162].

Усиление работы японских спецслужб против СССР по мусульманской линии отражают и другие документы, перехваченные разведкой Советского Союза:

«[Начальнику русского отделения 4 отдела 2 управления] Подполковнику [Х.] Хата

Генеральный Штаб Японии. Токио.

От Военного атташе при японской миссии в Риге подполковника [кавалерии Ц.] ОУЧИ.

9 февраля 1934 г.

О сборе агентурной информации о Синьцзяне путем использования видного мусульманского деятеля Мусса Бей Джарулла.

Среди мусульман в Финляндии (их около 800 чел.) находится некий Мусса Бей Джарулла, являющийся мусульманской старшиной. Он очень культурен, знает русский, арабский, персидский и турецкий языки и является отчаянным японофилом.

Недавно он получил приглашение от синьцзянских мусульман приехать туда. 27 января он выезжает из Финляндии и, проехав по маршруту Польша – Румыния – Турция – Аравия – Сирия – Ирак – Афганистан – Индия и связавшись в пути следствия с местными мусульманскими группами, проедет в Синьцзян. Он имеет намерение, если представится возможность, до поездки в Синьцзян, посетить Японию и Маньчжоу-Го. Поэтому считаю весьма удобным, если при приезде Мусса Бей Джаруллы в Токио наше военное руководство свяжется с ним и использует его для разведывательной работы в отношении Синьцзяна и по линии руководства мусульманами.

В Токио имеется следующая организация:

Японская ассоциация мусульман у квартала Йойоги, Томигая № 1416. Мусса Бей Джарулла должен явиться в эту ассоциацию. Ввиду этого считаю целесообразным связаться с этой организацией. Ему нужно будет при въезде в Японию получить соответствующее разрешение японского правительства, т. к. у него на руках имеется только т. н. нансеновский паспорт. По этому поводу секретарь японской дипл. миссии в Финляндии Ичикава уже послал ходатайство в Министерство индел. Если военное руководство имеет в виду использовать Мусса Бей Джарулла, то следовало бы принять меры через МИД.

Мусса Бей намерен обратиться за японской визой примерно в апреле, явившись лично в нашу дипломатическую миссию в Тегеране.

Мусса Бей поддерживает систематические связи со следующими своими друзьями в Синьцзяне:

1) Абдурахим Ахун Бей, Кашгар.

2) Джамулла Зарифкари, Кашгар.

3) Домулла Мохаммед Сабит, Кашгар.

4) Ибрахим Ахун Бей, Кашгар.

5) Захир Аллахмар, Голджа.

6) Имам Кашпул Исрар, Голджа.

По словам Мусса Бея, мусульманские организации во всем мире поддерживают тесную связь между собой, прилагая все усилия к тому, чтобы освободиться из-под ига европейцев и американцев. Мусульмане, находящиеся на территории Советского Союза, также стремятся к освобождению.

Данные о Мусса Бей Джарулле:

Родился в 1876 г., по происхождению тюрк. Жил все время в России. В 1930 г. из Туркестана через Кашгар, Афганистан и Бомбей бежал в Финляндию. В дальнейшем он намерен обосноваться в Кашгаре»[163].

«Токио. Генеральный Штаб Японии

Подполковнику Хата

От подполковника Оучи Рига.

Прошу передать письмо Мусса Бей Джаруллы в адрес Японской мусульманской ассоциации.

Написал в городе Ревеле.

Многоуважаемый Рашид Хазрят Ибрагим!

Шлю Вам свой искренний привет. Пишу это письмо, очень спеша, желая воспользоваться удобным моментом. Случайно встретился на одном собрании с майором Акио Дои и решил воспользоваться этим. Наверно, Вам хорошо известен вопрос о визе. Я был бы очень рад, если бы Вы ходатайствовали перед министерством внудел Японии о выдаче мне визы и этим открыли мне доступ в Японию. Я прошу Вас позаботиться об этом. Господин майор на дороге мне говорил несколько обнадеживающих слов. Японский посол в Гельсингфорсе также мне советовал обратиться к Вам.

Я жил в Финляндии около 6–7 м-цев и выехал оттуда с целью посещения Ирака и Персии. Меня приглашают в Кашгар. Я намерен через Японию поехать в Китай, прежде чем окончательно устроиться в Кашгаре. Я тоже хочу побывать во всех странах. Я намерен остановиться в Кашгаре после этого большого путешествия и преподавать богословие и литературу в течение 4–5 лет.

Буду очень тронут, если Вы будете ходатайствовать визу для меня. Если можно, постарайтесь и о результате можете сообщить мне через Хакима-Муллу в Финляндии. Сообщат мне также, если напишете в иракские газеты. Будет еще лучше, если о выдаче визы меня известят через японское посольство в Персии.

28-го января 1934 года»[164].

«В Токио во 2-й Отдел Генерального Штаба

подполковнику Хата /н/примечан. начальнику советского сектора.

От военного атташе при японской миссии в Варшаве – майора [Г.] Янагида[165]

Председатель местной мусульманской ассоциации Исхаки-бей, о котором я Вам уже сообщал и который известен Вам, выезжает в конце июля из Варшавы в Японию. Цели его поездки в Японию заключаются в следующем:

1. налаживание работы с татарами,

2. установление связи с мусульманами в Маньчжоу-Го,

3. установление связи с китайским Туркестаном,

4. политический контакт с Японией по поводу указанных вопросов.

Для меня неясно, насколько для нас выгоден, принимая во внимание нынешнюю ситуацию, приезд Исхаки в Японию. Но с другой стороны, никаких оснований возражать против поездки – нет. Мы ему выдали визу и оказали ряд других услуг. Кроме этого, учитывая дальнейшие перспективы, мы оказали ему кое-какую материальную поддержку. Считаю необходимым уведомить Вас об этом. Как только окончательно определится дата отъезда, я сообщу Вам дополнительно. По прибытии его в Японию прошу взять его под соответствующее руководство. Сегодня я послал свои соображения по вопросу о внесении корректив в наш воинский устав. Резиновую именную печатку от Фужзицука получил. Куклы для капитана Симануки еще не получены.

18 июля 1933 г. Янагида»[166].

В начале 1941 г. татарское население в г. Хайларе приняло решение о переходе в гражданство Турции. Спецслужбы Японии среагировали достаточно быстро, такой раскол им был не нужен. 21 февраля 1941 г. начальник хайларского жандармского отряда сообщил вышестоящему руководству о проведенной реорганизации тюрко-татарской общины в связи с решением вопроса о переходе татарского населения в гражданство Турции.

19 февраля хайларская ЯВМ открыла заседание пленума тюрко-татарской общины, принудив действующих членов президиума общины выйти в отставку, якобы по собственному желанию, и назначила новый состав президиума общины из числа прояпонски настроенных татар, составляющих «группу меньшинства» для того, чтобы этим оказать давление на лиц, желающих перейти в гражданство Турции. Сообщалось, что в результате происков просоветски настроенных составляющих «группу большинства» татар, желавших перейти в турецкое гражданство, их количество достигло 80 % татарского населения, которое присоединилось к этой группе.

Воспользовавшись этим случаем, хайларская ЯВМ решила отстранить от должности неблагонадежных руководителей татарской общины. Занимавшим руководящие должности председателю Агееву и другим было предложено выйти в отставку по собственному желанию под предлогом болезни, старости и другим причинам. Они приняли это предложение.

Начальник ЯВМ утвердил увольнение этих руководителей и назначил новый состав из числа составляющих «группу меньшинства» прояпонски настроенных лиц.

В назначенное время секретарь татарской общины Кутнаев объявил заседание открытым, а затем начальник ЯВМ полковник Р. Сакураи сделал разъяснение о нынешней ситуации и предупредил, что он считает массовый переход татарского населения в Маньчжурии в гражданство Турции явной диверсией, направленной третьим государством против Маньчжоу-Ди-Го, и поэтому кто согласится на это и переменит подданство, тому не миновать в будущем репрессии со стороны японо-маньчжурских властей.

После этого выступил Гимранов, из группы меньшинства.

Далее полковник Сакураи объявил, что нынешние председатель и заместитель председателя, хотя и не присутствуют на заседании пленума, но подали заявление об увольнении по старости и по болезни. Их желание удовлетворено, президиум общины временно распускается, а до выбора нового состава президиума, который намечается произвести в будущем году, от имени начальника ЯВМ назначается временный состав президиума.

В дальнейшем японцы рассчитывали на нормальное развитие тюрко-татарской общины, тем не менее наблюдение за откликами по поводу реорганизации, а также за подпольной подрывной деятельностью просоветски настроенных элементов продолжалось[167].

Взаимодействие разведок Японии и Германии.

22 мая 1934 г. Ягода сообщил Сталину, что в расшифрованных телеграммах японского военного атташе в Москве на имя помощника начальника японского Генштаба (за № 55, 56, 57 и 58 от 12-го мая) говорилось о том, что германским военным атташе в Москве полковником Гартманом были переданы японцам подробные разведывательные данные, касающиеся ряда конструкций самолетов, а также секретные сведения о некоторых авиационных заводах (заводы № 81, 22, Пермский, Воронежский и др.).

Обращало на себя внимание, что некоторые из переданных германским военным атташе разведывательных данных в отношении авиации СССР и авиапромышленности относились, несомненно, к последнему времени. Заслуживало внимания также и то, что, помимо сведений о военных самолетах, германский военный атташе располагал данными, касающимися гражданского авиастроения, в частности по заводу № 81.

В целях вскрытия источников, которыми пользовался германский военный атташе, и, исходя из того, что германские подданные с работы в авиапромышленности повсеместно были удалены, органами ОГПУ был подвергнут анализу ряд агентурных разработок обрусевших немцев, имеющих отношение к авиапромышленности и подозрительных по шпионажу в пользу Германии.

Из числа таких лиц особое внимание вызывал старший консультант Главного управления Гражданского воздушного флота С. Ф. Лукенберг (по национальности полушвед, полунемец, гр-н СССР, беспартийный, бывший сотрудник концессии «Юнкерс», бывший начальник планового отдела Авиаспецтреста). Лукенберг в период службы в концессии «Юнкерс» был осведомителем Особого отдела ОГПУ, но существенных сведений не сообщал и в 1932 г. связь с ним была прекращена.

В начале 1932 г. он по своей инициативе и без всяких рекомендаций поступил на службу в Авиаспецтрест, воспользовавшись происходившей тогда мобилизацией в авиапромышленность всех бывших работников авиации. Последующим наблюдением за ним было установлено, что он имел тесные связи с рядом работников Главного управления авиационной промышленности (ГУАП) через свою жену С. А. Ланскую – работника отдела снабжения ГУАП. Он располагал по своему служебному положению обширными данными о ГУГВФ и, в частности, о заводе № 81 (находился в непосредственном обслуживании Лукенберга как консультанта ГУГВФ). Лукенберг с 1927 г. был знаком с установленным германским разведчиком, представителем ряда германских фирм в Москве, германским подданным Г. Вальтером, поддерживавшим в свою очередь связь с сотрудниками германского посольства в Москве.

30 мая 1934 г. Лукенберг был арестован. В ходе допроса он сообщил, что в 1924 г. якобы был завербован для разведывательной работы в пользу Германии агентом разведывательного отдела штаба Рейхсвера, бывшим директором воздушных линий фирмы «Юнкерс» в Москве А. Н. Воскресенским (русский, эмигрант, германский подданный, в 1926 г. выехал из пределов СССР). Далее он показал, что в 1927 г. с ним связался по разведывательной линии Вальтер, под руководством которого он и выполнял функции резидента в ГУАП и ГУГВФ.

Подробное перечисление Лукенбергом сведений, переданных им через Вальтера для германской военной разведки и, в частности, по заводам № 81, 22, Пермскому и Воронежскому, показало, что они в основном и содержали в себе те разведывательные данные, которые впоследствии были переданы германским военным атташе полковником Гартманом японцам[168].

Японская разведка в период, предшествовавший Великой Отечественной войне, и в ходе нее активно сотрудничала со спецслужбами фашистской Германии. Их совместная разведывательная деятельность против СССР была налажена в 1936 г., когда между Германией и Японией был заключен т. н. антикоминтерновский пакт. В это время в японских разведывательных органах были созданы специальные подразделения, которые поддерживали связь с немецко-фашистскими спецслужбами. Но наиболее тесное сотрудничество в плане обмена разведывательной информацией о Советском Союзе началось с осени 1940 г., с момента заключения тройственного военно-экономического союза между Германией, Италией и Японией.

Как показал арестованный органами госбезопасности в 1945 г. бывший начальник 2-го отдела КГВ полковник С. Асада, сотрудничество между разведывательными службами Германии и Японии в период войны осуществлялось на основании распоряжения начальника Генерального штаба японской армии маршала Х. Сугиямы.

В Токио разведывательный контакт поддерживался через начальника 2-го управления Генштаба, который непосредственно передавал и получал информацию о Советском Союзе через германского военного атташе генерал-майора А. Кречмера. Последний, кроме того, был тесно связан с начальником 16-го отдела 2-го управления Генштаба и Императорской верховной ставки полковником М. Амано.

В Маньчжурии сотрудничество было налажено через 2-й отдел штаба КГВ и аппарат военного атташе германского посольства в Маньчжоу-Ди-Го. Вместе с тем необходимую информацию германский военный атташе получал и от начальника ИРУ КГВ. За хорошо поставленную работу по обмену информацией разведывательного характера в 1940–1943 гг. начальник ИРУ генерал Г. Янагида в 1943 г. даже был награжден А. Гитлером фашистским орденом «Германского орла со звездой» 2-й степени.

Сотрудничество между специальными службами Германии и Японии продолжалось вплоть до окончания Второй мировой войны. Это подтвердил в своих показаниях С. Асада, который, вступая в должность начальника 2-го отдела штаба КГВ в апреле 1945 г., получил указание от начальника штаба группировки Х. Хаты о необходимости поддержания связи по разведывательной линии с германским военным атташе в Маньчжоу-Ди-Го.

Контакт между японской и немецко-фашистской разведками в период германо-советской войны был налажен не только на уровне руководящих инстанций. В процессе анализа архивных документов установлено, что по согласованию вышестоящих органов спецслужб этих стран такое сотрудничество в подрывной работе против СССР имело место и между отдельными разведчиками, а при необходимости и на агентурном уровне.

Так, арестованный в 1945 г. резидент японской разведки Б. Е. Суражкевич[169] сообщил в своих показаниях, что он, как полуофициальный сотрудник мукденской ЯВМ, по разрешению руководства последней совместно с агентом ЯВМ белогвардейским атаманом Г. М. Семеновым поддерживал разведывательный контакт с сотрудниками гестапо Гертнером и Фуксом, находящимися в Маньчжурии как представители деловых кругов Германии. По словам Суражкевича, Гертнер и Семенов обменивались информацией о положении во Внутренней Монголии. Сами же Суражкевич и Гертнер информировали друг друга о политическом положении немецкой и русской колоний в Маньчжурии.

25 октября 1945 г. Суражкевич на допросе показал, что был свидетелем одной встречи Семенова с немцем, доктором Гертнером (офицер, сотрудник гестапо). Она состоялась летом 1935 г. в гостинице «Ориенталь» в г. Мукдене. Семенов вызвал Суражкевича по телефону. Когда он явился туда, его предупредили, что он будет участвовать в переговорах, как переводчик английского языка при встрече с немцем Гертнером. Это свидание было чрезвычайно секретным.

Переговоры проходили в присутствии доктора Фукса (немца, высокопоставленного и влиятельнейшего лица фашистского режима в Германии), который проводил политику немцев в жизнь на Дальнем Востоке. Фукс рассказал, что на днях вернулся из Монголии, где имел встречу с главой Внутренней Монголии князем Д. Де Ваном. Его поездка была связана с тщательным обследованием экономических ресурсов Внутренней Монголии. Фуксом была продемонстрирована на экране киносъемка отдельных эпизодов из промышленной и скотоводческой деятельности Монголии.

Доктор Гертнер вел разговор о делах, связанных с Внутренней Монголией. Семенов при этом рекомендовал использовать Суражкевича в качестве переводчика и попросил Гертнера с его помощью написать на русском языке обсуждаемые вопросы, связанные с Монголией. Через две недели Гертнер пригласил Суражкевича на свою квартиру. Туда он приходил еще 4–5 раз, где перепечатывал диктуемые ему на английском языке письма на имя Семенова на русский язык, часть работы брал на дом. Из содержания писем было ясно, что между Гертнером и Семеновым велись переговоры об осуществлении ряда мероприятий, связанных со снабжением Де Вана оружием и боеприпасами с обменом их на кожу и др.

Японцы в рассматриваемый период передавали немцам самые разнообразные сведения разведывательного характера: о численности и дислокации советских войск на Дальнем Востоке, о военных и экономических возможностях Советского Союза, об эффективности бомбежек немецко-фашистской авиацией Москвы, о метеоусловиях в районе столицы, о характере грузов, поступающих в СССР через дальневосточные порты из США. Немцам сообщались и такие важные для них сведения, как переброска частей Красной армии с Дальнего Востока на советско-германский фронт, планы переброски и многие другие разведывательные данные.

С. Асада в своих показаниях о целях сотрудничества немецко-фашистской и японской разведок откровенно заявил: «Передача разведданных о СССР Германии в тот период производилась на том основании, что у Японии и Германии была единственная цель – добиться поражения СССР и при этом немцы хотели захватить Украину, Белоруссию и Прибалтику, а японцы Приморье и Забайкалье». Данное заявление может вызвать возражения по поводу захватнических устремлений Германии и Японии, т. к. их планы в этом отношении были гораздо обширнее, однако цель сотрудничества спецслужб Японии и Германии указана точно – добиться поражения СССР[170].

Необходимо отметить, что германская дипломатическая миссия в г. Чанчуне, имевшая консульства в г. Дайрене и Мукдене все время функционировала. Только после занятия частями Красной армии этих городов были задержаны все руководящие сотрудники миссии и консульств, в т. ч.:

Германский посланник при правительстве Маньчжоу-Ди-Го Вагнер Вильгельм, 1884 г. р., немец, член национал-социалистической партии.

Германский консул в Дайрене Бишев Эрнст, немец, член национал-социалистической партии[171].

Германский консул в Мукдене Рамм Эрнст Карлович[172], 1898 г. р., немец, член национал-социалистической партии.

Советник миссии в Чанчуне Кюльнборн Георг, 1888 г. р., немец.

Секретарь германского консульства в Мукдене Шрайдер Фриц, 1904 г. р., член национал-социалистической партии с 1933 г.

Секретарь германского консульства в Дайрене Шуман[173].

Наряду с этим в г. Мукден и Дайрен были задержаны руководители местных фашистских организаций:

Киршбаун Ганс, 1897 г. р., немец, член национал-социалистической партии с 1934 г. С 1936 г. являлся руководителем всех фашистских групп в Маньчжурии и фашистской организации в Дайрене.

Кюнцель Вилли, 1901 г. р., немец, руководитель национал-социалистической организации в Мукдене.

Свобода Гюйдо Эдуардович, 1907 г. р., немец, член национал-социалистической партии с 1937 г., с 1943 г. являлся заместителем руководителя мукденской фашистской организации[174].

Интересно то, что ЯВМ в это время взяла на особый учет всех немцев-нацистов, проживавших в Маньчжоу-Ди-Го. Естественно, все это делалось с перспективой налаживания отношений с СССР.

Взаимодействие разведок Японии и Польши.

19 марта 1932 г. ИНО ОГПУ сообщило Сталину сведения, полученные от источника во французском Генштабе. Советский агент, находясь в Варшаве, беседовал с начальником штаба польской армии генералом Гонсяровским, который сообщил ему, что осенью 1931 г. Варшаву посетила группа высокопоставленных японских офицеров. В ходе этого визита между генштабами двух стран было заключено письменное соглашение. «Гонсяровский отметил, что согласно этому соглашению Польша обязана быть готовой оттянуть на себя силы большевиков, когда японцы начнут продвигаться по территории СССР»[175].

Будучи осведомленными о стратегических установках японского Генерального штаба на развязывание войны против Советского Союза, разведывательный аппарат 2-го управления Генштаба и 2-й отдел штаба КГВ осуществляли направление своих сотрудников в сопредельные с Советским Союзом капиталистические государства для сбора с их территорий разведывательных сведений об СССР. Находясь в таких странах, как Польша, Румыния, Финляндия, Эстония, граничащих с Советским Союзом, японские разведчики контактировали в подрывной работе со специальными службами этих государств, получая интересующую их информацию о вооруженных силах и экономике СССР.

Особенно тесный контакт японские разведчики поддерживали с представителями 2-го (разведывательного) отдела польского Генерального штаба. Назначая в 1933 г. военным атташе в Польшу подполковника Г. Янагиду, разведывательное управление Генштаба Японии поставило перед ним задачу: используя общую границу Польши и СССР, проводить военную, экономическую и политическую разведку против нашей страны. При этом японские спецслужбы учитывали антисоветскую направленность польской политики, т. к., по заявлению Янагиды, «у Польши и Японии Советский Союз являлся общим врагом»[176].

25 августа 1933 г. секретарю ЦК ВКП(б) Л. М. Кагановичу зам. председателя ОГПУ Г. Г. Ягода и начальник Экономического управления ОГПУ Л. Г. Миронов писали, что в результате углубленной агентурной работы по вскрытию контрреволюционной вредительской и шпионской организации в военной промышленности – Орудийно-арсенальное объединение и его заводы – установлено, что на территории Союза действует разветвленная шпионская сеть, созданная разведывательными органами Польши, которая вела крупную шпионскую и диверсионную работу на заводах военной промышленности. К моменту ликвидации этой шпионской сети агентурой НКВД было установлено, что во главе ее в качестве организатора и руководителя стоял специально переброшенный на территорию СССР крупный резидент польской разведки, прибывший в СССР под видом политэмигранта Минин Михаил Робертович.

Одновременно с операцией, проведенной в военной промышленности, ОГПУ, ПП ОГПУ МО и ГПУ УССР была ликвидирована и указанная выше польская резидентура. При этом были установлены конспиративные явки польской разведки в Москве (квартира гр-на Клячко Льва Аркадьевича на Троицкой улице в д. № 1/4, кв. 2) и в Киеве (кв. гр-ки Арабок Марии Пахомовны – Люси, ул. Короленко, д. № 71, на 1-м этаже). Кроме того, был арестован в числе других резидент польской разведки Минин Михаил Робертович, настоящая фамилия которого – Бриль Виктор Иосифович.

В этих материалах отражалось взаимодействие японской и польской разведок. Так, в связи с заданиями агента польской разведки Совы о получении сведений по оборонным работам на границах был завербован для шпионской работы по Дальнему Востоку инженер Рыбальченко, работавший участковым прорабом на строительстве по укреплению маньчжуро-китайской границы. «Через Рыбальченко были получены и переданы польской разведке секретные документы об укреплениях на ДВ с указанием конструкций укреплений и их качества, дислокация и планы построенных на ДВ в 1932 г. воинских казарм.

При аресте участника к.– р. организации Улановского, непосредственно вербовавшего Рыбальченко, на квартире изъяты полученные от последнего для передачи полякам материалы с подробным описанием обороноспособности Дальнего Востока.

При передаче Мининым-Брилем сведений по Дальнему Востоку агенту польской разведки Сове последним были даны указания по дальнейшему собиранию сведений по оборонным мероприятиям по Д. В. и, в частности, было сказано, что по договоренности Польши и Румынии с Японией первый удар должен быть произведен на Д. Востоке. Проводившаяся шпионская и диверсионная работа широко финансировалась разведорганами Польши».

На 23 августа по делу контрреволюционной организации в военной промышленности было арестовано 70 человек[177].

17 мая 1934 г. зампред ОГПУ Ягода проинформировал Сталина, что японский посол в Москве Т. Ота телеграфно известил японского посла в Синьцзяне о вылете из Москвы в Биробиджан корреспондента польской газеты «Наш Пшеглонд» (орган еврейской буржуазии сионистского направления, симпатизирующий Пилсудскому) – Бернарда Зингера.

В телеграмме Ота указал, что Зингер едет с целью ознакомления с советским Дальним Востоком и, в частности, с Биробиджаном. После чего он планирует выехать с этой же целью в Маньчжоу-Го. Согласно этому сообщению, Зингер был связан с японским корреспондентом в Москве газеты «Осака Асахи», в силу чего Ота указывал на возможность получения от Зингера информации о военном положении Дальнего Востока и просил оказать ему полное содействие, связав его конфиденциально с представителем Маньчжоу-Го в Харбине.

Зингер был известен органам ОГПУ как лицо, связанное с 2-м отделом польского главного штаба (персонально с шефом контрразведки полковником С. Мейером – руководителем работы по борьбе с компартией Польши). Внешне Зингер выдавал себя за симпатизирующего коммунизму, имел связи среди легальных коммунистов – еврейских литераторов. Наряду с этим было известно, что Зингер изредка давал ТАСС информацию о сеймовой работе.

В СССР Зингер приезжал в 1927, 1930 и 1933 гг. В третий раз въехал по местной визе полпредства СССР в Варшаве без согласования с центром.

19 мая ОГПУ было дано телеграфное указание ПП ОГПУ ДВК о тщательном наблюдении за Зингером, с целью выявления его связей и одновременно перед НКИД был поставлен вопрос о запрещении Зингеру в будущем въезда в СССР[178].

Особый отдел ОГПУ информировал ПП ОГПУ в Хабаровске о том, что вылетевший 17 мая из Москвы в Хабаровск в целях ознакомления с Биробиджаном польский корреспондент Бернард Зингер получил от японской разведки в Москве ряд серьезных поручений. В Хабаровске Зингер должен был встретиться с представителями консульств Японии и Маньчжоу-Го, после чего выехать в Харбин. Предлагалось принять меры тщательного наблюдения за ним как на территории СССР, так и за рубежом[179].

Из перехваченной телеграммы японского посла в Москве японскому послу в Синьцзяне следовало, что они ждали от Зингера определенной разведывательной информации. Посол писал: «Есть надежда на получение от него благодаря этой поездке информации в отношении военного положения советской стороны». Просил оказать Зингеру необходимое содействие[180].

8 июля 1934 г. в Польшу с трехдневным визитом прибыл брат японского императора принц Ф. Коноэ, который привез Й. Пилсудскому письмо от бывшего военного министра Японии генерала С. Араки, который активно выступал в 1932 г. за начало военных действий против СССР. Японский военный сообщал о намерении напасть на Советский Союз, используя в качестве повода КВЖД, но жаловался на слабость японской авиации, из-за чего войну приходилось отложить до марта-апреля 1935 г. Тем не менее, несмотря на эти причины, он заявил: «Если Польша и Германия дадут Японии заверения в том, что они выступят против СССР на следующий день после начала военных действий между Японией и СССР, то Япония достаточно подготовлена, чтобы начать войну немедленно, не дожидаясь срока окончания реорганизации и усиления своей авиации»[181].

В сентябре 1934 г. Варшаву посетила японская военная миссия во главе с начальником авиационной школы в Аконо генералом Харута. К осени 1934 г. польско-японское военно-техническое сотрудничество шло полным ходом.

11 ноября 1934 г. советник полпредства в Варшаве Б. Г. Подольский сообщил зам. наркома Б. С. Стомонякову о том, что японский Генштаб осуществляет наблюдение за СССР из прибалтийских стран и из Польши, а «польская военная и металлургическая промышленность получила от Японии заказы. Она разместила в Польше двухгодичный заказ на изготовление 100 тыс. винтовочных стволов, а также приобрела у нее лицензию на истребитель П-7. Польские предприятия выполняли также японские заказы на стальной прокат, бронеплиты, трубы и турбины»[182].

В августе 1938 г. была установлена прямая тайная связь между Варшавой и Токио. Японцы в это время получили от польской разведки через японского военного атташе в Варшаве ключ для расшифровки советских военных радиопередач.

Сразу после войны органами НКГБ СССР в г. Бухаресте был задержан и в марте 1945 г. доставлен в Москву Ортвин-Ельяшевич Бронислав Станиславович, 1897 г. р., уроженец г. Варшавы, из дворян, по национальности поляк, подданный Польши, беспартийный, кадровый офицер польской армии, в момент задержания без определенных занятий.

На следствии он показал, что ранее проживал в России, окончил Киевский кадетский корпус и в конце 1918 г. выехал в Польшу. С 1920 г. служил кадровым офицером польской армии в должности командира артиллерийской батареи, а с 1936 г. в качестве шифровальщика польских разведывательных органов в пограничных войсках. В 1939 г. Ортвин-Ельяшевич был отозван в распоряжение 2-го отдела польского Генерального штаба и назначен начальником разведывательной школы в Варшаве по подготовке агентуры для заброски в Советский Союз.

Из его показаний следовало, что 2-й отдел польского Генштаба свою работу против Советского Союза координировал с японской разведкой через японского военного атташе в Варшаве полковника М. Уэда. Польская разведка совместно с японцами занималась вербовкой агентуры из числа участников Национально-трудового союза нового поколения (НТСНП), субсидировав названную организацию, которая, в свою очередь, поставляла агентуру.

Существовавшая в Варшаве школа разведчиков была укомплектована из членов НТСНП, прибывших из Югославии и Франции. Срок обучения был рассчитан на 2 мес. по следующей программе: политическая и экономическая география СССР; история ВКП(б); устройство советского и партийного аппарата; экономическое положение СССР; структура и организация Красной армии; общественные организации; быт в СССР; советская терминология; состояние охраны границ СССР; фотодело; изготовление поддельных печатей; тайнопись и шифры. Кроме того, большое внимание уделялось вопросам физической подготовки, стрельбе из револьвера и метанию гранат. Основными преподавателями школы являлись Н. Воронец, капитан артиллерии в отставке, и Перич Георгий Сергеевич, он же Муха Станислав, он же Г. С. Околович, белоэмигрант, один из руководящих участников НТСНП[183].

2 октября 1945 г. на территории Маньчжурии был арестован Сикора-Милицер Мечислав Николаевич, 1907 г. р., уроженец г. Проскурово бывшей Польской губернии, поляк, польский подданный, служащий. Следствие по делу установило, что, будучи в 1936 г. студентом политехнического института в Варшаве, он одновременно работал в шифровальном отделе Генерального штаба польской армии и занимался расшифровкой советских радиограмм.

После оккупации немецкими войсками польской территории в сентябре 1939 г. перешел польско-румынскую границу и уехал в Бухарест, где через польское посольство изменил свою фамилию Сикора на Милицер и был направлен в Париж. В январе 1940 г. был вызван в польское эмигрантское правительство, где ему было предложено отправиться в Японию для работы против Советского Союза. Его вместе с другими тремя польскими офицерами направили в Японию.

Работая в Генеральном штабе японской армии в г. Токио, Сикора-Милицер делал по заданию японских военных властей выборку из советских газет «Красная звезда» и «Известия», названий воинских частей Красной армии, фамилий советских офицеров с указанием звания, после чего заносил эти данные в картотеку в алфавитном порядке. 14 июня 1940 г. был направлен в Маньчжурию в г. Чанчунь в распоряжение 2-го отдела штаба КГВ в качестве дешифровальщика советских документов, предварительно дав подписку о неразглашении методов работы японской разведки. За период своей работы с 1940 г. до прихода частей Красной армии Сикора-Милицер расшифровал ряд советских секретных кодов.

На допросах он рассказал, что получил задание от 2-го отдела штаба КГВ производить работу над шифрами НКВД СССР, морского флота, авиации, а также по расшифровке приказов командующих войсками Красной армии.

Вопрос его отправки в Японию решался между министерством военных дел Польши в Париже и представителем военных властей Японии, полковником М. Уэда почти месяц. Когда он был решен, их всех четверых (капитанов Пумфт и Воеводчского, а также майора Муселевич) вызвали в министерство военных дел к полковнику Василевскому. Тот зачитал проект договора, заключенного с представителем японских властей в отношении их отправки. Василевский сказал, что они отправляются в Японию для сотрудничества с японскими военными властями и что каждый будет выполнять работу по своей специальности.

Сикора-Милицер также показал, что японцы получали материал, который он затем расшифровывал путем перехвата сообщений радиостанциями, которые имелись на Сахалине, в Корее, Маньчжурии: районы Муданьцзяна и Хайлара. Материал главным образом поступал из приближенных районов СССР к Японии и Маньчжурии, в частности из Петропавловска-на-Камчатке и Владивостока. Из центральной части СССР, насколько ему было известно, поступал материал НКВД, как, например, из Москвы, Куйбышева, Ташкента[184].

Основные направления деятельности спецслужб Японии в предвоенный период

Основные направления деятельности складывались из многочисленных, самых разнообразных мероприятий стратегической разведки, включавших в себя всевозможные политико-разведывательные акции, рассчитанные на введение японских вооруженных сил на интересующую японцев территорию. В этой работе на советском Дальнем Востоке японцы использовали генерала Д. Л. Хорвата, атаманов Г. М. Семенова, И. П. Калмыкова, каппелевцев, сибирских автономистов.

В контакте со штабом Квантунской группировки войск ЯВМ в своих военно-политических комбинациях использовали также китайских генералов У-Пей-Фу, Чжан-Цзо-Лина, Чжан-Сюэ-Ляна и Цы-Сю-Юаня.

В последующие годы вся разведывательная и контрразведывательная работа на азиатском материке проводилась ЯВМ, являвшимися исполнителями решений японского Генерального штаба и работавшими в тесном контакте с 2-м отделом штаба КГВ.

На оккупированных территориях, помимо военной разведки, японские военные миссии осуществляли политический контроль над всеми другими японскими военными и административными органами. Специфической особенностью работы ЯВМ вдоль советско-маньчжурской границы являлась их антисоветская направленность и последовательная работа по укреплению Маньчжурии как плацдарма для нападения на Советский Союз.

В связи с этим одной из основных задач харбинской военной миссии являлась разведывательная деятельность против Советского Союза. В организационном отношении эта миссия существовала на правах разведывательного центра Маньчжурии, и все военные миссии, расположенные в приграничных к Советскому Союзу городах – Хайларе, Сахаляне, Мишане, Хунчуне, Янцзы, Муданьцзяне и др., – подчинялись ей.

Если указанные миссии в основном занимались разведкой приграничной полосы Советского Союза, то более активную и самостоятельную работу по выброске агентуры в СССР в это время вели только харбинская и сахалянская миссии. Харбинская военная миссия для разведывательной деятельности против СССР имела специальные кадры шпионов-диверсантов, главным образом из монархических белоэмигрантских кругов, а также вела подготовку шпионских кадров на специальных курсах (автотракторные курсы «Интернационал», «Прага» и др.).

Подготовленные кадры разведчиков забрасывались в СССР непосредственно харбинской ЯВМ или по ее заданиям соответствующими пограничными военными миссиями. После оккупации Маньчжурии деятельность миссии шла в двух направлениях: закрепление японцев на новой территории и разведка против Советского Союза для подготовки вооруженного вторжения.

С этой целью все политические партии и организации, одобрявшие японское вторжение в Маньчжурию, стали финансироваться японцами. Остальные закрывались, а их руководители высылались или арестовывались. Политические организации, пытавшиеся сохранить какую-то самостоятельность, разлагались, а иногда, по примеру вышерассмотренной татарской, и просто распускались.

Организации из числа русской эмиграции, готовые сотрудничать в подготовке интервенции против СССР, активно поддерживались японцами. Им ставилась задача по изучению России всеми возможными способами. ЯВМ в г. Харбине стала проводить работу по объединению российской эмиграции в одну организацию. Русских эмигрантов стали привлекать на службу в полицию, в отряды по борьбе с партизанами и хунхузами[185] и в различные охранные отряды.

Харбинская ЯВМ постепенно расширила сеть своих отделений во всех провинциальных городах и ряде пунктов на границе с Советским Союзом. Перед вновь созданными миссиями были поставлены следующие задачи:

«1. Изучение положения на местах: внедрение японских советников в оставшиеся маньчжурские учреждения – банки, провинциальные и уездные управления, полицию.

2. Постановка широкой контрразведывательной работы с целью выявления настроений населения и пропаганды „нового светлого порядка“.

3. Организация разведывательной работы против СССР через маньчжурские организации и политические партии из русской эмиграции».

С первыми двумя задачами миссия справилась быстро, став оккупационным органом, контролирующим работу всех учреждений и всю общественную жизнь Маньчжоу-Ди-Го. В отношении разведки против СССР ЯВМ добилась такого положения, что вся эта работа оказалась в ее руках.

С 1936 г. главная миссия старалась открыто этой работой не заниматься, осуществляя ее через белогвардейские организации: Российский фашистский союз (РФС), монархическое объединение, казачьи союзы, особый отдел маньчжурской полиции, а также тех резидентов ЯВМ, которые ранее занимались разведкой. Миссия только направляла, контролировала и финансировала эту работу.

Использование белогвардейских организаций в разведывательной работе переплеталось с самостоятельной антисоветской работой этих организаций на советской территории. ЯВМ стремилась свести закордонную работу этих организаций только к сбору разведывательных сведений, тормозя какую-то бы ни было самостоятельную и тем более политическую работу партий на советской территории.

Миссия финансировала только те разведывательные мероприятия, которые были направлены на сбор разведывательных сведений. На проведение других мероприятий средства не отпускались, а в период 1937–1938 гг. проведение любых политических мероприятий на советской территории стало просто запрещаться. Самостоятельные переброски агентуры этих организаций на советскую территорию также запрещались.

В Харбине руководству РФС было заявлено, что проведением агитационно-пропагандистской работы на советской территории организация привлекла к себе внимание советской разведки, в результате чего в союз было внедрено много большевистской агентуры. Было предложено провести чистку своих рядов и отказаться от всякой политической работы.

К 1939 г. посылка агентуры на советскую территорию по линии фашистского союза, хотя бы даже и с ведома миссии, прекратилась совершенно. По линии руководства РФС через харбинскую миссию фашистская агентура посылалась в СССР до 1940 г. После чего с самостоятельной разведывательной работой антисоветских политических организаций было покончено. Члены этих организаций стали привлекаться к разведывательной работе только по линии ЯВМ.

Приблизительно с 1937 г. харбинская миссия взяла под свой контроль всех перебежчиков из СССР. До этого их судьбой ведало бюро министерства иностранных дел. Почти все они, за исключением тех, кто оставался для использования в разведывательной работе на месте, отправлялись в Харбин в специальный лагерь ЯВМ или в г. Синьцзин (столицу Маньчжоу-Ди-Го, бывший г. Чанчунь) в распоряжение особого отдела Главного полицейского управления.

До 1938 г. отношение к перебежчикам было хорошим. Их содержали в отдельных тюрьмах с полутюремным режимом или на специальных квартирах, неплохо кормили. После окончания следствия устраивали на работу, выдавали одежду, обувь и другие вещи первой необходимости, проявляли заботу об их благополучии. Никаким избиениям, пыткам на следствии они не подвергались. Все это проводилось в агитационных целях.

В 1939 г. всех перебежчиков, перешедших в Маньчжурию, ЯВМ стали активно использовать в разведывательной работе. Если раньше использовались для вывода на советскую территорию только отдельные лица, то в этом году перебрасывали почти всех. Как правило, им давали задания маршрутной разведки. Режим для находившихся под следствием стал строже, но пытки применялись в исключительных случаях.

Позже в период 1940–1942 гг. переходивших в Маньчжурию из СССР делили на настоящих перебежчиков и советских агентов, засылавшихся под видом перебежчиков, а с 1943 г. всех стали рассматривать только как советских агентов. Пытки стали применяться ко всем без исключения. Признавали только сознавшихся советских агентов, отношение к которым сразу менялось в лучшую сторону.

Для использования в разведывательной работе оставляли тех, кто был знаком с приграничными районами сопредельной советской территории. Были известны случаи обмена перебежчиками между хайларской и сахалянской ЯВМ, когда первая передавала второй перебежчика, знакомого с Амурской областью, а обратно брала перебежчика, знавшего Читинскую.

Японская военная миссия в своей структуре и деятельности претерпевала постоянные изменения и реорганизации. Так, в 1937 г. по инициативе сотрудника миссии Мацуда при харбинской ЯВМ был образован отдел по изучению советских средств связи (радио, телеграф, телефон). Этот отдел обрабатывал и систематизировал все добытые материалы о средствах связи. Его сотрудники лично опрашивали всех перебежчиков, работавших в СССР по этой линии.

В 1937 г. при харбинском бюро министерства иностранных дел Маньчжоу-Ди-Го был организован отдел военной миссии по изучению советской прессы, где работало много русских эмигрантов. В том же 1937 г. при особом отделе железнодорожной полиции был организован отдел по изучению советского ж.-д. транспорта, который просуществовал до 1941 г., после чего был переведен в харбинскую ЯВМ. Также в 1937 г. при особом отделе железнодорожной полиции организовался отдел ЯВМ по подслушиванию советских радиопередач. В 1944 г. и этот отдел был переведен в ИРУ КГВ. С 1937 по 1940 г. при почтово-телеграфных конторах имелись отделы по перехвату советских радиотелеграфных передач. Позже они также перешли в непосредственное подчинение харбинской ЯВМ (ИРУ КГВ).

Задачи разведывательной работы ЯВМ расширялись. До 1937 г. миссию интересовали главным образом войска и военные объекты. После 1937 г. проявился интерес ко всем отраслям экономики СССР, а особый упор делался на изучение топографических особенностей местности сопредельной территории.

Для проведения разведки на территории Советского Союза в 1939 г. при харбинской миссии стали организовываться различные разведывательные курсы и школы для русских эмигрантов. На них мобилизовывалась русская молодежь из числа учащихся различных учебных заведений, служащие учреждений и фирм. В 1940 г. окончившие эти школы и курсы стали прибывать на места, при миссиях организовались отделы агитации и пропаганды (АПО). Их сотрудники стали интересоваться политическими и экономическими сторонами жизни населения, мероприятиями ВКП(б) и советского правительства, а также местных властей, настроениями населения, характеристиками руководящего партийного и советского актива и пр.

Позже в ЯВМ прошла еще одна реорганизация, признаками которой явилось то, что увеличились штаты сотрудников японской национальности, прошло частичное сокращение штатов сотрудников русской национальности (за счет неспособных и не желающих работать в ЯВМ). Прошло увольнение второй и третьей категорий внештатных русских сотрудников ЯВМ (периодически привлекавшихся к разведывательной работе). Были реорганизованы: 3-й и 4-й отделы харбинской ЯВМ. Пополнились кадры разведывательной агентуры, сведенной в «партизанские» отряды, за счет демобилизованных из русских воинских отрядов.

Японская военная миссия стала главным оккупационным и разведывательным органом в Маньчжурии. В свою очередь, харбинская миссия являлась руководящим органом для всех других миссий в Маньчжурии и подчинялась, в свою очередь, штабу КГВ. По линии оккупационной деятельности ЯВМ руководила всей жизнью населения, в т. ч. и русской эмиграции, которая полностью от нее зависела.

Все маньчжурские учреждения в своей деятельности отчитывались перед ЯВМ. Это происходило на совещаниях, каждую неделю с приглашением губернатора, начальников полицейского и жандармского управлений, представителя командования гарнизона и глав всех государственных учреждений. На совещаниях под председательством начальника миссии разбиралась проделанная тем или иным учреждением работа, давались указания. По линии разведывательной работы ЯВМ занимала руководящее положение по отношению ко всем другим разведывательным органам Маньчжурии, направляя и контролируя их деятельность[186].

События 1938–1939 гг. на оз. Хасан и р. Халхин-Гол не только показали военную слабость Японии, но и вскрыли серьезные недостатки в разведывательном обеспечении подготовки и хода боевых действий. Генерал Ш. Акикуса прямо указал: «…особенно ярко выразилась слабость харбинской военной миссии в части сбора информационно-разведывательных сведений о Советском Союзе»[187].

Конец 1938 и весь 1939 г. характеризовались усилением деятельности японских разведывательных органов. Подтверждением этому служила массовая выброска диверсионных банд и разведчиков из жителей Маньчжурии – русских, китайцев и корейцев. В этот период фиксировались новые разведывательные филиалы и резидентуры, организованные японцами почти во всех пограничных уездах, с большим штатом гласных работников.

Было совершенно ясно, что японская экспансия не ограничится только Китаем, а свои планы они устремят на Запад – в первую очередь на советское Забайкалье и Дальний Восток. Несомненно, что Забайкальем японцы интересовались не в меньшей степени, чем ДВК, и в этом разрезе развивали свою разведывательную деятельность.

Анализируя поражение своих войск после Халхин-Гола, японские спецслужбы пришли к выводу о необходимости усиления, кроме военной, и экономической разведки. При этом уделили внимание сбору информации о политико-моральном состоянии советского общества и личного состава Вооруженных сил Советского Союза. К 1940 г. это привело к появлению нового вида подрывной деятельности против СССР – политической разведки. Принимались решительные меры по улучшению разведывательно-подрывной работы против России.

Из докладной записки УНКВД СССР по Хабаровскому краю от 28 февраля 1941 г. следует, что в течение 1940 г. в пограничном округе задержано 1107 нарушителей государственной границы при переходе из Маньчжурии на территорию СССР и 4 чел. из Южного Сахалина (японская колония), а всего задержано 1111 чел. Из общего числа задержанных 243 чел. выдворены за кордон как случайно нарушившие границу, 267 чел. являлись партизанами и остальные 601 чел. относились к числу перебежчиков.

Задержанные на границе перебежчики по национальному составу распределялись следующим образом: китайцев – 576 чел., русских – 10, корейцев – 9, гольдов – 3, японцев – 2, цыган – 1. Из числа задержанных перебежчиков было разоблачено как агентов японских разведорганов – 245 чел.

В августе 1940 г. все ЯВМ в Маньчжурии стали подчиняться Информационно-разведывательному управлению КГВ, вновь созданному на базе харбинской ЯВМ. Оно же курировало разведывательную деятельность против СССР 3-го отдела управления политической службы жандармерии и особых отделов пограничных полицейских отрядов. К 1941 г. в Маньчжоу-Ди-Го насчитывалось около тридцати подобных миссий, включая отделения на местах[188].

Для ИРУ КГВ, которое непосредственно замыкалось на командующего группировкой, был учрежден новый устав разведывательной службы, в котором подчеркивалось, что вся разведывательная работа против СССР сосредотачивается в руках ЯВМ. Документ запрещал в целях улучшения качества работы заброску агентуры на территорию Советского Союза органами жандармерии и полиции, которым предписывалось усилить контрразведывательную работу. Реорганизация была закончена к концу 1940 г., и ИРУ приступило к практической подрывной деятельности против СССР.

В спецсообщении УНКГБ СССР по Хабаровскому краю в марте 1941 г. отмечалась массовая заброска японской агентуры на территорию СССР. В течение декабря 1940 г., января, февраля и двенадцати дней марта 1941 г. погранохраной Хабаровского округа было задержано 497 нарушителей государственной границы. Большая часть из них задерживалась группами численностью от 2 до 20 чел.

Перестройка деятельности спецслужб Японии в годы Второй мировой войны

Одним из событий, заставивших ЯВМ перестраиваться в работе, явилось начало германо-советской войны. Внешними признаками преобразования являлось резкое увеличение штатов гласного состава ЯВМ и количества перебросок агентуры на советскую территорию.

После вероломного нападения фашистской Германии Генеральный штаб японской армии разработал в спешном порядке свой план агрессии на советском Дальнем Востоке, получивший кодовое наименование «Кантокуэн», что в переводе на русский язык означало «особые маневры Квантунской армии». В июле 1941 г. план «Кантокуэн» начальник Генштаба Х. Сугияма доложил военному министру Х. Тодзио, который утвердил его и передал командующему КГВ для приведения в исполнение. По нему предусматривалось начать военные действия против СССР в тот период, когда Советский Союз в войне с Германией окажется в наиболее трудном положении и будет вынужден перебрасывать воинские части с Дальнего Востока на Западный фронт и не сможет, как предполагалось, оказать должного сопротивления.

Разведывательно-диверсионное обеспечение плана командующим КГВ генерал-лейтенантом Ё. Умедзой было возложено на начальника ИРУ генерал-майора Г. Янагиду. Были разработаны конкретные мероприятия по разведывательному обеспечению подготовки вооруженного вторжения на территорию СССР и организации акций непосредственного подрыва в период боевых действий. Так, на разведку возлагалась обязанность по сбору сведений об укреплениях в советской пограничной полосе и сосредоточении советских войск у оз. Хасан, южнее Ворошилова, Нерчинска и Халхин-Гола. Диверсионно-террористические акции планировалось совершать в отношении железнодорожных и оборонных сооружений в Приморье, Забайкалье и Сибири, а также против командиров, политработников и представителей советской власти в приграничных районах СССР.

«ИРУ КГВ и отделения ЯВМ на местах в срочном порядке приступили к усиленной подготовке шпионов и диверсантов для предстоящей заброски в тыл советских войск. При миссиях в г. Харбине, Янцзы, Муданьцзяне, Сахаляне, Трехречье, Хайларе, Ванемяо стали укрупняться существовавшие ранее разведывательно-диверсионные отряды, насчитывавшие в середине 1941 г. более 1500 чел. Отряды формировались из русских белоэмигрантов, китайцев, монголов, корейцев, японцев, а также представителей народностей, населяющих советский Дальний Восток. Кроме того, штабом КГВ были созданы еще четыре новых диверсионных отряда общей численностью до 500 чел.»[189].

Особое внимание спецслужбы Японии стали уделять вопросам проведения антисоветской агитации и пропаганды, методам управления при захвате в ходе боевых действий советской территории, организации там административных органов управления. Так, в октябре-ноябре 1941 г. было усилено 11-е (пропагандистское) отделение 8-го отдела 2-го управления Генштаба японской армии, которому поручалось разработать планы проведения антисоветской пропаганды и агитации и организации повстанческих отрядов в период нападения Японии на советский Дальний Восток. Предполагалась засылка на сопредельную территорию агентов с целью проведения пораженческой агитации, распространения антисоветских листовок и разного рода провокационных слухов.

Было отпечатано большое количество антисоветских листовок, брошюр, фальшивых советских денежных знаков с антигосударственными надписями, всевозможных этикеток, почтовых марок, открыток и календарей. Все эти материалы направлялись из Токио в ИРУ КГВ, которое рассылало их в отделения ЯВМ на места. К изготовлению антисоветской литературы было привлечено пропагандистское отделение ИРУ. Показателен пример, когда в августе 1945 г. из замурованного в стене сейфа сахалянской ЯВМ советскими органами госбезопасности было изъято 135 тыс. экземпляров фальшивых денежных знаков (червонцев советского образца 1937 г.), на обороте которых имелись антисоветские надписи на русском языке. Характерно, что все листовки и фальшивые денежные знаки имели идентичные номер и серию. По данному факту начальник отдела агитации и пропаганды сахалянской ЯВМ Х. Кандацу показал, что в 1941 г. харбинская японская военная миссия выпустила партию фальшивых советских денежных знаков с контрреволюционными лозунгами и разослала их по отдельным миссиям для распространения на территории СССР в качестве листовок в момент возникновения войны с Японией[190].

Кроме того, в Харбине была сооружена мощная радиостанция, которая должна была во время боевых действий транслировать антисоветские передачи на захваченную территорию.

При планировавшейся оккупации советской территории японским командованием предусматривалось создание «поэтапных штабов» во главе с представителями ЯВМ, жандармерии и армии, которые должны были вести борьбу с партизанами, выявлять коммунистов и комсомольцев, сотрудников НКВД и контрразведывательных органов, осуществлять разведывательную и контрразведывательную работу.

На японские спецслужбы была возложена и задача по отработке других вариантов обоснования вторжения на территорию СССР, а также создания эффективно действующих органов управления оккупированных советских территорий.

Японские правящие круги, Генеральный штаб и руководство спецслужб решили подготовить запасной вариант действий на случай вооруженного вторжения на территорию СССР без участия белоэмигрантских войск. В такой ситуации предполагалось использовать опыт создания германскими войсками административных органов управления на оккупированных территориях. Для обобщения такого опыта в первой декаде июля 1941 г. Генеральным штабом японской армии был командирован в Берлин японский разведчик Ш. Акикуса, работавший еще в 1919 г. в разведывательных органах японских оккупационных войск в Сибири.

Впоследствии арестованный генерал-майор Ш. Акикуса[191] на следствии показал: «Японским Генеральным штабом мне было поручено собрать материалы об организации административных органов на оккупированных территориях, предполагая использовать их в случае оккупации районов Советского Союза и других стран. С этой целью по заданию Генерального штаба японской армии я под видом секретаря посольства Маньчжоу-Го в Германии под вымышленной фамилией Хосино ездил в Берлин, откуда затем выезжал в Италию, Венгрию и Румынию, собирая сведения о постановке и организации немецкой администрации в оккупированных Германией странах… Когда я был в Берлине, японский военный атташе в Германии генерал-лейтенант И. Банзай проинформировал меня, что из японского Генерального штаба им получено сообщение о том, что Квантунская армия находится в состоянии боевой готовности к выступлению против СССР.

Предположив, что японским войскам удастся оккупировать советский Дальний Восток, я составил телеграмму, изложив в ней содержание собранных мною материалов по вопросу создания оккупационной власти, и в зашифрованном виде через военного атташе отослал ее помощнику начальника Генерального штаба генерал-лейтенанту Танабе. После этого я отослал в Генеральный штаб из Берлина еще две такого же характера шифротелеграммы…»[192]

Проведя всестороннюю подготовку разведывательно-подрывных акций против СССР на случай войны и осуществляя активное информационное обеспечение предстоящих боевых действий, разведывательные органы Японии приступили к реализации своих планов по провоцированию Советского Союза к нарушению заключенного с Японией пакта о нейтралитете. Осуществление одной из провокаций 2-й отдел штаба КГВ поручил ЯВМ в г. Цзямусы. Акция санкционировалась разведывательным управлением Генштаба японской армии. Для ее проведения был подобран и подготовлен опытный агент особого отделения тунцзянского жандармского отдела китаец Яо Цзычжан, бывший командир полка одной из националистических военных группировок в Маньчжурии, завербованный японской контрразведкой еще в 1931 г.

13 июня 1941 г. в 6 час. утра на участке погранзаставы Брандвахта пограничный наряд задержал японского агента при переходе государственной границы СССР. Им оказался Яо Цзычжан, 1892 г. р., уроженец Фынтенской провинции Маньчжоу-Ди-Го, крестьянин, китаец, женат, до перехода границы проживал в г. Кайюань, крупный землевладелец, сам землю не обрабатывал, а сдавал в аренду. Имел наемную рабочую силу в 50 чел. У задержанного при личном обыске, кроме удостоверения и китайской литературы, ничего не было.

На проведенном первичном допросе от 14 июня 1941 г. Яо Цзычжан показал, что на территорию СССР прибыл с целью просить советское правительство устроить ему встречу с китайским генеральным консулом, которого он хочет просить о разрешении организовать партизанские отряды из числа китайских граждан, проживающих на территории СССР, и вместе с ними переправиться на территорию Маньчжурии для борьбы с японскими захватчиками. Далее он показал о том, что при переходе границы второй целью ставил просить разрешения у советского правительства выступить по радио с воззванием к маньчжурскому народу и тем самым поднять их на борьбу с японцами.

На последующих допросах уличенный рядом фактов неправдоподобных и разноречивых показаний Яо Цзычжан вынужден был признаться в принадлежности к японской разведке, а также в том, что на территорию СССР прибыл по заданию последней, что в ее агенты был завербован в 1931 г. командиром японского карательного отряда японцем Хын-Шан-Чжин-Хюн, который с 1932 г. работал начальником кайюаньского особого отдела.

По его словам, специальной подготовки как агент-разведчик не проходил, но имел довольно большой опыт на практической работе в качестве японского тайного агента. Перед выходом на территорию СССР с ним было проведено 5 двух- и трехчасовых бесед по этому вопросу. Беседу и инструктаж проводил начальник тунцзянского жандармского отделения японец Тянь-Цунь.

По поводу полученного задания Яо Цзычжан показал:

«1. Задание на выход в СССР от японца Тянь-Цунь я получил следующее: Границу из Маньчжурии в СССР перейти на весельной лодке и на советский берег выйти против города Тунцзян (участок п/з Брандвахта), при выходе на сов. берег пойти сразу на задержание.

После задержания и при проведении расследования советским начальникам заявить о том, что я из Маньчжурии бежал, т. к. имею большую ненависть к японцам. О себе доложить, т. к. это было в действительности, т. е. до 1928 г. служил в Маньч. армии Чжан Цзолина, командовал полком и т. д.

После того как советские начальники мне поверят, попросить их от имени всего китайского народа о том, чтобы меня направили в Москву и разрешили мне встретиться с кит. генеральн. консулом и если же советское правительство разрешит мне встречу с последним, то ему я должен доложить о том, что на территорию СССР прибыл от всего китайского народа, с целью просить у Вас помощи в борьбе против японских захватчиков. У консула я должен был добиться доверия, и чтобы он просил разрешения у Сов. правительства на право организации партизанских отрядов из числа китайцев, проживающих в СССР, и чтобы эти партизанские отряды разрешили возглавить мне и перебросили их в Маньчжурию.

Далее мне было сказано, что если Сов. правительство и кит. консул разрешат организовать партизанские отряды и будут их перебрасывать в Маньчжурию, то я должен был сделать так, чтобы при переходе границы из СССР в Маньчжурию открыть стрельбу по японцам и местным жителям, а после этого со всеми партизанскими отрядами сдаться в плен. Это дало бы возможность иметь факт против Сов. Союза, этим самым бы Сов. Союз нарушил существующее положение, а какое положение, про это мне сказано не было.

При встрече с кит. консулом и если бы он не стал мне верить, то я должен был просить его о том, чтобы он запросил бывшего командира полка при армии Чан Кайши, ныне командующего крупным соединением китайской армии, китайца Хэ-Фын, который бы подтвердил мою „честность“ к китайскому народу.

С китайцем Хэ-Фын я был знаком действительно с малых лет и до 1931 г., т. е. до момента вербовки меня в сеть японской разведки. О том, что я знаком с Хэ-Фын, японцам известно из моего личного дела, а поэтому данный вариант они мне и предложили.

2. Попросить кит. консула, через него и сов. правительство о том, чтобы мне разрешили выступить по радио с воззванием к маньчжурскому и китайскому народам.

Для выступления по радио японец Тянь-Цунь мне дал псевдоним „Яо-Дюн-Хо“, т. е. при выступлении по радио я должен был назвать не свою фамилию, а данный псевдоним. Это было сделано с той целью, что если мне удастся выступить по радио, то чтобы японцы знали о том, что выступаю именно я, а никто другой. В своем обращении по радио я должен был говорить так, чтобы большинство слов было не понятно. Кроме выступления по радио, находясь на радиостанции, я должен был изучить ее устройство.

3. В случае, если Сов. правительство не пойдет на первое и второе, т. е. если не разрешить организовать партизанские отряды и не разрешит выступить по радио, то я должен был просить Сов. правительство о том, чтобы меня одного перебросили в Китай, в революционную китайскую армию, где согласно полученного задания я должен был разыскать знакомого китайца Хэ-Фын и через него устроиться куда-нибудь на работу, хотя бы командиром батальона или даже роты.

Устроившись на работу в кит. армию, я должен был собирать сведения о ее вооружении, о количестве лич. состава, о политико-моральном состоянии и т. д., организовать вокруг себя преданных японцам людей и через них вести разложение армии. В дальнейшем я должен был добиться доверия у командования армии, повышения в должности и затем попросить, чтобы меня направили на фронт в Эхейскую провинцию, где в один из удобных моментов сдаться в плен.

Яо Цзычжан очень крепко был проинструктирован в части того, чтобы, находясь в Сов. Союзе, ни в коем случае, ни под каким предлогом не сознаваться в принадлежности к японской разведке, и, кроме того, ему было указано о том, что если признаешься в принадлежности к японской разведке, то будешь немедленно расстрелян, а если не признаешься и будешь действовать согласно нашего указания, данное задание выполнишь наверняка.

Яо Цзычжан задания с кем-либо связаться из жителей СССР не получал, но при получении задания японец Тянь-Цунь его спросил: „Ты знаком с сотрудником китайского консульства в СССР китайцем „Суе-Ке“?“ – на что Яо Цзычжан ответил нет»[193].

Планируя и претворяя в жизнь подобные провокации, японцы пытались получить факты, уличающие Советский Союз в нарушении положений пакта о нейтралитете, для того чтобы иметь основания для осложнения дипломатических отношений с СССР или же прямого военного выступления. Кроме того, согласно докладной записке ГУПВ НКВД СССР в НКВД СССР от 2 ноября 1941 г., штабом КГВ был издан приказ, разрешающий органам японской разведки захват наших пограничных нарядов. В приказе подчеркивалась необходимость проведения этих операций только под руководством офицеров и после тщательного наблюдения за территорией СССР.

Японские военный и военно-морской атташе в Москве приступили к анализу событий на советско-германском фронте и прогнозированию возможного срока падения советской столицы. С этой целью в военном атташате была составлена специальная инструкция, которая разграничивала обязанности каждого сотрудника по сбору разведывательных сведений и изучению хода боевых действий на советско-германском фронте.

Необходимо подчеркнуть, что японский военный атташе в Москве полковник М. Ямаока и военно-морской атташе капитан 1-го ранга Т. Ямагучи расходились в оценке хода советско-германской войны. Ямаока верил в возможность гитлеровского «блицкрига» против СССР. Выезжая вместе с дипкорпусом в октябре 1941 г. в г. Куйбышев, он даже оставил в Москве своего помощника К. Сасаки для того, чтобы проследить последнюю фазу боев под Москвой и вступления немцев в город. В инструкции, данной Сасаки, предусматривалось, что после того как он окажется по ту сторону фронта, то должен будет перейти в подчинение к военному атташе Японии в Германии.

Другого мнения придерживался капитан 1-го ранга Ямагучи. 11 августа 1941 г. в письме, адресованном работнику военно-морского министерства Такате, он писал, что германская сторона начала войну с расчетом на захват Москвы через две недели и полный разгром Советского Союза через 2 мес. По мнению Ямагучи, если война действительно начата на основе таких стратегических установок, то она, вне всякого сомнения, кончится провалом и в будущем можно ожидать чрезвычайно грозной ситуации.

В письме военно-морскому атташе Ямагучи из Морского главного штаба от ответственного работника советского сектора Усуи (датированном 18 марта 1942 г.) сообщается о том, что в отношении СССР утвержден курс политики, предложенной высшим флотским командованием: «Наши отношения с Советским Союзом – вот проблема, которая в данный момент вызывает чрезвычайное напряжение нервов всего японского народа. Среди населения распространяются самые сенсационные, выдаваемые за правду слухи. Вопросы, с которыми обращаются к нам по поводу этих слухов, приводят нас в замешательство. В наших центральных инстанциях пришли к единодушному решению – все силы обратить на закрепление позиций на Юге, а в отношении Севера – выдерживать до конца пассивную линию. Эта установка, по-видимому, уже дана Квантунской армии»[194].

В результате серьезных ошибок, допущенных при оценке хода советско-германской войны, японский военный атташе в Москве Ямаока был досрочно отозван в Токио, а на его место в марте 1942 г. назначен опытный разведчик полковник Т. Ябэ, который в 1934–1936 гг. руководил легальной резидентурой ГШ под «крышей» консульства Маньчжоу-Ди-Го в г. Благовещенске с вымышленной фамилией Т. Ямадзаки. Последующая деятельность военного атташата Японии в Москве свидетельствовала уже об объективной оценке положения на советско-германском фронте, военного потенциала и резерва страны, а также морально-политического состояния советского общества. Такая оценка разведывательным органом обороноспособности нашей страны оказала непосредственное влияние на политику Японии в отношении СССР и внесла соответствующие коррективы в организацию подрывной деятельности на Дальнем Востоке.

Тем не менее активизация разведывательной деятельности Японии продолжалась. В сентябре – декабре 1942 г. на советско-маньчжурском участке имели место 15 случаев групповых нарушений границы, в результате которых: 14 октября с принадлежавшего СССР острова на р. Амур был уведен в Маньчжурию фонарщик Литвинов; 17 декабря при попытке задержания нарушителя ранен заместитель начальника заставы 77-го пограничного отряда Наумкин; 26 декабря на участке 54-го погранотряда смертельно ранен старший наряда сержант Куропаткин; 30 сентября и 11 ноября обнаружены три случая подключения японцев к линии пограничной сигнальной связи 69-го и 58-го пограничных отрядов и др.

Разведывательная деятельность японских дипломатических курьеров и чиновников, передвигающихся по железным дорогам СССР, велась с неослабевающей активностью. Она являлась одним из основных способов легальной разведки в СССР и была подчинена продуманному плану, имеющему целью установление непрерывного контроля за состоянием оборонных объектов в зоне Транссибирской магистрали, на территории среднеазиатских республик и Закавказья. Этим способом перепроверялись и корректировались сведения, добываемые японцами по другим разведывательным каналам.

Расписание движения дипкурьеров было построено таким образом, чтобы ежемесячно из Токио в СССР направлялись две пары дипкурьеров и в течение того же месяца из г. Куйбышева в Японию возвращались другие две пары дипкурьеров. Таким образом, одна пара дипкурьеров проезжала по магистрали еженедельно. Если учесть передвижение других японцев, следовавших транзитом, то оказывалось, что Транссибирская магистраль почти беспрерывно находилась под их наблюдением.

Для сбора разведывательных сведений проезжающие японцы всеми доступными средствами пытались войти в контакт со следующими пассажирами: командирами Красной армии, сотрудниками НКВД, ж.-д. администрацией и другими лицами, встречающимися в пути, на ж.-д. станциях и при пересадках.

Необходимо отметить, что разведывательная работа японских дипкурьеров и чиновников в СССР велась как в интересах Японии, так и в интересах германской разведки, особенно в Закавказье и среднеазиатских республиках.

В это время по оценке 1-го Управления ГУПВ НКВД СССР в 1942 г. с территории Маньчжурии против СССР работали следующие органы спецслужб Японии: хайларский, харбинский, хэйхэский, цзямусинский, дунаньский, цзининский, муданьцзянский, янцзынский. Работавшая ранее ЯВМ в г. Сейсин (Корея) в связи с войной на Тихом океане и прекращением судоходства между Японией и СССР была реорганизована. Для усиления разведывательной деятельности на Приханкайском направлении 2-м отделом штаба КГВ ЯВМ в г. Мишань была укрупнена и дополнительно создана цзининская миссия. Впервые было выявлено отделение спецслужбы на ст. Ханьдаохэцзы (провинция Муданьцзян), предположительно созданное харбинской ЯВМ.

Свою разведывательную деятельность на ДВК японцы проводили через перечисленные выше органы разведки, которые осуществляли руководство и взаимодействие в работе с полицейскими и жандармскими органами.

Каких-либо серьезных изменений в структуре ЯВМ не произошло. Каждый орган специальной службы имел от двух до пяти отделов пропаганды в зависимости от национального состава населения, проживающего на участке обслуживания того или иного разведывательного органа (китайский, корейский, русский, монгольский). Его филиалы были построены по такому же принципу. Харбинская миссия координировала работу всех органов разведки против СССР, в т. ч. через агентуру из числа русских белоэмигрантов.

В связи с расширением войны на Тихом океане и усиленной подготовкой японцами маньчжурского плацдарма для нападения на Советский Союз 2-й отдел штаба КГВ основное внимание сосредоточил на разведке частей Красной армии, дислоцируемых в пограничной полосе, оборонительных сооружений, объектов, имеющих военное значение, и подразделений пограничных войск. Об этой устремленности свидетельствовали данные о характере заданий, поручаемых японской агентуре, переброшенной в СССР. Они распределялись следующим образом:

– установление дислокации, численности и вооружения частей Красной армии – 119 заданий; сбор сведений об оборонительных сооружениях – 118; об аэродромах и посадочных площадках – 28; об объектах, имеющих военное значение, – 28; разведка маршрутов и сбор сведений о состоянии и пропускной способности железных дорог и характере перевозимых грузов – 52; выявление мероприятий Советского Союза по подготовке к войне с Японией – 16; установление дислокации, численности, вооружения и системы охраны границы – 41; внедрение в органы советской разведки – 46; установление связи с ранее выброшенной агентурой и вербовка новой – 25; оседание с последующим развертыванием разведывательной работы – 29; выявление в пограничной полосе отрядов китайских партизан с целью внедрения в эти отряды агентуры – 21; сбор сведений о политико-экономическом состоянии пограничных районов – 5.

Таким образом, из 528 заданий агентам 386 падало на разведку частей Красной армии, оборонительных сооружений и других военных объектов.

Вторым характерным моментом являлось усиленное формирование диверсионно-разведывательных групп для действий в тылу Красной армии на случай возникновения войны между Японией и Советским Союзом, а также подготовка проводников для японских частей.

Другим заслуживающим внимания моментом являлась массовая заброска агентуры на советскую территорию и настойчивое стремление японцев к широкому внедрению ее в разведывательный закордонный аппарат НКВД. Об этом свидетельствовали следующие данные: из 777 задержанных нарушителей границы пограничными войсками трех дальневосточных округов было разоблачено 222 агента японской разведки. Из них 46 имели задания внедриться в органы советской разведки.

Как и в прошлые годы, в 1942 г. разведку против СССР вели: органы специальной службы (ЯВМ); особые отделы (отделения) погранично-полицейских отрядов; полицейские органы (особые отделы провинциальных и уездных полицейских управлений); жандармские органы; командиры войсковых частей и подразделений. Их деятельность характеризовалась следующими данными: завербовано и переброшено с целью разведки на территорию СССР – 52 агента; особыми отделами (отделениями) погранично-полицейских отрядов – 119; особыми отделами провинциальных и уездных полицейских управлений – 32; органами жандармерии – 13; командирами войсковых частей и подразделений – 6. Всего – 222 агента.

Основная масса задержанной и разоблаченной агентуры была переброшена особыми отделами (отделениями) погранично-полицейских отрядов – 119 агентов (53,6 %).

Анализ поступивших за 1942 г. данных (сопоставление заданий, легенд, методов обработки и вербовки агентуры) показал, что особые отделы (отделения) погранично-полицейских отрядов являлись филиалами органов специальной службы, а не самостоятельными органами разведки, и то, что органы специальной службы использовали погранично-полицейские отряды в качестве «крыши» в своей работе против СССР.

В целях усиления разведывательной работы аппарат этих органов был значительно обновлен и пополнен офицерами-разведчиками, прошедшими специальную подготовку. Большое внимание стало уделяться подготовке квалифицированной агентуры. Для этой цели были созданы при каждом органе постоянно действующие курсы.

Отмечалась активизация деятельности противника по линии организации пунктов технической разведки для подслушивания телефонных переговоров.

Основное внимание органы японской разведки сосредотачивали на изучении маршрутов и сборе сведений о частях Красной армии, об оборонительных сооружениях и о других военных объектах. Перед агентурой ставилась задача разведки состояния дорог и мостов, идущих от границы в тыловые районы.

Разведка японцами территории СССР проводилась на небольшую глубину, в основном до 20 км в тыл от границы, и только незначительная часть переброшенной агентуры имела задания выйти к линии Дальневосточной железной дороги. Это свидетельствовало о том, что преследовалась задача тщательного изучения объектов и особенно районов укреплений, расположенных непосредственно вблизи границы. Выброской наиболее подготовленной агентуры на линию Дальневосточной железной дороги японская разведка преследовала цель установить переброску частей Красной армии и военных материалов с Дальнего Востока на Запад. После нападения Германии на СССР этому вопросу уделялось большое внимание.

Вербовку агентуры японские разведывательные органы производили в массовом количестве из различных слоев населения, проживающего в приграничных с СССР районах. Однако этот контингент использовался частично, основная масса агентуры продолжала периодически проходить подготовку при разведывательных органах для диверсионно-разведывательной деятельности. Большинство агентуры, переброшенной японцами, составляли китайцы (до 90 %), не проходившие какой-либо подготовки. Квалифицированной агентуры противника (проходившей длительную подготовку) было задержано только 6 чел., по-видимому, ее сохраняли на военный период для диверсионной деятельности в тылу частей Красной армии.

Особое внимание органами японской разведки уделялось вербовке агентуры из числа изменников Родины – бывших военнослужащих Красной армии, бежавших в Маньчжурию в последние годы. Большое количество их после фильтрации и освобождения из-под стражи работало при ЯВМ. Часть из них использовалась на хозяйственных работах при миссиях и находилась под постоянным надзором последних, а некоторые были включены в состав диверсионно-разведывательных групп и проходили соответствующую подготовку для диверсионной деятельности на советской территории в период войны. Японская разведка, считая, что изменники из числа военнослужащих являются наиболее осведомленными и могут дать ценные сведения о частях Красной армии и укрепленных районах ДВК, создала им хорошие бытовые и материальные условия и проводила среди них большую работу. Японцы собирали у них данные о деятельности, состоянии, быте и боевой подготовке частей Красной армии, об укрепленных районах и отдельных огневых точках.

По имевшимся данным, все изменники Родины после фильтрации и разведывательного опроса направлялись на поселение на о. Фын Чуан До, расположенный на р. Ялу провинции Тунхуа. На этом острове они проходили подготовку для проведения диверсионной и разведывательной деятельности. Там же подготавливались группы агентов-связников для осуществления связи с якобы имеющимися в СССР нелегальными заговорщическими организациями.

Вербовке и подготовке агентуры из числа русских белоэмигрантов японцами также уделяется серьезное внимание. Наиболее активно проводили эту работу харбинская, хэйхэская, цзямусинская и муданьцзянская японские военные миссии. В создании диверсионных формирований активно участвовал и Российский фашистский союз.

Агентурно-оперативная работа.

Вся работа ЯВМ и их отделений в Северной Маньчжурии была построена в соответствии с общими задачами, поставленными перед ними как контрразведывательными органами в стране и разведывательными по сопредельным государствам (в первую очередь по Советскому Союзу и МНР), и включала следующие виды:

1. Оперативный учет, агентурное обслуживание подучетных контингентов (местное население, русская белоэмиграция и иностранцы) и разработка иностранных консульств и представительств.

2. Приобретение и подготовка агентуры для осведомительно-информационной работы и в первую очередь для контрразведывательных и разведывательных целей.

3. Разведывательная работа на советской территории (Дальний Восток).

4. Формирование и подготовка специальных контингентов на случай войны с СССР. Создание белогвардейских военных отрядов, разведывательно-диверсионных, бандитских и террористических групп.

5. Информационно-исследовательская работа. Составление справочников по СССР, обзоров, докладов.

6. Техническая разведка. Разведывательная и контрразведывательная радиослужба.

7. Работа по перебежчикам и изменникам Родины с советской территории. Разведывательные допросы и дальнейшее использование этой категории лиц.

8. Рекогносцировка пограничной полосы работниками ЯВМ и специальными разведротами.

9. Контрреволюционная, антисоветская и провокационная деятельность в пограничной полосе с СССР.

10. Руководство политической жизнью русской белой эмиграции и белоэмигрантскими формированиями.

Особое внимание ЯВМ уделяли изучению советских приграничных районов как предполагаемого театра будущих военных действий. Этим объяснялось создание в течение ряда лет громадного аппарата внутренней и закордонной агентуры.

Методы разведывательной работы, применявшиеся японцами на территории Маньчжурии и в приграничных районах, были разнообразны. Наиболее характерными из них являлись:

а) Подбор, вербовка агентуры и заброска ее с разведывательными целями на территорию Советского Союза.

б) Изучение советской приграничной полосы со специальных наблюдательных пунктов при помощи оптических приборов.

в) Изучение советских литературы, военных справочников и уставов, периодической печати и руководящих советских и партийных документов.

г) Подслушивание советских радиопередач через специальные бюро радиоподслушивания.

д) Подслушивание телефонных переговоров (в особенности на советской территории).

е) Перлюстрация писем, поступающих из Советского Союза.

Агентурная база японской разведки в Маньчжурии в основном состояла:

– Из местного китайского и корейского населения, из которого в первую очередь использовались лица, ранее проживавшие на территории СССР и имевшие там родственные или дружественные связи; бывшие контрабандисты, партизаны, различный уголовный и прояпонски настроенный элемент.

Эта база для вербовки агентуры и заброски в районы советского Дальнего Востока особенно широко использовалась ЯВМ до 1934 г., т. к. до этого времени в Приморском и Хабаровском краях и особенно вдоль советско-маньчжурской границы проживало большое количество китайцев и корейцев, занимавшихся сельским хозяйством и мелкой торговлей. Наличие на Дальнем Востоке населения этих национальностей давало возможность переброшенной агентуре под видом крестьян, торговцев, фокусников и др. свободно передвигаться из одного населенного пункта в другой и собирать необходимые сведения. Такое положение облегчало снабжение агентов легендами на случай задержания органами советской контрразведки.

Таким образом, эта база была наиболее удобной для использования в качестве закордонной агентуры, по разведке на небольшой глубине территории СССР, и именно из этой категории забрасывалось большое количество агентов без опасения массового провала.

Позже, в связи с выселением с Дальнего Востока корейцев и китайцев, японская агентура укрыться на советской территории среди родственной национальности уже не имела возможности, и ЯВМ работу по вербовке агентов среди корейцев и китайцев стали проводить крайне осторожно.

– Из числа белогвардейцев и представителей различных контрреволюционных партий, кулачества и другого антисоветского элемента, бежавших из СССР в период Гражданской войны, коллективизации и осевших на территории Маньчжурии. Японцы активно использовали русскую эмиграцию.

– Из членов военизированных, белоэмигрантских организаций, профашистских партий, военнослужащих русских охранных отрядов и изменников Родины. Все они находились под специальным наблюдением ЯВМ, получали материальную помощь от японских властей и усиленно обрабатывались и воспитывались в духе непримиримой ненависти к Советскому Союзу. Созданное по инициативе ЯВМ Главное бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи (БРЭМ), объединившее всю белую эмиграцию и являвшееся по существу резидентурой японских разведывательных органов, имело разветвленную сеть филиалов и руководило всей политической и общественной жизнью эмигрантов, направляя ее в интересах японской администрации.

Особое внимание уделялось воспитанию эмигрантской молодежи как базе, откуда ЯВМ черпали кадры шпионов и диверсантов. Помимо профашистской и антисоветской агитации, вся молодежь проходила военную подготовку и привлекалась к несению военной службы в организованных по инициативе ЯВМ всевозможных воинских отрядах. Кроме подготовки к диверсионной деятельности в тылу Красной армии в период войны, часть из них проходила подготовку в специальных школах и в дальнейшем перебрасывалась на территорию СССР с разведывательными и диверсионными заданиями.

Позже было установлено, что японские военные миссии крайне недоверчиво относились к закордонной агентуре из числа корейцев и китайцев. Это объясняется тем, что большинство агентов этой категории неграмотные или малограмотные и поэтому ценных разведданных дать не могли. Кроме того, эта агентура из-за стремления к деньгам легко шла на перевербовку советской разведкой, а в других случаях очень часто, не переходя госграницу вообще давала выдуманные сведения.

Учитывая особенности корейской и китайской агентуры, ЯВМ считали, что русская эмиграция является наилучшей базой для создания сети наиболее ценной, квалифицированной агентуры и в особенности агентов, диверсантов, радистов и др. В связи с этим ЯВМ организовали сеть разведшкол и курсов, где готовились русские разведчики. Однако, несмотря на их большое количество, ЯВМ сохраняли эти кадры на период наиболее тяжелой борьбы, т. е. на случай войны Японии с Советским Союзом, не рискуя агентами в момент жесткого пограничного режима.

Большое внимание ЯВМ уделяли работе по использованию в разведывательных целях бурятского населения, ранее проживавшего в СССР или имевшего родственные связи на советской территории, а также орочен и якутов, проживающих в Хинганском горном районе.

С началом германо-советской войны японские военные миссии активизировали свою разведывательную работу по советскому Приморью и Дальнему Востоку. Руководящий состав ЯВМ был значительно обновлен и пополнен офицерами-разведчиками, прошедшими специальную подготовку и знающими русский язык. На территорию СССР стали перебрасывать большое количество агентуры с задачей проведения военной разведки, диверсии и вредительства с последующим возвращением в Маньчжурию. Наряду с этим забрасывалась агентура на длительное оседание для развертывания шпионской и вербовочной работы. Кроме засылки рядовой агентуры, усилилась заброска квалифицированных разведчиков.

ЯВМ уделяли исключительно большое внимание вопросу подбора и вербовки своей агентуры. Это объяснялось тем, что ЯВМ, кроме действующей агентуры, имели громадное количество агентов, которые зачислялись в резерв и были предназначены для использования во время войны с Советским Союзом. К ним относились граждане, прошедшие специальную подготовку в разведывательном отряде Асано, на краткосрочных курсах агентов-пропагандистов и в ряде других военизированных отрядов и формирований.

Подбор кандидатур на вербовку производился сотрудниками оперативных отделений ЯВМ лично через специальных вербовщиков, а также через подчиненные миссиям органы полиции, жандармерии, белоэмигрантские организации и формирования. С этой целью использовались резиденты, а также проверенные на практической работе агенты. Намеченные к вербовке кандидатуры обставлялись и проверялись контрразведывательной агентурой. Вербовка подобранных кандидатур производилась исходя из конкретной обстановки и характера того или иного кандидата различными методами и способами.

В процессе следствия по делам арестованных официальных сотрудников и агентуры ЯВМ было установлено, что каждый агент перед заброской его на территорию Советского Союза снабжался соответствующей легендой, которая тщательно отрабатывалась с агентом во время его пребывания на конспиративной квартире.

Основной формой переброски агентуры японской разведки через границу являлся пеший порядок. С этой целью ЯВМ путем тщательного наблюдения и изучения линии границы подбирали наиболее уязвимые места, где агентура могла беспрепятственно перейти кордон и остаться незамеченной пограничной охраной. При подготовке к переброске агентуры миссии широко использовали данные войсковой разведки по рекогносцировке пограничной полосы.

Непосредственно перед выходом на территорию СССР агенты проходили подготовку по существу и содержанию задания, изучали по имевшимся в ЯВМ документам и материалам район и маршрут движения. При инструктаже особое внимание обращалось на применение маскировки и методов ухищрения при переходе границы и действиях на чужой территории.

Экипировка агентов производилась в соответствии с легендой и заданием. С начала 1944 г. всю маршрутную агентуру японцы стали снабжать фотоаппаратами. Это мероприятие было вызвано массой случаев невыполнения заданий и дезинформации со стороны агентов, которые, боясь задержания, не выходили к намеченным объектам разведки на территории СССР, а отсиживались вблизи границы и по возвращении делали дезинформационные доклады. Документами, как правило, агентура не обеспечивалась, за исключением тех агентов, которые перебрасывались с легендой, как заблудившиеся.

Обычно разведывательная агентура из числа китайцев и корейцев содержалась на полном иждивении ЯВМ на конспиративных квартирах и в специальных поселениях. Так, на ст. Мадаоши, муданьцзянской ЯВМ был создан специальный поселок, в котором проживала вся китайская и корейская агентура. Имея представленные ЯВМ земельные участки и сельхозорудия, агенты в свободное время занимались сельским хозяйством и огородничеством, сдавая сельхозпродукты ЯВМ. Исключение из этого числа составляли только старые заслуженные агенты из числа китайцев, корейцев и русская агентура, которым разрешалось проживать вместе с семьями в пунктах их постоянного местожительства.

Система вознаграждения разведывательной агентуры была весьма различной. Обычно агент получал вознаграждение за каждое отдельно выполненное задание, а его размеры определялись результатами выполнения, степенью подготовленности и стажем работы агента. Сумма вознаграждения колебалась от 30 до 300 гоби. В некоторых случаях ЯВМ своей агентуре за выполнение задания, помимо денежного вознаграждения, предоставляли различные льготы: освобождение от всех видов трудовой повинности и общественно-государственных работ, налогов и сборов. Агентам-опиумокурильщикам обычно выдавался наркотик.

Агентуре из числа русских выдавались в постоянное пользование огнестрельное оружие и боеприпасы, разрешалась охота в запретных пограничных районах. Им же предоставлялись лучшие земельные и сенокосные участки и разрешались посевы мака и производство опиума.

Обучение агентуры.

В 1942 г. органы японской разведки стали уделять большое внимание подготовке квалифицированной агентуры не только из русских белоэмигрантов, но и из китайцев. Ее готовили в массовом порядке. Для этого при ЯВМ были созданы постоянно действующие разведывательные курсы с различными сроками обучения. Основное внимание на них уделялось изучению Красной армии, экономического и политического положения Советского Союза и специальной подготовке.

Так, при цзисинском органе специальной службы (ст. Цзиси провинции Дунань) были созданы краткосрочные курсы, на которых в различное время обучалось до 50 агентов, из них до 30 китайцев и 20 русских белоэмигрантов. Подготовку на них проходили группы по 5–6 чел. в течение 10 дней. Изучались способы сбора разведывательных данных о противнике; пересылки разведывательных данных; применения тайнописи; методы выявления, агентов советской разведки и антияпонского элемента.

В мае 1942 г. при дуннинском отделении муданьцзянского органа спецслужбы в г. Дуннин (Санчагоу) были организованы двухнедельные курсы по подготовке квалифицированных агентов-разведчиков, на которых было подготовлено 12 агентов. Подготовка агентов проходила по программе, разработанной дуннинским отделением, и включала: изучение формы одежды Красной армии, знаков различия командного состава и определение родов войск по петлицам; системы и образцов вооружения, артиллерии, танков и самолетов; экономического и политического положения в Советском Союзе.

В августе 1942 г. муданьцзянским органом спецслужбы было подготовлено 15 агентов из числа русских белоэмигрантов для разведывательной работы на территории СССР. Они изучали способы и методы ведения разведки и способы распространения контрреволюционных листовок при помощи шаров-пилотов.

На постоянно действующих курсах разведчиков при хэйхэской (сахалянской) миссии в 1942 г. проходило подготовку большое количество агентуры. Срок обучения их не превышал 20 дней. Количество обучающихся одновременно колебалось от 4 до 10 чел. Комплектование курсов производилось из проверенной на работе агентуры. В течение августа на курсах прошло подготовку 18 агентов. В программу подготовки входило: изучение отдельных районов СССР, в которые намечалась заброска агентов; обучение пользованию компасом и хождению по азимуту; фотодело; нанесение на карту обнаруженных во время разведки объектов и сооружений. Особое внимание уделялось изучению легенд на случай своего задержания на советской территории. Из 18 агентов, проходивших подготовку, 6 агентов были разбиты на три маршрутные группы и выброшены на территорию СССР. Трое из них были задержаны.

В конце 1942 г. курсы намечалось реорганизовать в постоянно действующую школу разведчиков со сроком обучения в несколько месяцев. Для проведения реорганизации из Харбина в Сахалян прибыл китаец Ван Чжоюа, окончивший до этого Харбинскую разведывательную школу.

Наряду с обучением агентуры на разведывательных курсах подготовка квалифицированных агентов производилась на конспиративных квартирах. При этом сроки подготовки доходили до 3 и более месяцев. Так, отдельные органы специальной службы, практиковали прикрепление агентуры к опытным сотрудникам, которые в течение 3 месяцев обучали агентов способам ведения разведки на советской территории, подробно знакомили с организацией и вооружением Красной армии.

С 1942 г. в г. Сахаляне агентура ЯВМ из числа русских и метисов была сведена в партизанский отряд, где она проходила разведывательную подготовку.

В 1942 г. органы японской разведки стали уделять исключительное внимание работе среди народностей Севера, проживающих в провинциях Северный Синань, Хэйхэ и Саньцзян. По заданию 2-го отдела штаба КГВ они развернули активную деятельность по формированию вооруженных отрядов специального назначения из числа нанайцев и орочей, предназначенных для борьбы с китайскими партизанами, а с возникновением войны между Японией и Советским Союзом – для проведения диверсионной деятельности в тылу Красной армии.

Истинное назначение этих отрядов японской разведкой тщательно скрывалось. Среди местных жителей сотрудники разведывательных органов распространяли слухи, что отряды созданы для охоты на пушного зверя, а в случае надобности будут использованы для охраны границы. Практическая деятельность нанайских и орочонских отрядов в настоящее время в достаточной мере не была выявлена. Известно, например, что некоторые нанайские отряды привлекались в карательные экспедиции против китайских партизан в провинции Хэйхэ.

Японцы настойчиво проводили работу, направленную на разложение личного состава гарнизонов Красной армии, расположенных в пограничной полосе, и подразделений пограничных войск, склоняя их к измене Родине и бегству в Маньчжурию, обещая хорошие условия жизни. При этом восхвалялись мощь Японии, ее победы над Англией и США. Эта работа проводилась путем заброски агентуры и распространения писем и листовок от имени бежавших в Маньчжурию изменников Родины.

Кроме создания в 1941 г. пунктов технической разведки, японские разведывательные органы в 1942 г. в части организации подслушивания перешли к наиболее активным методам и сформировали ряд диверсионно-разведывательных групп для выброски на советскую территорию с целью подключения к проводам телеграфно-телефонных линий.

Основное внимание разведывательные органы уделяли вопросам разведки частей Красной армии, оборонительных сооружений, подразделений пограничных войск и военных объектов, расположенных в районах пограничной полосы. С этой целью они стали массово забрасывать свою агентуру на территорию Советского Союза.

Усилилась подготовка квалифицированных кадров и проводников для действий в составе диверсионно-разведывательных групп в тылу Красной армии, готовя их для активных действий в военное время. Предполагалось, что японская разведка, имея в значительном количестве такие подготовленные кадры, может перейти к более активным методам работы.

В марте 1943 г. занимавший пост начальника ИРУ КГВ генерал Г. Янагида был заменен генералом А. Дои, который еще в 1940 г. призывал реально оценить мощь СССР и проводить осторожную политику со своим северным соседом. Дои руководил основным разведывательным органом в Маньчжурии до апреля 1945 г. Этот период характерен переходом японской военной разведки к более осторожной тактике разведывательно-подрывной деятельности против Советского Союза. Основные усилия были переключены на организацию квалифицированной агентурной разведки на сопредельной территории и в глубинных районах страны. В деятельности спецслужб максимально ограничивалось применение острых форм непосредственного подрыва (диверсии, террор, антисоветская агитация и пропаганда и т. п.). Однако новая тактика разведывательных органов не изменила агрессивной сущности японских милитаристов. Как уже указывалось, еще до назначения Дои стала проводиться более качественная подготовка агентуры, а с его приходом этот процесс стал совершенствоваться.

В 1942–1943 гг. органами государственной безопасности на Дальнем Востоке был задержан ряд японских агентов, хорошо экипированных, снабженных портативными радиопередатчиками, фотоаппаратами, оружием, фиктивными советскими документами, деньгами и схемами маршрута по территории СССР. Это было связано с тем, что перебрасываемая в СССР и МНР агентура стала проходить более качественную специальную подготовку в созданных при миссиях разведывательных и диверсионных школах. По сведениям органов государственной безопасности, они дислоцировались в Харбине, Муданьцзяне, Цзямусы, Ванемяо, Таоане, Сахаляне, Хайларе, Апекане и др.

Арестованный агент японской разведки Д. Д. Кубриков показал, что в 1942 г. проходил военную службу в дальневосточных частях Красной армии в районе пограничной ст. Гродеково. Будучи недовольным условиями службы, в августе 1942 г. он перешел на территорию Маньчжурии, был задержан японцами и завербован для шпионской работы против СССР. Затем его направили для обучения в разведывательную школу в Харбин. Пройдя восьмимесячную разведывательную подготовку, в июне 1943 г. был направлен для работы в ЯВМ г. Ванемяо.

Другой арестованный агент ЯВМ Енгоев также прошел подготовку в харбинской разведшколе. Он рассказал, что в ней готовили 2 группы. Первая – разведки, в ней было 13 чел. Вторая – пропаганды, в ней было 9 чел. Они занимались по разным программам. В группе разведки изучали собственно разведку, контрразведку, радиодело, топографию, фотографию, диверсионное дело, партизанские методы работы, жизнь и быт населения Советского Союза, историю ВКП(б). Изучали подготовку к переходу границы, экипировку разведчика, действия при переходе границы в случае обнаружения и погони, действия при выполнении задания, составление схем местности, сбор сведений через местное население. Также осваивали уставы, наставления Красной армии и погранвойск НКВД, вооружение РККА и типы военных сооружений. По радиоделу практиковали прием на слух по азбуке Морзе, буквенные и цифровые передачи и работу на ключе[195].

На территории Маньчжурии действовала также сеть специальных диверсионно-разведывательных школ, работой которых руководил 4-й, т. н. учебно-воспитательный, отдел главной ЯВМ в г. Харбине. Школы конспирировались под названием особых отрядов и воинских частей. Особое внимание в них уделялось подготовке диверсионно-разведывательных кадров, преимущественно из числа русских белоэмигрантов и изменников Родины, и формированию из них диверсионно-разведывательных групп для действий на советской территории при возникновении войны между Японией и СССР.

Такие группы к этому времени были сформированы: одна, численностью 20 чел., – отделением хайларской миссии в г. Маньчжурия (Маньчжоули); другая, в составе 5 чел., – отделением хайларской миссии в г. Джурганхэ; и третья, численностью 20–30 чел., – цзямусинской ЯВМ. Все участники групп проходили специальную подготовку под руководством русского подпоручика, сотрудника японской разведки.

Этим же органом из числа русских белоэмигрантов был сформирован вооруженный разведывательный отряд, насчитывавший 200 чел. Его члены проходили военную и специальную подготовку, изучали радио- и фотодело. Японской разведкой они намечались к использованию в качестве диверсантов-разведчиков. Некоторых участников предполагалось использовать в качестве агентов-боевиков для захвата пограничных нарядов и военнослужащих. Для их экипировки цзямусинский орган спецслужбы располагал обмундированием Красной армии и огнестрельным оружием советских образцов.

Особым отделом дунаньчженского погранично-полицейского отряда была сформирована диверсионно-разведывательная группа в составе 5 чел. во главе с белоэмигрантом Шерстюченко. Она была подготовлена для захвата пограничного наряда на участке застав Шереметьевка и Виноградовка 77-го пограничного отряда. Все участники диверсионной группы в январе 1942 г. были оперативно ликвидированы советской контрразведкой.

Также в г. Драгоценка были подготовлены еще две диверсионные группы, одну из них возглавлял белобандит Новиков. Его группа пыталась осуществить захват пограничного наряда в январе 1942 г.

Об одной из разведывательно-диверсионных школ, законспирированной под обычную воинскую часть, рассказал арестованный японец Кумада. 21 января 1945 г. он был откомандирован в специальную школу, официально именовавшуюся воинской частью № 475, где обучалось до 150 чел. Слушателям читались лекции по проведению разведывательной и диверсионной работы на территории СССР. В программу входило знакомство с подбором и вербовкой агентуры, обучение методам сбора разведданных, подготовка и обучение диверсионных групп для действий на территории СССР, переброске агентуры через кордон и подрывное дело.

О другой школе, официально именовавшейся «полицейским охранным отрядом», дал показания арестованный японец Рачи Томедзи, окончивший диверсионно-разведывательную школу. По его показаниям, школа находилась в ведении сахалянской ЯВМ, размещалась в маленьком приграничном селении Инфачань на берегу р. Амур и готовила диверсантов для разрушения военных стратегических объектов, железнодорожных мостов и станций на территории Советского Союза.

В школе обучалось 14 чел. Вся программа делилась на три цикла и была рассчитана на 9 месяцев. В нее входило:

1) изучение взрывчатых веществ и их практическое применение;

2) изучение устройства ж.-д. и деревянных мостов, ж.-д. полотна и других сооружений и их уязвимые места;

3) методы диверсионной работы;

4) строевая подготовка;

5) огневая подготовка;

6) духовное воспитание.

Особое внимание уделялось изучению диверсионного дела.

В процессе следствия Т. Рачи также рассказал о диверсионной школе харбинской ЯВМ, где готовились группы диверсантов-смертников. В школе изучались военное и подрывное дело, устройство моторного катера и умение управлять им. Группы готовились для действия на водных путях на территории СССР и предназначались для уничтожения речных мостов путем подрыва катера, наполненного взрывчаткой. Вместе с катером в необходимых случаях должны были погибать и сами агенты.

Кроме большой сети постоянно действующих разведшкол и диверсионных отрядов, где готовилось большое количество кадровой квалифицированной агентуры, производилась также индивидуальная и групповая подготовка агентов непосредственно при отдельных ЯВМ, на конспиративных квартирах и временно действующих курсах.

В ряде случаев эти конспиративные квартиры находились за пределами расположения ЯВМ, большинство в сопках, где миссии имели свои подсобные хозяйства. Часть агентов вместе со своими семьями поселялась на этих землях и постоянно проживала там, периодически направляясь на выполнение заданий.

Так, бывший начальник информационного отделения муданьцзянской ЯВМ японец капитан Намура рассказал, что руководимое им отделение занималось вербовкой агентуры из числа русских эмигрантов, китайцев и корейцев, обучало ее и перебрасывало на советскую территорию с целью ближней разведки пограничных отрядов и частей Красной армии.

При отделении постоянно имелось 20–25 агентов. Это количество поддерживалось все время. Когда одних агентов перебрасывали на советскую территорию, на их место подбирали и вербовали других. Агенты содержались на конспиративной квартире, в сопках, имели выделенные ЯВМ земельные участки и занимались огородничеством. На этих конспиративных квартирах происходила их подготовка.

Контингент агентуры, не прошедшей подготовки в специальных школах или курсах ЯВМ, воспитывался и подготавливался на конспиративных квартирах сотрудниками ЯВМ, у которых эта агентура находилась на связи.

Так, арестованные агенты муданьцзянской ЯВМ Ким-Зунвей и Сун-Кин-Ин на допросе показали, что с 1 февраля по 20 июня 1944 г. проходили подготовку на конспиративной квартире в г. Муданьцзяне, где обучались фотоделу, топографии, маскировке, ухищрениям при переходе границы. «Только фотоделу было уделено 20 дней, при этом проводились практические фотосъемки в дневное и ночное время, на которые каждый из нас израсходовал не менее 20 пленок».

По показаниям этих же агентов, большое внимание уделялось политической подготовке, в процессе которой проводились занятия на темы:

1) Административное устройство Маньчжоу-Ди-Го и роль Японии в организации сильной и независимой Маньчжурии.

2) Захватническая политика английского и американского империализма и роль Японии в деле освобождения восточных народов.

3) Япония как организатор и руководитель восточных народов в борьбе за свободу и независимость от иностранных захватчиков.

4) Захватническая политика России.

Вся политическая подготовка сводилась к тому, чтобы убедить обучающихся, что Япония ведет борьбу за «Новую Азию» и что китайцы – основная народность этого будущего государства – должны помогать в ее борьбе.

Арестованный бывший начальник кейнейской ЯВМ капитан Нисихата рассказал, что диверсионно-разведывательная школа в г. Кейней находилась в подчинении мишаньской ЯВМ и готовила кадры разведчиков и диверсантов для переброски в Советский Союз с разведывательными и диверсионными целями. Кроме того, школа подготавливала диверсионные группы т. н. партизан на случай военных действий для подрывной деятельности в тылу советских войск.

Постоянного места школа не имела, а как только набиралась группа обучающихся в сопках, в районе г. Кейней, ставились палатки, которые по окончании курса свертывались. В программу обучения входило: стрелковое дело – умение владеть пистолетом маузер; подрывное дело; фотодело; умение ориентироваться на местности и составлять план; умение определять на глаз количество войск и техники. Обучение, как правило, проводили японские офицеры, сотрудники ЯВМ, специалисты по этим вопросам.

Из обзора 1-го Управления ГУПВ НКГБ СССР от 19 апреля 1944 г. следует, что органы госбезопасности знали о подготовке японцами квалифицированной агентуры. Если раньше она готовилась в предвидении военных действий против СССР и в первую очередь готовились кадры диверсантов и проводников, то 1943 г. явился переломным. Японская разведка активизировала использование квалифицированных агентов. Их было задержано 40 чел. против 6 в 1942 г.

Агентура проходила подготовку в специальных разведывательных школах и на курсах при органах специальной службы по различным программам и с разными сроками обучения. Была установлена одна разведывательная школа при главной ЯВМ в г. Харбине и постоянно действующие курсы при провинциальном органе специальной службы в г. Сахалян.

В школе и на курсах обучались преимущественно русские (белоэмигрантская молодежь и частично изменники Родины). Наличие обучающихся китайцев и корейцев не отмечалось. Агенты получали основательную подготовку по всем вопросам, связанным с выполнением заданий по шпионажу и диверсии на территории СССР.

Харбинская разведывательная школа официально именовалась агитационно-пропагандистским отделом. В ней было два отделения: пропагандистское и разведывательное. В первый период обучения, 3 мес., занятия в обоих отделениях проводились совместно, по единой программе, в которую были включены следующие темы: политико-экономическая характеристика Дальнего Востока (Хабаровский и Приморский края, Читинская область); административное деление СССР, союзные и автономные республики, края и области; организационная структура и задачи НКВД; история ВКП(б); быт, обычаи и нравы советского населения; советские документы; советские сокращенные слова; история Красной армии; история России от начала основания государства до настоящих дней; история Японии; православные молитвы.

Во второй период обучения занятия в отделениях проводились раздельно.

На разведывательном отделении изучались следующие дисциплины:

– Разведка и контрразведка. Методы работы советской разведки в Маньчжурии и способы борьбы с ней.

– Разведка, способы разведывательной деятельности на территории СССР, методы вербовки агентуры и связи с ней, организация повстанческого движения на территории противника и руководство им, организация диверсионной работы на территории СССР.

– Военные объекты СССР. Организационная структура Красной армии, соединений и частей ее, знаки различия офицеров Красной армии; техника Красной армии – самолеты, танки, артиллерия и т. д., ж.-д., водный и воздушный транспорт СССР.

– Шифрдело. Система кодов и шифров, способы зашифровки по книгам, журналам или газетам, способы перешифровки.

– Радиодело. Материальная часть радиоаппаратов, азбука Морзе; международные и советские позывные; практическая работа по приему и передаче.

– Фотодело. Материальная часть и практическая работа.

– Советские документы. Изучение паспортов, трудовых и пенсионных книжек, командировочных удостоверений и порядок пользования ими.

– Топография. Чтение карты, условные знаки; способы производства глазомерной съемки, маршрутная съемка по заметкам, составление схем и маршрутных карточек.

– Диверсионно-подрывное дело.

– Система и методы охраны границы советскими пограничными войсками; безопасные места для перехода границы; способы перехода границы и закрытия следов от собак.

В целях лучшего изучения внутреннего положения СССР и оценки международного положения советской печатью при школе была создана специальная комната, в которой слушатели имели возможность познакомиться с советской периодической печатью и портретами руководителей советского правительства и ВКП(б). Там имелись газеты: «Правда», «Известия», «Забайкальский рабочий», «Амурская правда», «Красное знамя», журналы «Большевик», «Огонек», «Крокодил» и многие др. Из белоэмигрантских газет и журналов школа получала «Харбинское время», «Заря», «Голос эмигранта», «Рубеж», «Нива», «Иллюстрированная Россия», «Европейская жизнь» и др.

В целях физической закалки агентуры, приобретения ею практических навыков по топографии и фотоделу совершались пешие переходы. Во время них каждому агенту давалось индивидуальное задание по топографической и фотографической съемке.

Наряду с этим проводились практические занятия по плаванию, способам преодоления водных преград при помощи резиновых лодок, автомобильных камер и т. д. Изучались способы перехода границы и закрытия следов, снятия часовых, подрывания военных объектов (производили взрывы макетов, для чего применялись пироксилиновые шашки); производилось обучение стрельбе из пистолета системы Маузера и ведению разведки путем наблюдения. Практические занятия проводились за городом на р. Сунгари и в районе ст. Маоэршань, в 100 км от Харбина.

Наряду с общим изучением политико-экономической характеристики Дальнего Востока отдельные группы агентов особо тщательно изучали области, города и районы, в которых их предполагалось использовать по разведке.

Харбинская разведывательная школа в июле 1943 г. выпустила 14 квалифицированных агентов, предназначенных для работы на территории СССР. Срок обучения в школе составлял полтора года.

При сахалянском провинциальном органе специальной службы существовали постоянно действующие курсы разведчиков со сроком обучения до 2 мес. На них обучалась белоэмигрантская молодежь и изменники Родины. В программу обучения включались дисциплины: методы разведки; топография; Красная армия – организационная структура; фотодело; способы перехода границы, передвижения по территории противника и маскировка.

При отработке этих вопросов обращалось внимание на привитие практических навыков:

– Определение грузоподъемности мостов, проходимости дорог, ширины рек и быстроты течения, отыскания бродов и определения проходимости их для различных родов войск.

– Пользование компасом, движение по азимуту, ориентирование на местности по звездам и местным предметам, глазомерная съемка местности.

– Фотографирование военных объектов в разное время дня и с различных положений.

– Способы перехода границы, маскировка в движении; преодоление водных преград и других препятствий.

В 1943 г. из числа окончивших хэйхэские (сахалянские) курсы разведчиков на участке Забайкальского округа были задержаны 3 агента-белоэмигранта А. В. Шерин[196] и Н. И. Киблис[197] и изменник Родины Е. А. Загородний[198].

Согласно их показаниям, в 1943 г. до июля окончили курсы 36 агентов, которые находились при хэйхэском органе специальной службы в ожидании заданий по выходе на территорию СССР. Данных о наличии других постоянно действующих разведывательных школ и курсов у задержанных не имелось. Однако было известно, что наиболее способная агентура и особенно из русских проходила тщательную подготовку на конспиративных квартирах.

Согласно показаниям задержанных агентов Осколкова и Крупенчика, они совместно с тремя другими агентами, также предназначенными для переброски в СССР, окончили краткосрочные курсы (19 дней) при отделении хэйхэского органа специальной службы в г. Цикэ. На курсах изучали: способы и методы разведки военных и других объектов; организационную структуру и вооружение Красной армии; топографию и фотодело. Занятия сопровождались практическим обучением фотосъемке, составлением схем и длительными переходами, имеющими целью привить разведчикам выносливость и научить их ориентироваться на незнакомой местности.

Китайская агентура на специальных разведывательных курсах не обучалась. Эта агентура обучалась в индивидуальном порядке на конспиративных квартирах в течение 4–5 дней и исключительно фотоделу. При этом к обучению привлекалась квалифицированная и проверенная агентура, которая приобрела большие навыки и опыт в результате продолжительной работы в качестве агентов по разведке территории СССР и тщательного инструктажа перед выполнением заданий.

Из вышеизложенного следует, что в 1943 г. харбинская разведывательная школа готовила агентов, предназначенных для выброски в СССР на оседание. Хэйхэские (сахалянские) разведывательные курсы готовили маршрутных агентов, предназначенных для переброски на советскую территорию на непродолжительный срок и с ограниченной задачей. Остальные разведывательные органы готовили маршрутную агентуру непосредственно перед выброской в СССР.

Техническая разведка.

Наряду с агентурной разведкой харбинская ЯВМ и 2-й отдел штаба КГВ широко использовали техническую разведку, которую из года в год расширяли и совершенствовали.

Из материалов следствия по делам арестованных сотрудников харбинской ЯВМ установлено, что 2-й отдел, ведавший технической разведкой, располагал достаточными средствами в виде современной американской радиотелеграфной и специального назначения аппаратуры.

Техническая разведка заключалась в следующем:

1. Приём при помощи мощной радиоаппаратуры радиопередач широковещательных станций Англии, США и СССР (главным образом из Москвы, Владивостока и Хабаровска).

2. Радиоперехват радиограмм, исходивших из одного советского города в другой.

3. Перехват телеграфных переговоров (особенно с Советским Союзом).

4. Подслушивание телефонных разговоров (с использованием записывающей аппаратуры).

Все добытые таким путем сведения и материалы систематизировались и изучались. Все фамилии советских граждан, упоминавшихся по тому или иному поводу в советских радиопередачах, брались на карточный учет. Такой же учет проводился и в отношении советских граждан, фамилии которых упоминались в частных радиотелеграфных переговорах.

Все карточки хранились в алфавитном порядке по городам СССР. Из советских широковещательных передач фиксировались сведения о событиях и фактах общественного и политического характера.

Подслушивание широковещательных радиопередач производило специальное бюро в г. Харбине – по Гарнизонной улице, имевшее в своем распоряжении мощные американские приемники марки «РСА» и обслуживавшееся группой сотрудников японцев и русских.

Телефонные и телеграфные переговоры контролировались специальным бюро (Ден-Ден Чео Сакеку), помещавшимся в г. Харбине в здании Управления жел. дороги и официально значившимся как отдел Маньчжурской телефонно-телеграфной компании.

Радиотелеграфный перехват осуществлялся при помощи специальной записывающей аппаратуры, размещавшейся в специальном здании в дер. Кусянтунь, близ Харбина.

Помимо указанных пунктов радиоперехвата, имелись еще бюро подслушивания в гг. Муданьцзяне, Сахаляне, Цзямусы, Хайларе и др.

Арестованный сотрудник отдела «Чео Сакеку» харбинской ЯВМ В. А. Волосников о деятельности своего подразделения на допросе показал:

«…Являясь сотрудником харбинской ЯВМ, я до середины 1943 г. работал в отделении переводов, где занимался составлением карточек на всех без исключения адресатов телеграмм, исходивших из одного советского города в другой.

Я также заводил карточки на всех советских граждан, упоминавшихся в широковещательных радиопередачах. Эти карточки сводились в общую картотеку по городам Советского Союза.

Кроме этого, занимался сортировкой перехваченных телеграмм о денежных переводах, о перемещении отдельных лиц с одного города в другой или на другие должности, о мобилизации советских граждан на трудовой или боевой фронт.

Общее количество телеграмм независимо от их содержания заносилось в определенный график, и составлялись данные о пропускной способности учреждений связи Советского Союза».

О работе т. н. инспекторского отдела, который проводил всю работу по радиоперехватам, телеграфным перехватам и телефонному подслушиванию, Волосников рассказал, что по известным ему данным подразделение проводило следующую работу:

«а) принимало передачу широковещательных радиостанций Англии, США и Советского Союза (главным образом Москвы, Владивостока и Хабаровска);

б) радиоперехват производился при помощи специальной мощной радиоаппаратуры, доступ к которой имел только узкий круг лиц;

в) перехватывались все радиограммы и телеграммы, исходившие из одного советского города в другой независимо от их содержания;

г) концентрировались все добытые путем перехвата данные о Советском Союзе и отдельных лиц – граждан СССР;

в) все принятые радиограммы и телеграммы сортировались, ненужные отбрасывались, а остальные переводились на японский язык, заносились в картотеки и передавались для использования в соответствующие отделы ЯВМ».

Кроме харбинской ЯВМ, радиоперехватывающую аппаратуру имели муданьцзянская, сахалянская, цзямуская и хайларская ЯВМ, которые все добытые материалы направляли в харбинскую ЯВМ.

К методам технической разведки относился также и редко применявшийся способ подслушивания, когда через границу на советскую территорию тайно перебрасывался телефонный провод (т. н. шлейф), который подключался к советским телефонным линиям и давал возможность подслушивать телефонные разговоры.

Для проведения приграничной разведки путем наблюдения за нашими приграничными участками использовались стереотрубы, бинокли большой мощности и другие специальные наблюдательные приборы.

Лагеря-«приюты».

Органами «Смерш» Управления контрразведки Забайкальского фронта на территории Маньчжурии были арестованы советские граждане, ранее бежавшие к японцам. Установлено, что все перебежчики, а также задержанные советские и монгольские разведчики, переброшенные через границу и задержанные японцами, направлялись в миссии, где они тщательно допрашивались, а затем этапировались в специальные лагеря-«приюты».

В лагеря-«приюты» направлялись только те лица, которые перешли границу, не желая служить в Красной армии, лица, подвергавшиеся репрессиям и враждебно настроенные к советской власти. Туда направлялись также советские и монгольские разведчики, признавшиеся на допросах в своей принадлежности к советским разведывательным органам, которых пограничные ЯВМ считали нецелесообразным перевербовывать и направлять обратно в Советский Союз. Все перебежчики перед направлением в лагерь распределялись по национальному составу и направлялись по разным лагерям, которых на территории Маньчжурии было установлено три: «Харбинский» – в районе г. Харбина; «Кооанский» – в г. Ванемяо; «Хоанкиоку» – в г. Чанчуне.

Харбинский лагерь-«приют» «Когаин», или, как он числился по данным ЯВМ, «отдел специальных сведений» КГВ, был организован в 1939 г. и находился в ведении городского управления по делам русских эмигрантов с непосредственным подчинением главной ЯВМ в г. Харбине. С началом войны Германии против СССР число перебежчиков увеличилось за счет военнослужащих Красной армии, харбинский лагерь-«приют» перешел в полное подчинение ЯВМ и весь официальный состав лагеря был назначен только из японцев. Материалами следствия был установлен официальный состав лагеря: начальник лагеря – майор Индзима Иосио[199]; помощник начальника лагеря – лейтенант Ямагиси Кендзи[200]; начальник отделения политработы – лейтенант Дова Тосио, псевдоним «Фурмато», и два его сотрудника; начальник отделения сведений, он же второй помощник начальника лагеря, – Касахара Тосабуро[201] и 9 его сотрудников; начальник отделения контрразведки – старшина жандармерии Сиода Сиро[202]; помощник начальника отделения контрразведки – Сеноо Макото[203] и др. Всего – 25 чел. Для охраны лагеря имелось еще 9 японских солдат.

Арестованный официальный работник лагеря японец Икеда Сабуро[204], являвшийся помощником начальника отделения политработы, показал, что харбинский лагерь-«приют» находился на ст. Новый Коб в 13 км от Харбина.

«Площадь лагеря составляла около 1000 кв. м и была огорожена деревянным забором. На территории лагеря имелось 4 жилых одноэтажных и одно двухэтажное здание, в котором размещались перебежчики и сотрудники лагеря, имелось четыре складских помещения, кузница, тюрьма и несколько построек для подсобного хозяйства. С восточной стороны лагеря находился огород в 80 гектаров, засеваемый разными сельскохозяйственными культурами. С южной стороны находился кирпичный завод, на котором работали только перебежчики. Из лагеря никого не выпускали, и общаться с мирным населением перебежчикам строго запрещалось. В зону лагеря без разрешения начальника харбинской военной миссии и начальника лагеря входить даже работникам ЯВМ, не работающим в лагере, не разрешалось.

В лагере был установлен следующий распорядок дня: подъем – в 5.30; проверка – в 5.45; завтрак – в 6.30; работа – с 8.00 до 12. 00; обед и отдых – с 12.00 до 14.00; работа в поле и на подсобном хозяйстве – с 14.00 до 17.30.

С 18 часов проводились занятия по воспитанию перебежчиков в прояпонском духе путем лекций и докладов, направленных против Советского Союза. Преподавались Закон Божий, военное дело, штыковой бой, топография, подрывное дело и т. п. Всю работу проводили штатные сотрудники харбинской военной миссии, работающие в лагере. Наряду с этим в отдельных комнатах строго конспиративно, в индивидуальном порядке проводилась вербовка и готовились перебежчики для диверсионной и разведывательной работы в тылу Советского Союза. Эта работа проводилась, как правило, после ужина. В это же время проводился прием внутрилагерной агентуры и допрос перебежчиков.

Основной контингент лагеря „Когаин“ состоял из русских перебежчиков другой национальности, количество которых колебалось от 160 до 200 чел. Разделялись они на 5 взводов: 1, 2, 3-й взводы состояли из перебежчиков – военнослужащих Красной армии, по национальности русских, украинцев, грузин, чувашей; в 4-м взводе находились узбеки, азербайджанцы; 5-й взвод состоял из гражданских лиц и советских разведчиков.

Для осуществления всей работы среди перебежчиков в лагере существовало три отделения: политработы, сведений и контрразведки.

Отделение политработы занималось обработкой перебежчиков в прояпонском духе и подготовкой к разведывательной работе в тылу Красной армии. Работа эта проходила очень секретно от окружающих, а также и от самих перебежчиков. После того как отделение политработы видело полную готовность перебежчика, он вызывался в отдельный кабинет и там проводилась его вербовка, о чем впоследствии доносилось в штаб военной миссии в Харбине.

Отделение информации проводило работу по сбору сведений о Советском Союзе и Красной армии путем индивидуального опроса перебежчиков. Добытые сведения направлялись в военную миссию и штаб Квантунской армии.

Отделение контрразведки выявляло из числа перебежчиков неразоблаченных агентов Советского Союза, антияпонски настроенных и имеющих намерение бежать из лагеря лиц. Эта работа проводилась через находящихся в лагере секретных агентов ЯВМ из русских эмигрантов, которые содержались в лагере под видом перебежчиков, а также через внутрилагерную агентуру, вербуемую из числа самих перебежчиков. Как только отделению контрразведки становилось известно о готовящемся побеге или был выявлен советский разведчик, об этом немедленно доносилось в штаб ЯВМ.

Лиц, представляющих для Японии опасность, японская военная миссия из лагеря немедленно изымала и расстреливала, а лиц, которых считала менее опасными, направляла на работу в Фушунские шахты. За период 1941–1945 гг. было расстреляно 50 перебежчиков и около 100 чел. направлено на работу в Фушунские шахты.

Кроме перечисленных трех отделений, в лагере существовало т. н. „отделение русских служащих“, которых было 9 чел., и кандидатов на переход в „отделение русских служащих“ – 8 чел. В это „отделение“ подбирались лица, полностью заслужившие доверие японцев. Они использовались на разных технических работах.

В связи с военными действиями между СССР и Японией и создавшейся угрозой для Харбина 17 августа 1945 г. лагерь „Когаин“ был распущен, перебежчики группами по 20–30 чел. разосланы в разные города Маньчжурии на оседание среди общей массы эмигрантов».

По данному поводу арестованный Иванов Иван Ильич показал, что утром 17 августа две группы по 30 чел. из лагеря на автомашинах были доставлены в ж.-д. управление Харбина, где им выдали документы на другие фамилии, обмундирование железнодорожников и зачислили на работу. Таким распределением людей по разным городам японцы рассчитывали на успешное проведение диверсий и террора через агентуру из числа перебежчиков и сокрытие следов существования лагеря.

В отношении лагеря-«приюта» «Хоанкиоу» в г. Чанчунь советской контрразведкой были добыты материалы о том, что он находился в подчинении штаба КГВ, в лагерь направлялись перебежчики из числа летчиков и лиц, имеющих техническое образование и специальности, а также женщины.

В «Кооанский» лагерь-«приют», находившийся в г. Ванемяо, направлялись только монголы и буряты. Этот лагерь именовался «2-й партизанский отряд». Начальником лагеря был полковник Канагава[205].

13 сентября 1945 г. органами советской контрразведки был арестован изменник Родины, бывший красноармеец, указанный выше Иванов Иван Ильич, 1925 г. р., бывший военнослужащий 74-го Шилкинского погранотряда.

В процессе следствия он рассказал, что японцы, после того как он перебежал к ним, вызывали его на допрос два раза. Японский офицер через переводчика спросил фамилию, где и когда перешел границу, в какой части служил, где она расположена, количество войск на границе, какое у них имеется вооружение, какие существуют укрепления, сколько имеется лошадей, каков возрастной состав красноармейцев, фамилии командного состава, адрес воинской части.

На все поставленные вопросы Иванов дал исчерпывающие ответы и таким образом выдал военную тайну. Физических мер воздействия к нему не применялось, а, наоборот, допрашивавший офицер угощал его папиросами.

16 января 1942 г. утром в военный городок прибыл пассажирский самолет, на который его посадили. В сопровождении офицера, примерно через два часа, прибыл в г. Сахалян. С аэродрома его на легковой автомашине доставили в военную миссию и заперли в подвал.

В сахалянской военной миссии Иванов находился до 15 февраля 1943 г., где неоднократно подвергался допросам, затем был послан в харбинскую военную миссию, откуда и направлен в т. н. приют «Когаин».

Находясь в сахалянской военной миссии, в течение первых двух недель его ежедневно вызывали на допросы, а в последующее время допрашивали реже. От него требовали подробного рассказа о воинской части, в которой служил, и добивались признания – не послан ли советской разведкой со специальным заданием. Ввиду того что он сам перешел на сторону японцев и принадлежность к советским разведывательным органам отрицал, ему не верили и применяли физические меры воздействия: избивали кулаками, палкой и, наконец, подвешивали за ноги. Во второй половине месяца допросы стали реже и на них интересовались жизнью Иванова, его родителей, положением крестьян в колхозах.

В ноябре 1944 г. Иванов работал на конюшне в т. н. лагере-«приюте» «Когаин». За ним зашли и отвели к заместителю начальника лагеря Емагичи. Тот предложил ему наблюдать за перебежчиками во время работы, прислушиваться к их разговорам и выявлять, какие недовольства высказываются на японские порядки, кто собирается бежать из лагеря и не готовятся ли покушения на начальство лагеря.

Когда Иванов дал свое согласие, Емагичи предупредил, что это нужно держать в секрете и никому не рассказывать. Согласие было оформлено подпиской, она была составлена на русском языке, которую Иванов подписал своей фамилией. Никакой клички ему присвоено не было.

Согласно указаниям Емагичи, встречи с ним проводились регулярно, первое время два-три раза в неделю в его кабинете, куда он заходил вечером, чтобы никто не заметил, а позднее встречался реже и по мере необходимости. С ноября 1944 г. по август 1945 г. им в устной форме было дано 12 ценных агентурных донесений.

В августе 1945 г. началась война между Японией и СССР. В Харбине появились десантные части Красной армии. Администрация лагеря была обеспокоена этим и приняла все меры к роспуску лагеря, определению людей на работу, уничтожению неблагонадежных лиц, ставя перед собой целью оставить в тайне от Красной армии существование «приюта» «Когаин», а также не допустить задержание и разоблачение лиц, проживавших в этом лагере.

Этим и был вызван перевод Иванова в числе 59 чел. на службу в Харбинское управление железной дороги. С этой целью 18 августа вечером Емагичи вызвал его к себе, долго беседовал наедине, рассказал о посылке на работу и дал задание разведывательно-диверсионного характера против частей Красной армии. На встрече сказал, что в Харбине есть части Красной армии. Он хочет «оказать содействие и спасти Иванова от ареста. Для этого собирается направить его в Харбин в управление железной дороги в распоряжение начальника. Там будут выданы документы, как служащему железной дороги, при получении которых необходимо изменить фамилию. Там будет дана форма железнодорожника. На жительство нужно будет поселиться среди эмигрантов, слиться с ними, стать незаметным и выдавать себя за эмигранта». Сделанным предложением Иванов остался доволен.

19 августа утром на автомашине в сопровождении японского офицера, служившего в лагере «Когаин», Иванов в числе 30 чел. прибыл в Харбинское управление железной дороги. Примерно через час прибыла еще одна группа в составе 29 чел.

Все были приняты начальником управления железной дороги – японцем, который на ломаном русском языке сказал, что он примет всех на работу в депо, выдаст необходимые документы, предоставит общежитие, а позднее устроит на частные квартиры. Старшим групп приказали составить списки с указанием новых фамилий, имен, отчеств и года рождения. Списки составили, в которые Иванова включили под фамилией И. И. Митрофанова[206]. Там же в управлении всех сфотографировали для удостоверений, после чего отвели в общежитие, располагавшееся на краю города.

Для получения документов и обмундирования от каждой группы выделили по одному человеку. Получив обмундирование и удостоверения железнодорожника, старшие групп возвращались обратно в общежитие. Гандуров благополучно возвратился, а Бурштуляк вместе с документами и обмундированием был задержан красноармейцами и не возвратился. В связи с этим пошли разговоры, что Бурштуляк может рассказать все, что ему известно, и всех арестуют. Присутствующие стали сговариваться и группами бежать из общежития[207].

4 октября 1945 г. арестованный помощник начальника отделения политработы лагеря «Когаин» С. Икеда сообщил, что перебежчики направлялись по разным «приютам».

«Имелись случаи расстрела отдельных перебежчиков. К такой категории людей относились те лица, которые на допросах вели себя плохо, не говорили правду, при том не могли быть использованы в интересах Японии против СССР и были опасны во всех отношениях для Маньчжурской империи. Таких перебежчиков с разрешения начальника штаба КГВ и начальника харбинской ЯВМ на местах задержания сотрудники пограничных миссий расстреливали, о чем сообщали в письменном виде в харбинский приют…

В 1941 г. руководил приютом генерал-майор Г. Янагида, с 1943 г. генерал-майор А. Дои, а с февраля 1945 г. генерал-майор Ш. Акикуса, который находился до дня капитуляции Японии в г. Харбине.

Основные цели и задачи перед харбинским приютом были поставлены следующие:

В период руководства этим приютом начальниками ИРУ КГВ Янагида и Дои, т. е. с 1941 по 1943 г., основной задачей было получение через перебежчиков сведений о Советском Союзе, Красной армии и обработка этих изменников в антисоветском духе.

Со вступлением в должность нового начальника ЯВМ Акикусы с 1943 г. цели и задачи работы в приюте резко изменились. По его приказу приют должен был готовить всех перебежчиков для борьбы с Советским Союзом, причем войну рассчитывали начать с СССР в ближайшее время, предполагая, что СССР в длительной войне с Германием ослаб, и это должны использовать японцы и первые объявить войну советскому государству. Было предложено готовить перебежчиков для диверсионной, разведывательной, агитационной и партизанской деятельности в тылу Красной армии. Эти приказы приютом выполнялись.

После победы Красной армии над Германией стало известно через агентуру, работающую в СССР, что советские войска из Германии перебрасываются к границам Маньчжурии, в связи с этим было получено дополнительное указание. Предлагалось готовить перебежчиков на случай войны Японии и СССР и успехов Красной армии в войне, на оседание их на территории Маньчжурии под видом эмигрантов для ведения подрывной работы в тылу Красной армии. Эта подготовка также велась руководством приюта.

Выполнить поставленные приюту цели и задачи по подготовке кадров для борьбы с Красной армией не смогли лишь потому, что японцы не верили в преданность перебежчиков из СССР. И другое, главное, быстрое продвижение советских войск в глубь территории Маньчжурии застало врасплох.

О „Кооанском“ приюте: мне известно только то, что на него имели большие надежды, как на помощь в борьбе с Красной армией, ибо к монголам и бурятам японцы относились с доверием. Известно то, что „Кооанский“ приют был очень секретным, о его существовании знало небольшое число людей, даже сотрудников Харбинской ЯВМ»[208].

Подготовка Японии к войне с СССР

В феврале 1945 г. генерал-майор Акикуса был назначен начальником ИРУ КГВ, сменив генерал-майора Дои, находившегося на этой должности в последние годы. Акикуса занял этот пост вторично. В прошлом он работал в Харбине непосредственно после оккупации японскими войсками Маньчжурии.

Знание Акикусой обстановки на Дальнем Востоке и умение быстро ориентироваться в ней отмечали агенты, работавшие под его личным руководством. Существенное значение в этом имело знание им русского языка. Агенты, работавшие с Акикусой, характеризовали его как человека осторожного и хитрого.

Тот факт, что он снова пришел к руководству японской военной разведкой в Маньчжурии, свидетельствовал, что его заслуги в прошлом не забыты и руководство рассчитывало, что он сумеет справиться с поставленными перед ИРУ задачами в новой, весьма сложной обстановке. Однако времени на это у него оставалось крайне мало.

После окончания Великой Отечественной войны японцы продолжали активную разведывательную деятельность, с целью контроля оперативной обстановки в регионе.

5 июля 1945 г. Л. П. Берия информировал И. В. Сталина и В. М. Молотова о проведении японскими разведывательными органами в январе-июне в Маньчжурии активных мероприятий. Ими предпринимались попытки по сбору сведений о дислокации частей Красной армии, аэродромах, оборонительных сооружениях, железных и шоссейных дорогах, перевозках войск и техники. За это время было задержано 282 нарушителя границы и разоблачено 98 японских агентов.

В мае – июне японские разведывательные органы уделяли особое внимание Дальневосточной ж.-д. магистрали, пытаясь установить переброску частей Красной армии с Запада на Восток и характер военных перевозок. За это время ими было выброшено 18 агентов, прошедших специальную подготовку и практическое обучение по определению составов эшелонов, перебрасываемого вооружения, снаряжения и других военных грузов, а также по фотографированию ж.-д. объектов и эшелонов с вооружением.

«Проводится усиленная подготовка и выброска на нашу территорию вооруженной агентуры, снабженной фотоаппаратами, схемами и другими средствами разведки, прошедшей специальное обучение в разведывательных школах и на курсах при японских военных миссиях.

В настоящее время в разведывательных школах харбинской японской миссии и разведывательных курсах при отделениях военных миссий проходят подготовку свыше 300 агентов.

Японская разведка усиливает свою работу среди кочевых народностей Севера Советского Союза по созданию кадров агентуры для работы против СССР.

В феврале – марте сахалянская военная миссия спровоцировала бегство в СССР двух групп орочов (54 чел.), внедрив в состав этих групп свою подготовленную агентуру».

В целях задержания японской агентуры и недопущения их проникновения в тыловые районы в Забайкальском и Хабаровском округах были созданы нештатные пограничные посты.

В заключение Л. П. Берия подчеркивал, что по существу изложенного был проинформирован и начальник Генерального штаба РККА генерал армии А. А. Антонов[209].

В конце июля 1945 г. по материалам органов «Смерш», НКГБ и погранохраны было установлено, что японские разведывательные органы в Маньчжурии активизировали свою деятельность по переброске шпионов в районы дислокации воинских частей и соединений, расположенных на Дальнем Востоке.

Эта активность характеризовалась значительным увеличением числа нарушителей государственной границы со стороны Маньчжурии, большая часть которых направлялась на территорию СССР с заданиями шпионского характера. Из общего числа нарушителей границ на участке двух фронтов и Приморской группы войск во втором квартале 1945 г. было разоблачено 110 агентов японских разведывательных органов, тогда как в первом квартале года – 44. Особая активность отмечалась в течение июня и первой половины июля, в это время было арестовано 65 агентов[210].

В основном это проявлялось на участке Сковородино – Тыгда, где задержано 28 агентов из общего количества 50 арестованных шпионов по всему Забайкальскому фронту. На участках Бикин – Розенгартовка и Сталинское – Бабстово Дальневосточного фронта было задержано 25 агентов из 39 арестованных по всему фронту. В Приморской группе войск из 26 агентов японской разведки 23 задержано на участках Покровка и Гродеково.

В числе арестованных японских агентов имелось: китайцев – 56, корейцев – 22, русских – 20, монголов – 9, орочонов – 2, японцев – 1.

Следствием по делам арестованных агентов японских разведывательных органов было установлено, что перед этой агентурой были поставлены задачи разведать вблизи границы расположение и наименование частей, соединений и штабов Красной армии, их численность, вооружение, выяснить состояние коммуникаций. Выявлять передвижение войск Красной армии по железным и шоссейным дорогам, наличие у них техники, артиллерии и другого вида вооружения. Устанавливать расположение аэродромов в приграничной полосе, наличие оборонительных сооружений по линии государственной границы и характер производимых работ по сооружению новых укреплений, расположение складов горючего, боеприпасов, продовольствия и другое. Были установлены факты, когда перебрасываемой агентуре давались задания по убийству военнослужащих с целью изъятия у них документов.

Как правило, для выполнения задания агентуре давалось от 5 до 10 суток. Большинство переброшенных лиц было экипировано в гражданскую одежду и вооружено, снабжено схемой маршрута передвижения, фотоаппаратами, биноклями и надувными портативными плавательными средствами.

Так, 13 июля на участке 76 пограничного отряда были задержаны агенты японской разведки К. М. Дубровин, сын служащего КВЖД, невозвращенца, И. Ф. Войлошников и К. К. Гребенкин – оба являлись выходцами из семьи белогвардейцев[211]. На допросе они показали, что завербованы в конце 1944 г. сотрудниками харбинской ЯВМ и после 7-месячного обучения разведывательному делу переброшены на территорию СССР японцем Ямадо и русским белогвардейцем Л. П. Охотиным[212]. Получили задание выйти к ж.-д. ст. Облучье, сфотографировать ее объекты, выяснить систему обороны станции, после чего в течение 10 дней фиксировать движение воинских эшелонов. Встречающихся по маршруту движения военнослужащих и советских граждан предлагалось тщательно обыскивать, забирать все документы. У задержанных изъяли маузеры, гранаты, бинокли, фотоаппарат и подробную схему маршрута движения.

17 июля отделом «Смерш» 17-й армии[213] в районе г. Чойбалсан задержаны агенты японской разведки Мин-Гата, 1911 г. р., уроженец Маньчжурии, бывший лама, и его напарник по имени Атлибаше. При задержании оказали вооруженное сопротивление. В результате завязавшейся перестрелки Атлибаше был тяжело ранен. В МНР они были переброшены с заданием выйти к участку ж. д. Чойбалсан – Улан-Цирик и в течение 3–4 суток установить количество и рода войск, двигающихся по железной и шоссейной дорогам в направлении Улан-Цирика.

2 июля отделом «Смерш» 366-й стрелковой дивизии 25-й армии Приморской группы войск были арестованы переброшенные в районе д. Корфовка японские агенты И. Такано и М. Исикава[214], оба 1924 г. р., уроженцы Кореи, солдаты 2-го отряда 236-го автодорожного полка. На допросе Такано показал, что 27 июня 1945 г. был завербован поручиком воинской части № 2638 Изава и 1 июля вместе с Исикавой переброшен с заданием установить места сосредоточения танков, артиллерии, их количество и типы. Кроме того, они должны были выявить, в каком направлении происходит передвижение частей Красной армии. На выполнение задания был дан срок 7 суток.

1-го июля отделом «Смерш» 57-й мотострелковой дивизии 17-й армии Забайкальского фронта был задержан агент японской разведки изменник Родины, бывший цирик[215] войск министерства внутренних дел МНР Пурбо Баинцаган. Пурбо показал, что 28 января 1944 г. бежал в Маньчжурию, явился на пограничную заставу, где рассказал офицеру японской миссии все известные ему данные о погранотряде. 11 мая он был завербован начальником хайларского разведпункта для разведывательной работы на территории МНР и 31 мая переброшен в районе оз. Буир-нур с заданием произвести фотографирование оборонных сооружений в северной части Тамцак-Булакского выступа и составить схему этих сооружений. Путем личных наблюдений выяснить количество проходящих воинских эшелонов через ст. Тамцак-Булакскую. При задержании у него были изъяты маузер, фотоаппарат, компас, схема противотанкового рва и проволочного заграждения района севернее г. Тамцак-Булак[216].

Структура специальных служб Японии

Перед войной с Советским Союзом к 1945 г. японские военные миссии имелись почти во всех больших городах Маньчжурии. Сеть ЯВМ, их отделений и филиалов располагалась вдоль всей советско-маньчжурской границы в соответствии с военно-оперативными планами японской армии и оперативными направлениями на случай войны с СССР (в зону их деятельности входила вся приграничная работа и соответствующая полоса советской территории, прилегающая к Маньчжурии).

Кроме того, каждая ЯВМ имела в своем подчинении сеть отделений и резидентур. Им же по вопросам разведывательной и контрразведывательной работы подчинялись дислоцировавшиеся в их зоне влияния жандармские и полицейские органы.

Харбинская военная миссия. Как было сказано выше, всей работой японских военных миссий руководила главная ЯВМ в г. Харбине, учрежденная по приказу японского императора и носившая название «Харбинская императорская военная миссия».

К 1945 г. ГЯВМ в г. Харбине (ИРУ КГВ), по показаниям плененных ее сотрудников, имела следующую структуру:

1 отдел – оперативный, он же выполнял функции штаба.

Подчинялся непосредственно начальнику ЯВМ и осуществлял общее руководство всей работой миссии и подчиненными органами. В нем концентрировались все материалы, поступающие, как из других отделов харбинской ЯВМ, так и периферийных миссий. Материалы после доклада начальнику миссии направлялись с соответствующими указаниями для их непосредственного исполнения. Отделом издавались обзоры, сводки по всем материалам, писались ежедневные приказы, осуществлялся общий контроль за состоянием канцелярии и хранением секретных документов в других отделах.

В состав отдела входили:

а) Подотдел штабного руководства, состоявший из группы штабных офицеров. Сюда поступали все официальные и агентурные разведданные об СССР, добытые другими отделами, подчиненными миссиями, органами жандармерии, полиции, погранвойск, результаты технической и войсковой разведки. Через этот же подотдел подчиненным органам спускались указания о работе и рассылались для оперативного использования отработанные харбинской ЯВМ документы, в частности в виде информационных бюллетеней;

б) Общий подотдел включал в себя:

1) Общую канцелярию (прием и отправка почты для всех ЯВМ).

2) Финчасть – финансовые расчеты и выплата содержания сотрудникам.

3) Отделение кадров – прием и увольнение сотрудников, учет рядового и унтер-офицерского состава по всем ЯВМ, продвижение по службе, аттестации. Пенсионирование.

4) Наградное отделение – представление к наградам и поощрениям по всей сети ЯВМ.

2-й отдел – разведывательный, занимался изучением газетных материалов Советского Союза.

18 июня 1945 г. советской контрразведкой были получены подробные сведения о деятельности 2-го отдела ГЯВМ в г. Харбине.

До войны с Германией отдел занимался установкой дислокации Красной армии на Дальнем Востоке. Материалами для этой работы служили газеты: «Красная звезда», «Боевая подготовка», «Правда», «Известия», «Комсомольская правда» и другие областные газеты.

Один сотрудник занимался работой по одному или двум военным округам. По материалам газет он следил за всем, что касалось территории закрепленного за ним округа в отношении расположения воинских частей. Интересующие японскую разведку сведения записывал в особую книгу, фамилии военнослужащих заносились, кроме того, в алфавитную картотеку. Если фамилия уже встречалась, то по предыдущей записи выясняли подробности в отношении изменения дислокации или состава воинской части.

Полученные сведения черпались из советских газет 1935–1938 гг., когда сообщения о воинских частях печатались с указанием их номеров и точных наименований. После того как газеты не стали сообщать эти сведения, уточнять дислокацию частей стало проблематично. Летом 1940 г. в военных округах производились смотровые тактические занятия, которые смотрел нарком обороны, он своими приказами отметил отличившиеся дивизии в округах и ряд командиров. Эти сведения, помещенные в газеты, внесли оживление в работу отдела ЯВМ по установлению дислокации частей Красной армии.

С наступлением войны с Германией все эти данные утратили свое значение. В газетах мелькали фамилии командиров и красноармейцев, которые записывались в книги, сопоставлялись с прежними записями, но они не давали никакого представления о количестве войск на том или другом направлении. После того как отличившиеся части стали преобразовываться в гвардейские и об этих преобразованиях сообщалось в газетах, стало возможным получить конкретные сведения о воинских частях.

В летнюю кампанию 1943 г. приказами Верховного главнокомандующего отмечались отличившиеся корпуса, дивизии и полки, указывались номера этих частей и фамилии их командиров. Эти сведения стали основными при определении дислокации Красной армии. С января 1943 г. сообщения о номерах частей в этих приказах прекратились, стали сообщаться только фамилии командиров частей, отличившихся в боевых операциях. Эти сведения сравнивались с предыдущими и делались те или иные выводы.

По Дальнему Востоку и Забайкалью работа 2-го отдела базировалась на перехваченных телеграммах, из которых регистрировались пятизначные полевые почтовые станции и почтовые ящики воинских частей. Однако эта регистрация никакого представления о дислокации не давала.

Русские служащие во 2-м отделе ЯВМ распределялись по подотделам и группам следующим образом:

«Помощник начальника отдела по русской части – Зеленой Александр Петрович.

Русская канцелярия – Деев Евгений Николаевич, владеющий японским языком, Литвинцева Ирина Николаевна, тоже владеет японским языком, Татаринцева Татьяна.

Военный отдел – Модестов Георгий Иванович.

а) группа по изучению организации Красной армии:

Тимофеев Дмитрий Иванович – по изучению организации бронетанковых войск. Модестов Георгий Иванович – по изучению организации войск пехоты. Лютц Владимир Константинович – по изучению организации артиллерии. Котов Петр Георгиевич – по изучению организации спецвойск.

б) группа по изучению стратегии и тактики и тыла Красной армии:

Наркевич Василий Антонович и Корнеев Семен Корнеевич – по изучению стратегии и тактики. Вестфаль Николай Готфридович – по изучению тыловых учреждений Красной армии. Ушаков Иван Иванович – сотрудник группы.

в) группа по изучению дислокации Красной армии и Военно-морского флота:

Грассе Николай Робертович, Любицкий Петр Андреевич, Владимиров Роман Владимирович – по изучению дислокации Военно-морского флота. Попов Николай Николаевич, Тарасов Афанасий Иванович – по изучению дислокации Забайкальского фронта. Дземишкевич Фадей Федорович, Вороптев Стихей Петрович, Якуш Иван Илларионович, Сарьев Виктор Михайлович, Крысов Александр Васильевич, Каргин Леонид Филиппович – по изучению дислокации Дальневосточного фронта. Воротовов Михаил Флегонтович – по изучению дислокации военных округов. Новокрещенок Константин Семенович – по изучению дислокации военных округов. Группу дислокации возглавляет Грассе Н. Р.

г) группа изучения авиации:

Пацковский Игорь Павлович – изучение организации. Борейко Дмитрий Александрович – изучение техники. Меньков Игорь Александрович – изучение авиазаводов. Белосков Андрей Петрович[217] – изучение дислокации авиачастей.

д) группа изучения Наркомата обороны:

Гмызин Николай Георгиевич – изучение главных управлений. Кононов Николай Степанович – изучение военно-учебных заведений. Кузьмин Всеволод Иванович – изучение политической работы в Красной армии. Громыко Владимир Федорович – сотрудник группы.

е) группа по изучению военно-медицинской службы:

Бережнов Иннокентий Матвеевич и Засухин.

ж) группа картотеки Красной армии (организационно относится к группе дислокации):

Кузнецов Василий Павлович, Наркевич Николай Антонович (брат – Василий Антонович), Смирнов Василий Иванович, Наглюк Елисей Григорьевич, Аксенов Иван Николаевич, Лютц Екатерина Михайловна, Бекман Анна Владимировна, Старикова Людмила Александровна (дочь Крысова).

з) группа по изучению войск и чинов НКВД:

Смирнов Леонид (вместо Дымокурова)

и) группа по приему советских радиопередач (Хабаровск – на запись):

Кузнецов Константин Иванович, Бабушкин Вадим Павлович, Раков, Истомина Елена Андреевна – принадлежат к составу отдела, но работают отдельно на Мукденской улице.

Гражданский отдел – Тарасов Владимир Федорович.

а) группа по изучению политики СССР:

Тарасов Владимир Федорович – по изучению внешней политики. Колесников Виктор Платонович – по изучению ВКП(б) и ее работы внутри страны и вне ее. Плотников Николай Николаевич – сотрудник группы.

б) группа по изучению промышленности:

Копьев, инженер; Гаврилов Василий Сергеевич, Куклин Михаил Васильевич[218], Елисафенко Иван Иванович, Тутышкин.

в) группа военной географии (по изучению водных и дорожных путей):

Даниленко Федор Федотович, Кушнаренко Варфоломей, Веригин Борис Павлович, Новиков Всеволод Валентинович (числится на службе 2-го отдела, но уже более полугода не посещает этой службы, а работает в 3-м отделе ЯВМ).

г) группа по изучению техники:

Дробышев Василий Алексеевич, Скрябин Виталий.

Библиотека(регистрация, прием и выдача материалов для работы):

Добровольский Михаил Павлович, Евсеев Николай Васильевич, Преображенский Александр Александрович, Елизов Валериан Максимович, Починок, Таскаев, Бекман Александр Васильевич, Власов.

Чертежники: Ныненко, Бохенская.

Отделение машинописи: Макаревич Антон Станиславович – руководитель специальной работы группы машинисток.

Машинистки: Штек-Добровольская Зоя Владимировна – старшая машинистка; Нелюбина Клеопатра Михайловна, Васильева Валентина, Шеммутдинова Евгения, Дымокурова Мария, Гиацинтова Валентина Григорьевна, Артамонова Зинаида, Некрасова Антонина Ивановна, Крысова (жена Крысова А. В., работающего в группе по изучению дислокации), Пешковская Калерия Вячеславовна, Иванова (дочь В. Ф. Иванова), Цибадзе Тамара».

Необходимо отметить, что распределение по работе служащих 2-го отдела ЯВМ подвергалось частым изменениям. Основной базой работы отдела служила библиотека изданий советской печати: газет, журналов и книг. Советская литература частично получалась через местный книжный магазин «Наука» и другими путями. До войны с Германией советские газеты поступали в библиотеку почти со всех концов СССР, но с наступлением войны поступление областных газет прекратилось. Поступали только центральные газеты из Москвы и некоторые дальневосточные газеты. Материалом для работы отдела являлись также перехваченные радиограммы советских радиостанций, книги и журналы самого различного содержания: военные, литературные, научные, медицинские, по прикладным знаниям, по вопросам сельского хозяйства и промышленности.

Порядок пользования газетами часто менялся. Как правило, устанавливалось, какие газеты в первую очередь должны идти в ту или иную группу сотрудников, а потом после обработки каждая группа передавала газеты другим. Пройдя все группы, газеты возвращались в библиотеку. В каждой группе, в зависимости от поставленных задач, газеты прочитывались, из них выписывались интересующие группу сведения, производились записи в журналы, а затем по указанию руководителей японцев составлялись доклады на интересующие их темы.

В 1943 г. двум сотрудникам отдела было дано задание подготовить доклад о работе советских партизанских отрядов в тылу германских войск. Для этого необходимо было с начала войны по август 1943 г. выписать все материалы, где сообщалось о действиях партизан, сгруппировать эти сведения по виду диверсий и по районам действия отрядов, и в виде ведомости представить их японскому руководству.

Я. Я. Смирнову[219] поручалось составление докладов на основании отдельных сообщений советской прессы об отдельных операциях Красной армии, как, например: Московская, Сталинградская, на Дону и др. Являясь руководителем, он следил и давал указания по работе в картотеке отдела, где на каждого командира Красной армии выписывалась карточка, которая состояла из следующих граф: место рождения, год рождения, национальность, воинское звание, должность, часть, награды, политический стаж, кто его начальники, кто его подчиненные, кто его сослуживцы, прохождение службы. Вписанные в карточку сведения подтверждались источниками (название газеты, журнала, даты и т. д.). Если фамилия офицера встречалась первый раз, то на него выписывалась карточка. Если на упоминаемого в докладе офицера была карточка, то в карточку выписывались дополнительные сведения.

В сентябре 1943 г. служащим 2-го отдела было поручено описать Орловско-Белгородскую операцию с указанием климатических и топографических особенностей театра военных действий и соотношения советских и германских войск на участках этой операции.

Осенью 1944 г. готовились доклады на следующие темы:

«1. Способность Красной армии к ведению боевых действий в зимних условиях.

2. Способность Красной армии к преодолению водных преград (форсирование рек, озер, морские десанты).

3. Способность Красной армии к ведению военных операций в горной местности.

4. Способность Красной армии к ведению военных операций в лесисто-болотистой местности».

В 1943 г. после назначения генерал-полковника М. А. Пуркаева[220] командующим Дальневосточным фронтом сотрудникам отдела было дано задание собрать о нем самые подробные сведения: его биографию, занимаемые должности. Однако изучить его фронтовую деятельность на основании советской прессы оказалось совершенно невозможно.

Позже руководство ЯВМ, интересуясь наступлением Красной армии от Вислы на Запад, перед служащими 2-го отдела поставило задачу периодически представлять схемы расположения советских войск в этих операциях с указанием направления движения пехоты, танковых соединений, конницы. Отмечать скорость движения войск при прорыве обороны противника и другие детали операций, о которых сообщалось в газетах[221].

3-й отдел – пропаганды, имел при себе отделение русских эмигрантов, отделение по изучению японского языка, отделение переселенцев.

Данный отдел (его еще называли русский отдел) был создан при харбинской ЯВМ, в основном для работы по русской белой эмиграции, которой насчитывалось в Маньчжурии до 75 тыс. чел.

Харбинская ЯВМ через этот отдел руководила всей экономической и политической жизнью русских эмигрантов, направляя ее в нужное японцам русло. Всю работу отдел проводил главным образом через созданное Главное бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи, которое находилось в непосредственном подчинении т. н. «советников» – сотрудников отдела. Через ГБРЭМ и его отделения проводилась работа по воспитанию эмигрантов в антисоветском духе и привлечению их на сторону японцев.

Из среды белоэмигрантов ЯВМ черпала для себя необходимые кадры разведывательной и контрразведывательной агентуры, как для работы на территории СССР, так и на территории Маньчжурии. 2-й отдел среди эмигрантов имел огромную сеть секретных агентов. В ГБРЭМ был создан специальный (3-й) отдел, который занимался агентурной работой. Начальник этого отдела М. А. Матковский являлся, по существу, официальным работником ЯВМ. Все руководители антисоветских эмигрантских организаций, клубов, ресторанов промышленных и торговых предприятий назначались непосредственно 3-м отделом и являлись резидентами ЯВМ.

3-й отдел состоял из нескольких подотделов или отделений:

Эмигрантское отделение – проводило работу по насаждению агентуры во всех хозяйственных, административных, военных и других учреждениях, контролировало деятельность учебных заведений, утверждало программы занятий и направляло военную подготовку молодежи и офицеров состава. Кроме этого, руководило распределением продуктов, устройством на работу и проводило переселение эмигрантов в переселенческие колонии.

Отделение пропаганды – осуществляло через своих сотрудников контроль за всеми русскими изданиями, газетами, журналами и т. д. При этом общее политическое направление печати давалось сотрудникам отделения. Наряду с этим отделение пропаганды также имело большую сеть агентуры, которая инструктировалась и имела задание проводить пропаганду среди эмигрантов в необходимом для Японии духе. Эта же агентура выявляла настроения эмигрантов и их взгляды на проводимую японскими органами политику.

Контрразведывательное отделение – руководило работой среди местного населения главным образом в направлении выявления и пресечения деятельности иностранных разведок среди эмиграции, а также по обезвреживанию коммунистической пропаганды. Отделение имело большую сеть во всех учреждениях. Оно же занималось разработкой иностранных представительств (консульств), торговых представительств, иностранных фирм и в первую очередь советского генконсульства и советских граждан. Для последней цели отделение располагало квалифицированной агентурой.

Одновременно отделение осуществляло контроль над работой т. н. особой комнаты департамента полиции (также занимавшейся разработкой советского генконсульства).

Кроме агентурного аппарата, отделение располагало штатом работников наружного наблюдения за консульствами, при чем наибольшее количество работников использовалось по наблюдению за советским генконсульством.

Необходимо отметить, что 3-й отдел проводил большую работу по подбору и вербовке агентуры из числа русских эмигрантов для переброски на территорию СССР с заданиями диверсионного, разведывательного и террористического характера. Приобретаемая агентура или передавалась для использования другим отделам, или оставлялась на консервацию на случай войны с Советским Союзом.

4-й отдел – учебно-воспитательный (в некоторых источниках упоминается как диверсионный).

Руководил всей работой по подготовке и воспитанию агентурных и диверсионных кадров для переброски на территорию СССР, по созданию там подпольных фашистских организаций.

В ведении отдела находилась сеть диверсионно-разведывательных школ и курсов, законспирированных под различными названиями («Полицейский охранный отряд», воинская часть № 425, 475 и т. д.), а также типография, изготовлявшая советские фальшивые документы, антисоветские листовки, воззвания и прокламации, предназначенные к заброске на советскую территорию. Там же имелась мастерская по ремонту фотоаппаратуры и фотолаборатория.

В отделе имелась специальная группа наружного наблюдения, состоявшая из 30 чел. – китайцев, корейцев, японцев и русских.

Кроме руководства по подготовке кадров, отдел руководил издательской деятельностью ЯВМ. В собственной типографии отдела, а также в типографии по ул. Цицикарской, д. 16 для разведшкол печатались пособия и учебники (например: «СССР», «ВЧК-ОГПУ – НКВД», «Красная армия») и различного рода брошюры.

5-й отдел – хозяйственный, ведал всеми финансовыми и хозяйственными делами ЯВМ и осуществлял руководство всеми подсобными учреждениями ЯВМ.

6-й отдел – медицинский.

Кроме того, при миссии имелось особое разведывательное отделение – отряд 377 (ранее был 322), которое находилось на ст. Имяньпо.

Отряд состоял из семи групп:

1-я группа, 16 чел., состояла из японцев и русских.

2-я группа, около 20 чел. (состав неизвестен).

3-я группа, около 20 чел., русские и японцы.

4-я группа, 10 чел., состояла из китайцев и японцев[222].

5-я группа, 14–15 чел. китайцев и японцев; предполагался ее выход на территорию СССР через Китай. Но в конце апреля они были переброшены в район г. Оуфу.

6-я группа, до 50 чел. японцев (задача неизвестна).

7-я группа, 17 чел., русские и японцы (слухачи).

В программе обучения сотрудников отряда были следующие предметы: государственное устройство и внутреннее положение в СССР, структура Красной армии, военная разведка на фронте, русская история, контрразведка, пропаганда, география и топография, изучение подслушивающего аппарата «Зоофукуки» и пользование им, стрельба, материальная часть личного оружия и винтовки, физкультура, политическая подготовка, совершение походов на дальние расстояния, изучение фотографии.

Всеми отделами в это время руководили: начальник миссии генерал-майор Ш. Акикуса и начальник штаба подполковник Ц. Ямасита.

ЯВМ на территории Маньчжурии имелись в следующих городах: Харбин, Цицикар, Мукден, Хайлар, Дайрен, Ванемяо, Халун-Аршан, Ханьдаохэцзы, Хэйхэ, Яньцзы, Сиетоку, Муданьцзян, Цзямусы, Хулинь, на ст. Маньчжурия, Пограничная, Сунгари-2.

Кроме того, при харбинской ЯВМ имелись школы и лагерь «Когаин», отряд 345 – школа переводчиков. Отряд 171 (471) – разведывательная школа (открылась в декабре 1944 г.). Русский сунгарийский отряд. Хайларский русский отряд. Ханьдаохэцзский отряд.

По Приморскому и Хабаровскому краям разведку проводили – муданьцзянская, сахалянская, мишаньская миссии, которые, свою очередь, имели ряд подчиненных отделений и разведпунктов.

Так, например, муданьцзянская ЯВМ имела отделения в г. Дуннин и на ст. Пограничная, а также резидентуры в г. Сяосуйфын и Пиняньчжень. Мишаньская ЯВМ имела отделения в Баньцзыхэ, Хулине, Лишучжене. Сахалянская ЯВМ имела отделения в г. Хума, Ин-Фочань и др.

Хайларская военная миссия, являясь филиалом харбинской военной миссии, вела глубокую разведку в Забайкалье и Восточной Сибири. Руководила через свои филиалы всей разведывательной работой в Западной Маньчжурии. Размещалась миссия в южной части г. Хайлар по ул. Тверской рядом с постройками губернского управления, в одноэтажном здании, обнесенном высокой кирпичной стеной. Всего на территории миссии имелось 13 зданий.

В составе миссии было 5 отделов[223]:

1-й отдел – финансово-экономический или хозяйственный. Производил выдачу жалованья, ведал снабжением и другими хозяйственными делами;

2-й отдел – разведывательный. Вел разведывательную работу, подготавливал выброску агентуры в СССР, вел допросы нарушителей государственной границы.

3-й отдел – контрразведывательный. Вел контрразведывательную работу, вербовал агентуру. Ему подчинялись все учетно-регистрационные отделы органов управления белой эмиграции. По указаниям этого отдела жандармерия производила аресты.

4-й отдел – военный. Руководил захинганским отдельным корпусом, конно-казачьим полицейским отрядом и другими белоэмигрантскими военными формированиями. Ведал вопросами мобилизации эмигрантского населения, допризывной подготовки и военными сборами белой эмиграции.

5-й отдел – информационный. В нем была сосредоточена вся информационная и пропагандистская работа миссии, наблюдение за прессой, широковещательной станцией в г. Хайларе и др.

Весь штат ЯВМ, включая технический и обслуживающий персонал, исчислялся в 50–60 чел. Гласным составом ЯВМ были лица японской национальности.

Агентура миссии вербовалась из числа:

– русских белоэмигрантов и советских граждан, проживавших на территории Маньчжурии;

– местного населения – китайцев, монголов, корейцев, орочей и других национальностей;

– изменников Родины, перешедших границу из СССР в Маньчжурию;

– разоблаченной агентуры советских и монгольских разведывательных органов.

Большинство агентуры приобреталось из числа участников всевозможных белоэмигрантских организаций и воинских формирований. К основным таким организациям и воинским формированиям в г. Хайларе относились:

– Захинганское бюро по делам русских белоэмигрантов. Оно было непосредственно подчинено ГБРЭМ в Харбине и ЯВМ в г. Хайларе, размещалось по ул. 1-я Западная, д. 33.

– Конно-казачий полицейский отряд, переименованный в январе 1944 г. в русский воинский отряд Асано, размещался в восточной части 1-й улицы за ж.-д. мостом по р. Ингол.

– Захинганский отдельный корпус в Хайларе – наиболее крупное белоэмигрантское воинское формирование, где ЯВМ черпала себе кадры разведчиков. Значительная часть агентуры прикрывалась службой в различных учреждениях. Принималась, а иногда и обучалась на специальных и конспиративных квартирах.

В Хайларе были известны следующие адреса таких квартир:

– Спецквартира на переулке рядом с жандармерией, второй дом по ул. Тверской. Квартира представляла собой разведывательную школу, где готовилась агентура для выброски на территорию СССР. Ранее помещение использовалось под изолятор, в котором содержались в основном нарушители государственной границы, перешедшие из СССР в Маньчжурию. С октября 1943 г. это помещение было переоборудовано под спецквартиру;

– Конспиративная квартира по ул. Тверской, в доме, где жил начальник 2-го отдела ЯВМ фельдфебель Бито. Там принималась местная агентура;

– Конспиративная квартира по 2-й улице, рядом со штабом «Кио-Ва-Кай» (Общество мирного сотрудничества народов Маньчжурской империи), в доме, где жил чиновник японской жандармерии, бывший начальник 3-го отдела ЯВМ прапорщик Конэки;

– Конспиративная квартира по 3-й улице в деревянном одноэтажном доме, обнесенном саманным забором.

Миссия готовила агентуру и в своей тюрьме. Эта агентура была преимущественно из числа разоблаченных разведчиков советских и монгольских разведывательных органов и перебежчиков из СССР и МНР в Маньчжурию.

Показаниями официальных сотрудников, негласных инструкторов ЯВМ, установлено, что японская военная миссия в своей работе уделяла исключительно большое внимание качеству подготовки своей агентуры, перебрасываемой на территорию СССР. Ее подготовку и обучение проводили квалифицированные инструкторы, которых подбирали главным образом из эмигрантов, прошедших двухгодичное обучение в отряде Асано и окончивших специальную разведывательную школу при АПО главной ЯВМ в г. Харбине.

Под наблюдением работников ЯВМ – японцев, на конспиративных квартирах инструкторами обучались и подготавливались к выброске агенты-разведчики по 3–4 чел. в группе. Эти группы проходили подготовку в течение 4–6 мес.

Агентура проходила специально разработанный курс по тематике:

– основные положения о режиме охраны границ СССР;

– подробное описание организации агентурной работы;

– методы контрразведывательной работы;

– структура вооруженных сил Красной армии;

– описание границ советского Дальнего Востока;

– история ВКП(б);

– русский язык, литература, культура и быт в СССР и др.

Почти весь курс лекций был подобран и составлен по материалам советской печати. Наряду с этим преподавался курс идеологической подготовки. В его основу вкладывалась различная антисоветская литература и периодические издания белоэмигрантской печати.

При хайларской ЯВМ имелся разведывательный отряд, расположенный по ул. Большая, д. 11, рядом с миссией. Руководящий состав отряда состоял из 4 японцев, начальника и трех помощников. Отряд использовался для заброски разведчиков-одиночек и групп на территорию СССР и МНР.

Военная миссия имела в своем подчинении филиалы-отделения ЯВМ в г. Маньчжурия, в п. Драгоценка и Якэши, руководила последними и отчитывалась об их работе перед главной ЯВМ в г. Харбине[224].

Муданьцзянская военная миссия насчитывала около 40 чел. гласных сотрудников и состояла из следующих отделений:

1) Разведывательное отделение.

2) Топографическое отделение.

3) Оперативное отделение.

4) Диверсионно-террористическое отделение.

Разведывательное отделение являлось основным отделением и выполняло следующие задачи:

1) Подбор и вербовка закордонной агентуры из числа китайцев, корейцев и русских эмигрантов.

2) Подготовка и переброска агентуры через границу на территорию СССР с разведывательными заданиями:

3) Концентрация и обработка разведданных, добытых подчиненными отделениями ЯВМ и от своей агентуры.

4) Организация радиоперехватов советских радиостанций.

5) Допрос агентов, возвращавшихся с выполнения заданий, перебежчиков с советской стороны и агентов советской разведки.

6) Разработка планов о методах сбора разведданных об СССР и о Красной армии и доведение этих планов до сведения подчиненных органов.

Топографическое отделение занималось вопросами сбора разведданных обо всех изменениях, происходящих на территории СССР (постройка новых дорог, мостов, переправ, посадочных площадок, аэродромов и т. д.), для внесения соответствующих корректив на топографическую карту.

Коррективы на карту наносились как на основе агентурных данных, так и данных, полученных путем наблюдения при помощи оптических приборов за приграничной полосой Советского Союза. Для наблюдения создавались специальные наблюдательные пункты в погранично-полицейских отрядах, где частично проходили практику курсанты разведшкол.

По аналогичной структуре были построены также и другие ЯВМ. Органам советской контрразведки удалось собрать интересные исторические факты о деятельности различных японских военных миссий.

Сейсинская военно-морская миссия (по-японски – «Кайгун-Букан») как орган разведывательной службы 3-го отдела ГМШ Японии существовала давно, конспирируя свою истинную деятельность среди корейского населения под вывеской «Морской штаб», в функции которого одновременно с разведывательными целями входила и охрана рейда.

С 1935 г. ее возглавлял опытный японский разведчик капитан 1 ранга Д. Минадзума, 1987 г. р., уроженец г. Хори. В 1909 г. окончил военно-морскую академию, в 1915 г. окончил институт иностранных языков в Токио (русское отделение). До назначения на должность начальника ЯВММ в Сейсине занимал ответственные должности в ВМФ Японии. Являлся сотрудником 3-го отдела ГМШ. Неоднократно бывал в командировках в Советском Союзе.

Военно-морская миссия в Сейсине и областном городе Северной Кореи Ранане имела большой авторитет, а сам Минадзума пользовался большим влиянием. Штат миссии состоял приблизительно из 18–20 чел., главным образом рядового, младшего начальствующего состава и вольнонаемных. Минадзума имел двух помощников и личную канцелярию с небольшим штатом доверенных лиц. За несколько дней до вступления Красной армии в Сейсин Минадзума бежал на юг Кореи, приказав одной из своих доверенных сотрудниц сжечь все документы.

Часть сотрудников сейсинской миссии была перехвачена и задержана. В результате активно принятых мер розыска 14 октября в окрестностях г. Гензана был задержан и сам Д. Минадзума[225].

Из показаний задержанных было установлено, что ЯВММ в г. Сейсине имела в качестве основного направления своей разведывательной деятельности Тихоокеанский флот. Вела активную разведку советского побережья, начиная от р. Тюмень-Ула и выше на север при помощи рыболовецких шхун, специально имевшихся в распоряжении миссии. С них производились фотосъемки и наблюдение за советским побережьем. Разведку вели капитаны шхун, специально подобранные и завербованные начальником ЯВММ.

С 1943 г. для этой цели использовались две моторные шхуны рыбопромышленника, позже задержанного корейца Цоп Ун Хака «Косей-Мару» и «Вали-Мару». По оборудованию, вооружению и команде они были рыболовецкими и занимались обычно рыбной ловлей. Однако, когда Цоп Ун Хак в 1942 г. брал в генерал-губернаторстве разрешение на право эксплуатации 2 моторных шхун, ему было заявлено, что разрешение будет выдано только в том случае, если он согласится свои шхуны предоставлять в любое время в распоряжение сейсинской ЯВММ по ее требованию. На время выходов шхун к советским берегам капитанами и помощниками капитанов этих шхун назначались специально подготовленные разведчики.

Шхуна «Косей-Мару» под руководством разведчика, исполнявшего роль капитана, японца Оката и его помощника Маеда в августе 1944 г. при разведке советского побережья в районе б. Посьет вошла в советские воды и была задержана пограничниками. Оката, находясь под следствием в УНКГБ ПК, покончил жизнь самоубийством, а Маеда был осужден по ст. 58-6 УК РСФСР к 10 годам ИТЛ. Остальной состав команды шхуны – 10 корейцев, как не причастных к разведке, передали японским властям и возвратили в Сейсин.

Вторая шхуна «Вали-Мару» находилась в Сейсине. Ее капитан японец Соуне Соосити и помощник японец Котоси Дагеси перед занятием частями ТОФ Сейсина по приказанию Минадзумы бежали на юг Кореи и разысканы не были.

Кроме разведки побережья сейсинская военно-морская миссия вела радиоразведку. С этой целью недалеко от квартиры Минадзумы был установлен приемник, на котором работали русские, дети эмигрантов: Бирюков Семен Николаевич, 1917 г. р.[226], и Янковская Татьяна Павловна, 1923 г. р., французско-подданная[227]. Эти лица производили подслушивание и перехват Владивостокской и Хабаровской широковещательных станций, главным образом отдельных статей и выступлений по радио должностных лиц, а также перехват работы военно-морских станций во время учений и маневров частей и кораблей флота. Перехваченные статьи и разговоры записывались, печатались на машинке с русским шрифтом и давались начальнику миссии на прочтение.

Наиболее интересующие Минадзуму данные включались в разведсводку, которая размножалась и направлялась в 18 адресов, в т. ч. во 2-й отдел японского армейского ГШ, в 3-й отдел ГМШ, в МИД и др. В свою очередь, Минадзума получал разведсводки из ряда военных миссий и других японских разведорганов.

Задержанный сотрудник ЯВММ поручик Н. Айзава на допросах показал, что он знал, что Минадзума занимался разведывательной работой против советского Приморья путем радиоперехватов передач из Владивостока и Хабаровска, а также использования небольших рыболовецких шхун, которые по его заданию ходили к советским берегам и разведывали укрепление побережья. Работая в 7-м отделении 3-го отдела ГМШ, Айзава читал донесения, которые поступали из Сейсина, в которых содержались данные радиоперехватов об учениях авиации и кораблей ТОФ, о движении транспортов из США во Владивосток, а также данные разведки побережья советского Приморья в районе Посьета. Последнее он осуществлял при помощи рыболовецких шхун, на которых разведчики выходили в советские воды. После приезда в Сейсин ему стало известно, что Минадзума держал тесную связь с работниками радиостанции в Кайбуне, которые формально были подчинены непосредственно Токио, но фактически их начальником в Корее был Минадзума. Кайбунская радиостанция занималась приемом советских радиопередач, сотрудники, работающие на станции, как правило, владели русским языком.

Арестованный сотрудник ЯВММ японец Тахара Санатаро на допросах показал, что миссия вела разведывательную работу против советского Приморья, главным образом против ТОФ. В ее задачу входило узнавать количество военных и грузовых судов, количество подводных лодок, наличие вооруженных сухопутных и военно-морских сил, расположенных в Приморье.

Расинская военная миссия (по-японски – «Токуму-Кикан») размещалась в изолированном здании на окраине г. Расин и имела в своем распоряжении довольно мощную приемопередаточную станцию, работала как орган разведотдела Генштаба с непосредственным подчинением разведоргану в г. Сеуле (очевидно, разведотдел штаба японской Корейской армии).

Направлением ее разведдеятельности являлся участок границы между Советским Союзом и Кореей и южной частью побережья, занимаемого Тихоокеанским флотом. Кроме этого, она занималась борьбой с агентурой советской разведки, проникающей на территорию Северной Кореи, и борьбой с антияпонскими националистическими элементами в Корее (этой работой параллельно занимались политический отдел полиции, жандармерия и органы спецслужбы – военные миссии).

Эта миссия, так же как и сейсинская, существовала давно. Несколько лет ее возглавлял майор Мимаци. С его отъездом начальником военной миссии был назначен его бывший помощник майор Х. Сиганума[228], который находился в этой должности вплоть до военных действий с Советским Союзом. 10 августа 1945 г. во время налета штурмовиков ВВС ТОФ на порт Расин Сиганума был ранен пулей в ногу и сразу же выехал в госпиталь в г. Сеул. Оставшийся за него поручик Одаказана 12 августа 1945 г. сжег здание миссии, документы и в тот же день с семьей выехал на юг Кореи.

Допросами арестованных было установлено, что миссия в 1941 г. активно готовилась для работы против Красной армии и флота на территории СССР после разгрома советских армий (как предполагали работники миссии) на Дальнем Востоке. К этому времени из Сеула были вызваны агент миссии – кореец Ким Василий и др. Эта агентура до введения ее в действие проходила специальную подготовку, тренировалась и состояла на обеспечении миссии. В связи с затянувшимся началом военных действий против СССР военная миссия продолжала обычную разведдеятельность на сухопутной границе, проводя вербовку и подготовку агентуры из числа корейцев.

В 1942 г. расинская военная миссия решила по примеру сейсинской осуществить разведдеятельность при помощи рыболовецких шхун. С этой целью был подобран и обработан кореец Ким Чан Ок, обладающий известным наличным капиталом, проживавший в г. Сейсине. Начальник миссии Мимаци предложил ему приобрести две моторные рыболовецкие шхуны, обещав выдать на их приобретение и эксплуатацию необходимое разрешение. Весной 1942 г. Ким Чан Ок при содействии ЯВММ через генерал-губернатора Кореи К. Койсо[229] получил разрешение и приобрел за 23 тыс. иен две шхуны – «Кией-Мару» и «Синио-Мару», которые были укомплектованы командами и всем необходимым для рыбной ловли. Однако это мероприятие было расшифровано среди рыбаков и промышленных корейских кругов, поэтому использование шхун для разведывательных целей было ограниченным.

Осенью 1942 г. расинская военная миссия для разведдеятельности советского побережья использовала шхуну Сейсинской научно-исследовательской рыбной станции («Цийсен-Схендо») под названием «Хокуе-Мару». Перед выходом к советским берегам на шхуну прибыла группа работников радиоразведки с большим количеством радиоаппаратуры. Эта группа находилась у советских берегов в течение 4–5 дней.

В начале 1943 г. начальник военной миссии Мимаци предложил Ким Чан Оку шхуны «Косей-Мару» и «Синио-Мару» продать новому владельцу – корейцу Иряну, проживающему в г. Хейдзео (центральная часть Кореи), что и было сделано. Шхуны продолжали оставаться в Расине в распоряжении расинской ЯВМ до августа 1945 г.

Арестованный начальник радиостанции особого назначения г. Кайбун Т. Танака[230] на допросе показал, что он с августа 1943 г. по апрель 1945 г. работал в дешифровальном отделении особого отдела ГМШ ВМФ Японии, занимался обработкой и систематизацией перехваченных специальными радиостанциями исходящих радиограмм с открытым текстом. Помимо этого, Танака занимался составлением таблиц дислокации авиационных и морских баз, авиационных соединений, надводных кораблей и подводного флота Советского Союза на Тихом океане от Посьета до Камчатки. Танака показал, что особым отделом ГМШ ВМФ Японии были расшифрованы два советских военных кода «Мак» и «АКФ». Ему удалось составить списки капитанов торговых судов Тихоокеанского торгового флота СССР, а также должностных лиц погранвойск НКВД, т. к. особым отделом был расшифрован и код погранвойск.

За время работы Танака установил на ТОФ 2 новые подлодки, небольшой военный катер, 2 авиадивизии в районе Советской Гавани. В результате изучения материалов радиоперехватов особым отделом ГМШ было установлено, что на ТОФ СССР имеется: 2 крейсера, 15–16 эсминцев, около 150 подводных лодок, около 100 торпедных катеров, 2 сторожевых корабля, около 5 авиадивизий. Все разведданные в первую очередь направлялись в ГМШ ВМФ Японии.

Расинская военная миссия в г. Сейсине имела своего постоянного представителя – японца Сизио Яманэ. Официальной конторы он не имел, работу проводил или у себя на квартире, или в одном из номеров т. н. Международного отеля, куда доступ был разрешен только определенному кругу лиц. Надо полагать, что истинное его назначение заключалось в подборе и воспитании агентуры для разведывательных целей, однако эта агентура одновременно выполняла задания контрразведывательного и информационного порядка. Из этой агентуры были известны корейцы Нам Кон У и Ли Ен Чан. Сам Яманэ вместе с семьей сбежал на юг Кореи и находился в розыске.

Помимо агентурной и визуальной разведки советского побережья, расинская военная миссия, так же как и сейсинская, вела радиоразведку. С этой целью на радиоприемниках по перехвату работало двое русских – Нахаров Михаил, бывший красноармеец, изменник Родины (настоящая фамилия – Шамов), и Калишин Павел, харбинец, выходец из эмигрантской семьи. Нахаров-Шамов весной 1945 г. покончил жизнь самоубийством. Калишин вместе с семьями сотрудников японской миссии сумел бежать на юг Кореи.

Хунчуньская военная миссия являлась одной из старых и была создана сразу же после захвата японцами Маньчжурии. Первые годы миссия свою разведывательную деятельность направляла на Владивосток и побережье от Владивостока до границы с Кореей и Маньчжурией. Последние годы в связи с открытием других военных миссий она сузила участок разведывательной деятельности от б. Посьет до залива Славянка и стала подчиняться военной миссии в г. Янцзы, а не непосредственно Харбину.

Военной миссии в Янцзы, кроме хунчуньской, подчинялись еще военные миссии в г. Тумынь и Тумыньцза. Янцзынская военная миссия подчинялась военной миссии в Харбине, а последняя, как указывалось выше, командующему КГВ через 2-й отдел штаба группировки. До разгрома японских войск в Маньчжурии в хунчуньской ЯВМ работало 5 гласных сотрудников.

В ее задачу входил сбор сведений секретного характера о частях Красной армии и флота, расположении огневых точек и артпозиций, передислокации частей и подразделений, появлении новых видов вооружения, местонахождении складов с вооружением и продовольствием, расположении и оборудовании аэродромов и т. п. Разведка велась при помощи специально для этого завербованной агентуры из числа китайцев и корейцев. Агентурную работу и вербовку агентуры вел в основном заместитель начальника Татудзаки Суэкити.

Разведывательная деятельность против СССР шла в основном путем выброски агента через линию границы, скрытного продвижения по сопкам и зарослям к намеченному объекту, скрытного наблюдения за ним и в отдельных случаях фотографирования.

Арестованный сообщил С. Татудзаки, что большинство агентов, которыми он руководил, в разное время арестовывались советскими пограничниками.

Наряду с официальными органами японской разведки и контрразведки в Корее и Маньчжурии работниками ОКР «Смерш» ТОФ в Харбине был вскрыт глубоко замаскированный радиоразведывательный центр ЮМЖД. Этот орган японцами назывался русским отделом при общем отделе управления Южно-Маньчжурской ж. д., фактически же он был разведывательным центром японской военной разведки, имевшим свои филиалы в г. Сахаляне, Хайларе и Расине.

Из показаний арестованных сотрудников этого отдела установлено, что до 1939 г. он функционировал под прикрытием метеорологической станции при экономическом отделе управления ЮМЖД, а в 1939 г. экономический отдел влился в общий отдел управления ЮМЖД, который и существовал до вступления Красной армии в Маньчжоу-Ди-Го. Радиоразведывательный центр насчитывал в своем составе в разное время от 25 до 37 сотрудников, которые подбирались из членов белоэмигрантских антисоветских организаций. При подборе особое внимание обращалось на то, чтобы каждый кандидат на должность был глубоко антисоветски настроен. Их подбор производится только по рекомендации лиц, заслуживающих доверия японцев. В основном подбирались лица, служившие в японской полиции. Начальник русского отдела (разведцентра) числился по документам старшим конторщиком, а все остальные сотрудники – конторщиками. При оформлении на работу от каждого поступающего японцами отбиралась подписка о неразглашении служебной тайны и об ответственности по законам военного времени за ее разглашение.

Разведцентром ежедневно производился радиоперехват радиостанций Советского Союза. Производилось прослушивание радиотелефонных и телеграфных переговоров. Выявлялись новые радиостанции, производился радиоперехват кодированных радиограмм, которыми обменивались воинские учреждения и части как сухопутных войск, так и Тихоокеанского флота, Амурской краснознаменной военной флотилии и радиостанций Дальневосточного морского пароходства.

С помощью приемной радиоаппаратуры марок «РЦА» и «Виктор» принималась различная радиоинформация советских радиостанций, как политического, экономического, так и военного характера. От японской разведки имелось указание перехватывать все радиопередачи из СССР, в т. ч. и Тихоокеанского флота. Ежедневно все собранные данные обрабатывались, печатались в двух экземплярах, один из которых оставался в общем отделе, а второй передавался представителю штаба КГВ.

Обвиняемый С. А. Булгаков[231] на допросе показал, что аналогичные радиоразведывательные пункты существовали при японской военной миссии, на почте в Сахаляне, в Маньчжурской телефонно-телеграфной компании и при ж.-д. полиции.

Обвиняемый Г. С. Голиков[232] о работе в радиоразведывательном центре ЮМЖД показал, что он занимался подслушиванием на радиоприемниках передачи метеосводок из Хабаровска, а затем стал подслушивать радиотелефонные и телеграфные разговоры. Работа русского отдела была секретной, поэтому в целях конспирации все сотрудники числились конторщиками[233].

Сахалянская военная миссия занималась изучением политического, военного и экономического положения СССР, а также ведением пропаганды против Советского Союза.

В ЯВМ было 3 основных отдела: русский, разведывательный (производственный) и диверсионно-террористический.

Русский отдел занимался изучением политики и экономики СССР, а также ведением пропаганды против Советского Союза.

Разведывательный – изучением военного положения СССР.

Диверсионно-террористический – подготовкой кадров диверсантов-террористов на случай войны Советского Союза с Японией.

Для изучения политического, военного и экономического положения СССР военной миссией забрасывались разведчики на сопредельную территорию одновременно по заданию разведывательного и русского отделов.

Подбором кадров разведчиков занимался как разведывательный отдел, так и русский. Непосредственно вербовкой кандидатур для разведывательной работы занимался разведывательный отдел, после чего завербованный для обучения разведывательному делу посылался в г. Харбин или г. Хандагези, где он обучался самое большее около месяца.

В Харбине они обучались в специальной школе под названием «АПО», которая находилась при главной ЯВМ. В Хандагези – в ВПУ (военно-полицейское училище) в специальном отделении.

По окончании школы обучаемый разведчик снова приезжал в сахалянскую ЯВМ и здесь получал задание по изучению военного положения Советского Союза, как, например, расположение воинских частей, их численность, а по линии русского отдела получал задание по изучению политического и экономического положения СССР. Так, например, узнать настроение населения и отдельных лиц в каком-либо городе или селе, а также, что вырабатывалось на какой-либо фабрике или заводе и в каком количестве.

После получения задания разведчик перебрасывался на территорию СССР. Непосредственной переброской через р. Амур занимался разведывательный отдел. Разведчик снабжался плавательными приспособлениями и темной ночью по реке пробирался на советскую территорию. Также имелись специальные люди из китайцев (переправщики), которые на лодках перевозили разведчиков на другую сторону. Самое большее на территории СССР разведчики находились около 15 дней и по выполнении задания возвращались в ЯВМ.

В разведывательном отделе разведчик докладывал о выполнении задания этого отдела, а в русском – о выполнении задания, которое ему дал этот отдел. Обо всех полученных сведениях работники разведывательного и русского отделов докладывали начальнику информационного отделения ЯВМ и в случае необходимости каждый по своей отрасли просил начальника этого отделения снова послать разведчика с заданием на территорию Советского Союза. Начальник информационного отделения докладывал помощнику начальника ЯВМ, который решал вопрос о повторной посылке разведчика на территорию СССР.

По выполнении каждого задания в зависимости от ценности добытых сведений разведчик получал вознаграждение в сумме примерно от 500 до 2000 гоби.

Разведчики были как русские, так и китайцы, часть из который владела русским языком, а другая нет. Русские разведчики подбирались из числа русских эмигрантов, а китайцы из числа местного населения. Разведчики также подбирались из числа бывших солдат и офицеров Красной армии и гражданских лиц, перебежавших на сторону Маньчжурии. Всего в миссии русских разведчиков было около 40 чел., а китайцев около 15.

Кроме добывания сведений об экономическом и политическом положении в СССР через разведчиков, работники русского отдела собирали эти данные путем допроса перебежчиков, слушания радиопередач Советского Союза и чтения советских газет и журналов, которые доставляли разведчики.

В русском отделе был еще т. н. белый отдел, который занимался вопросом по делам русских эмигрантов-белогвардейцев. Из этого контингента отдел подбирал кадры для шпионско-диверсионной и террористической работы в СССР, кроме того, «белый отдел» занимался контрразведывательной работой, изучением настроения белоэмигрантов и воспитанием их в антисоветском духе.

В русском отделе также было отделение пропаганды, где готовились пропагандисты из числа белоэмигрантов для ведения пропаганды против Советского Союза на случай возникновения войны СССР с Японией. Там было отделение, которое ежедневно организовывало выступления по радио. Ими же среди эмигрантов велась пропаганда путем выпуска стенгазет, плакатов, организации массовых вечеров, где пелись антисоветские песни, частушки.

Миссия занималась подбором кадров для разведывательной и диверсионно-террористической работы. Через представителей БРЭМ собирались анкеты на русских эмигрантов. По ним делалось заключение о пригодности лица к разведывательной, диверсионно-террористической или пропагандистской работе.

Если человек был холост, беден, рыбак или охотник, спортсмен, специалист в военной или экономической области, занимавшийся физическим трудом, то его анкета передавалась в разведывательный отдел.

Если человек имел опыт военной работы или какие-либо познания в области технической и химической, раньше служил в белой армии, то на него анкета передавалась в диверсионно-террористический отдел.

Если человек имел высшее образование, много занимался чтением книг и литературной деятельностью, увлекался живописью, музыкой, пением, имел познание в радиоделе, то его анкета использовалась в пропагандистском отделении миссии.

Для чтения лекций пропагандистам из харбинской ЯВМ приезжали специальные инструкторы, которые обучали слушателей, каким образом и какую вести пропаганду против Советского Союза, как писать антисоветские листовки и каким образом их распространять, как подбирать материал для выступления по радио.

Из харбинской ЯВМ два раза в неделю присылали материал для выступления по радио. Они были двух направлений: для ведения пропаганды среди эмигрантов и материалы для выступления на собраниях русских эмигрантов.

Подбирались материалы для ведения пропаганды среди членов т. н. кружка молодежи, которым руководил сотрудник отделения пропаганды русского отдела ЯВМ Федосеев. Членом этого кружка мог быть каждый в возрасте от 12–30 лет. Все ежемесячно платили членские взносы. Всего членов кружка было около 120 чел. Молодежь воспитывалась в антисоветском духе. Из них черпались кадры для разведывательной и диверсионно-террористической работы.

В августе 1945 г. был арестован агент ЯВМ Г. Н. Милюков, работавший в особом отделе сахалянской полиции. Он вел разведывательную работу, допрашивал задержанных лиц при их переходе из СССР в Маньчжурию. Наряду с работой в полиции являлся резидентом ЯВМ г. Сахаляне. По его словам, особый отдел полиции подразделялся на подотделы: иностранный, секретный, восточный, паспортный и рабочий.

Дайренский филиал мукденской японской военной миссии состоял из четырех отделов:

1. Китайский отдел. Занимался контрразведывательной работой среди китайского населения. Защищал интересы и права китайского населения. Обеспечивал и распределял продовольствие среди населения.

2. Информационный отдел. Занимался контрразведывательной работой среди русских эмигрантов, иностранных консульств, фирм, банков, проводил вербовку агентуры.

3. Русский отдел. Ведал вопросами русской эмиграции, среди которой проводил контрразведывательную работу, занимался вербовкой агентуры.

В подчинение отдела входили такие организации, как:

– Бюро русских эмигрантов.

– Курсы японского языка для эмигрантов.

– Курсы военной подготовки эмигрантской молодежи.

– Кооператив, винный завод, ферма крупного рогатого скота, мелкого скота и птицы.

– Гимназия для воспитания детей русских эмигрантов.

– Редакция газеты «Последние новости» и отделение русского радиовещания.

4. Экономический отдел. Организован летом 1944 г. Занимался вопросами наблюдения и изучения экономических ресурсов Квантунской области и их правильным распределением.

Хранением секретных документов филиала военной миссии в г. Дайрене и наблюдением за сотрудниками в вопросе сохранения ими тайны занимался жандармской представитель прапорщик японец Уено, который непосредственно подчинялся начальнику филиала военной миссии капитану Ю. Такиоке.

С объявлением Советским Союзом войны Японии вся имеющаяся агентура была нацелена на систематическое отражение настроений населения Дайрена. Для чего она была расставлена по районам, были организованы агентурные посты, из трех агентов в районе. Участились встречи резидентов с агентурой, вместо 10–30 дней на этот период встречи были через один-два дня[234].

Разведпункты и резидентуры миссий. Необходимо отметить, что разведпункты и резидентуры военных миссий находились в непосредственном подчинении отделений ЯВМ. Так, например, фуцзинское отделение, входящее в подчинение японской военной миссии в г. Цзямусы, в свою очередь, имело резидентуры в населенных пунктах Жаохэ, Лобэй, Тунцзян. Возглавляли эти резидентуры японцы – сотрудники ЯВМ, которые проводили свою работу негласно, под «крышей» хозяина ресторана, подрядчика или других хозяйственных, торговых предприятий. Такие же резидентуры имели отделения ЯВМ на ст. Пограничная, Дуннин и др.

В задачу резидентов входило путем личного изучения объектов заниматься подбором кандидатур для вербовки закордонных агентов, организацией переброски агентов через границу на выполнение задания, встречей агентов по возвращении с задания и т. д. Каждый резидент имел по несколько человек агентов, за деятельность которых отчитывался перед начальником отделения ЯВМ. Такую же работу проводили разведпункты, в которых насчитывалось 2–3 сотрудника ЯВМ. Свою работу сотрудники разведпунктов проводили также негласно под прикрытием разных торговых фирм и учреждений.

Жандармерия

Харбинское жандармское управление. Органами советской контрразведки было установлено, что после оккупации Японией Маньчжурии оккупационными властями в целях проведения контрразведывательной работы в г. Харбине и его окрестностях, а также оказания содействия в работе японским разведывательным органам и ЯВМ было создано харбинское жандармское управление с местом дислокации в г. Харбине.

Во главе управления стоял начальник, осуществлявший через штаб руководство. В составе штаба имелось три отдела: особый, военной полиции и адъютантский отдел, а также интендантское отделение.

Особый отдел имел шесть отделений:

1. Контрразведывательное. Занималось контрразведывательной работой среди всех иностранцев, проживавших в г. Харбине и его окрестностях, а также вело наблюдение за советским Генеральным консульством в городе.

2. Информационное. Занималось сбором сведений о политических настроениях населения.

3-е отделение, основной функцией которого являлась борьба с национально-освободительным движением.

4-е отделение занималось фотосъемкой и дактилоскопическими оттисками.

5-е отделение ведало цензурой гражданского населения и военнослужащих.

6-е отделение. Общая канцелярия особого отдела, занималось получением и отправкой входящей, исходящей корреспонденции и ведением делопроизводства.

Контрразведывательная работа проводилась среди гражданского населения, военнослужащих и иностранцев через агентуру, цензуру писем, использование техники радиотелефонную аппаратуру.

Работа особого отдела контактировалась с харбинской ЯВМ.

Отдел военной полиции осуществлял надзор за военнослужащими и руководство районными отделениями жандармерии по вопросам борьбы с дезертирством и воинскими преступлениями в войсковых частях японской и маньчжурской армий.

Адъютантский отдел имел два отделения: учебное и общее. Учебное отделение занималось подготовкой жандармских кадров. Общее отделение являлось общей канцелярией жандармского управления и ведало приемом, отправкой корреспонденции и ведением общего делопроизводства.

Интендантское отделение занималось вопросами обеспечения материального и денежного довольствия работников жандармского управления, а также обеспечением канцелярско-хозяйственным имуществом и предметами для управления.

Кроме отделов штаба, в подчинении жандармского управления было 4 районных отделения жандармерии в г. Харбине:

1-е отделение района Дори,

2-е отделение района Долай,

3-е отделение района Коба,

4-е отделение района Ачен.

Районные отделения жандармерии занимались сбором данных о политических настроениях гражданского населения, борьбой с дезертирством и воинскими преступлениями в войсковых частях японской армии, наблюдением за хранением совершенно секретных документов и неразглашением военной тайны военнослужащими.

Причем вся эта работа проводилась только официальными жандармскими сотрудниками, без использования агентуры, и вообще таковой районные отделения не имели[235].

С. Томинага, бывший переводчик особого отдела, а затем его официальный сотрудник, рассказал, что по своему объему работы он был тесно связан с ЯВМ. Например, если вскрывались или выявлялись лица, резко высказывавшие недовольство к японскому правительству, то по этим конкретным лицам в письменной форме докладывали в центральное управление особого отдела и ЯВМ. Писали только по вскрытым конкретным фактам.

Основной базой японских контрразведывательных органов являлась русская эмиграция. Среди этого контингента подбирались люди с хорошим здоровьем, хитрые, «чтобы они могли найти подход к любому интересующему нас лицу, чтобы они не были болтливыми, а выдержанными, чтобы они на практике своей работы не могли себя расшифровать, чтобы им все люди могли доверять».

Агентура периодически оплачивалась, причем оплата производилась по результатам работы, если агент давал материалы, то ему платили, если не давал материалов, то и оплата не производилась. Кроме того, в отдельных случаях агентуре оказывалась материальная поддержка в продуктах питания[236].

Жандармское управление г. Дайрена. В сентябре 1945 г., по показаниям военнопленных, была установлена структура и функции подразделений жандармского управления г. Дайрена.

Так, начальник жандармского управления получал указания по работе от главного штаба жандармерии, руководил подчиненными, давал указания по работе и контролировал ее. Отвечал за работу, воспитание и дисциплину личного состава управления.

Начальник особого отдела непосредственно руководил работой подотделов, ведал расстановкой кадров. Решал незначительные вопросы самостоятельно, о чем впоследствии докладывал начальнику управления. Контактировал свою работу с прокуратурой и губернаторской полицией по вопросам следственных дел и т. д.

Подотдел внутренней службы ведал обработкой документов, поступающих от начальников подотделов, их выборкой, корректировкой, печатанием, сортировкой и хранением. Все доклады, документы представлял начальнику особого отдела.

I-й подотдел вел борьбу с вражеским элементом, вел розыск шпионов, диверсантов, разоблачал антияпонски настроенных лиц.

II-й подотдел занимался сбором информации общего характера. Идеологической, экономической и политической направленности среди китайцев и корейцев.

III-й подотдел – цензурный. Занимался цензурой писем, а также цензурой книг, газет, журналов.

IV-й подотдел вел розыск и борьбу с внедрившимися шпионами и диверсантами среди служащих военных парусных судов. Вел там борьбу с расхитителями военных грузов.

Адъютант помогал начальнику жандармского управления в разборе всех личных вопросов сотрудников. Руководил общехозяйственным подотделом.

Общехозяйственный подотдел занимался отправкой и регистрацией всех входящих и исходящих документов управления и общехозяйственными вопросами.

Финансовый отдел ведал выдачей жалованья, продовольствия и обмундирования.

Дайренское жандармское отделение (военная полиция) занималось слежкой и контролем за дисциплиной военнослужащих и вольнонаемных воинских частей города, ведало ограждением военных складов от диверсий, следило за работой военных заводов, контролировало их работу.

Командировочный отряд в г. Киньчжоу ведал слежкой и контролем за дисциплиной военнослужащих и вольнонаемных в данном населенном пункте.

Дежурный отдел по порту производил дежурства, ограждал от диверсий военные склады на вверенном ему объекте.

Дежурный отряд по вокзалу г. Дайрена следил за дисциплиной путешествующих военнослужащих и вольнонаемных.

Порт-Артурское жандармское отделение занималось слежкой и контролем за дисциплиной военнослужащих воинских частей, находящихся в Порт-Артуре, и ограждением военных складов от диверсий[237].

Немного позже, в числе официальных сотрудников японских полицейских органов в Маньчжурии органами «Смерш» были арестованы: начальник особого отдела фугдинской уездной полиции – Д. Хироно[238]; начальник особого отдела департамента полиции – Т. Масаока[239]; начальник особого отдела департамента полиции провинции Хэйхэ – С. Иосимару; начальник особого отдела полицейского управления г. Цзямусы – Х. Хидака[240] и др. Они несколько дополнили вышеизложенную информацию.

Согласно их показаниям, на особые отделы полиции возлагалось обеспечение государственной безопасности и поддержание общественного порядка, ведение контрразведывательной деятельности против иностранных разведорганов и в первую очередь против советских, а также карательные мероприятия против партизан и патриотически настроенного китайского населения. Кроме того, возлагалась задача организации ведения активной разведывательной деятельности против СССР. Особые отделы полиции имели широкую сеть агентуры. Она главным образом насаждалась в местах наиболее вероятного появления подозрительных лиц: на постоялых дворах, в харчевнях, ресторанах, парикмахерских, публичных домах. В прикордонах создавались заградительные резидентуры под видом рыболовецких бригад, макосеяльщиков, лесорубов, углеобжигальщиков, дорожных рабочих и др.

Следствием по делам сотрудников жандармских органов было установлено, что жандармерия создавалась для ведения контрразведывательной работы внутри армии и среди гражданского населения в местах расквартирования воинских частей и соединений. В задачу жандармерии входило: выявление и разоблачение агентуры иностранных государств; изучение морально-политического состояния личного состава армии; наблюдение за сохранением военнослужащими военной тайны и правил хранения секретных документов; ведение следствия по делам лиц, арестованных за политические преступления, и расследование всех без исключения видов уголовных преступлений, совершенных военнослужащими и гражданскими лицами, имеющими отношение к армии; наблюдение за поведением военнослужащих в период их нахождения в части.

Жандармерии были подконтрольны все без исключения военнослужащие, находившиеся на территории Маньчжурии. Даже работники ЯВМ, несмотря на свое обособленное положение среди армейских частей, оперативно обслуживались жандармерией, для чего к каждой существовавшей в Маньчжурии ЯВМ прикомандировывался жандарм.

За всеми без исключения жандармскими отрядами закреплялись не воинские части, а определенная территория Маньчжурии, и обслуживались те воинские части и соединения, которые дислоцировались на ней. В случаях передислокации каких-либо воинских частей или даже соединений в целом обслуживавший их жандармский отряд оставался на месте, а выбывшие соединения поступали в обслуживание жандармского отряда по новому месту дислокации.

Жандармские чиновники постоянно закрепленных за собой объектов также не имели и вели работу в каждом отдельном случае по указанию вышестоящих начальников.

Арестованные сотрудники жандармерии: начальник жандармерии 8-го Маньчжурского военного округа подполковник Хараока, начальник жандармского отряда 123-й с. д. поручик Х. Хато[241], начальник жандармского отряда в Сахаляне поручик Т. Яги[242] и др. утверждали, что иметь агентуру из числа военнослужащих им не разрешалось, и такой категории агентуры они не имели.

Изучение морально-политического состояния военнослужащих осуществлялось главным образом через командный состав воинских частей. Каждый офицер независимо от чинов и занимаемой должности обязан был повседневно изучать своих подчиненных. С этой целью жизнь и быт всех военнослужащих и особенно низших чинов были организованы так, что никто из них не мог избежать постоянного контроля своего начальника. За молодыми солдатами следили солдаты старших возрастов и обо всем замеченном докладывали офицеру. За теми и другими следили унтер-офицеры. Каждый офицер еженедельно должен был полностью проводить одни сутки вместе с солдатами на казарменном положении, что делалось с целью более близкого изучения солдата.

Все письма солдат в обязательном порядке просматривались офицером. Каждый, получивший краткосрочный отпуск, в обязательном порядке при уходе из части и возвращении обыскивался. Лица, находившиеся по каким-либо причинам на подозрении у офицера, по одному в город не отпускались.

Для выявления и задержания на территории Маньчжурии агентуры советских разведорганов жандармерия имела агентуру из числа гражданского населения, преимущественно китайцев и русских. Указанная категория агентуры никакой специальной подготовки не проходила и ей давались общие задания доносить в жандармерию обо всех подозрительных лицах, появившихся в том районе, где проживал агент.

Как способ выявления подозрительных лиц, применявшийся жандармерией, следует отметить постоянное дежурство жандармов на вокзалах, пристанях, с целью проверки документов и задержания лиц, не имеющих установленной формы документов на право проезда по ж. д. или водным путем[243].

2 октября 1945 года органами «Смерш» в г. Хайлар был арестован переводчик городской жандармерии Т. Уракава, 1897 г. р., японец. Материалами следствия было установлено, что в качестве переводчика при городской жандармерии г. Хайлар он работал с 1943 г. За время работы принимал участие в допросах советских граждан и русских эмигрантов, арестованных городской жандармерией по подозрению в связях с советскими разведывательными органами, причем каждый допрос сопровождался зверскими пытками арестованных.

На следствии по этому вопросу он показал:

«Арестованный в январе 1944 года советский гражданин Литвин на допросы вызвался 9-10 раз. Так как Литвин не давал показаний, я лично бил его бамбуковой палкой, кулаками наносил удары по лицу, выливал горячий чай на лицо, вырывал волосы из головы, ставил на колени беспрерывно в течение суток под охраной солдата.

Арестованный летом 1944 г. сов. гражданин Оникул на допросы вызывался 5–6 раз. К Оникул я применял пытку, прижигая руки сигаретами. Потеряв сознание, Оникул был облит водой и снова подвергался допросам…

Арестованный Твардовский на допросах подвешивался за руки к потолку, я при этом бил его бамбуковыми палками по рукам и верхним частям тела».

В результате применения зверских пыток при допросах арестованные не выдерживали и умирали в тюрьме. На допросах арестованных советских граждан неоднократно присутствовал начальник городской жандармерии г. Хайлар – капитан Инами, который давал Уракаве указания применять более жестокие пытки.

Допрошенный по делу свидетель Литвин показал:

«…допрашивал меня жандарм Цудзи, а Уракава являлся переводчиком и применял ко мне пытки. Причем эти пытки доходили до такого момента, что Цудзи унимал Уракава в его зверствах. Уракава на всех допросах заставлял стоять меня на коленях и при этом бил бамбуковыми палками… Голова у меня распухла до неузнаваемых размеров, отовсюду сочилась кровь. Несколько раз Уракава бил меня сапогами по лицу, прижигал тело папиросами, выливал горячий кипяток на лицо, вырывал у меня из головы волосы целыми пучками…»

Работая переводчиком при городской жандармерии, Уракава одновременно через имеющихся у него на связи агентов выявлял лиц, подозреваемых в связях с советскими разведорганами, которые впоследствии арестовывались японскими властями[244].

Т. Уракава 1 октября 1945 г. рассказал, что в истязаниях Литвина, кроме него, «такое же активное участие принимал Цудзи и 1–2 жандарма, унтер-офицеры по званию, назначенные по составленному графику из числа свободных в помощь допрашивающему Цудзи. В результате этих пыток Литвин терял сознание и рассудок. Допрос на этом заканчивался, Цудзи вызывал врача, который делал укол, чтобы привести Литвина в сознание.

Говердовский вызывался на допросы также 5–6 раз. В причастности к советским разведорганам не признался. Пытки Г. сопровождались при каждом допросе теми же лицами и при моем участии. Дополнительно Цудзи 1–2 раза организовал подвешивание Г. за руки к потолку, я при этом бил Г. палками по рукам. До ареста Г. был здоровый мужчина. При рассмотрении дела в военном суде Г. умер».

Из десяти человек, допрашивающихся жандармами при участии Уракавы, пять умерли до суда[245].

Главное полицейское охранное управление при ЮМЖД

В процессе проведения агентурно-оперативных мероприятий по выявлению официальных сотрудников японских контрразведывательных органов и их агентуры установлено, что при Управлении Южно-Маньчжурской ж. д. существовал разветвленный контрразведывательный орган – т. н. главное полицейское охранное управление, которое возглавлял генерал-лейтенант Аото. Оно входило в непосредственное подчинение главного жандармского управления КГВ. Полицейское охранное управление ЮМЖД руководило шестью управлениями, примерно областного масштаба, которые находились в г. Мукдене, Харбине, Чахаре, Цзиньчжоу, Муданьцзяне, каждое из которых, в свою очередь, руководило несколькими районными отделами. Каждый районный отдел объединял по несколько охранных отделений, существовавших при ж.-д. станциях.

В состав главного полицейского управления входили: охранный, вспомогательный, общий и финансовый отделы, причем контрразведывательной работой руководил охранный отдел, состоящий из полицейского, охранного и вспомогательного отделений. Такие же отделения были и в каждом районном отделении.

Из официальных сотрудников были задержаны: Х. Муто[246] – помощник начальника главного полицейского охранного управления ЮМЖД; С. Ямомото[247] – начальник полицейского отделения главного управления и др.

При допросе они показали, что в задачу управления входила организация охраны ж. д. вооруженной силой и главным образом ведение контрразведывательной работы по выявлению агентов, разведчиков иностранных государств и лиц, проводящих антияпонскую деятельность[248].

Бюро экономических исследований при управлении ЮМЖД

Согласно показаниям арестованных, установлено, что японцами было создано т. н. Бюро экономических исследований при Управлении Южно-Маньчжурской ж. д., которое вело разведывательную работу против Советского Союза.

Бюро исследований при ЮМЖД имело следующие отделы:

1. Шанхайская контора – занималась изучением политического и экономического положения Китая по тем же вопросам, какие входили в задачи т. н. русского отдела.

2. Пекинская контора – решала такие же задачи, как и Шанхайская контора.

3. Отдел по исследованию Восточной Азии (Ява, Суматра, Борнео, французская Индия, Бирма, Макика, Мальта, Южный Китай) – г. Токио.

4. Отдел экономического исследования Северной Маньчжурии – г. Харбин.

5. Общий отдел занимался подбором кадров в бюро, выплатой жалованья сотрудникам, составлением общих смет расходов и приходов. Начальником общего отдела являлся Мизутани.

6. Отдел путей сообщения занимался изучением ж.-д. транспорта Маньчжурии и СССР – г. Мукден.

7. Геологический отдел занимался изучением залежей полезных ископаемых в Маньчжурии – г. Дайрен. Начальником отдела являлся Сакамото.

8. Отдел специальных исследований по маньчжурским и китайским вопросам – г. Дайрен. Начальником отдела был Такеучи.

9. Центральная лаборатория – г. Дайрен. Начальником работал Сато.

10. Библиотека – заведующий Китагава.

11. Русский отдел.

Русский отдел. Собственно бюро было создано в момент организации Управления ЮМЖД в 1905 г. Орган ориентировался на осуществление информационно-аналитической и разведывательной работы против СССР, МНР, Китая, стран южных морей и Тихоокеанских островов. Первоначально бюро существовало в виде небольшого по штату отдела исследований. Находящийся с 1910 г. в его составе русский отдел был группой в 2–3 чел. В 1921–1922 гг. штат увеличили, а группу переименовали в подотдел отдела экономических исследований при Управлении ЮМЖД, который в 1932 г. реорганизовали в бюро. При этом снова произошло увеличение штатной численности, за счёт чего русский отдел получил статус самостоятельного отдела и в таком виде просуществовал до момента капитуляции Японии в сентябре 1945 г.[249]

Бывший сотрудник этого отдела И. Танака рассказал, что в мае 1938 г. прибыл в Дайрен и поступил на работу в русский отдел в качестве исследователя подотдела исследований финансового бюджета СССР по сектору внешней и внутренней торговли. С октября 1944 г. являлся начальником подотдела, называемого 1-й экономический подотдел.

Танака рассказал, что русский отдел входил в систему отделов Бюро исследований при ЮМЖД. Само бюро находилось в Дайрене.

Русский отдел имел несколько подотделов, размещенных в разных дорогах Маньчжоу-Ди-Го и Квантунской области.

Были названы следующие:

«1. 1-й экономический подотдел – начальник И. Танака[250] – размещается в г. Чанчуне в Управлении ЮМЖД.

2. 2-й экономический подотдел – начальник Т. Уэно[251] – размещается в г. Чанчуне. Уэно призван в японскую армию и где находится теперь мне не известно.

3. Окраинный подотдел – начальник Б. Такахаси – размещался в г. Чанчуне.

4. Политический подотдел – начальник К. Кондо – размещался в г. Чанчуне.

5. Материальный подотдел – размещался в г. Чанчуне – начальник подотдела М. Адачи».

Первый экономический подотдел занимался изучением государственного бюджета и финансирования государственных предприятий СССР; статистикой народонаселения СССР и определением численности мобилизации Красной армии в военное время; исследованием состояния путей сообщения Советского Союза – ж.-д., морских и речных; исследованием наличия подвижного состава транспорта и кораблей; грузоподъемности, пропускной способности ж.-д. транспорта, стратегических ж.-д. путей; наличия бронепоездов, паровых и вагоноремонтных заводов и их мест нахождения; систем диспетчерской службы, автоблокировки и других технических вопросов, касающихся работы ж.-д. транспорта.

В отношении морского транспорта собирались данные о наличии пассажирских и транспортных кораблей, их грузоподъемности, морских линиях дальнего и каботажного плавания, наличии портов, гаваней, судоремонтных заводов, затонов и др.

Подотдел также занимался изучением состояния советской авиации, но эта работа была налажена слабо, т. к. не было специального сотрудника в данной отрасли. Подразделение изучало и советскую внутреннюю торговлю.

Второй экономический подотдел занимался изучением (сбором) сведений обо всех отраслях промышленности Советского Союза.

Окраинный подотдел проводил изучение Средней Азии (Узбекской, Казахской, Киргизской ССР и других советских республик Средней Азии), Дальнего Востока, МНР по всем отраслям народного хозяйства, политического устройства и экономического состояния.

Политический подотдел занимался изучением Коммунистической партии СССР, культуры, Советского Союза, законодательства, национальной политики, коммунистического интернационала, внешней политики СССР.

Материальный подотдел занимался материальным обеспечением всех подотделов русского отдела, выписыванием и получением советской литературы, изданием журналов и брошюр на основе собранных сведений другими подотделами русского отдела.

Собираемые данные о СССР в значительной части являлись разведывательными и должны были использоваться японским правительством для определения внешней политики Японии в отношении Советского Союза. Для ЮМЖД эти данные могли быть нужны только косвенно. Таким образом, русский отдел бюро являлся самостоятельным отделом общеяпонского значения.

Сведения о Советском Союзе получались по следующим каналам:

«1. Вырезки из советских газет и журналов, выписываемых нами.

2. Агентурные данные штаба Квантунской армии (2-го отдела).

3. Протоколы допросов изменников Советской Родине – перебежчиков из Советского Союза в Маньчжоу-Го, производимые офицерами штаба Квантунской армии и японской военной миссией.

4. Агентурные и официальные данные японских послов и консулов в Москве, Благовещенске и Чите (через консульство Маньчжоу-Го) в Финляндии, Берлине, Румынии.

5. Агентурные и официальные данные военных атташе в Москве, Берлине, Гельсингфорсе (Хельсинки)»[252].

Постепенно информация о русском отделе бюро пополнялась. По показаниям арестованного белоэмигранта Н. Е. Эсперова[253] и задержанных японцев Т. Ояма[254] и Б. Такахаси[255] было установлено, что русский отдел на протяжении длительного периода занимался сбором материалов об экономике и политике Советского Союза.

Ими были названы те же подотделы, что назвал И. Танака, но с некоторыми дополнениями:

«1. Политический подотдел, который занимался изучением государственного устройства Советского Союза, политики ВКП(б) и ее структуры, работы комсомола, профсоюзов, советского законодательства, социальных вопросов и культуры.

Начальником подотдела являлся Кондо, проживал в Чанчуне.

2. 1-й экономический подотдел, занимался изучением структуры народного хозяйства в Советском Союзе, состояния финансов и транспорта.

Начальником подотдела являлся Танака. Задержан.

3. 2-й экономический подотдел занимался изучением промышленности и сельского хозяйства в Советском Союзе.

Начальником этого подотдела являлся Уэно, проживал в Чанчуне.

4. Окраинный подотдел, занимался изучением Средне-Азиатских республик, советского Дальнего Востока, Сибири и Монгольской Народной Республики.

Начальник подотдела Такахаси. Задержан.

5. Материальный подотдел занимался обеспечением подотделов литературой, организацией библиотеки, составлением каталогов и приемом радиосообщений из Советского Союза.

Начальником подотдела являлся Адачи, мобилизованный в японскую армию.

Общее руководство русским отделом возглавлял Сато, проживал в Чанчуне».

Собираемые материалы классифицировались по следующим отраслям народного хозяйства:

«1. Общий вопрос о культуре Советского Союза, как-то: научные учреждения, Академия наук, печатные издания.

2. География Советского Союза.

3. История Советского Союза.

4. Государственное устройство Советского Союза.

5. Законодательство в СССР.

6. ВКП(б).

7. 3-й Интернационал.

8. Социальный отдел, где концентрировались материалы о положении рабочего класса в СССР, отношение к труду, общественное питание, здравоохранение, положение женщин.

9. Экономика, где группировалось и изучалось общее экономическое положение, организация предприятий, наличие кадров, кооперация.

10. О финансовом положении в Советском Союзе, где изучалось: бюджет, налоги, банки и деньги, сберегательные кассы.

11. Статистика Советского Союза.

12. Военное дело в Советском Союзе. Материалы собирались о состоянии Красной армии, Военно-морского флота и авиации и, наконец, военная история.

13. Народное образование в Советском Союзе: начальные и средние школы, высшие учебные заведения и специальные школы.

14. О состоянии общей промышленности: тяжелая промышленность, легкая промышленность, военная промышленность и местная промышленность.

15. Планирование в Советском Союзе: теория планирования, план и выполнение планов.

16. Инженерное дело, где группировались материалы о строительстве ж. д., крупных мостов, строительстве шоссейных дорог.

17. Строительство в Советском Союзе: строительные материалы, строительство и архитектура.

18. О машиностроении в Советском Союзе по отраслям: тяжелое машиностроение, оборудование для горной промышленности, сельскохозяйственное машиностроение, автотракторы, авиационное оборудование, машиностроение обрабатывающей промышленности и станкостроение.

19. Электропромышленность: электрические станции, состояние электрификации и в этом же разделе – о состоянии газовой промышленности.

20. Горная промышленность, где материалы подразделялись по отраслям: сталелитейная промышленность, промышленность цветных металлов, разная металлургическая промышленность, драгоценных металлов, угольная промышленность, нефтяная промышленность.

21. Обрабатывающая промышленность по отраслям: текстильная промышленность, деревообрабатывающая, силикатная промышленность.

22. Химическая промышленность.

23. Пищевая промышленность: мукомольная, хлебопечения, консервная промышленность, спиртных напитков и др.

24. Земледелие: зерновые культуры, технические культуры, садоводство и огородничество, агротехника, организация сельского хозяйства, состояние машинотракторных станций.

25. О состоянии животноводства в СССР.

26. Состояние рыбной промышленности.

27. О состоянии лесной промышленности.

28. О торговле в Советском Союзе: внутренняя и внешняя.

29. О состоянии транспорта: ж.-д., морского, речного и, отдельно, о состоянии Северного морского пути, о состоянии автотранспорта и о гражданском воздушном флоте.

30. О состоянии связи: телеграф, телефон и радио.

31. О состоянии культуры и искусства в Советском Союзе».

Источниками получения материалов являлись: официальные данные, помещаемые в советской печати: газетах, журналах, книгах, которые русский отдел получал через харбинский книжный магазин «Наука», а также радиосообщения Советского Союза, белоэмигрантская печать Западной Европы, сообщения дипломатических работников, представительств ЮМЖД в странах Европы и Америки и агентурные данные 2-го отдела штаба КГВ.

На основании отдельных сообщений составлялись (один раз в два месяца) обобщенные доклады, которые направлялись во 2-й отдел штаба КГВ и МИД Японии.

Работа русского отдела велась по утвержденным планам 2-го отдела штаба КГВ и контролировалась им. Материалы и архив русского отдела находились в Чанчуне, где размещался этот отдел[256].

Кроме японцев, хорошо владевших русским языком, в русском отделе работала большая группа русских эмигрантов. Из их числа задержаны: бывший военный министр правительства А. В. Колчака генерал М. В. Ханжин[257], работавший над составлением карт крупного масштаба разных районов СССР, профессор истории русского права Н. Е. Эсперов, работавший по классификации материалов, и бывший военный прокурор армии Колчака генерал К. П. Полидоров.

30 сентября 1945 г. был задержан Т. Мацумото. На допросе он показал, что после окончания в 1937 г. высшей школы специалистов промышленности поступил на службу в качестве экономиста-плановика в т. н. департамент экономическо-исследовательской службы при Управлении ЮМЖД в Дайрене. Затем был переведен в г. Мукден, где сначала работал в департаменте, а в апреле 1942 г. по рекомендации начальника этого департамента Сакагучи был принят на службу в военную миссию в качестве чиновника особых поручений и находился там на службе до момента капитуляции японской армии.

Мацумото показал, что департамент экономическо-исследовательской службы являлся японским разведывательным органом в области экономических вопросов и подчинялся непосредственно 2-му и 4-му отделу штаба КГВ, несмотря на то что формально числился как экономическо-исследовательский отдел при управлении ЮМЖД.

Сбором разведывательных данных экономического характера на территории Китая, Маньчжурии и Кореи занимались сотрудники департамента, которые рассылались с этой целью в различные города и другие пункты. Они имели на связи агентуру, через которую добывали необходимые сведения.

В составе департамента было пять отделов, причем один из них, т. н. отдел северного направления, занимался разведывательной деятельностью против Сибири, советского Дальнего Востока и МНР. Отдел забрасывал туда агентуру через харбинскую ЯВМ. Кроме сбора сведений по экономическим вопросам, разведчики собирали данные военного характера, которые передавали 2-му отделу штаба КГВ.

Являясь сотрудником ЯВМ, Мацумото занимался контрразведывательной работой, имел на связи 6 агентов. Подчинялся начальнику экономического отдела капитану Инакути и сотруднику миссии М. Кабояси[258].

После начала военных действий Японии с Советским Союзом Мацумото от начальника мукденской ЯВМ генерал-майора С. Ацуми[259] получил задание – в случае прихода советских войск через свою агентуру проводить агитацию среди рабочих шахт об уходе с работы и совершать диверсии по выводу из строя шахт и оборудования[260].

Немного позже, 8 октября 1945 г., было установлено, что русский отдел бюро готовил свою агентуру для заброски в Советский Союз. Заброску осуществляли через ГЯВМ в г. Харбине. Кандидатов для вербовки подбирали из белоэмигрантов, слушателей курсов японского языка в Токио, Харбине и Осаки[261].

Руководитель ГУКР «Смерш» генерал-полковник В. С. Абакумов был проинформирован, что под прикрытием Бюро экономических исследований при Управлении ЮМЖД работал разведывательный орган японского Генштаба. Ему были доложены подробные сведения о нем[262].

По показаниям допрошенного 3 октября 1945 г. Т. Мацумото, бюро имело свыше 2000 сотрудников, которые рассылались во все важные пункты, города и районы Китая, Кореи и Маньчжурии, для сбора сведений разведывательного характера. Они также имели на связи приобретенную ими агентуру на особых важных предприятиях и через нее собирали сведения разведывательного характера[263].

Указанные выше руководители русского отдела бюро Т. Ояма, Б. Такахаси, И. Танака, Н. Е. Эсперов были арестованы в г. Мукдене 20 октября 1945 г. Материалами следствия было установлено, что бюро проводило большую разведывательную работу против СССР, Монголии, Китая и стран южных морей. Данные разведки и материалы, полученные из официальных советских изданий, обобщались в обзорах, которые направлялись в штаб КГВ; 2-й отдел штаба КГВ; МИД Японии и Маньчжоу-Ди-Го; министерству финансов Японии и Маньчжоу-Ди-Го; центральному банку Маньчжоу-Ди-Го и др.

По показаниям Т. Ояма, русский отдел прикрываясь формально вывеской «Бюро экономических исследований при ЮМЖД», проводил разведывательную работу против Советского Союза. Для более эффективной работы по указанию 2-го отдела штаба КГВ в 1944 г. в связи с усложнившейся внешнеполитической обстановкой из г. Дайрена, где ранее размещался русский отдел, он был переведен в г. Чанчун. Свою работу контактировал с ЯВМ (ИРУ) и имел при ней в г. Харбине своего представителя, постоянно находившегося там.

В Чанчуне была обнаружена большая библиотека русского отдела, в которой были сконцентрированы почти все центральные и областные советские газеты и журналы, а также научная, политическая и техническая литература по всем вопросам экономики, политики и жизни СССР. Кроме того, в библиотеке имелась часть дореволюционной литературы о России. Вся она систематизировалась по соответствующим отраслям.

По вопросу поездки в СССР сотрудников отдела в разведывательных целях арестованный начальник 1-го экономического подотдела русского отдела И. Танака на допросе 19 октября показал, что он в октябре – ноябре 1944 г. по заданию 2-го отдела Генерального штаба японской армии под видом дипломатического курьера был послан со специальным заданием разведывательного характера в Советский Союз, где посетил Москву, Читу и Владивосток. Свою разведывательную работу проводил в направлении сбора сведений военного характера, одновременно собирая необходимые данные о политико-экономическом положении и материальных условиях жизни в СССР. Танака посылался в Советский Союз с документами на вымышленную фамилию Обунаи. Кроме него, для ведения разведывательной работы в СССР посылались и другие сотрудники русского отдела[264].

И. Танака очень подробно рассказал о своей поездке в Советский Союз. Она состоялась в связи с тем, что отдел занимался сбором сведений об экономическом положении, ж.-д. транспорте СССР. В связи с этим и возникла необходимость непосредственного выезда на территорию СССР работников разведоргана.

Офицер 2-го отдела штаба КГВ и начальник русского отдела подполковник Т. Сато ходатайствовали перед 2-м управлением Генерального штаба Японии о посылке сотрудника русского отдела в СССР.

Танака на третий день своего приезда в Токио явился во 2-е управление Генерального штаба Японии для получения задания, связанного с поездкой в СССР. Там с ним беседовал полковник 5-го (русского) отдела 2-го управления ГШ, который в беседе изложил задачи его поездки, подчеркнув, что он должен будет заниматься сбором сведений о материальных условиях жизни населения СССР, о снабжении Красной армии продовольствием и другими материальными средствами, о работе ж.-д. транспорта, о торговле в Советском Союзе и др. Для более подробного инструктажа он направил Танаку к руководителю группы, занимавшейся сбором сведений о Советском Союзе, подполковнику Танибаяси, который его подробно проинструктировал.

В МИДе он прочитал инструкцию о поведении дипломатического курьера, т. к. он ехал в СССР под видом курьера, хотя основная цель поездки заключалась в разведывательной деятельности. В инструкции было указано, что он должен вести себя самым осторожным образом, чтобы не расшифровать себя, как японского разведчика, должен аккуратно вести себя с другими пассажирами.

В задании, которое Танака прочитал и подписал на инструктаже у Танибаяси, было указано в основном, в каких районах за время своей поездки он должен собирать необходимые сведения, т. к. были такие места, о которых в Генеральном штабе Японии имелись уже достаточно полные данные. К районам, которые были указаны в задании, относились такие участки, как: Хабаровск, Владивосток, Чита, ст. Маньчжурия. На этих участках он должен был устанавливать наличие и род войсковых частей, состояние транспорта. В г. Владивостоке должен был установить, какое вооружение и другие военные материалы прибывают из Америки в СССР. На запад от ст. Чита наблюдать, какие перевозятся войска и состояние их. Попутно с этим должен был собирать данные экономического характера.

После полученного задания и инструктажа в Генштабе Японии И. Танака явился в секретариат МИДа Японии, где получил личные документы на вымышленную фамилию К. Обунаи.

Вместе с ним также под видом дипкурьера убыл в транзит офицер 2-го управления ГШ подполковник И. Хироси (псевдоним). Он имел задание собирать сведения о состоянии связи в СССР, а также сведения военного характера. Задание он должен был выполнять самостоятельно.

В пути следования от ст. Маньчжурия Танака вместе с Хироси вел личное наблюдение за передвижением и наличием воинских частей, вооружением. На следующий день также наблюдали за передвижением и наличием войск до г. Читы, где их встретили чиновники консульства. В этот же день сам консул Хисамацу водил их по г. Чите, где они личным наблюдением собирали нужные сведения.

В пути следования в Москву на всем протяжении продолжали вести личное наблюдение за продвижением воинских эшелонов и других поездов с различным вооружением и техникой, идущих в сторону ДВК. На станциях, где останавливался поезд, Танака выходил из вагона и интересовался, как живет население, в частности, узнавал об этом из разговоров и наблюдением на привокзальных базарах.

Все добываемые сведения разведчики заносили в записные книжки. Запись производили в сокращенном зашифрованном виде на японском языке. В пути следования до Москвы с крупных станций также посылали телеграммы о времени выезда в японское посольство в Москву. При этом преследовали цель изучить работу связи, быстро ли доходят телеграммы, искажают ли их.

На станциях крупных г. Свердловска, Иркутска и др. Танака лично наблюдал, какие продукты получали военнослужащие в киосках продовольственных пунктов, устанавливая этим частично, каким образом снабжается Красная армия продуктами. Кроме этого, он заходил на вокзалах в залы ожидания, где скоплялось большое количество пассажиров, с целью того, чтобы наблюдать, какая одежда у населения, как оно материально обеспечивается. Интересуясь наличием продуктов на привокзальных базарах, устанавливал и делал заключения, в каких районах Советского Союза (по пути до Москвы) какие имеются продукты и обилие их.

Разведывательная работа в Москве заключалась в том, что Танака личным наблюдением, а также через корреспондентов японских газет устанавливал и собирал данные о снабжении населения продуктами питания, о настроениях населения по этим вопросам. Для этой цели вместе с некоторыми служащими посольства ходил по колхозным рынкам Москвы, посещал магазины, в т. ч. коммерческие, был в ресторане «Москва» и др. В целях выяснения настроений рабочих ездил в трамваях по окраинам Москвы, в рабочие кварталы и слушал, о чем говорят рабочие.

О положении населения Москвы с питанием и одеждой его информировали работники посольства, военный атташе полковник Т. Ябэ, его помощник и другие, постоянно находившиеся в Москве сотрудники военного атташата.

В Москве И. Танака информировал советника японского посольства Камеяму о собранных за период нахождения в пути следования различных данных и, в свою очередь, получил необходимую подробную информацию от него.

На всем обратном пути из Москвы «дипломатические курьеры» вели примерно такую же разведывательную работу, причем сведения о передвижении воинских эшелонов по ж. д. уже собирали о тех эшелонах, которые шли в направлении Запада. На участке следования от Читы до Владивостока, по их заявлениям, было очень тяжело заниматься разведкой, т. к. за ними было усиленное наблюдение со стороны советских контрразведывательных органов, которые всяческими средствами старались не дать возможности собрать необходимые сведения.

Во Владивостоке старались выяснить в основном вопрос о прибывающих грузах из Америки. Однако собрать полные данные не удалось, т. к. для установления характера различных грузов необходимы были хорошие специалисты, которые могли бы различить их.

По прибытии в Токио Танака явился вместе с Хироси вначале в МИД, где они сдали почту, оттуда пошли во 2-е управление ГШ для доклада о приезде. На следующий день они сделали обстоятельный доклад-отчет на заседании руководящих сотрудников 2-го управления. На нем присутствовали: начальник 2-го управления генерал-лейтенант Х. Хата, начальник 5-го отдела подполковник Танибаяси и другие офицеры, всего около 20 чел. В частности, «на заседании были подвергнуты обсуждению различные вопросы о собранных нами данных, кроме этого, Танака написал еще письменный доклад о результатах своей поездки и выполнении задания и передал его одному из сотрудников 2-го управления Генштаба. Впоследствии этот мой доклад был отпечатан и направлен в 2-й отдел штаба Квантунской армии»[265].

В работе русского отдела ЮМЖД, кроме подполковника Хамады, который был непосредственно связан с ним, принимали участие и другие офицеры 2-го отдела штаба КГВ. Так, на обсуждении результатов выполнения задания 2-го отдела штаба КГВ в июле 1945 г. присутствовал и принимал участие подполковник артиллерии Х. Нохара, занимавший должность заместителя начальника 2-го отдела штаба КГВ. С ним был лейтенант Миаки, который делал доклад о послевоенных отношениях между СССР и США, Англией и Китаем.

На обсуждениях результатов сбора и обобщения разведданных об СССР, происходивших в декабре 1944 г., присутствовал начальник 2-го отдела штаба КГВ полковник С. Асада. Подполковник Хамада присутствовал на дебатах постоянно. Председательствовал на собраниях начальник 2-го отдела штаба КГВ (официально), в действительности же практически работой совещаний руководил подполковник Хамада.

Сотрудники русского отдела делали доклады по отдельным вопросам, имея на руках печатный текст доклада. После заслушивания докладов проводились вопросы и ответы, докладчики делали замечания по своим отраслям исследования разведданных об СССР, а после окончания перерабатывали материалы и в общем порядке доносили уже в 5-й отдел 2-го управления Генерального штаба Японии.

Каждому из присутствующих на совещании предоставлялось право выступления по любому вопросу докладов. Каждый подотдел русского отдела по своей линии составлял доклад и передавал его подполковнику Хамаде, а последний писал объединенный доклад. Общие выводы делали на совещаниях и фиксировались начальником русского отдела Т. Сато.

Для проведения работы по объединению всех разведывательных данных, собранных русским отделом Бюро экономических исследований при Управлении ЮМЖД, подполковник имел аппарат военнослужащих офицеров 2-го отдела штаба КГВ, именовавшийся «Политико-экономическим подотделом 2-го отдела штаба Квантунской армии»[266].

Особые отряды охраны

Затяжная война Японии с Англией, США и Китаем, ложившаяся тяжелым бременем на все население Маньчжурии, способствовала росту и обострению недовольств внутри страны. Китайские и корейские граждане начали проявлять враждебное отношение к японским оккупационным властям, переходя в отдельных случаях к более острым формам борьбы – диверсии и террору. Активизировали свою деятельность различные подпольные организации и особенно китайская компартия, которые проводили среди населения антияпонскую агитацию, призывая к борьбе с оккупантами. Действующие в Маньчжурии партизанские отряды увеличивались численно за счет лиц, недовольных японскими властями, и все чаще совершали налеты на японских солдат, чиновников различных учреждений, причиняя все больший ущерб японским властям.

Японские власти в Маньчжурии вынуждены были усилить борьбу с партизанами и другими антияпонскими проявлениями со стороны китайского и корейского населения, а также с подпольными организациями и КПК. Эти задачи усложнялись еще и тем, что успех Красной армии на советско-германском фронте особенно беспокоил японское командование, которое перманентно готовилось к войне с Советским Союзом. Перед ним стояла задача по активизации разведывательной деятельности на территории СССР.

Разведывательные органы – ЯВМ и контрразведывательные органы – жандармерия, полиция – оказались неспособными справиться со всем объемом работ ввиду разрозненных действий и отсутствия общего руководящего центра. Более того, между ЯВМ с одной стороны и жандармерией и полицией – с другой, имелись крупные противоречия и антагонизм из-за отсутствия строгого разграничения их функций.

Учитывая все эти обстоятельства, еще в конце 1944 г. штаб КГВ приступил к разработке проекта ликвидации действующих ЯВМ и жандармерии и создания нового, более мощного аппарата, в котором бы объединялись функции разведывательных и контрразведывательных органов.

Такой аппарат намечалось создать по опыту Северного Китая, где уже длительное время действовали т. н. особые отряды охраны («Токубец-кейбитай»).

Однако данный проект штаба КГВ встретил резкое сопротивление со стороны ряда руководящих работников и не был осуществлен до августа 1945 г. В первых числах августа 1945 г. штабом КГВ все же был издан приказ о создании в Маньчжурии особых отрядов охраны.

Всего в Маньчжурии было создано 3 особых отряда охраны:

Первый – мукденский, охватывающий южную часть Маньчжурии;

Второй – муданьцзянский, охватывающий восточную часть Северной Маньчжурии;

Третий – цицикарский, охватывающий западную часть Маньчжурии, включая Харбин.

Отряды состояли из нескольких батальонов. Так, например, 1-й отряд имел в своем составе 11 батальонов, 2-й – 5 батальонов, 3-й – 4 батальона.

В плане создания особых отрядов предусматривалась ликвидация всех ЯВМ, за исключением харбинской и мукденской, сокращение штатов жандармерии в связи с передачей функции контрразведывательной работы особым отрядам, ликвидация гарнизонных отрядов и полиции. На базе высвободившихся сотрудников разведывательных и контрразведывательных органов и было начато формирование вновь созданных подразделений.

Кроме этого, предусматривалось создание специальных школ для подготовки квалифицированных кадров.

Показывая о сложившейся к тому времени обстановке в Маньчжурии и причинах, побудивших японское военное командование к реорганизации ЯВМ и жандармерии в особые охранные отряды, арестованный бывший начальник 2-го особого охранного (разведывательно-диверсионного) отряда 1-й армии КГВ в г. Муданьцзяне полковник К. Имаи рассказал:

«…3 августа 1945 г. штабом Квантунской армии в г. Синьцзине было проведено совещание командиров батальонов особых отрядов охраны по вопросу создания этих отрядов. В частности, о причинах создания таких отрядов докладывал начальник 1-го отдела штаба Квантунской армии. Из его доклада явствовало, что основными причинами создания особых отрядов являлись следующие:

1) Наличие крайне напряженной обстановки, вызванной неизбежностью войны Японии с Советским Союзом. Эта обстановка определялась тем, что Советский Союз, одержав победу над Германией, смог перебросить большое количество войск с Запада и сконцентрировать их на Дальнем Востоке. Поэтому стоял вопрос о необходимости проведения ряда мероприятий подготовительного характера на случай войны Советского Союза против Японии.

2) Истощение сил японской армии в ходе длительной войны против Китая, Англии и Америки, а, следовательно, проведение других мер, обеспечивающих успех Японии.

3) Влияние Советского Союза на маньчжурское население в связи с успехами Советского Союза было очень велико, поэтому по всей Маньчжурии начали иметь место факты проведения маньчжурским населением активной борьбы с японскими властями путем совершения диверсионных актов и т. д.

Активизировали свою деятельность нелегальные национальные организации корейцев и китайцев. Действующие же органы контрразведки не в состоянии были обеспечить выполнение возросших задач по борьбе с народными волнениями, нужны были более решительные меры.

4) Ликвидация существующих японских военных миссий вызывалась и тем еще, что в случае начала военных действий и успеха Красной армии они, так или иначе, в ходе войны были бы потеряны, т. к. непосредственно от границы они бы отошли или бежали бы в глубь страны, или, оставшись на территории занятой войсками Красной армии, прекратили свое существование.

С созданием же отрядов полагалось сократить и объединить все кадры ЯВМ, следовательно, активизировать их деятельность.

Кроме указанных мною причин, необходимо также отметить тот факт, что действующий особый отряд охраны в Китае, созданный в ходе войны для борьбы с китайским революционным движением, себя оправдал.

Поэтому, имея такой опыт, штаб Квантунской армии выдвинул вопрос о создании таких же отрядов охраны в Маньчжурии.

…Создание особых отрядов охраны рассматривалось как проведение чрезвычайных мер в период предвоенной обстановки и которые должны были явиться единым мощным органом разведывательной и контрразведывательной службы».

Рассказывая о задачах руководимого им подразделения, полковник К. Имаи показал:

«… Основными задачами особых отрядов являлись организация и проведение разведывательной работы, как до начала военных действий, так и во время военных действий против Советского Союза».

Руководящий состав комплектовался за счет работников японских военных миссий, жандармерии и офицеров гарнизонных караульных частей. Кроме этого, в Маньчжурию было переброшен ряд руководящих работников из особых отрядов Северного Китая для перенятия опыта работы и проведения организационных мероприятий.

Изучением материалов следствия по делам захваченного руководящего состава 2-го особого охранного (разведывательно-диверсионного) отряда 1-й армии КГВ в г. Муданьцзяне установлена следующая структура отряда:

Отряд возглавлялся начальником, выполняющим все требования командующего фронтом по разведывательной и контрразведывательной работе, борьбе с партизанским движением, охране военных складов, аэродромов и стратегических сооружений. Руководство всем комплексом работы осуществлялось через аппарат штаба отряда.

Штабом руководил начальник штаба – старший штабной офицер, являвшийся в то же время помощником начальника отряда по оперативной части. В своем подчинении начальник штаба имел несколько штабных офицеров, являвшихся его помощниками по:

а) разведывательной работе;

б) контрразведывательной работе;

в) борьбе с партизанами;

г) организации военной подготовки;

д) организации охраны особо важных военных объектов и сооружений.

В задачи начальника штаба отряда входило общее руководство и наблюдение за работой агентурно-осведомительного аппарата разведки, учет и контроль за разработкой всех политически неблагонадежных лиц, руководство разведслужбой части, переброской за кордон разведывательной агентуры и систематизацией добытых ею материалов.

Штаб отряда имел в своем подчинении несколько батальонов, командиры которых, в обязательном порядке, назначались из числа начальников японских военных миссий или жандармерии, т. е. лица с известным опытом разведывательной и контрразведывательной работы.

В каждом батальоне имелся старший штабной офицер, выполнявший функции начальника штаба, аналогичные функциям начальника штаба отряда.

Каждый батальон имел в своем составе 7 рот, из них: одна-две разведывательные, четыре контрразведывательные, одна партизанская и одна саперная. Кроме того, каждому батальону был придан взвод гранатометчиков.

Основным рабочим звеном являлась рота, имевшая в своем составе 3 взвода, делившиеся, в свою очередь, на 4 отделения.

Укомплектование офицерским составом отрядов происходило за счет сотрудников ликвидируемых военных миссий, жандармерии и местных гарнизонных отрядов. При этом на должности, связанные с агентурной работой, назначались сотрудники ЯВМ и жандармские офицеры, уже имеющие данный опыт работы. Унтер-офицерский и рядовой состав комплектовался из жандармских отделений и караульных батальонов.

К моменту вступления в Маньчжурию частей Красной армии особые охранные отряды еще полностью сформированы не были и к выполнению своих функций не приступили, поэтому точно установить, какие задачи ставились перед ними штабом КГВ, не представлялось возможным. Однако по тем материалам, которые были получены в результате следствия по делам арестованных руководящих офицеров 2-го особого охранного отряда, было установлено, что на них возлагались организация и проведение контрразведывательной работы на территории Маньчжурии; создание и подготовка кадров для ведения партизанской борьбы в тылу Красной армии. Обученные партизанские кадры должны были забрасываться в тыл Красной армии с целью проведения диверсионно-террористических актов, разведывательной работы и другой подрывной деятельности. Поэтому обучение партизанских отрядов предусматривалось исходя из местности и конкретных задач, стоящих перед каждым в отдельности партизаном.

Кроме этого, все партизанские отряды с началом военных действий могли быть использованы для борьбы с китайскими партизанами на территории Маньчжурии.

Унтер-офицерский и часть рядового состава рот укомплектовывались из числа жандармов, знакомых с агентурной работой. По существу, эта категория военнослужащих являлась штатными агентами, которые, в свою очередь, вербовали негласную агентуру из среды местного населения.

О контрразведывательной работе роты показал на допросе арестованный командир батальона 2-го особого охранного отряда майор жандармерии японец Мичио Сумура:

«…Рота состояла из 3-х взводов. Два взвода контрразведывательные и один взвод предназначен для борьбы с партизанами. Это было сделано для того, чтобы рота могла самостоятельно, в районе своего действия, выполнять весь комплекс работ, не прибегая каждый раз к помощи других рот. Основной рабочей единицей являлся взвод, который, в свою очередь, делился на 4 отделения. При этом 1-е и 4-е отделения являлись агентурными и состояли из опытных штатных агентов, т. е. личный состав этих отделений – работники, хорошо знающие контрразведывательную работу, которые выполняют роль штатных агентов. Остальные два отделения – стрелковые – несли службу охраны.

Каждый контрразведывательный взвод имел в своем составе примерно 20 чел. штатных агентов, обеспечивавших проведение необходимой агентурной работы. Для более эффективной работы штатные агенты подбирали из числа местного населения лояльно настроенных к японцам лиц и с санкции командира роты вербовали их. Таким образом, взвод через штатных агентов приобретал секретную агентуру».

Учитывая, что особые охранные отряды были созданы на территории Маньчжурии с преобладающим китайским населением, предусматривалось комплектовать агентурные отделения на 50 % из японцев и на 50 % из китайцев. Основная работа выполнялась китайцами, а японцы осуществляли руководство.

Помимо японских военных миссий, до создания особых охранных отрядов контрразведкой занимался аппарат японской жандармерии. Каждое жандармское отделение располагало достаточным количеством сотрудников, знающих работу с агентурой, и проводило контрразведывательную работу среди местного населения и воинских частей, дислоцирующихся на вверенном участке.

Арестованный бывший начальник дойтасенского жандармского отделения подпоручик жандармерии Асада Тацудзи на допросе показал:

«…Моя практическая деятельность как начальника жандармского отделения заключалась также в организации контрразведывательной работы среди военнослужащих японской армии и местного населения.

Подчиненный мне аппарат через свою гласную и негласную агентуру выявлял среди военнослужащих японской армии и местного населения лиц, недовольных затяжным характером войны с Китаем, распространителей антивоенных брошюр и листовок, общественно-политические партии и организации, проводившие враждебную Японии политику, и их членов, а также агентуру советской разведки, дезертиров и членовредителей»[267].

13 октября 1945 г. начальник УКР «Смерш» Забайкальско-Амурского военного округа сообщил в ГУКР «Смерш» НКО СССР об особых охранных отрядах, созданных командованием КГВ на территории Маньчжурии. Эта информация дополнила предыдущую:

«В процессе следствия по задержанным нами руководящим сотрудникам разведывательных и контрразведывательных органов Маньчжоу-Го: генерал-лейтенанту Ооки Сигеру[268], начальнику Главного жандармского управления штаба Квантунской армии; майору Минаи Муненао[269], начальнику отделения контрразведки и пропаганды при 2-м отделе Генштаба Квантунской армии; подполковнику Ямагучи Тосихиса[270], бывшему помощнику начальника 2-го отдела Генштаба Квантунской армии; полковнику Оомари Санхико[271], японскому советнику при „бюро безопасности“ и организатору особых охранных отрядов; Такахата Кунисига, переводчику 2-го отдела штаба Квантунской армии и японскому советнику при БРЭМ в п. Каучензы, установлено, что в декабре 1944 г. по инициативе начальника штаба Квантунской армии генерал-лейтенанта [Ю.] Касахара на заседании штаба было принято решение создать особые охранные отряды на территории Маньчжурии с задачей в мирное время: нести охрану общественного порядка, вести разведывательную и контрразведывательную работу против СССР и МНР, а в военное время: уничтожать советские авиадесанты, вести малую партизанскую борьбу в тылу частей Красной армии, проводить диверсии на коммуникациях и террор против командного и рядового состава советских войск».

Работа по созданию охранных отрядов была возложена на полковника японской армии С. Оомари. Он в декабре побывал в ряде пограничных районов Маньчжурии в целях изучения базы для создания особых охранных отрядов. Проект по их созданию был утвержден начальником штаба КГВ генерал-лейтенантом Ю. Касахарой, а впоследствии – командующим группировкой генерал-полковником О. Ямадой. В начале января 1945 г. Касахара выехал с докладом в Токио, где с некоторыми поправками проект был утвержден начальником ГШ японской армии генералом Ё. Умэдзу.

Предусматривалось создание 20 батальонов общей численностью до 40 тыс. чел. Комплектование личного состава намечалось провести из чинов полиции Маньчжоу-Ди-Го, жандармов и сотрудников военных миссий, офицеров и солдат КГВ. Батальоны должны были быть численностью по 2600 чел. каждый, из них 50 % японцев и 50 % китайцев.

Дислокация отрядов намечалась в Южной Маньчжурии при штабе 3-го фронта, находившегося в г. Мукдене; в Северной Маньчжурии при штабе 4-й армии, находившейся в г. Цицикаре; в Восточной Маньчжурии при штабе 1-го фронта, находившемся в г. Муданьцзяне.

Каждый батальон состоял из 7 рот, а рота – из 3 взводов. Каждый отряд имел свой штаб, состоявший из начальника и 11 офицеров, кроме того, имелось интендантское отделение из 4 офицеров, медицинское, ветеринарное, отделение снабжения вооружением и боеприпасами, каждое из двух человек. К штабу придавались стрелковый взвод и обоз. Штабы охранных отрядов подчинялись тем фронтам или армии, которым они были приданы.

В мирное время полицейская служба должна была вести работу по охране военных и других стратегически важных объектов; контрразведывательную агентурную работу среди населения и разведывательную работу против СССР и МНР.

В военное время планировалось несение полицейской службы по охране общественного порядка в районах военных действий. Батальонам, где командирами были работники военных миссий, вменялось в задачи ведение разведывательной и контрразведывательной работы; уничтожение советских авиадесантов; борьба с китайскими партизанскими отрядами; диверсионные акты в районах, оставленных КГВ; нападение на отставшие небольшие подразделения Красной армии и отдельных бойцов.

Формирование охранных отрядов началось в начале июня 1945 г. По приказу командующего КГВ жандармское управление выделило из своего состава в охранные отряды около 28 тыс. чел. В начале формирования батальоны достигали численности не более 500 чел. Офицерский состав охранных отрядов проходил подготовку на краткосрочных курсах по следующей программе: тактика ведения партизанской войны, методы контрразведывательной работы, формы и методы работы полицейских и жандармских органов. Преподавательский состав комплектовался из сотрудников 2-го отдела жандармского управления и общества «Кио-Ва-Кай». Начальником курсов был полковник С. Оомари.

2 и 3 августа 1945 г. в г. Чанчуне под его руководством было проведено совещание командиров батальонов охранных отрядов по вопросам: тактика ведения боя с регулярными частями Красной армии; формы борьбы с парашютными десантами и китайскими партизанами; функции работы отрядов по сохранению спокойствия и общественного порядка в районах военных действий; формы и методы ведения разведывательной и контрразведывательной работы в батальонах, где командирами являются сотрудники военных миссий.

Батальоны 1-го отряда дислоцировались в г. Мукдене, Чанчуне, в районе г. Ванемяо, в пос. Анто, Пука, Сихэ. Батальоны 2-го отряда – в г. Гаонань, Цзямусы, Муданьцзян, Энкичи и Токе. Батальоны 3-го отряда – в г. Харбине, Санго, Цицикаре, Хайларе. Командирами отрядов являлись: 1-го – генерал-майор М. Кубо[272]; 2-го – полковник К. Имаи; 3-го отряда – полковник Сато[273].

После начала военных действий Советского Союза с Японией появились первые военнопленные. В ходе их допросов подтвердилась и дополнилась информация советской контрразведки о задачах спецслужб Японии, структуре имевшихся разведывательных подразделений, направлениях деятельности и их руководителях.

Так, арестованный старший сотрудник разведывательного отдела муданьцзянской ЯВМ Х. Ямазаки 8 августа 1945 г. рассказал, что направления работы агентурной разведки военных миссий в Маньчжурии против СССР менялись в зависимости от изменения международной обстановки:

«В 1942 г., когда германские войска имели успех, работа велась в направлении разложения советских войск на ДВК. С этой целью перебрасываемой агентуре давались фотографии, получаемые из Харбина, рисующие „хорошую“ жизнь советских перебежчиков в японском плену, что, конечно, не соответствовало действительности. Кроме фотографий, забрасывались листовки, призывающие офицеров и солдат КА переходить к японцам. Одновременно велась и военная разведка.

В 1943 г. японская разведка ставила себе задачу получить полные данные о состоянии советских укреплений на ДВК, дислокации войск, переброске военных грузов и т. д. Для этого агентура, перебрасываемая в Сов. Союз, снабжалась фотоаппаратами.

В этом случае мы агентуре не давали никаких легенд, т. к. последняя бросалась за короткие дистанции (на 2–3 дня и меньше).

В отношении агентурной разведки в этот период из Центра поступила директива о сокращении до минимума работы на агентах-двойниках. Это объяснялось тем, что на них затрачивалось много времени, а пользы от них получалось очень мало. В директиве прямо говорилось, что агентов-двойников можно больше потерять, чем добыть.

В 1944 г. и до самого окончания войны с Германией Японией велась очень осторожная политика в отношении Советского Союза, и это обстоятельство нашло свое отражение в деятельности разведывательных органов. Так, в этот период в директивах из Главной военной миссии прямо говорилось, что „сейчас нельзя раздражать Советский Союз“, поэтому о выброске агентов с диверсионными заданиями не могло быть и речи.

Перед агентурной разведкой ставилась задача не увлекаться массовыми забросками агентуры на территорию Советского Союза, а за счет этого лучше подготовить меньшее количество агентов, но достаточно квалифицированных и надежных.

С окончанием войны с Германией мы снова начали увеличивать количество перебросок разведчиков с целью получения данных о возможной концентрации советских войск на Дальневосточных границах»[274].

27 августа 1945 г. допросами бывшего японского генерального консула Маньчжоу-Ди-Го в г. Чите С. Мацудайры, командующего 3-м фронтом КГВ генерала Д. Усироку[275] и инструктора-офицера разведывательных курсов при ЯВМ в г. Хайларе Е. В. Батенёва были уточнены имевшиеся данные о японских разведорганах «Токумукикан» – органе специальной службы сухопутной армии.

По словам арестованных, военные миссии свою разведывательную работу проводили главным образом путем заброски в Советский Союз агентуры, которая по выполнении разведывательных заданий возвращалась обратно в Маньчжурию. Агентура в большинстве своем состояла из русских эмигрантов и лиц, в разное время нелегально перешедших границу СССР в Маньчжоу-Ди-Го.

В аппаратах ЯВМ все руководящие должности занимали только японцы, остальной состав сотрудников в большинстве своем состоял из русских. Вся агентура, завербованная для разведывательной работы, проходила подготовку на разведывательных курсах, которые существовали при миссиях, срок обучения на курсах продолжался от 3 мес. до одного года. Миссии наряду с проведением разведывательной работы руководили деятельностью существовавших на территории Маньчжоу-Ди-Го всех русских антисоветских белогвардейских организаций и русской фашистской партии, руководители которых состояли на службе у японцев. При них были созданы агитационно-пропагандистские курсы для подготовки агитаторов и пропагандистов, которые должны были проводить антисоветскую работу среди русской эмиграции.

В связи с надвигавшимися военными действиями против СССР ЯВМ были подчинены командующим фронтами, в зоне которых они дислоцировались[276].

7 сентября 1945 г. в 3-м отделе Управления контрразведки «Смерш» Забайкальского фронта допросили задержанного начальника ЯВМ в г. Ванемяо полковника К. Канагава. По его показаниям, 1 августа 1945 г. он получил приказ из КГВ организовать отряд для резерва армии. 11 августа отряд был организован в составе 300 чел. из числа сотрудников ЯВМ, жандармерии и других маленьких отрядов. Однако боевых операций не проводил, а 20 августа в г. Хоку был разоружен частями Красной армии.

Со слов задержанного, миссия вела разведывательную работу против СССР; боролась против разведчиков Советского Союза; обеспечивала пропаганду идейного порядка в Азии и господство буддийской религии.

Миссия имела свою разведывательную школу в г. Халун-Аршане (в 150 км от Ванемяо и в 10 км от монголо-маньчжурской границы). Там постоянно обучалось до 30 чел. Срок обучения составлял 3 мес. Штабных преподавателей было 4 чел., кроме того, туда для преподавания периодически выезжали руководящие сотрудники миссии, иногда одновременно до 10 чел. Для обучения русскому языку иногда приезжали преподаватели из харбинской разведывательной школы. В школе обучали следующим методам: закордонной разведки, в основном для получения сведений о военных силах СССР и МНР; антисоветской агитации; совершения диверсий, а в военное время – террористическим актам на территории противника; вербовки агентуры. Также обучали радиоделу и другим видам связи; фотографированию, вождению автомашин; военному делу, маскировке, экипировке и др.[277]

Активную деятельность против СССР вели контрразведывательные органы – полиция и жандармерия. Для выполнения возложенных на них задач, кроме агентуры и специального штата, они широко использовали добровольные организации, созданные среди корейского населения: «Завидан», «Цаодан» и «Кейбодан», которые наряду с охранной службой выполняли функции по выявлению и поимке советских разведчиков, чему специально обучались.

Так, арестованный 4 сентября 1945 г. кореец Ким Ван Лен показал, что, являясь членом организации «Цаодан», он в октябре 1944 г. сообщил в полицию о появлении у него на квартире трех советских разведчиков, которые впоследствии, при выходе из села, были задержаны японской полицией. Арестованный кореец Ма И Сон показал, что он, будучи руководителем организации «Завидан», в 1941 г. лично задержал и передал полиции советского разведчика[278].

27 августа 1945 г. в г. Гирин был задержан начальник департамента политической полиции Гиринской губернии чиновник 2-го класса японец К. Иксучи, который на допросе показал, что при департаменте политической полиции существовал тайный отдел, занимавшийся контрразведывательной работой и имевший агентурную сеть по всей губернии. Отдел осуществлял работу через политические отделы и их представителей во всех городах Маньчжурии, контактируя свою работу с ЯВМ в г. Мукден[279].

Таких показаний военнопленных было большое количество.

* * *

В своей подрывной деятельности Япония максимально использовала территории Маньчжурии, Кореи и Южного Сахалина для развертывания подрывной деятельности против СССР. С этой целью там была создана огромная сеть разведывательных и контрразведывательных органов. Специальными службами Японии изучались экономика, вооруженные силы, оборонительные сооружения и политико-моральное состояние населения Дальнего Востока и Забайкалья.

Необходимо подчеркнуть, что и разведывательные органы различных ведомств государственного аппарата Японии в это время были подчинены интересам военной разведки. Так, при военном министерстве вопросами контрразведки занималось главное жандармское управление, которое имело свои штабы в соответствующих армиях. В министерстве внутренних дел вопросами контрразведки ведал департамент полицейской охраны, осуществлявший эту работу через иностранный отдел и отдел тайной полиции. Разведывательный аппарат министерства иностранных дел был также полностью подчинен интересам военной разведки и фактически являлся ее филиалом.

Мощными разведывательными аппаратами располагали Управление Южно-Маньчжурской железной дороги и Маньчжурская телефонно-телеграфная компания, при которых 2-м отделом штаба КГВ были созданы русские отделы, проводившие сбор и анализ военно-политической и экономической информации о Советском Союзе.

Полностью был подчинен интересам японских спецслужб громадный военно-полицейский и разведывательный аппарат Маньчжоу-Ди-Го.

Нельзя не отметить, что, осуществляя разведывательно-подрывную деятельность против СССР, японские спецслужбы стремились координировать ее между собой, однако наличие большого количества этих служб порождало параллелизм в работе. Решить этот вопрос не удалось вплоть до разгрома японских разведывательных и контрразведывательных органов в Маньчжурии в 1945 г. Совершенно очевидно, что параллелизм в работе и соперничество между отдельными органами японских спецслужб были их слабой стороной.

Советские органы контрразведки только с окончанием Второй мировой войны стали располагать полной информацией о деятельности спецслужб Японии. Публикуемые выше выдержки из документов подтверждают, что многое из того, что удалось выяснить в процессе допросов сотрудников японских спецслужб и из захваченных документов, было известно ранее. Это, вне всякого сомнения, показывает хорошую работу советских органов госбезопасности. Однако об отдельных разведывательных структурах специальных служб Японии удалось получить информацию только после сокрушительной победы над последней, что, в свою очередь, свидетельствует о качественной работе японских спецслужб.

Глава III

Направления деятельности и структура белоэмигрантских организаций Маньчжурии

Использование белоэмигрантов спецслужбами Японии после захвата Маньчжурии

После захвата столицы русской эмигрантской диаспоры г. Харбина японцы стали активно использовать в шпионско-диверсионных целях белоэмигрантов. В это время они стали активно заниматься вербовкой данного контингента для массовой их переброски на территорию СССР с целью проведения подрывной деятельности против Советского Союза.

Органы ОГПУ успешно вели контрразведывательную работу по выявлению этих лиц на территории СССР. В результате напряженной деятельности Особого отдела ОКДВА, были ликвидированы шпионско-диверсионные организации, группы и отдельные лица, которые были переброшены на территорию СССР ГЯВМ в г. Харбине, ее филиалами и различными белофашистскими организациями под ее руководством. По показаниям арестованных были установлены основные контингенты, используемые миссией, цели, которые ставились японцами в своей работе на СССР, и методы этой работы.

Так, в начале 1930-х г. органы госбезопасности вели агентурно-следственную разработку «Автомобилисты», в результате которой были вскрыты несколько шпионско-диверсионных групп в частях ОКДВА в г. Благовещенске, Спасске-Дальнем, Никольске-Уссурийском и Владивостоке. Они состояли из проживавших на КВЖД советских граждан, призванных в РККА. Членами этих групп были бывшие харбинцы, призванные на военную службу и окончившие автомобильные курсы в Харбине. На самом деле эти курсы являлись школой подготовки разведчиков и диверсантов. Руководители этих групп, как правило, специально проникали в армию. В большинстве своем эти лица в прошлом были членами белофашистских организаций.

По показаниям руководителей организации М. И. Гордеева и Калашнинова, в их задачи входили сбор сведений о дислокации и вооружении Красной армии, порча имущества и материальной части, ведение антисоветской агитации.

Членам организации, которые окончили курсы шоферов, предлагалось устроиться шоферами в воинские части, для того чтобы во время предполагавшейся войны совершать террористические акты в отношении комсостава Красной армии.

Руководители организации имели непосредственную связь с японской разведкой. Так, Гордеев был связан с нелегальной военной миссией в Сахаляне и использовал для связи агентов миссии в Благовещенске. По показаниям арестованной Марковой, она несколько раз получала инструктаж от японского агента, дипкурьера китайского консульства в Благовещенске.

В 1931–1932 гг. Особый отдел ПП ОГПУ ДВК провел агентурную разработку «Бегуны» по выяснению причин участившегося дезертирства красноармейцев в Маньчжурию. Выяснилось, что причины участившихся случаев дезертирства – идеологическая обработка военнослужащих и саботаж руководителей шпионских групп, проходивших по разработке «Автомобилисты».

Параллельно этой разработке проводилась аналогичная под названием «Трактористы» – по выявлению агентов Братства русской правды (БРП)[280], окончивших в Харбине курсы трактористов.

С 1931 г. проводились разработки «Харбинцы» (ПП ОГПУ ДВК) и «Эмигранты» (читинским оперсектором ОГПУ) по выявлению агентуры из числа специалистов – выпускников харбинских курсов, внедрившихся в различные отрасли народного хозяйства, на заводы, предприятия и фабрики[281].

По делу «Трактористы» на ст. Чита и ремонтном заводе была вскрыта шпионско-диверсионная группа, также состоявшая из харбинцев. Было установлено, что вербовка и предварительная подготовка этих лиц к шпионско-диверсионной работе приняла систематический и планомерный характер. Их вербовка проводилась БРП и Союзом освобождения России (COP) под руководством японских разведывательных органов в гг. Харбине, Хайларе, Цицикаре и Маньчжурии.

Значительная часть агентуры перед отправкой в СССР проходила курсы по шпионажу и диверсии в специальных школах, которые функционировали под прикрытием курсов подготовки шоферов и трактористов. Сегодня известны и названия этих курсов: «Интернационал», «Прага», «Славия», «ХСМЛ». Основная из них – международная компания жатвенных машин «Экспорт», под руководством белоэмигранта Ядловского, где преподавание велось работниками главного полицейского управления в г. Харбине и белофашистами.

Для связи организации с Харбином и ее финансирования японцы использовали китайское консульство в Чите, во главе с консулом Ген-Ку-Ан.

По делу благовещенской резидентуры была ликвидирована японская организация, агентами которой являлись советские граждане и китайцы, занимавшиеся систематическим сбором шпионских сведений о Красной армии и переотправкой беглецов в Китай. Резидент этой организации Лордкипанидзе был связан с руководителем шпионско-диверсионной группы в Благовещенске Гордеевым. Для получения сведений и вербовки «нужных» лиц Лордкипанидзе устраивал «семейные» вечеринки, на которые приглашал военнослужащих. Полученные сведения через связников переправлялись за границу.

Одновременно Особый отдел ОКДВА вскрыл работу польских шпионов, что лишний раз подчеркивало рассмотренную выше связь между японской и польской разведками. Об этом взаимодействии было известно и в центральном аппарате ОГПУ.

Помимо крупных организаций, Особым отделом ОКДВА было вскрыто и арестовано большое количество агентов разведслужб Японии, главным образом корейцев. Наряду с крупными группами из харбинцев во внутренние округа СССР просачивались отдельные японские шпионы, которые действовали не непосредственно от японцев, а от имени белогвардейских групп «Черное кольцо» и др.

Тогда же были сделаны выводы, что основными контингентами, откуда японская разведка вербовала свою агентуру, являлись советские граждане, которые направлялись в СССР на службу в Красную армию или на транспорт, а также корейцы, направляемые на постоянное жительство в районы расположения ОКДВА. Направляемым в Союз лицам давались задания проникать в технические части, собирать сведения о вооружении РККА и портить материальную часть.

Вербовку агентуры ГЯВМ в г. Харбине проводила главным образом через белогвардейские организации БРП, СОР, «Черное кольцо» и др., при этом рядовой состав агентуры часто не был осведомлен о том, что работа ведется по заданиям японцев.

В качестве пунктов связи и финансирования использовались китайские консульства.

Японская разведка также подготавливала почву для провокационно-диверсионных комбинаций против Внешней Монголии.

Помимо корейцев и советских граждан – харбинцев, составляющих главный контингент японской агентуры, военные миссии в Маньчжурии использовали и китайцев как шпионов-связников.

Так, в январе из Маньчжурии выехало в СССР по транзитным визам трое китайцев с заданиями осесть в Чите, на Урале и в Москве. По прибытии в Читу они получили в китайском посольстве новые паспорта, с которыми и направились в Москву и на Урал. В Москве Особым отделом ОГПУ был арестован китаец Ван-Фу-Ду, агент сыскной полиции, пытавшийся проникнуть в партийные органы[282].

Дело Кобылкина – Переладова.

11 июля 1935 года заместитель НКВД СССР Г. Е. Прокофьев за № 56423 сообщил И. В. Сталину, что проведенном в Москве следствием по делу арестованных японских диверсантов установлено, что полковник И. В. Кобылкин и хорунжий Е. Л. Переладов[283] были нелегально переброшены на советскую территорию ГЯВМ в г. Харбине.

Кобылкин в момент переброски его на советскую территорию являлся официальным служащим японо-маньчжурской полиции в качестве надзирателя на станции Чжалайнор КВЖД. Он рассказал, что вышел на советскую территорию по поручению секретаря ГЯВМ в г. Харбине Суда, для связи с существующей на территории Забайкалья контрреволюционной организацией, которую японцы считали необходимым подключить к осуществлению террористических и диверсионных актов. С этой целью Кобылкин был снабжен оружием (2 больших маузера, 70 патронов к ним и 1 браунинг с 24 патронами) и 2-мя зажигательными снарядами «Термит», которые были изъяты при аресте.

Для проведения пропаганды контрреволюционных идей на территории Восточной Сибири при Кобылкине также обнаружили 4769 различных листовок, изданных террористической организацией БРП.

Переладов, прибывший нелегально на советскую территорию ранее Кобылкина, показал, что был завербован последним и по его заданию вышел нелегально на советскую территорию для участия в террористических и диверсионных актах, которые должна была осуществлять существовавшая в Забайкалье антисоветская организация. При аресте у Переладова были обнаружены 2 браунинга с патронами и 8 зажигательных снарядов «Термит».

Он также рассказал, что перед своим отъездом в СССР, будучи членом т. н. Красновского филиала БРП (шанхайский отдел), посетил в Харбине представителя данного филиала Н. И. Курочкина, который поручил ему приступить к созданию небольших, но хорошо законспирированных и не связанных между собой ячеек БРП на советской территории.

Антисоветская организация, для связи с которой от японской разведки прибыли Кобылкин и Переладов, представляла из себя небольшую группу лиц, подставленную органами госбезопасности для противодействия японской разведке в Забайкалье. В связи с тем, что арест Переладова и Кобылкина был произведен секретно, японская разведка, полагая, что они находятся на свободе, перебросила в распоряжение Кобылкина в ночь на 28 мая 1935 г. в районе Даурского погранотряда (ВСК) группу вооруженных террористов (В. Кустова и братьев М. В. и В. В. Олейниковых).

Столкнувшись с резервным нарядом погранохраны в районе пос. Абагайтуй, террористы открыли стрельбу. В результате перестрелки ответным огнем пограничников Кустов и Михаил Олейников были убиты. Виктор Олейников скрылся во время перестрелки, однако утром был задержан по дороге в г. Читу. У убитых были обнаружены письма от японского агента Д. И. Тимофеева и членов БРП в Харбине Н. И. Курочкина и М. К. Петунова, адресованные Кобылкину и Переладову.

Задержанный В. В. Олейников сознался, что сотрудничал с японской разведкой в течение года и по ее заданиям неоднократно нелегально переходил границу. Последний переход был связан с заданием ГЯВМ в г. Харбине, поручившей передать письма Кобылкину и оказать ему содействие при осуществлении террористических актов. Шедшие с ним Кустов и брат М. В. Олейников были вооружены браунингами с коробкой запасных патронов к каждому. После задержания Олейникова направили в Москву.

Учитывая, что Кобылкин и Переладов являлись активными агентами японской разведки и состояли при этом одновременно членами монархических белогвардейских организаций РОВС и БРП, а также и то, что Кобылкин до своего перехода на территорию СССР был официальным служащим маньчжурской полиции, органы госбезопасности посчитали целесообразным передать это дело в Военную коллегию Верховного суда СССР для слушания в открытом порядке. Предлагалось провести процесс под углом разоблачения деятельности японских разведывательных органов на территории Маньчжоу-Ди-Го, питающих и широко использующих участников различных белогвардейских организаций для осуществления на территории СССР террористических и диверсионных актов. Народный комиссариат по иностранным делам с открытой постановкой этого процесса был согласен, считая необходимым его проведение в г. Иркутске[284].

Арестованный И. В. Кобылкин на допросе 23 июня 1935 г. показал, что он был задержан 9 марта 1935 г. в 16 час. 35 мин. на ст. Иркутск с паспортом на имя Саловарова Михаила Константиновича. Паспорт ему был вручен 6 марта 1935 г. в пос. Абагайтуй, Борзинского района ВСК фельдшером этого поселка по имени Василий Гаврилович, назвавшийся Ивановым. С Ивановым Кобылкин был знаком с декабря 1934 г. Иванов неоднократно нелегально переходил на маньчжурскую сторону, называя себя представителем существующей на территории Забайкалья контрреволюционной организации, намеревавшейся установить связь с белоэмигрантскими организациями.

По словам Кобылкина, границу он перешел нелегально в ночь с 5 на 6 марта 1935 г. в районе пос. Абагайтуй вблизи Абагайтуйской сопки, недалеко от советского наблюдательного пункта. Его проводником был советский гражданин В. В. Олейников. На самой границе он был встречен указанным выше В. Г. Ивановым, который благополучно доставил его в поселок.

Переход на советскую территорию был необходим для установления связи с существующей на территории Забайкалья контрреволюционной организацией, которой планировалась передача боевого оружия – двух больших маузеров и одного браунинга, с патронами к ним. Оружие было получено Кобылкиным от надзирателя департамента маньчжурской полиции в Харбине Д. И. Тимофеева, являвшегося одновременно секретным сотрудником ГЯВМ. Это оружие посылалось японцами в распоряжение организации для совершения террористических актов на советской территории.

Кроме того, Кобылкин планировал проведение ряда диверсионных актов на советской территории путем поджогов. Для этого он был снабжен десятью зажигательными снарядами, которые были вручены лично нелегальным резидентом ГЯВМ в г. Харбине японцем Ж. Осава. Он работал под прикрытием должности руководителя редакции японской газеты на русском языке, под названием «Харбинское время» (газета была зарегистрирована в японском генеральном консульстве в Харбине). Осава жил в помещении редакции. Кобылкиным были взяты только два снаряда, т. к. он сомневался в качестве их зажигательной способности. Остальные восемь остались в Чжалайноре.

Срок пребывания Кобылкина на советской территории был ограничен 25 мартом 1935 г. лично секретарем ГЯВМ японцем Судой.

Для активизации пропагандистской деятельности контрреволюционной организации на советской территории он получил от Тимофеева перед выходом в СССР пакет с листовками и брошюрами, главным образом изданных БРП.

К работе против СССР японскими разведывательными органами Кобылкин был привлечен японцем Судой. Это произошло на квартире у генерала И. Ф. Шильникова, с которым Кобылкин был хорошо знаком (Шильников возглавлял забайкальское казачество в Харбине и одновременно являлся помощником начальника харбинского филиала РОВС). Их знакомство произошло в сентябре месяце 1933 г.

Фактически же привлечение к политической работе против СССР началось после назначения Кобылкина надзирателем маньчжурской полиции на ст. Чжалайнор (находившейся в 6 км от советской границы) указанным выше Судой, в 20-х числах мая 1934 г.

Кроме Суды, Кобылкин по своей работе против СССР был связан с начальником ЯВМ на ст. Маньчжурия (Маньчжоули), упоминавшимся ранее майором Р. Сакураи; с руководителем редакции газеты «Харбинское время» Осавой; с начальником маньчжурского полицейского отряда Нахата и его преемником Наримацу; с начальником японского жандармского отделения на ст. Чжалайнор-копи Огура.

Перед переходом на территорию СССР сам он состоял на должности полицейского надзирателя поселковой полиции на ст. Чжалайнор, которая входила в систему маньчжурской полиции с департаментом в г. Харбине. Начальником департамента являлся японец Н. Н. Яги.

О наличии контрреволюционной организации на территории Забайкалья И. В. Кобылкин впервые узнал в 1933 г. от генерала Шильникова, к которому в то время явился курьер этой организации В. В. Олейников. Её задачей являлось свержение советской власти при помощи вооруженного восстания. Организация возглавлялась старшим братом Кобылкина – 52-летним Алексеем Васильевичем, проживавшим в г. Иркутске и работавшим бухгалтером на одном из предприятий.

Из членов организации Кобылкину были известны в г. Чите – Б. П. Гудков, служащий Союззолото, и В. Т. Серебряков, по профессии учитель. Курьерами этой организации по нелегальной связи с Харбином являлись: В. В. Олейников, безработный, больше находившийся на территории Маньчжурии, нежели в СССР, и В. Г. Иванов, фельдшер поселка Абагайтуй[285].

26 июня 1935 г. И. В. Кобылкин показал, что его задачами, как японского агента, являлись следующие:

«1. Систематическое осуществление антикоммунистической работы путем агентурного выявления коммунистических элементов как среди советских граждан – служащих на КВЖД, так и китайцев.

Участком моего обслуживания по линии антикоммунистической работы являлись следующие населенные пункты – разъезд на 19-м километре, Чжалайнор-копи, ст. Чжалайнор, разъезд Аргунь, ст. Даган, ст. Харханте и ст. Ван-Гунь.

В силу большого диапазона участка, где я должен был осуществлять антикоммунистическую работу, мне японцем Суда было указано на необходимость создания агентурной сети из числа коммунистических элементов, как русских, так и китайцев, которые могли бы обеспечить внутреннее освещение деятельности коммунистов. В связи с тем что мне Суда не отпустил необходимых средств для ведения подобной агентурной работы, я это указание не выполнил. Одновременно Суда меня предупредил, что все мои доклады о деятельности коммунистов я должен направлять в Харбин в адрес начальника департамента полиции японца Яги (по службе я был подчинен нач. полицейского участка г. Маньчжурии), равно как и направление арестовываемых мною коммунистов также непосредственно в Харбин.

2. Наблюдение за настроениями эмигрантов, проживающих в поселках при указанных выше станциях и выявление среди них лиц, работающих в пользу СССР.

3. Ежедневное наблюдение за пассажирским движением, идущим через ст. Чжалайнор. Особое внимание мне предлагалось уделять пассажирам – советским гражданам, американцам и англичанам, которые делали остановку на ст. Чжалайнор. Такой интерес объясняется тем, что из Чжалайнора можно попасть во Внутреннюю Монголию, которую японцы тщательно оберегают от проникновения туда советского, американского и английского влияний.

Обо всех пассажирах-иностранцах, останавливающихся на ст. Чжалайнор, я должен был ежедневно доносить в Харбин с указанием фамилии, подданства и пункта дальнейшего направления.

4. Вести систематическое агентурное наблюдение за служащими КВЖД, как советскими гражданами, так и китайцами, с целью выявления вредительских действий.

Исходя из этих задач я и строил свою работу для японской военной миссии».

За время нахождения Кобылкина на ст. Чжалайнор японцами было выброшено на территорию СССР пять диверсионных, разведывательных групп с задачей проникнуть на территорию Забайкалья. Из этих групп, группа Якимова была переброшена помощником атамана Г. М. Семенова генерал-лейтенантом А. П. Бакшеевым[286], действовавшим по прямому поручению ГЯВМ в г. Харбине. Группы Свининникова и Лончакова были переброшены на советскую территорию нелегальным резидентом японской разведки погранично-полицейского отряда Чжалайнор-копи, хозяином ломбарда. Группы Декина и Топоркова, непосредственно сформированные в г. Харбине генералом Бакшеевым по поручению ГЯВМ. За исключением разгромленных на советской территории групп Якимова и Декина, все остальные переброшенные группы благополучно вернулись на территорию Маньчжоу-Ди-Го.

Прямого участия в формировании и выброске этих групп на советскую территорию Кобылкин не принимал. Его содействие этим группам выражалось в том, что он не препятствовал их проживанию в пограничной полосе без соответствующих документов, разрешал хранить оружие. Участники этих групп по прибытии в Чжалайнор ставили его в известность о том, что их появление с оружием санкционировано японскими властями.

ГЯВМ в г. Харбине впервые о наличии контрреволюционной организации в Забайкалье была информирована генералом Шильниковым, который поддерживал связь с этой организацией до своей смерти (умер 20 мая 1934 г.). Дальнейшую информацию об этой организации докладывал сам Кобылкин. Главная миссия стремилась способствовать тому, чтобы эта организация не свертывала своей антисоветской работы, одновременно максимально укрепляла связь с японцами. Организация должна была осуществлять террористические и диверсионные акты, для чего ей и были переданы зажигательные снаряды и боевое оружие. Она должна была вести специальную антисоветскую пропаганду путем распространения различной контрреволюционной литературы.

Кобылкиным для связи с этой организацией в СССР был нелегально переброшен хорунжий Переладов, которого он знал с 1925 г., верил ему и считал его надежным человеком. Переладов обучался под руководством Кобылкина в инструкторской школе в Шаньдуне. Он был переброшен в январе 1935 г. совместно с В. В. Олейниковым. Кобылкин дал Переладову поручение по прибытии на советскую территорию в соответствии с указаниями руководителя организации проводить антисоветскую работу, заниматься сбором сведений по дислокации войск, расположенных в Забайкалье[287].

В свою очередь, Е. Л. Переладов 26 июня 1935 г. на допросе рассказал, что он 21 января 1935 г. в 17 час. 30 мин. был задержан на ст. Иннокентьевская с паспортом на имя Ращупкина Григория Степановича. Документ им был получен в ночь со 2 на 3 января 1935 г. после нелегального перехода на советскую территорию по дороге в пос. Абагайтуй от члена контрреволюционной организации фельдшера Иванова Василия Егоровича, работающего на Абагайтуйских рудниках. Границу Переладов перешел в районе сопки Молоконки близ разветвления р. Аргунь на два рукава. Его проводником был В. В. Олейников.

При переходе на советскую территорию Переладов должен был явиться в распоряжение руководителя контрреволюционной организации в Забайкалье, брата полковника Кобылкина – А. В. Кобылкина, для принятия участия в антисоветской деятельности по линии террористических и диверсионных актов.

В его задачу после изучения обстановки входило выяснение, в присылке каких руководителей из-за границы организация нуждалась. Свое пребывание в СССР он должен был использовать для ознакомления с военной литературой, в т. ч. и с уставами, для того, чтобы в последующем суметь информировать японскую разведку о состоянии обучения Красной армии в разрезе выяснения тактики действии отделения и взвода с применением огневых средств. При обратном возвращении за кордон он должен был получить в организации шпионские материалы о военном и экономическом положении Забайкалья.

Для работы в пользу японской разведки Переладов был завербован летом 1934 г. Он выразил согласие на основе полной добровольности, т. к. считал необходимым принимать активное участие в работе против СССР, т. е. «посвятить себя общерусскому делу». Он активно помогал Кобылкину в работе по связи с ходоками контрреволюционной организации, доставлявшей ему шпионские сведения для японской разведки, и в выходе на советскую территорию фактически с согласия японцев и с их поручениями.

С февраля по октябрь 1934 г. Переладов работал в полицейском пограничном маньчжурском отряде, расквартированном в г. Маньчжурия (Маньчжоули) в качестве рядового полицейского при паспортном пункте. Однако был уволен на основании клеветнического рапорта, поданного на него белогвардейцем Некипеловым (надзиратель поселковой полиции), якобы о том, что он пытался получить взятку от одного советского гражданина.

Подробно о задачах организации Переладову было не известно. Из отдельных бесед с полковником Кобылкиным он знал, что эта организация вела работу по подготовке свержения советской власти и выполняла задания японской разведки по сбору шпионских материалов.

Из лиц, причастных к ее деятельности, ему были известны: Виктор Олейников, Иванов (фельдшер Абагайтуевского рудника), Серебряков Василий Терентьевич (учитель на Черемховских копях), Атавин Евлампий Дмитриевич (служащий Заготскота в г. Чите), Гудков Борис Павлович (проживал в г. Чите), Кобылкин Алексей Васильевич (счетовод, проживал в г. Иркутске), Тихонов (проживал на ст. Иннокентьевская).

Переладов в г. Шанхае в 1933 г. вступил в красновский отдел тайной организации БРП. Перед своим уходом в СССР он поставил в известность представителя шанхайского отдела БРП в Харбине активного «братчика» Н. И. Курочкина, проживавшего в Харбине по адресу Гондатьевский пер., д. 13, о намерении уйти нелегально в СССР для активной работы против большевиков, что последний одобрил. При беседе Переладова с Курочкиным также присутствовал член БРП, надзиратель уголовного розыска при департаменте маньчжурской полиции в Харбине Н. А. Ренард.

Курочкин поручил после тщательного изучения обстановки приступить к насаждению на территории СССР небольших ячеек БРП. Кроме того, он вручил револьвер системы Браунинга калибра 7,65 мм и 6 штук патронов к нему для самозащиты при переходе границы.

Кроме Курочкина и Ренарда, о намерении нелегально выехать в СССР Переладов никому более не говорил, за исключением учителя в Чжалайноре эмигранта В. И. Белокопытова, который провожал его до границы. Переладов знал, что его выход на советскую территорию был санкционирован начальником ЯВМ в Маньчжоули японцем майором Р. Сакураи и секретарем ГЯВМ в г. Харбине японцем Судой[288].

1 июля 1935 г. арестованный Переладов рассказал, что в тайную организацию БРП он впервые вступил летом 1930 г. в г. Мукдене, куда вовлек его знакомый по Шандуньской школе, бывший ее начальник, полковник русского Генерального штаба Михайлов Михаил Афанасьевич. Михайлов сообщил, что готовит специальный отряд во главе с забайкальским казаком Гордеевым, для выброски его на советскую территорию в целях совершения диверсионных и террористических актов. В него должны были войти только члены БРП. Переладов дал согласие на вступление, заполнил клятвенное обещание и согласился принять участие в гордеевском отряде. Однако никакого участия в деятельности этой организации он не принимал. Вторично в члены БРП он вступил летом 1933 г. в г. Шанхае, где в то время проживал и работал. Вступление он оформил через руководителя красновского отдела Ларина Георгия Павловича, который знал Переладова как активного члена молодежно-фашистской организации Национальный союз нового поколения[289] (НСНП). При вступлении Ларин дал заполнить новое клятвенное обещание. Политическую программу во всех ее деталях Переладов не знал. Из бесед с рядом «братчиков» он знал, что БРП имеет своей задачей борьбу с советской властью, как в СССР, так и за границей, главным образом по линии террора против представителей советского правительства и организации восстаний на территории СССР.

Переладов рассказал, что в начале 1933 г. после появления сообщения в шанхайской печати о предстоящем приезде в Шанхай полпреда СССР в Китае Б. Д. Богомолова к нему на квартиру явился однокашник по шандуньской школе член БРП и НСНП Г. А. Ушаков[290], проживавший по адресу: г. Шанхай, Ятес-род, д. 184 или 181. Он спросил согласия Переладова принять участие в совершении террористического акта против Богомолова. Переладов согласился. Через несколько дней на квартире Ушакова состоялось совещание, на котором присутствовали Переладов, Х. В. Попов (председатель дальневосточного отдела НСНП) и сам хозяин квартиры. На совещании Попов информировал о том, что теракт против Богомолова осуществляется по указанию руководителя красновского отдела БРП Г. П. Ларина, который обещал снабдить необходимым для этого акта оружием.

План убийства Богомолова был следующим: установив по газетам день прибытия парохода, с которым приедет Богомолов, Переладову и Ушакову предлагалось явиться на пристань. При спуске Богомолова с парохода произвести в него несколько выстрелов из револьвера. Стрелять должны были и Переладов, и Ушаков с тем, что если один пропустит или промахнется, другой исправит ошибку. Однако оружие Ларин не достал, из-за чего теракт не был осуществлен.

Через месяц после приезда Богомолова в Китай Ларин через Попова поручил Переладову и Ушакову бросить бомбу в помещение советского посольства в Шанхае. Для этого Переладов и Ушаков на велосипедах ездили к зданию посольства на предмет изучения возможности осуществления этого теракта. Спустя несколько дней Ушаков был вызван на квартиру к Ларину, где получил приготовленную бомбу, вложенную в китайскую фарфоровую чашку. Ларин дал Ушакову лист бумаги, где черной тушью большими буквами было написано БРП, указав, что эту бумагу нужно бросить за ограду полпредства перед бросанием снаряда.

На следующий день вечером Ушаков на велосипеде один выехал на ул. Синзерод, где помещалось полпредство СССР, и, воспользовавшись удобным моментом, бросил в помещение полпредства бомбу, которая взорвалась. На следующий день в шанхайской газете «Копейка» появилось сообщение об имевшем место взрыве в здании советского полпредства, который администрацией полпредства объяснялся результатом игры с ракетой одного из детей служащих полпредства.

Переладов рассказал, что он состоял членом следующих белогвардейских организаций: Русский общевоинский союз, в который вступил в 1929 г.; Восточный казачий союз – вступил в 1931 г.; Национальный союз нового поколения – вступил в 1932 г.; Общество взаимопомощи воспитанников Шандуньского военного училища – вступил в 1928 г.; Союз мушкетеров – вступил летом 1924 г. и выбыл в конце этого же года автоматически. В последнее время являлся председателем Национального клуба эмигрантской молодежи в г. Маньчжурия, куда вступил в 1934 г.

Кроме участия в подготовке террористического акта против Богомолова и в получении заданий по линии БРП в связи с выходом на территорию СССР от Курочкина, Переладов по линии этой организации больше ничего не сделал[291].

15 июля 1935 г. Политбюро ЦК принимает решение о передаче дела арестованных японских диверсантов И. В. Кобылкина и Е. Л. Переладова для слушания в открытом порядке в г. Иркутске[292]. 22 августа 1935 г. заместитель Прокурора СССР Г. К. Рогинский за № 308-лсс сообщил Л. М. Кагановичу, что, согласно постановлению Политбюро от 15 июля, было закончено расследование дела о группе японских агентов, переброшенных нелегально на территорию СССР. Дело передано для рассмотрения в открытом судебном заседании Военной коллегии Верховного суда Союза СCP.

Сообщалось, что дело в первых числах сентября будет заслушано выездной сессией Военной коллегии в Иркутске, под председательством заместителя председателя Военной коллегии И. Т. Никитченко. Государственным обвинителем по делу выступит военный прокурор Малкис[293].

На следующий день, 23 августа 1935 г., членам и кандидатам в члены Политбюро: Андрееву, Ворошилову, Жданову, Кагановичу, Калинину, Микояну, Молотову, Орджоникидзе, Сталину, Чубарю, Ежову, было послано на ознакомление обвинительное заключение по делу террористическо-диверсионной группы закордонных агентов, переброшенных нелегально на советскую территорию[294].

Согласно обвинительному заключению по делу, Особым отделом УГБ УНКВД по ВСК в январе 1935 г. были получены сведения о нелегальном переходе из г. Харбина на советскую территорию белоэмигранта, члена зарубежных контрреволюционных организаций Братства русской правды, Русского общевоинского союза и члена правления Национального союза нового поколения Е. Л. Переладова. В результате розыска Переладов 21 января был задержан на ст. Иннокентьевская Восточно-Сибирской ж. д.

Из его показаний следовало, что вслед за ним на территорию СССР со специальными заданиями разведки должен был нелегально прибыть полковник Кобылкин. 9 марта 1935 г. после шестидневного нелегального пребывания на советской территории полковник Кобылкин также был арестован на ст. Иркутск с фиктивным паспортом. В своих показаниях Кобылкин сознался, что он и Переладов перешли границу, чтобы наладить работу созданной в Забайкалье контрреволюционной группы, организовать разведывательную деятельность последней и подготовить ряд террористических и диверсионных актов.

При аресте Кобылкина были обнаружены принесенные им из-за границы два пистолета системы Маузера с 70 патронами, 1 пистолет системы Астра с 24 патронами, 2 зажигательных снаряда, несколько пачек контрреволюционной белогвардейской литературы, 8 писем в разные адреса и 60 американских долларов.

В обвинительном заключении констатировалось, что за последние несколько лет ЯВМ в г. Харбине усилила подготовку и переброску на советскую территорию специальной агентуры для шпионско-диверсионной и террористической деятельности. С этой целью она широко использовала кадры многочисленных белогвардейских организаций, существовавших в Харбине, таких как: БРП, РОВС, НСНП, РФП, Сибирский круг и ряд др.

Документальным доказательством подготовки специальных кадров террористов, которые должны были быть брошены на территорию СССР в распоряжение полковника Кобылкина, являлись обнаруженные письма у убитых при нелегальном переходе границы 28 мая Кустова и Олейникова:

Письмо № 1.

«„Национальный Союз русской молодежи“, 22. У-1935 г.

Нам нужна Великая Россия.

Дорогой Иннокентий Васильевич!

Наши идеи находят отклик в общественности, при умелой работе можно создать кадровую финансовую базу.

Есть люди, которые тянутся для действительной борьбы, но я их не рискую посылать без политической подготовки, эту подготовку я создаю. В настоящее время я посылаю Вам одного (Кустова), которого можно считать более или менее подготовленным для идеологической борьбы, для ударной же годен вполне.

К тому времени, как Вы вернетесь, у меня будут готовы комплекты курсов по национально-политической подготовке, и Вы сможете готовить для работы западный молодняк.

Михаил»[295].

Письмо № 2.

«24 мая 1935 г.

Здравствуй Митя!

О. до сих пор не возвратился, из-за чего пришлось негласно хлопотать, выкручиваться и кредитоваться.

От С. получил 100 (сто) за что он просил снабдить его всяческой литературой об экономическом и политическом положении Монголии (журналы, новейшие брошюры, газеты и т. п.). Петуна о своем решении просил написать непосредственно тебе, что он и сделал. Некоторые из твоих знакомых по Крестовскому (тот, о ком ты мне говорил и еще другой) на предложение ехать согласны, но связанность их службой и недостаток денег помешали претворить их согласие в жизнь теперь, пришлось отложить до следующего раза.

Ведь время теперь такое, что с каждой неделей все ярче и ярче обозначаются контуры желаний, живущих теперь на земном шаре. Следует к началу осуществления этих желаний принять решение и начать подготовку. Работники найдутся, но и они без подготовки потянут „кто в лес, кто по дрова“ отчего произойдет анархия на окраинах, что закончится захватом последних со всеми последствиями от этого, повторяю, что надо принять решения и приступить к подготовке работников, а по готовности последних интенсивно и гуще распределять их по окраинам, дав им перед тем соответствующие инструкции.

Твой Д. Т.»[296].

Как было сказано выше, при переходе границы М. В. Олейников и В. Кустов были убиты. По донесению Особого отдела УГБ УНКВД по ВСК произошло это при следующих обстоятельствах: «В 3 часа утра местного времени 28. V на участке Даурского погранотряда в трех километрах северо-западнее пос. Абагайтуй был обстрелян неизвестными наш сторожевой наряд. Ответным огнем наряда неизвестные после продолжительной перестрелки были убиты. Убитыми оказались перешедшие со стороны Маньчжурии террористы-агенты некоей разведки: Кустов Владимир и Олейников Михаил. При них обнаружены: пистолеты системы Рояль № 39864 и системы Астра № 60373, патронов к ним 26, стреляных гильз – 8, коробка с ядом в порошке – атропин, пробирка со стрихнином в порошке, 2 690 руб. советских, к/р. белогвардейские листовки, брошюры, газеты».

Подготовка на советской территории террористических и диверсионных актов подтверждалась показаниями обвиняемых и перехваченными документами, направленными в адрес Кобылкина.

Всего для совершения террористических актов Кобылкиным было получено: 2 мексиканские винтовки; 4 пистолета системы Маузера; один револьвер системы Наган и 6 пистолетов системы Браунинга. К оружию прилагались и боеприпасы. Все это оружие, за исключением одного пистолета маузер и 2 мексиканских винтовок, разновременно было переброшено в Забайкалье. Оружие перебрасывалось в Забайкалье в распоряжение людей, с которыми поддерживалась связь для организации террористических актов на территории Советского Союза.

Наличие при задержании листовок БРП Кобылкин объяснил тем, что литература этой организации, издаваемая массовым тиражом, рассылалась всей агентуре на восточной и западной ветке КВЖД для пересылки на территорию СССР, в частности, через руководителя газеты «Харбинское время» японца Ж. Осаву. Об этом же говорило и письмо Тимофеева к Кобылкину, обнаруженное у убитого на границе террориста Кустова:

«Прилагаемую литературу посылаю на Ваше усмотрение. Мне кажется, что кое-что из нее – не подходящее – следует забраковать:

В сводке следует добавить, что целью некоего государства, опасающегося коммунистических тенденций, которые будут поддерживаемы Америкой, является кроме Сахалина еще и Приморье. Приморье и хотя бы часть Камчатки (для полного контроля над Охотским морем).

Подготовив предварительно народ, надо будет воспользоваться этим моментом. При успехе следует объявить всему миру о самоопределении народов Восточно-Сибирского края и немедленного ввода ее войск предложить договор, дающий ей гарантию неприкосновенности ее границ и широкие экономические возможности и даже права.

За подготовку населения, мне кажется, пора приступить. Я думаю, что найдутся такие районы, где можно этим заняться, даже путем пропаганды литературой. Давайте указания о характере и даже редакции нужной литературы».

Разведывательная деятельность сводилась к получению сведений о дислокации частей Красной армии в районе от Читы до 86-го разъезда; наличии в Чите и дальше на Востоке авиационных и танковых частей; где и какие укрепления строятся и уже построены на границе; об обмундировании частей Красной армии; о настроении гражданского населения; состоянии охраны границы.

Следствием по делу устанавливалась долголетняя принадлежность обвиняемых Кобылкина и Переладова к организациям РОВС и БРП, ведущих активную диверсионно-террористическую и разведывательную работу на советской территории.

О своем участии в работе белогвардейских организаций и о характеристике их деятельности обвиняемый Кобылкин показал:

«1) В октябре месяце 1922 г. я был Приморским правительством откомандирован с должности начальника войскового штаба Забайкальского казачьего войска из г. Никольск-Уссурийска в г. Маньчжурию (Китай) в распоряжение ген. Золотухина, назначенного в то время начальником формирования бело-партизанского отряда для вооруженного выступления на сов. территорию. Лично я был назначен его помощником, но в связи с болезнью Золотухина, фактически замещал его и всю подготовительную работу вел самостоятельно. По линии этой работы я был подчинен ген. Шильникову на Западной линии КВЖД. Наше выступление окончилось неудачей, так как Золотухин был убит, а Шильников выбросил самостоятельный отряд в направлении поселка Абагайтуй.

2) В 1923 или 1924 г. (точно не помню), после моего возвращения из Маньчжурии в Харбин, где в то время сосредоточилась основная масса питомцев хабаровского кадетского корпуса, я как старший по выпуску из этого корпуса (1907 г.) был избран председателем вновь организовавшегося Союза хабаровских кадетов и от имени последнего представительствовал в Союзе офицеров, возглавлявшемся ген. Бордзиловским. Как Союз кадетов, так и Союз офицеров носили ярко выраженный монархический характер.

3) В 1924 г., встречаясь в Харбине со своим сослуживцем по корпусу полк. Куклиным Михаилом Васильевичем, мне последним было предложено вступить в организацию легитимистов (кирилловцев), возглавляемую генералом Жадвоиным. Не разделяя взглядов кирилловцев, я от этого предложения отказался.

Позже, в 1928 г., будучи в Мукдене, я получил подобное же предложение от самого ген. Жадвоина, с которым был знаком по Харбину через Куклеева. На это предложение, так же, как и на последующее, поступившее ко мне в конце 1928 г. или в начале 1929 г. уже от полк. Николаева Николая Николаевича из Шанхая по почте, я ответил отказом.

4) С 1925 по 1928 г. я ни в каких белоэмигрантских организациях не состоял, работал в качестве инструктора (командир военно-инструкторской роты) в Шаньдунской военно-инструкторской школе, готовившей кадры командиров для армии Чжан-Дзу-Чана, дравшейся с южными китайскими войсками. Должен заявить, что на протяжении этих лет я механически оставался членом Союза хабаровских кадетов.

5) Осенью 1928 г., после расформирования Шаньдунской армии, находясь в Мукдене, вступил в члены Русского общевоинского союза, в котором состоял до 1935 г., т. е. момента моего ареста здесь на сов. территории. С 1929 по 1930 г. я был членом правления Мукденской организации РОВС. В 1931 г. я переехал в Харбин, где был зачислен в харбинский отдел РОВС рядовым членом.

6) За время с 1931 по 1933 г., состоя членом РОВС, я одновременно состоял членом Забайкальского землячества, возглавляемого ген. Шильниковым Иваном Федоровичем, был инструктором скаутской организации по военной подготовке и в этот же период времени вербовался в члены Высшего монархического союза, возглавляемого в Харбине присяжно-поверенным Ивановым Василием Федоровичем и в члены организации Братства русской правды. И в первом, и во втором случае меня вербовал бывш. белый летчик наблюдатель Ващило Иван Ареньевич, в настоящее время служащий полиции. Согласие на эти вербовки я дал.

7) С 1933 по 1935 г. я проживал на ст. Чжалайнор, где служил в должности надзирателя поселковой полиции, оставаясь членом РОВС. По прибытии в Чжалайнор я должен был, как член РОВС, стать на учет в Офицерский союз на ст. Маньчжурия, возглавляемый войсковым старшиной полк. Новиковым Архипом Сидоровичем, являющимся одновременно представителем атамана Семенова. На учет в эту организацию я принят не был, так как не являюсь сторонником семеновской ориентации.

…

Кратко деятельность и политическое лицо РОВС я могу охарактеризовать так:

1) РОВС – организация монархическая.

2) РОВС – является объединяющим центром всех находящихся за рубежом воинских (белых) кадров, которые концентрируются в это объединение с целью возможного наиболее полного их использования, при возможном вооруженном выступлении против советской власти.

3) РОВС – ставит своей задачей сохранение старых и выращивание новых боевых кадров для антисоветской деятельности. В этих целях ведется переподготовка старого командного состава и подготовка молодняка, путем создания специальных военных школ.

4) РОВС – ведет активную вербовку антисоветской молодежи в свои ряды, особенно из числа учащейся (студенческой) молодежи, подготавливая ее для последующих боевых выступлений против сов. власти.

5) РОВС в целом и его представители на местах ведут разведывательную деятельность на территории СССР.

6) РОВС – ведет активную идейную обработку эмигрантской массы через свой орган в Харбине – газету „Русское слово“.

Дальневосточный отдел РОВС в Харбине во всей своей деятельности непосредственно связан с разведкой, в лице военной миссии. С разрешения последней РОВС объединяет в себе основной костяк боеспособных офицеров, развертывает военные школы, ведет открытую вербовку сторонников в свои ряды, занимается разведкой на сов. территории и издает свою газету. На протяжении многих лет вплоть до мая 1933 г. – момента смерти ген. Шильникова – являлся агентом японской (курсив. – О. М.) военной миссии и по заданиям последней вел активную разведывательную работу на сов. территории, привлекая к этому отдельных членов РОВС, в частности и лично меня».

Обвиняемый Е. Л. Переладов о своей принадлежности к ряду белогвардейских организаций за рубежом показал:

«К моменту моего приезда в Шанхай, там существовало общество офицеров, окончивших Шаньдунскую школу 1-го и 2-го выпусков. Руководил этим обществом шаньдунец Калатилин Алексей Николаевич, имевший чин подпоручика. Общество это преследовало цели взаимопомощи, в нем я все время и находился. Членов этого общества собирали, обсуждали вопросы общества, взносы составляли один процент с жалованья. В середине 1929 г. по предложению генерала Дитерихса все члены Шаньдунского общества организовали ячейку РОВС, куда попал и я. Приблизительно помню из шаньдунцев моих знакомых, вступивших в РОВС:

1/ Быков Александр Артамонович,

2/ Калатилин Алексей Николаевич,

3/ Калатилин Борис Николаевич,

4/ Попов Брисанет Васильевич,

5/ Овсянников Виктор Васильевич,

6/ Союшкин Константин,

7/ Союшкин Петр.

Руководителем РОВС ДВ считается Дитерихс он одновременно руководит шанхайской организацией. В мое пребывание в Шанхае руководство организацией РОВС заключалось в созыве общих собраний, постановки докладов членов РОВС на военные и политические темы»[297].

Согласно обвинительному заключению, И. В. Кобылкин, Е. Л. Переладов и В. В. Олейников были признаны виновными в совершении преступления, предусмотренного ст. ст. 58-4, -6, -8, -9 и 10 и 58-1-а УК РСФСР. Их дело было направлено в Военную коллегию Верховного суда СССР[298].

1 сентября 1935 г. ВК ВС СССР сообщила Секретарю ЦК ВКП(б) Л. М. Кагановичу, что своей выездной сессией в г. Иркутске под председательством И. Т. Никитченко с участием обвинения и защиты было рассмотрено дело о белогвардейцах: Кобылкине, Переладове и Олейникове, проникших по заданиям японских разведывательных органов через Маньчжоу-Ди-Го в СССР с целью шпионажа и совершения диверсионных и террористических актов. На судебном следствии Кобылкин, Переладов и Олейников свою виновность во вмененных им преступлениях полностью признали. 1 сентября приговором выездной сессии ВК ВС СССР они были осуждены к высшей мере наказания – расстрелу.

Сообщая об изложенном, председатель ВК ВС СССР В. В. Ульрих уточнял у членов Политбюро: «следует ли передать разрешение вопроса об окончательном утверждении приговора в судебную комиссию под председательством М. И. Калинина, или в данном случае необходимо ждать каких-либо особых указаний»[299].

Опросом членов Политбюро от 3 сентября 1935 г. приговор выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР в отношении белогвардейцев Кобылкина, Переладова и Олейникова был утвержден[300].

5 сентября Ульрих сообщил Кагановичу, что приговор о расстреле И. В. Кобылкина, Е. Л. Переладова и В. В. Олейникова приведен в исполнение 4-го сентября в 22 ч. по иркутскому времени[301]…

Дело Трофимова и Рогач.

22 августа 1939 г. начальник УНКВД по Хабаровскому краю комиссар госбезопасности 3-го ранга И. Ф. Никишов сообщил в НКВД СССР о том, что в июле в районе 63-го погранотряда при нелегальном переходе границы были задержаны японские агенты: Трофимов Василий Андреевич, 1912 г. р., уроженец Еврейской автономной области, бежал в Маньчжурию в 1933 г.; Рогач Иван Ефимович, 1914 г. р., уроженец Харбина, и Хижин Леонид Алексеевич, 1916 г. р., уроженец Благовещенска, родители которого в 1919 г. эмигрировали в Харбин, где Хижин и воспитывался.

Все сознались, что в апреле этого года были завербованы представителями ЯВМ в Харбине. В составе диверсионно-террористической группы переброшены на территорию СССР с заданиями: совершить теракт против командарма Г. М. Штерна, организовать крушения воинских поездов и т. д. У одного из террористов при задержании изъяли оружие – револьвер системы Нагана с боевыми патронами, 2 винтовки со 120 боевыми патронами. Руководителю группы Трофимову были даны три явки на советской территории.

13 февраля 1940 г. военным трибуналом 2-й Отдельной краснознаменной армии все трое были приговорены к расстрелу. 12 июля 1940 г. Военная коллегия Верховного суда СССР заменила Рогачу и Хижину высшую меру наказания 10 годами лишения свободы[302].

Белоэмигрантские организации

Братство русской правды. Особым отделом Полномочного представительства ОГПУ ДВК констатировалось, что среди ряда белогвардейских контрреволюционных организаций в Маньчжурии Братство русской правды являлось наиболее активной. По некоторым законченным на территории ДВК и ВСК уголовным делам была выявлена деятельность агентов БРП, посылаемых из Маньчжурии в местные кулацко-белогвардейские и бандитско-повстанческие организации.

Братство русской правды осуществляло руководство этими организациями, снабжало литературой, давало задания. БРП в Маньчжурии устанавливало тесную связь с действовавшими в пограничной полосе бандами, в частности Ф. Д. Назарова и М. И. Гордеева. Налеты этих банд на территорию СССР проводились по указаниям руководства БРП. Впоследствии обе эти банды были ликвидированы Полномочным представительством ОГПУ ДВК.

В июне 1931 г. были задержаны переброшенные на территорию Дальневосточного края два «братчика», снабженных револьверами, динамитом и бикфордовым шнуром для совершения диверсионно-террористических актов. Вслед за ними была задержана еще одна диверсионная группа БРП в составе четырех человек с оружием и литературой. В том же месяце в г. Спасске-Дальнем был арестован прибывший из Маньчжурии член БРП, белоэмигрант Торопов. Ему, как и остальным, ставились задачи по организации повстанческих баз и организация террористических актов.

В январе 1932 г. в г. Никольске-Уссурийском был арестован эмиссар БРП бывший белый офицер И. А. Поляков, нелегально прибывший из Маньчжурии. Было установлено, что он в течение 1930–1931 гг. несколько раз совершал нелегальные переходы границы из Маньчжурии на ДВК и обратно. Также в январе на территории Нерчинско-Заводского района Особым отделом ПП ОГПУ ВСК была ликвидирована повстанческая группа БРП, охватившая своей деятельностью ряд приграничных пунктов. Группа ставила задачей подготовку восстания к весне 1932 г.

В марте 1932 г. из Маньчжурии на территорию ВСК была переброшена группа «братчиков» в составе пяти человек. Один из участников группы был арестован.

ОГПУ были предприняты меры к выявлению и пресечению деятельности БРП. Усиливалась агентурная работа по освещению и внедрению агентуры в организации БРП, в т. ч. в Маньчжурии. Преследовалась цель выявлять агентуру, переправы, явки. Осуществлялись меры, направленные к перехвату и ликвидации этой противоправной деятельности и др.

ОГПУ было арестовано 17 активных членов организации БРП. Установлено, что члены этой организации, прибывшие из Харбина, имели задание, помимо г. Москвы, организовать диверсионные ячейки в г. Владивостоке, Чите, Хабаровске, Никольске-Уссурийском и др.

Из материалов следствия следовало, что харбинская организация БРП, широко субсидируемая японскими разведывательными органами, имела в Харбине специальные курсы, на которых готовились кадры террористов и диверсантов против СССР. Основная цель этой организации сводилась к провоцированию войны между Японией и СССР, в ходе которой планировалось отторжение от СССР территории Дальнего Востока и организации там буферного белогвардейского государства.

Харбинский филиал БРП развернул активную работу на территории СССР. Его деятельность в основном сводилась к организации террористических групп, перед которыми была поставлена задача совершения террористического акта в отношении И. В. Сталина. Также планировалось насаждение ячеек БРП на военных заводах и других предприятиях государственной важности. Диверсионных ячеек на основных узловых пунктах ж.-д. транспорта для организации планомерного вредительства с целью выведения из строя подвижного состава ж. д.

Планировалась организация разведки всех видов и, особенно, военной. Кадры разведчиков, террористов и диверсантов вербовались БРП главным образом среди советских граждан в Харбине и в аппарате КВЖД. Непосредственным руководителем организации БРП в Москве являлся бывший белый офицер И. Е. Половецкий, прибывший для этой цели из Харбина 10 сентября 1933 г.[303]

Органами ОГПУ было установлено, что в результате активной работы Братства русской правды в ряде стран были созданы «центры и автономные отделы БРП», которые проводили активную контрреволюционную работу за границей вплоть до попыток организации террористических актов против представителей СССР, а также и контрреволюционную работу на СССР. Центр БРП был организационно и оперативно связан со своими отделами в Европе, на Ближнем и Дальнем Востоке. Однако необходимо отметить, что эти отделы в своей работе пользовались значительной независимостью.

БРП имело свои отделы в 22 странах. Особое значение по развертыванию на СССР активной повстанческой, диверсионной и террористической деятельности имели: Западный боевой центр БРП в Финляндии; Прибалтийский боевой центр БРП в Латвии; Автономный отдел БРП в Польше и Дальневосточный центр БРП, который охватывал Японию, Китай, Маньчжурию и Корею. Маньчжурским отделением БРП руководил генерал В. Д. Косьмин, харбинским – генерал П. Г. Бурлин.

БРП пыталось использовать японскую агрессию на Дальнем Востоке (так же как и конфликт на КВЖД) для получения средств и снаряжения, необходимых для создания диверсионных групп, имеющих своей целью разрушение дальневосточных коммуникаций и организационно-повстанческих действий в этих районах СССР.

Все эти данные о БРП подтверждались конкретными материалами агентурно-следственной работы ряда особых отделов Полномочного представительства ОГПУ, а также и данными Иностранного отдела ОГПУ. Имеющиеся в распоряжении Особого отдела ОГПУ данные свидетельствовали о непрерывно нарастающей активности зарубежных контрреволюционных организаций в Китае (Маньчжурия). В Циркуляре Особого отдела ОГПУ от 11 июля 1931 г. (№ 244/00) отмечалось, что ряд наиболее крупных контрреволюционных организаций вел усиленную работу по организации повстанчества, диверсии и террора при поддержке японцев, снабжающих организации оружием, деньгами и проч.

Эти организации имели свои резидентуры в непосредственной близости к границам ДВК и ВСК. Там шла подготовка кадров для нелегального формирования партизанских отрядов, баз, с целью создания террористических и диверсионных групп для активных действий на КВЖД и в СССР. Велась работа и по организации повстанчества на территории СССР.

Так, представителем генерала Хорвата и БРП полковником Рудых были переброшены три террориста-диверсанта. Наряду с этим Рудых готовил переброску очередной группы диверсантов в составе пяти человек. Перебрасываемым на территорию ДВК агентам ставились задачи по диверсионно-террористической работе[304].

Необходимо отметить, что, кроме БРП, были и другие белогвардейские организации, активно работавшие против СССР. Они организовывались на базе двух казачьих объединений в Маньчжурии и одного Казачьего союза в Шанхае. Первым из маньчжурских объединений руководил генерал-лейтенант Г. М. Семенов. Начальником союза был утвержден генерал-лейтенант А. П. Бакшеев. Одним из активных членов союза был генерал И. Ф. Шильников.

Российский фашистский союз. Активно на ДВК действовала белоэмигрантская антисоветская организация – Российская фашистская партия, созданная в 1926 г. в Маньчжурии. За годы своего существования сменила несколько названий. Она именовалась: Российская фашистская организация; Русская фашистская партия; Всероссийская фашистская партия; Российский фашистский союз.

После прихода фашистов к власти в Германии это течение стало «модным товаром» в Японии и, конечно, в Маньчжурии. Руководителем организации, ее генеральным секретарем, а затем главой с начала 30-х годов по момент закрытия – 1943 г. – был К. В. Родзаевский.

Представитель 2-го управления ГШ Японии Ш. Акикуса всеми способами поддерживал это начинание. Однако Родзаевский не пользовался доверием и авторитетом не только среди белой эмиграции, но и среди японцев. 3 сентября 1935 г. один из работников ЯВМ Сато пригласил на обед генерала Кислицына и полковника Мудрынина. В беседе с ними он заявил: «Родзаевский – молокосос, он возомнил стать большим человеком и придумал себе название „главы партии“. В Париже объявился какой-то император Кирилл, о котором в России никто не знает, а здесь объявился какой-то „глава“ фашистской партии. Один не имеет империи, другой не имеет партии, фашисты держатся исключительно поддержкой майора Акикусы. Если он сегодня откажется поддерживать Родзаевского и „Российскую фашистскую партию“, то завтра фашистская партия не будет существовать».

Причины поддержки фашистского движения майор Ш. Акикуса в январе 1936 г. объяснял следующим образом: «Русский фашизм является в данное время наиболее опасным и серьезным противником для Советского Союза». 24 мая 1936 г. майор Акикуса торжественно вручил Родзаевскому от японских фашистов подарок – самурайский меч. В произнесенной при этом речи он сказал: «В Японии сейчас 16 тысяч фашистов. Я надеюсь, что японские фашисты наведут порядок в Японии и помогут русским фашистам пробить себе дорогу на Родину». Поддерживая Родзаевского как «главу» фашистской партии, Акикуса высказывал свое истинное отношение к Родзаевскому и всем другим белоэмигрантским партиям и течениям. «Японцам нельзя отдаваться душой какой-нибудь эмигрантской партии, – заявил Акикуса, – японцы должны только использовать эти партии для японских целей. Все старые эмигрантские партии потеряли свое значение в борьбе против СССР. Единственное движение, которое может вести борьбу против большевиков, это фашизм. Фашизм нам необходим для подготовки масс в Приморье. Если я поддерживаю Родзаевского или кого-либо другого, это я делаю не потому, что родзаевские мне нужны, мне нужен лишь русский фашизм».

Деятельность русских фашистов полностью контролировалась японскими военными властями. С 1936 г. РФС забрасывал в СССР не только агентов-одиночек, но и вооруженные группы террористов и диверсантов. Так, в 1936 г. под руководством японского офицера Судзуки был организован первый фашистский отряд спасения Родины, во главе которого стал бывший телохранитель Родзаевского М. П. Маслаков. Переброской отряда в СССР занимались японцы. Вскоре отряд из 40 чел. был уничтожен частями НКВД в районе станции Амазар.

В 1937 г. в Харбине была создана особая секретная «школа организаторов», готовившая руководителей подрывной работы на территории СССР. Начальником школы был Родзаевский, его помощником – Л. П. Охотин.

У партии имелись печатные органы – журнал «Нация» и газеты «Наш путь», «Нация».

Агентурно-следственными материалами органов НКВД было установлено, что РФС объединял наиболее активные, боевые, террористически настроенные круги белой эмиграции. В 1938–1939 гг. наблюдалась особая активность в работе РФС.

В своих программных установках РФС выдвигал и пропагандировал следующие основные положения:

«1. РФС стремится создать мощный кулак из наиболее антисоветской части эмиграции. В основу комплектования РФС положен принцип отбора.

2. Всю работу против Советского Союза РФС согласует с фашистскими государствами, готовясь к вооруженному выступлению вместе с этими государствами против Советского Союза.

3. Создание фашистских ячеек на территории Советского Союза. Применение против Советской власти методов террора, диверсии и шпионажа».

Эти положения подтвердил состоявшийся в Харбине 21–25 января 1939 г. IV съезд РФС, который выразил готовность поддержать Японию и любую другую страну в войне против СССР и подтвердил необходимость посылки на территорию СССР террористов, шпионов и диверсантов. Особого внимания заслуживали решения съезда об усилении работы среди молодежи, распространении антисоветских листовок на территории СССР и вербовке в свои ряды советских граждан. РФС был тесно связан с иностранными разведками и Генеральными штабами Японии, Германии и Польши, которыми финансировался для ведения подрывной работы против Советского Союза.

Отмечалось, что среди фашистской белой эмиграции и фашистских разведок ряда стран наблюдалось стремление к организованному объединению белой эмиграции в целях активизации и согласования их действий, направленных против Советского Союза. В этом направлении РФС вел большую работу, стремясь объединить основные белоэмигрантские организации (НТСНП, РОВС и др.). Намечалось проведение съезда представителей этих организаций для создания т. н. Российского национального фронта, который руководил бы подрывной деятельностью белой эмиграции против Советского Союза.

Основной центр РФС находился в Харбине и возглавлялся К. В. Родзаевским. Он имел ряд отделов и филиалы в Румынии (руководитель Михайлов), в Польше (руководитель Шелехов), в Германии (Аверкиев), во Франции (полковник Кистяковский) и в ряде других стран. В феврале 1939 г. была создана организация РФС в Чехословакии, центр которой находился в г. Братиславе, руководителем этой организации был Л. А. Костенко.

На IV съезде был избран верховный совет РФС[305]. Кроме «верховного совета», были избраны «центральная контрольная комиссия» и «центральная ревизионная комиссия».

Первичные организации РФС делились на районы, группы и очаги. Район объединял три или четыре группы и возглавлялся начальником района, у которого имелся штаб. В штаб входили: начальник штаба района, начальник агитационной части, начальник общей части и начальник военной части. Члены штаба во главе с начальником района образовывали «совет района». Группа объединяла от 5 до 7 «очагов», в каждом имелось около 5 членов. Районы были подчинены главе РФС или т. н. резиденту главы.

РФС насаждал свою шпионско-диверсионную, террористическую агентуру на территории Советского Союза. Так, например, в Ленинграде, Мурманске и в районах Ленинградской области была вскрыта и ликвидирована военно-офицерская организация, созданная эмиссарами центров РФС и РОНД (Российское объединение националистов-демократов). Во главе организации стоял штаб, возглавлявшийся Г. Н. Лисаневичем, в прошлом капитаном 2-го ранга, В. П. Костиным, бывшим штабс-капитаном, и Кенингшацем, бывшим казачьим офицером. При обыске у них были изъяты документы, полученные ими через эмиссара РФС Савельева, изданные в Берлине и Харбине. Среди документов были изъяты устав РФС и контрреволюционные листовки[306].

В конце июня 1941 г. начавшаяся война Германии против СССР воодушевила К. В. Родзаевского. Он полагал, что эмигранты ее поддержат. На следующий день он с группой российских фашистов посетил немецкого консула в Харбине, передав ему приветствие в адрес А. Гитлера и заявив, что Российский фашистский союз рассматривает эту войну не как войну с русским народом, а как войну за уничтожение коммунизма. Однако вскоре в Маньчжурию стали приходить вести о том, что немцы на оккупированных территориях не создавали ни «Русского национального правительства», ни «Русской армии, национальных советов и русской национальной партии», как предполагалось ранее.

Получалось так, что война велась на уничтожение русского народа. Среди российских эмигрантов стали усиливаться антинемецкие настроения. Постепенно фашистский союз стал терять своих членов, деятельность его почти прекратилась…

В 1941 г. отдел РФС в Маньчжурии вошел в состав БРЭМ. В Шанхае и Европе РФС продолжал действовать как самостоятельная организация. 1 июля 1943 г. японская администрация без объяснения причин запретила РФС. Организации союза были закрыты в Маньчжурии, в оккупированной части Китая, Японии. С конца 1943 г. деятельность русской фашистской организации, не получая поддержки японских властей, фактически прекратила свою работу.

Национальная организация русских разведчиков (НОРР) сложилась в начале 30-х гг. XX в. как объединение белоэмигрантской молодежи и имела активно работавшие кружки почти на всех станциях КВЖД и в ряде других населенных пунктов Маньчжурии. С самого начала своего существования она проводила активную работу против Советского Союза и до 1935 г. боролась с комсомольским влиянием на КВЖД. Ее члены носили полувоенную форму и проходили военную подготовку, в качестве инструкторов и воспитателей были использованы офицеры из белоэмигрантов. В отряды принималась белогвардейская молодежь в возрасте от 8 до 19 лет. Каждый отряд имел свой номер. Так, например, арестованный Г. С. Голиков в 1934–1935 гг. руководил отрядом № 33 на ст. Маньчжурия, он же с 1935 по 1941 г. руководил учебным отрядом № 21 в Харбине.

Учебные отряды состояли из молодежи – учащихся старших возрастов. Отдельные члены НОРР японской разведкой были использованы для шпионской работы на территории СССР.

С 1934 г. Национальная организация русских разведчиков входила в состав Монархического объединения. В 1943 г. по приказу военных японских властей распоряжением ГБРЭМ организация была распущена, т. к. среди эмигрантской молодежи, в т. ч. и ее членов, началось разложение и проявление симпатий к Советскому Союзу.

Союз мушкетеров, или Санитас, одна из молодежных белогвардейских организаций, сложившаяся еще в 20-х гг. XX в. среди эмигрантской молодежи Харбина. В отличие от НОРР, на периферии разветвлений имела мало, ограничивая свою деятельность в основном г. Харбином, где издавала свой журнал антисоветского контрреволюционного направления «Мушкетер». Японской полицией в Харбине члены Союза мушкетеров использовались как агентура в борьбе с антияпонскими, коммунистическими элементами и агентурой советской разведки. Члены союза воспитывались в монархическом духе, занимались спортом, военными играми, изучением оружия и т. д. Как и НОРР, Союз мушкетеров входил в Монархическое объединение. Многие члены Союза мушкетеров затем вступали в Русский фашистский союз и с прежней активностью продолжали антисоветскую деятельность.

Монархическое объединение брало свое начало с организации монархической группы на ст. Пограничная еще до оккупации Маньчжурии Японией. Организация существовала до японцев на нелегальном положении. Группа вела активную контрразведывательную работу против Советского Союза и борьбу с коммунистическим влиянием на КВЖД путем провокаций, террора и убийств. Распространив свою деятельность на всю восточную линию КВЖД, группа с приходом японцев объединила под своим руководством контрреволюционные монархические молодежные организации – Союз мушкетеров, НОРР и Казачьи станицы.

Таким образом, было создано Монархическое объединение, перенесшее центр своей деятельности в Харбин, где был создан штаб объединения, разбитый на следующие отделы: общий, информационный, молодежный, казачий, агитационно-пропагандистский и прикладных знаний. Кроме этого, организация имело ряд кружков, в которых осуществлялась антисоветская контрреволюционная обработка членов объединения и вынашивались иные монархические идеи.

Монархическим объединением были изданы такие контрреволюционные брошюры, как «Коминтерн и его работа», «Компартия и ее история», «Русское знамя», и ряд др.

Японцы использовали Монархическое объединение как базу для воспитания шпионских кадров против Советского Союза и как организацию, проводившую активную контрразведывательную работу по всей линии КВЖД. Впоследствии на правах автономной организации в объединение вступил Дальневосточный союз военных. Начальником Монархического объединения являлся Б. Н. Шепунов, начальником штаба – И. П. Пацковский[307].

Легитимно-монархическое движение. В 1923–1924 гг. в г. Сен-Бриак (Франция) по инициативе старшего в династии дома Романовых великого князя Кирилла возникло легитимно-монархическое движение, во главе которого стал сам Кирилл. В основу движения было положено идейное воспитание эмиграции в монархическом духе, сохранение кадров бывшей царской армии и флота и использование их в борьбе с СССР. В 1924 г. в Маньчжурию великим князем Кириллом был направлен бывший генерал-майор царской армии Н. Л. Жадвойн с целью создания легитимно-монархического движения. Последним в Харбине, Мукдене, Чанчуне и других городах Маньчжурии эти организации были созданы и в 1929 г. объединены в единый центр монархистов-легитимистов или представительства наследника престола в Маньчжурии во главе с генералом от кавалерии В. А. Кислициным (умер в 18 мая 1944 г.).

Маньчжурское представительство движения издавало в Харбине журнал «Грядущая Россия», позднее именовавшийся «Национальная Россия», проводивший антисоветскую пропаганду. В 1935 г. монархические организации были запрещены японцами, но руководители их продолжали поддерживать организационную связь с центром легитимистов во Франции и организациями в Китае.

В мукденской организации монархистов-легитимистов состояло 15 чел. К приходу частей Красной армии осталось 5 чел.

Татарская националистическая организация «Идель-Урал». Татарская националистическая эмиграция в Маньчжурии была создана на первом объединенном съезде тюрко-татарских общин в 1935 г. На съезд были делегированы представители общин и обществ Маньчжурии, Японии, Кореи и Китая, образовавших центральное правление («Меркес») национальных общин тюрко-татар, мусульман «Идель-Урал», проживающих на Дальнем Востоке. Центральное правление находилось в Мукдене, откуда осуществляло руководство татарскими организациями и издавало свою газету «Милли Байрак». Основной задачей организации являлось объединение всех татар, проживающих на Дальнем Востоке, для борьбы за создание самостоятельного татарского государства. В своей практической работе как центральное правление, так и местные организации проводили антисоветскую агитацию и пропаганду, вели идейное воспитание татар-эмигрантов с целью их организационного объединения и поддерживали связь с японскими военными миссиями, которые направляли их работу и использовали членов организации в разведывательных целях. В 1941 г. в Мукдене состоялся второй съезд организации «Идель-Урал», который высказал свое враждебное отношение к Коминтерну и принял решение бороться с коммунизмом.

Дальневосточный союз военных (ДВСВ) был создан в 1935 г. в Харбине генералом от кавалерии В. А. Кислициным. Будучи ставленником японских властей, он объединил наиболее контрреволюционные белоэмигрантские круги Харбина. ДВСВ ставил своей задачей вовлечение в него белоэмигрантской молодежи и подготовку из нее военных кадров для борьбы с Советским Союзом, воспитание членов союза в монархическом духе. При союзе существовало военное училище, ежегодно выпускавшее кадры офицеров. После смерти Кислицина руководство перешло к бывшему начальнику штаба союза бывшему генерал-майору И. Н. Никитину[308], который имел двух помощников – бывших генерал-майоров С. Ф. Левицкого[309] и С. М. Коняева.

Кроме военного училища, ДВСВ имел ряд кружков и отрядов, в которых осуществлялось антисоветское монархическое воспитание членов. В частности, существовал отряд «потешных», насчитывавший до 150 мальчиков и 50 девочек, кружок объединения военной молодежи и др.

ДВСВ в Харбине был разбит на 8 отделов по территориальному признаку: пристанский, затонский, сунгарийский, новогородний, модяговский, саманко-корюжный, славяно-госпитальный и старо-харбинский. Во главе каждого отдела стоял начальник, назначавшийся Никитиным и Левицким из надежных и преданных руководству бывших офицеров белых армий. Каждый отдел, в свою очередь, разбивался на группы. Каждая группа состояла из 40–45 чел. Начальники групп назначались начальниками отделов по согласованию с руководством союза. ДВСВ насчитывал в своих рядах до 10 тыс. чел.

Общество «Кио-Ва-Кай» (Общество мирного сотрудничества народов Маньчжурской империи) было создано в 1932 г., спустя несколько месяцев после образования Маньчжоу-Го как всенародный государственный орган государственного строительства, основной задачей которого было способствовать развитию государства. «Кио-Ва-Кай» являлась в Маньчжурии единственной государственной и националистической организацией, которая якобы представляла собой перед государством народ, занималась духовным и идеологическим воспитанием его, проводила всю массовую, политическую и культурно-просветительную работу в стране и занималась мобилизацией масс на выполнение государственных и хозяйственно-политических задач.

Как государственная массовая политическая организация «Кио-Ва-Кай» не подчинялась правительству и его органам, но и не противопоставляла себя ему. Она являлась опорой императора и правительства, орудием политического воздействия на массы и была включена в систему государственного управления. В Маньчжоу-Ди-Го было два основных органа управления: правительство, руководившее всей административно-хозяйственной деятельностью, и «Кио-Ва-Кай», проводившая идеологическое воспитание масс, всю политическую работу. Отсюда в Маньчжурии были запрещены политические партии и организации, а «Кио-Ва-Кай» отрицалась как партия, руководствуясь указаниями императора Пу-И о том, что «мы искренне желаем, чтобы в нашей стране не было никаких других партий, разделений и весь народ государства был бы единым». К своему десятилетию (1942 г.) «Кио-Ва-Кай» насчитывала в своих рядах свыше 2 млн чел.

Организационно «Кио-Ва-Кай» строилась следующим образом: во главе организации стоял центральный штаб, ниже были руководящие провинциальные штабы, уездные штабы и во всех крупных городах – городские штабы. Почетным президентом «Кио-Ва-Кай» являлся император Пу-И, а президентом – премьер-министр Джан-Цзин-Куй, начальниками провинциальных штабов являлись губернаторы провинций, а городских штабов – городские головы.

Основной организацией «Кио-Ва-Кай» являлось отделение (ячейка) – главный проводник всей его деятельности и политической работы среди населения. Отделения были организованы по территориальному признаку – районные и профессиональному признаку – профессиональные. В городах и поселках они существовали на территории участка, а в деревне – в районе часона. При каждом предприятии и акционерном обществе, насчитывающем свыше 50 служащих, существовало отделение. Отделение возглавлялось начальником.

Считая себя массово-народной организацией, «Кио-Ва-Кай» привлекала в свои ряды все слои населения – чиновников, военных, фабрикантов, коммерсантов, рабочих и крестьян, без различия профессии и народностей. Вовлечение в «Кио-Ва-Кай» проходило под лозунгом: «Все тридцатимиллионное население страны должно вступить в ряды „Кио-Ва-Кай“».

В члены «Кио-Ва-Кай» принимались все лица, достигшие 20-летнего возраста. Желающий вступить в организацию подавал заявление через начальника отделения «Кио-Ва-Кай» в местный штаб и получал разрешение начальника штаба. В дальнейшем району было предоставлено самостоятельное право приема новых членов.

Ежегодно созывались съезды «Кио-Ва-Кай» – всеманьчжурские, провинциальные и уездные. Государственное устройство Маньчжурии отрицало как диктатуру, так и парламентаризм, и страна являлась государством монархическим. Для создания видимости сотрудничества правительства с народом съездам был придан характер совещательного органа, помогающего правительству в разрешении ряда вопросов и передающего ему нужды и чаяния народа.

При «Кио-Ва-Кай» существовали самостоятельные организации – общественные добровольческие дружины – народно-государственная оборонная организация, готовившая население к обороне страны, молодежные, юношеские, женское общество содействия государственной обороне, союз соседской взаимопомощи – организация взаимной поддержки и сотрудничества народностей, в которую входили все лица, проживающие в данной местности.

Русская эмиграция также входила в «Кио-Ва-Кай», имея свои самостоятельные отделения. В 1935 г. в бинцзянском (харбинском) штабе был сформирован особый отдел, в задачу которого входило проведение работы среди русской эмиграции, а в 1936 г. эмигранты также стали вступать в «Кио-Ва-Кай». Всю работу среди русских эмигрантов «Кио-Ва-Кай» проводила в контакте с ГБРЭМ. Организации «Кио-Ва-Кай» русских эмигрантов существовали только в северной части Маньчжурии (Харбин, Трёхречье, Маньчжоули и т. д.).

Национально-трудовой союз нового поколения (НТСНП). Необходимо отметить еще одну особенность ведения подрывной работы против Советского Союза. Она заключалась в том, что японцы активизировали свою подрывную деятельность против нашей страны не только в Маньчжурии, но и в Европе. Так, НТСНП после установления связи с японской разведкой активизировал свою террористическую деятельность.

В 1936 г. на одном из заседаний исполнительного бюро НТСНП было решено подготовить и осуществить убийство в первую очередь Сталина, во вторую – Молотова или Кагановича. С этой целью в 1937 г. в СССР были переброшены два террориста – Околович Георгий Сергеевич и Колков Александр Георгиевич. Они должны были попасть в Москву к майскому параду 1937 г. Им необходимо было с демонстрантами пройти на Красную площадь и бросить бомбу в правительственную трибуну. В начале 1938 г. Околович и Колков возвратились в Варшаву, т. к. не смогли попасть на Красную площадь в период проведения майского парада.

Отсутствие результатов работы со стороны членов НТСНП, переброшенных в Советский Союз, вызвало недовольство у японцев, и они начали оказывать давление. Японский военный атташе в Берлине генерал Т. Кавабэ предложил поторопиться с подбором новых людей для переброски в СССР. Было решено усилить переброску террористов в СССР.

В 1938 г. исполнительным бюро НТСНП был получен от А. Э. Вюрглера[310] новый, более подробный план Москвы, который ему удалось добыть от польской разведки, с которой также активно взаимодействовали японцы. Кроме того, в 1939 г. исполнительному бюро удалось получить эскизный план Кремля, на котором указывались помещения, занимаемые Сталиным, Молотовым, Берией, Ворошиловым и Ждановым.

В августе 1939 г. с территории Польши в СССР было направлено три группы террористов. В конце этого же года в связи с оккупацией Польши германскими войсками курсы по подготовке террористов в Варшаве были ликвидированы, а Околович переехал в Румынию. Приехав в Белград, Околович сообщил, что японцы настаивают на заброске агентуры НТСНП в Советский Союз с территории Румынии. Спустя некоторое время В. М. Байдалаков[311] подобрал группу членов НТСНП и направил их в Бухарест, где Околович с помощью приехавших туда японцев Усуи и Монаки организовал их подготовку для заброски в СССР[312].

Русский общевоинский союз. 13 декабря 1937 г. Н. И. Ежов сообщил И. В. Сталину телеграмму начальника УНКВД СССР по Новосибирской области Г. Ф. Горбача от 9 декабря о раскрытии «заговора РОВС».

Арестованный в Воронеже колчаковский генерал Пепеляев Анатолий Николаевич, 1891 г. р., рассказал о своей контрреволюционной деятельности. Он показал, что после разгрома колчаковцев, проживая в 1920 г. в Харбине, получил 10 тыс. иен от представителя военных кругов Японии полковника Иокагама на организацию среди бежавших в Харбин офицеров Воинского союза.

В 1921 г. установил связь с руководителями харбинской эсеровской организации Сибирский комитет Сазоновым, Головачинским, Грачевым, ставивших своей задачей создание сибирской автономной республики.

В 1922 г. принял предложение Сибирского комитета организовать и возглавить движение против советской власти в Сибири. С этой целью получил у японцев в Харбине оружие и боеприпасы, организовал в Приморье Сибирскую добровольческую дружину. Дружина под Якутском в июне 1923 г. была разбита Красной армией, а Пепеляев взят в плен. Решением трибунала 5-й армии в 1923 г. он был осужден к ВМН, с заменой заключением в тюрьму на 10 лет.

Отбывая наказание в ярославском изоляторе в 1927 г., установил письменную связь с активным участником РОВС генерал-майором Е. К. Вишневским, проживавшим в Харбине, который ранее был командиром корпуса пепеляевской армии. Вишневский информировал о достигнутой в Харбине договоренности между РОВС и японскими военными кругами, сибирскими областниками о создании на территории Сибири ДВК «буферного» государства под лозунгом «через свободную Сибирь к возрождению России».

Свержение советской власти намечалось путем организации восстания в момент военного нападения Японии на СССР. После свержения Советов Японии было обещано предоставление сибирского рынка, концессий леса и угля. В 1935 г. А. Н. Пепеляев принял предложение японских разведывательных кругов и харбинского руководства РОВС – организовать в СССР организацию и возглавить вооруженное свержение советской власти в Сибири в момент войны Японии против СССР.

Будучи допрошенным о причинах, обусловивших предоставление льгот в Ярославском политизоляторе, Пепеляев рассказал, что в январе 1936 г. он был вызван из политизолятора в Москву, где был принят начальником Особого отдела ГУГБ НКВД СССР комиссаром ГБ 2-го ранга М. И. Гаем. Гай в беседе якобы дал понять, что знает о контрреволюционной деятельности Пепеляева, и обещал ему поддержку в этой работе.

В июле 1936 г. Пепеляев вторично был вызван в Москву, где Гаем было объявлено постановление об его освобождении, сделано предупреждение об осторожности в контрреволюционной работе и оказана материальная помощь. В личном деле-формуляре Пепеляева имелось специальное указание Гая Управлению НКВД Воронежской области об оказании ему особого содействия.

Пепеляев установил организационную связь с известными ему белогвардейскими офицерами и поручил им проведение вербовки повстанческих кадров и создание террористических и диверсионных групп. Из доклада генерал-майора Н. А. Эскина Пепеляев знал о наличии в Западно-Сибирском крае повстанческой организации, насчитывающей несколько тысяч членов.

Органами НКВД организация РОВС была частично ликвидирована. Было арестовано и осуждено руководство краевого повстанческого штаба в составе бывших генералов Эскина, Михайлова, Шереметьева, Ефанова и князей Гагарина, Долгорукова, непосредственно руководивших формированиями повстанческого подполья и диверсионно-террористическими группами.

Всего по делу Западно-Сибирской организации РОВС было арестовано и осуждено 15 203 чел. В ноябре в Новосибирске был вскрыт и ликвидирован запасный повстанческий штаб повстанческой организации, созданный Эскиным, в состав которого входили бывшие полковники армии А. В. Колчака А. А. Нуднер, Н. Л. Попов, Н. М. Тюменев, Г. С. Полынов.

Одновременно в системе Сиблага была вскрыта широко разветвленная повстанческая организация РОВС, охватывающая 17 лагерных пунктов. Восстание намечалось вместе с организацией РОВС Западной Сибири в момент начала войны с Японией. Организация создавалась по признакам войскового подразделения. В первую очередь подбирался командный состав из числа отбывавших наказание офицеров.

Позже было арестовано еще 357 чел., из них бывших генералов 1, бывших полковников 7, бывших подполковников 4, других офицеров 140, полицейских жандармов 20, митрополитов-епископов 6, попов 69, кулаков, карателей 139. Призналось в участии в организации 345.

Резолюция Сталина на этом документе гласила: «Ежову. Всех бывших офицеров и генералов по записке Горбача нужно расстрелять»[313].

Согласно справке УНКВД СССР по Новосибирской области от 13 декабря 1937 г. о составе арестованных, по делу офицерской организации РОВС проходило:

«1. Князей – 2

2. Контр-адмиралов – 1

3. Генералов – 8

4. Полковников – 42

5. Капитанов и штабс-капитанов – 43

6. Поручиков, подпоручиков и прапорщиков – 102

7. Царских чинов – 61

8. Чинов полиции и жандармерии – 69

9. Дворян – 27

10. Фабрикантов и помещиков – 35

11. Попов – 9».

Резолюция Сталина: «Расстрелять всех». А. Н. Поскребышевым подписано: «Исполнено. Послана телеграмма 16. XII.37 г.»[314].

Раскрытие такой «крупной» организации, существовавшей в течение нескольких лет, вызывает большие сомнения. Скорее всего, большая часть лиц была арестована и осуждена безосновательно. Их уничтожение было связано с ликвидацией в стране т. н. «пятой колонны».

Необходимо отметить, что Дальневосточный отдел Русского общевоинского союза возглавляли М. В. Ханжин и М. К. Дитерихс, активными членами его были генералы А. Г. Сычев, И. Ф. Шильников, В. А. Кислицын, В. В. Рычков и др.

В двадцатых годах в Харбине были созданы и другие антисоветские организации, в т. ч. и националистические: «Украинская просвита», грузинская «Саэрто», армянская «Миютюн». Основная их цель заключалась в свержении советского правительства. Причем если не на всей территории Советской России, то хотя бы на ДВК, что приветствовалось японцами.

С оккупацией Маньчжурии японской армией деятельность эмигрантских организаций попала под контроль новых властей. Ими была создана всеманьчжурская ассоциация «Се-Хо-Хой»[315], в задачи которой входило воспитание жителей Маньчжурии в духе верности Японии. Проводилась военная подготовка молодежи. Пропагандировалась разведывательная и контрразведывательная служба в интересах Японии. В это же время проявлялся рост активности этих организаций. Усиливалась переброска на территорию СССР диверсионно-террористических групп и одиночек.

Бюро по делам российских эмигрантов

После оккупации Маньчжурии, осуществив частичную реорганизацию разведывательных органов, японцы стремились добиться более качественного уровня агентурной разведки против СССР. С этой целью по инициативе бывшего начальника харбинской миссии полковника Р. Андо и при непосредственном участии представителя 2-го управления ГШ Ш. Акикусы была осуществлена работа по объединению русской белоэмиграции в т. н. Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи.

Оно было необходимо в связи с тем, что в Маньчжурии находилось довольно значительное количество русских белоэмигрантов, которых японцы стремились использовать при активизации разведывательно-подрывных акций против СССР.

Другой причиной, побудившей разведку Японии пойти на создание БРЭМ, было то обстоятельство, что среди русской эмиграции в Маньчжурии существовало около 200 различных политических организаций, часто враждовавших между собой и этим затруднявших работу спецслужб внутри белоэмигрантов. Кроме того, японцы располагали сведениями, что английские и французские спецслужбы хотели также прибрать их к своим рукам.

Раздробленность этих организаций, их многочисленность порождали многообразие в идейных взглядах, что неизбежно приводило к склокам и разногласиям. В связи с этим штаб КГВ в целях организации всесторонней разведывательной и диверсионной работы против СССР, с одной стороны, и политического сплочения и усиления полицейского контроля над белоэмигрантскими организациями – с другой, поставил вопрос об их объединении. Эта задача была возложена в 1933–1934 гг. на ГЯВМ, и в частности на майора Ш. Акикусу, который был в то время заместителем начальника миссии и начальником русского отдела ГЯВМ в г. Харбине.

В июле 1933 г. произошло объединение семёновцев с фашистами, кирилловцами и РОВС. В тексте соглашения говорилось: «Мы считаем священной обязанностью деятельности стремиться к восстановлению Российской империи под самодержавной властью императорского дома Романовых в лице ныне здравствующего государя императора Кирилла». Это объединение произошло формально, текст соглашения вызвал неудовлетворение японцев, в частности майора Акикусы, который сделал об этом следующее разъяснение: «Япония относится к Кириллу с недоверием, ибо он находится в Европе и далек от дальневосточных дел».

Особенно большие разногласия в среде белой эмиграции вызвал вопрос о «вожде» организации. Фигура атамана Г. М. Семенова прельщала круги японской военщины и особенно клику генерала С. Араки, к которой относился генерал-майор С. Итагаки, бывший в то время заместителем начальника штаба КГВ, а также генерала А. Акикусу (приемный отец Ш. Акикусы) и самого майора Акикусу.

Пользуясь поддержкой генерал-майора Итагаки, майор Акикуса выдвигал на пост вождя атамана Семенова. В 1934 г. он высказал следующее мнение: «Антисоветские восстания, диверсии, разведку и прочее на советской территории должны проводить белоэмигранты, главным образом, забайкальцы, стремящиеся попасть на Родину. С этой целью нужно объединить эмиграцию, назначить ее вождем атамана Семенова, поставив к нему японского советника».

В целях проведения своих разведывательных и контрразведывательных мероприятий ЯВМ приступает в конце 1934 г. к созданию Бюро по делам российских эмигрантов.

15 февраля 1935 г. состоялось специальное совещание в ЯВМ. На нем присутствовали работники ЯВМ капитан Ниомура, капитан Ямадзии, представители жандармерии майор Хаара и Накамура, чиновник особого отдела департамента полиции Кавачи, инспектор харбинской городской полиции Мацуда, главный советник Бинцзянской провинции полковник Маэдо. Майор Акикуса объяснил собравшимся причины создания БРЭМ в Харбине следующим образом: «Бюро по делам российских эмигрантов создается по предложению штаба Квантунской армии, главным образом, для использования белой эмиграции во главе с атаманом Семеновым при захвате Монголии. Одновременно Бюро должно помочь организацией тщательной проверки состава белоэмиграции и особенно служащих КВЖД, которые пожелают перейти на эмигрантское положение».

Создание бюро проходило сложно. Многие белоэмигрантские организации не хотели терять своей самостоятельности, другие высказывали свое недовольство против выдвигаемого японцами «вождя». В связи с этим руководство ЯВМ предприняло ряд решительных мероприятий, чтобы сломить оппозицию.

Так, 14 января 1935 г. газета «Харбинское время» поместила большую статью от имени 39 белоэмигрантских организаций, призывающую «пойти единым фронтом к единой цели». Тон и содержание ее были направлены против организуемого бюро и его создателей, семёновцев и фашистов. Акикуса в этот же день посетил редакцию газеты «Харбинское время» и заявил члену редакции Шилову: «Против кого вы собираетесь идти единым фронтом? Против коммунистов? Что-то не похоже». Шилов ответил: «Статья не противоречит инструкциям, полученным газетой от японского командования». Акикуса остался чрезвычайно недоволен ответом, обругал Шилова и даже хотел его ударить.

В этот период Акикуса установил строгий контроль над прессой белоэмиграции, за личной перепиской белоэмигрантов и даже организовал подслушивание всех телефонных разговоров на русском языке в Харбине.

В феврале 1935 г. на совещании руководителей белой эмиграции Акикуса высказал резкое недовольство по вопросу обострения отношений между семёновцами и фашистами. В результате активной деятельности ЯВМ в марте 1935 г. было официально объявлено о создании БРЭМ, во главе которого были поставлены вначале генерал-лейтенант В. В. Рычков, а затем генерал Л. Ф. Власьевский[316], который в то время был у атамана Семенова начальником канцелярии.

Однако даже после создания бюро разногласия среди белоэмигрантов и нежелание многих организаций подчиняться бюро продолжали иметь место. В связи с этим в мае 1935 г. заместитель председателя РОВС генерал-майор Г. И. Зольднер был вызван к Акикусе. Тот пригрозил Зольднеру, что если РОВС не зарегистрируется в бюро, то распоряжением властей эта организация будет распущена, а руководители будут высланы из Маньчжурии. Только после беседы Акикусы с председателем РОВС генерал-лейтенантом Г. А. Вержбицким РОВС стал формально подчиняться бюро.

Уделяя в то время большое внимание вопросу создания единой в организационном и идеологическом смысле организации белоэмигрантов, Акикуса одновременно организовал засылку на территорию Советского Союза шпионов, диверсантов и террористов, которые перебрасывались им в одиночку и целыми группами. В задания, которые получали агенты, включались военные и экономические вопросы, а также вопрос о политических настроениях населения и армии в районе, где они должны были действовать. Известный белобандит-диверсант Д. А. Сорокин, который был задержан на территории СССР и расстрелян, имел задание осуществить ряд диверсионных актов на Амурской ж. д.

Несколько иными являлись задания ЯВМ и майора Акикусы агентам-двойникам. Акикуса широко и умело использовал их для получения от советских органов госбезопасности интересующей его информации, которой сдабривались дезинформационные материалы, получаемые агентом на территории СССР. Составляемые Акикусой задания поражали обильностью вопросов, а их содержание носило общий характер. Так, например, составленный в 1934 г. органами НКВД и переданный через агента-двойника «Ваньку» майору Акикусе дезинформационный материал представлял определенную ценность для японцев, а последующие задания этому агенту отличались искусной постановкой вопросов и свидетельствовали об осведомленности майора Акикусы о положении на Дальнем Востоке.

С 1932 г. ЯВМ при активном участии Акикусы создают различные школы и курсы, привлекая туда наиболее проверенную часть белоэмигрантов, которые готовили кадры японских шпионов, диверсантов, террористов и антисоветских пропагандистов, которые перебрасывались в Советский Союз.

К серьезным ошибкам майора Акикусы органы госбезопасности относили недооценку им сил и возможностей советской разведки и контрразведки, а также совершенно неоправдавшиеся надежды на антисоветские восстания, которые должны были, по расчетам японской военщины, произойти в 1936–1937 гг. Проводившееся при активном участии Акикусы усиленное печатание контрреволюционной литературы на русском языке и распространение ее на территории Дальнего Востока также не оправдало себя. Этим, видимо, можно объяснить то, что начиная примерно с 1937 г. Акикусу отстраняют от работы в ЯВМ.

Деятельность БРЭМ была подчинена японской разведке не только организационно, но и полностью финансировалась ею вплоть до 1944 г., когда денежные расходы по содержанию этой организации были возложены на правительство Маньчжоу-Ди-Го.

Структурное построение БРЭМ указывало на то, что японские спецслужбы стремились максимально использовать русскую белую эмиграцию в проведении подрывной работы против СССР. Так, например, первый отдел (культурно-просветительный), которым руководил глава Российского фашистского союза К. В. Родзаевский, занимался антисоветской пропагандой и агитацией среди белоэмигрантов. Второй отдел (военно-воспитательный) осуществлял военную подготовку белоэмигрантов на случай войны с СССР. Третий отдел (регистрационный) проводил учет эмигрантов (российских), проживавших в Маньчжурии. Этот отдел можно считать основным, т. к. через него ЯВМ в Маньчжурии организовывали подбор и изучение будущих кадров разведчиков и диверсантов против СССР, а также осуществляли контрразведывательную работу среди эмигрантов.

Японская разведка в период подготовки войны против Советского Союза активно использовала белоэмигрантов не только в качестве агентов, диверсантов и террористов, для подготовки которых были созданы специальные школы и курсы, но и как прямую вооруженную силу, объединив их в крупные воинские формирования.

Впоследствии бывший руководитель Союза казаков на Дальнем Востоке генерал-лейтенант А. П. Бакшеев на допросе в 1945 г. показал: «В целях военной подготовки белоказаков к предстоящей вооруженной борьбе против Советского Союза мною был издан приказ, согласно которому все члены Союза казаков на Дальнем Востоке, способные носить оружие, зачислялись в сводные казачьи полки… ЯВМ всегда поддерживали мероприятия, связанные с военной подготовкой белоэмигрантов и принимали участие в создании белоказацких частей»[317].

Большое значение придавалось воспитанию белоэмигрантской молодежи в антисоветском духе, которое проводилось по линии БРЭМ и в старших классах средней школы.

Японские специальные службы вплоть до 1936 г. стремились тщательно скрывать свое участие в подготовке войны против СССР. Особенно это касалось агентурной работы, которую разведка организовывала под вывесками различных белоэмигрантских организаций, в т. ч. Российского фашистского союза, Союза казаков на Дальнем Востоке, Братства русской правды и тому подобных, прикрываясь особым отделом маньчжурской полиции и широко используя конспиративные резидентуры на территории Маньчжоу-Ди-Го.

Как указывалось выше, фашизация Германии и ее захватнический курс в Европе нашли полное взаимопонимание и поддержку у японских милитаристов, т. к. это полностью отвечало интересам Японии, особенно на Дальнем Востоке. Намечавшееся тогда создание военно-экономической оси Берлин-Рим-Токио непосредственным образом оказало влияние на деятельность японских спецслужб, которые перешли к более решительным подрывным акциям против Советского Союза. Вся закордонная работа, в т. ч. подрывная, антисоветских белоэмигрантских организаций и союзов в Маньчжурии переходила полностью под контроль разведывательных органов.

Согласно одной только докладной записке УКР «Смерш» Забайкальского фронта[318] от 18 сентября 1945 г., на территории Маньчжурии было арестовано 57 руководителей и активных членов антисоветской белогвардейской организации БРЭМ, проводивших подрывную деятельность против Советского Союза.

Арестованный бывший начальник хайларского БРЭМ генерал-лейтенант А. П. Бакшеев показал, что организация была создана по прямому указанию ЯВМ, вдохновителем его являлся атаман Г. М. Семенов. Впервые о создании БРЭМ в Харбине ему стало известно от Семенова, который через своего советника генерал-майора Власьевского, приехавшего из Дайрена в Харбин в 1932 г. специально по вопросу ее организации, передал пожелание Семенова, чтобы тот приступил к организации бюро и занял пост начальника. «На предложение Власьевского я тогда ответил, что в организации БРЭМ я приму самое деятельное участие, но занимать должность его начальника не буду, и предложил Власьевскому поговорить по этому вопросу с генералом Рычковым, а сам изъявил желание работать в Бюро помощником начальника. В результате переговоров Власьевского с генералом Рычковым по вопросу его работы в БРЭМ последний согласился работать начальником Бюро, и мы приступили к организации Бюро русских эмигрантов. За время моей работы при БРЭМ мне неоднократно лично приходилось иметь встречи с атаманом Семеновым, от которого я получал указания и инструкции по вопросу руководства и объединения эмиграции вокруг Бюро русских эмигрантов».

Рычков, а затем генерал-майор Власьевский осуществляли непосредственное руководство Главным бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи, посредством специального аппарата, в который входили следующие отделы:

первый отдел – переселенческий, занимался переселением эмиграции, главным образом казаков. Начальник – Гордеев Михаил Николаевич, 1892 г. р., уроженец Иркутска, русский, в царской армии служил в чине штабс-капитана, в белой армии в чине войскового старшины казачьих войск (подполковник). В 1921 г. бежал в Маньчжурию, до 1932 г. работал в фашистской газете «Наш путь». В 1932 г. после организации БРЭМ начальник 4-го (хозяйственного) отдела, а затем в 1938 г. был переведен на должность начальника 1-го отдела;

второй отдел занимался культурно-просветительной работой среди эмиграции, ведал всеми учебными заведениями. Начальник – Родзаевский Константин Владимирович, на территории Маньчжурии работал сотрудником белоэмигрантской газеты «Харбинское время», впоследствии был организатором и руководителем РФС в Харбине. В 1932 г. занял пост начальника 2-го отдела;

третий отдел занимался учетом и регистрацией всей эмиграции. Начальник – Матковский Михаил Алексеевич, 35 лет, воспитанник Сибирского кадетского корпуса в Омске, белый эмигрант, член РФС, в организации которого принимал активное участие. Фактически отдел занимался контрразведывательной работой среди эмигрантов и по работе подчинялся только ГЯВМ в г. Харбине;

четвертый отдел – хозяйственный, занимался снабжением русской эмиграции всеми видами довольствия. Начальник – Кудрявцев Сергей Александрович, 1892 г. р., уроженец Москвы, русский, в царской армии служил в чине капитана. Начальником отдела работал с 1938 г.;

пятый отдел – благотворительный. Начальник – полковник царской армии Домишхан, лет 50, при приближении Красной армии бежал вместе с начальником ГБРЭМ Власьевским;

шестой отдел – военный, занимался военной подготовкой военнообязанных эмигрантов, призывал на краткосрочные сборы и вел учет лиц, пригодных к воинской службе. Проводил военные занятия в школах, в старших классах подготавливал молодежь для службы в армии Маньчжоу-Ди-Го. Начальник – полковник армии Маньчжоу-Ди-Го Коссов Николай Борисович[319], примерно 1910 г. р., в совершенстве владел монгольским языком. С момента организации при БРЭМ 6-го отдела занял эту должность.

БРЭМ строились по территориальному принципу. Структура их была аналогична структуре ГБРЭМ, которое находилось в г. Харбине и имело свои филиалы по всем городам и районам, где проживали эмигранты.

Наиболее крупными из них являлись:

1. Захинганское бюро эмиграции, в которое входили маньчжурское, якэшинское, восточно-хинганское, найджин-булакское и трехреченское бюро. Начальник – генерал-лейтенант Бакшеев Алексей Проклович, 1873 г. р., уроженец п. Атамановка Читинской области, русский, образование среднее, окончил двухгодичную Иркутскую военную школу, в белой армии служил заместителем войскового атамана Семенова. В 1932 г. принимал активное участие в организации ГБРЭМ, в котором занял должность помощника начальника. Впоследствии назначен начальником бюро.

2. Восточное бюро эмиграции в г. Муданьцзяне, в которое входили: Это, Имяньпо, пограничное, мулинское бюро. Начальник – Носов Михаил Михайлович[320], 1903 г. р., русский, член РФС. Начальником бюро работал с 1934 г.

3. Синьцзинское бюро в г. Чанчуне, в подчинение которого входили каученцзинское, ядминское, сундринское бюро. Начальник – Яскорский Александр Андреевич[321], 1897 г. р., уроженец Одессы, русский, из крестьян, монархист. В 1922 г. эмигрировал в Маньчжурию, с 1937 г. – на должности начальника. Кроме этого, он являлся резидентом ЯВМ и имел на личной связи 6 агентов.

4. Дайренское бюро в г. Дайрене. Начальник – Нечаев Константин Петрович[322], 1885 г. р., русский, в царской армии служил в чине генерал-майора, в белой армии также в чине генерал-майора казачьих войск, бежал в Маньчжурию в 1921 г. С 1934 г. начальник бюро.

5. Цицикарское бюро в г. Цицикаре, в которое входили сахалянское отделение бюро и нерденское представительство. Начальник – Петров Евгений Митрофанович, 1895 г. р., русский, в царской армии служил в чине полковника, с 1934 г. начальник бюро.

6. Тянцзинское бюро (Северный Китай). Начальник – Пастухин Евлампий Николаевич, 1898 г. р., уроженец Благовещенска, в царской армии служил в чине прапорщика, в белой армии в чине есаула (капитан) казачьих войск, в 1923 г. бежал в Маньчжурию, продолжительное время работал корреспондентом белоэмигрантской газеты «Заря». Начальником бюро работал с 1935 г.

7. Мукденское бюро в г. Мукдене. Начальник – Корнилов Петр Семенович[323], 1896 г. р., уроженец Донской области, калмык, в царской армии служил в чине полковника, на должности начальника бюро с 1934 г.

Все начальники БРЭМ назначались ГЯВМ в г. Харбине и работали под руководством советников этой миссии. Арестованный Г. М. Семенов по этому вопросу показал, что в 1932 г. по инициативе штаба КГВ, в частности генерал-майора Ш. Акикусы, в Харбине было создано ГБРЭМ, которое осуществляло руководство всеми эмигрантами через местное бюро русских эмигрантов, созданное во всех городах и районах, где они жили. Каждое бюро русских эмигрантов работало под руководством ЯВМ, в т. ч. и главное бюро. Все начальники БРЭМ назначались ЯВМ.

По словам Бакшеева, БРЭМ официально ведало учетом и регистрацией эмигрантов, воспитательной работой и военной подготовкой эмиграции. Основной целью было объединение и воспитание белой эмиграции, проживающей на территории Маньчжурии, оказание всемерной помощи японским властям в борьбе с Советским Союзом, осуществление подготовки кадров разведчиков, террористов и диверсантов для переброски в СССР. Для этой цели японские власти в Маньчжурии создали сеть военизированных отрядов и специальных школ, в которых из русских эмигрантов подготавливались разведчики, террористы и диверсанты. Обучавшиеся в школах воспитывались в профашистском националистическом духе.

Семенов, будучи допрошенным по вопросу использования русских эмигрантов в борьбе против Советского Союза японскими властями, рассказал, что белая эмиграция являлась главным образом базой для антисоветской деятельности японской военщины. Из них набирались люди в школы и военные отряды, где там их обучали диверсионной и разведывательной работе.

В частности, ГЯВМ в г. Харбине был организован на ст. Сунгари-2, т. н. сунгарийский отряд, где проводилась военная и политическая подготовка русской молодежи, проживающей в Маньчжурии. Руководителем отряда первые годы был полковник японской армии М. Асано, а затем русский эмигрант полковник Я. Я. Смирнов. В 1938 г. той же миссией на ст. Ханьдаохэдцзы была создана т. н. «Полицейская школа». В школе обучалась русская молодежь из эмигрантов. Ей руководил полковник А. В. Попов[324]. За время существования отряда и школы в них было подготовлено до 4500 чел.

В 1932 г. в Харбине при РФС существовала школа диверсантов, которой руководили Родзаевский и 3-й отдел ГЯВМ в г. Харбине. Школа за время своего существования подготовила не менее 500 чел. Кроме того, по инициативе и по прямому указанию японцев были организованы Союз русских фашистов и Русская монархическая партия.

Русская монархическая партия оформилась в 1933–1934 гг. по инициативе японского капитана Х. Оноути, бывшего помощника начальника ГЯВМ в г. Харбине. Руководителем партии и ее идеологом являлся офицер царской армии Шепунов Борис Николаевич. Второй филиал монархической партии, но с ориентировкой на Кирилла был организован в Мукдене полковниками царской армии Генелиным и Н. Л. Жадвойном.

Японцы одновременно с организацией школ и отрядов проводили большую работу по влиянию на молодежь, вышедшую из рядов русских эмигрантов. Это осуществлялось мерами давления, материальной заинтересованности, воспитанием в организации, действующей под лозунгом «Мир – одна крыша». В этих целях Г. М. Семенову по заказу японских властей не раз приходилось писать письма о т. н. «новом порядке».

Арестованный бывший начальник БРЭМ г. Мукдена П. С. Корнилов на следствии об использовании японскими разведорганами в своих интересах БРЭМ показал, что эта организация непосредственно работала на японскую разведку. Он лично подбирал и рекомендовал кандидатов из числа белых эмигрантов для разведывательной работы против СССР, подбирал лиц для прохождения службы в отрядах полковника М. Асано, готовивших террористические и диверсионные кадры.

Арестованный руководитель отдела молодежи при БРЭМ г. Маньчжурия, агент ЯВМ В. В. Вдовкин[325], 1921 г. р., русский, из семьи белоэмигранта, на допросе рассказал, что воспитание молодежи проводилось в антисоветском духе. Наиболее способная молодежь шла на работу в японскую разведку.

Из арестованных участников БРЭМ было разоблачено: резидентов – 3, агентов японской военной миссии – 39.

Резидент японской военной миссии А. А. Яскорский показал, что деятельность БРЭМ была под контролем японской военной миссии. Он лично был связан по долгу службы с представителем ЯВМ при эмигрантском бюро японцем К. Такахатой[326], с которым, кроме официальных связей, сотрудничал негласно. Получал от него ряд заданий политического характера о политически неблагонадежных лицах, советских гражданах, перешедших в эмиграцию. Являясь резидентом ЯВМ, на личной связи имел агентов: Бауса Евгения Дмитриевича (начальник 1-го отдела БРЭМ); Перебоева Михаила (заведующего регистрационным отделом БРЭМ); Стрелкова Василия Петровича (секретаря БРЭМ); Сабурова (заведующего пекарней БРЭМ); Пшеничного (заведующего распределением товаров); Аршеневского[327].

Арестованный советник ЯВМ при БРЭМ К. Такахата подтвердил, что из русских эмигрантов, которые его посещали, были Яскорский, Аршеневский, Баус, Перебоев, Сабуров, Стрелков и Пшеничный. Яскорский являлся агентом разведывательных органов, он передавал сведения, которые интересовали разведку по русским эмигрантам.

27 августа 1945 г. в Харбине был задержан начальник отдела захинганского БРЭМ Б. В. Генерозов-Мациевский[328], 1914 г. р., уроженец Читы, русский, образование среднее, белоэмигрант, до прихода Красной армии работал начальником регистрационного отдела захинганского БРЭМ в г. Хайларе. В 1938 г. поступил на службу в японские разведывательные органы, занимался шпионской деятельностью против Советского Союза и являлся резидентом японской военной миссии. Он показал, что ему известен ряд лиц, являвшихся агентами японской миссии, а именно: Рудаков П. И., Лефеляев Л. А., Толпыгин В. А., Эпов Н. П. и Экеши. Все собранные ими шпионские сведения для японской разведки передавались ему, далее он их передавал в ЯВМ. Генерозовым-Мациевским руководил советник бюро Т. Бито, который являлся представителем ЯВМ.

Арестованный агент японской военной миссии П. И. Рудаков на следствии подтвердил, что в сентябре 1944 г. был вызван на квартиру советника БРЭМ Бито и завербован в качестве агента ЯВМ. После вербовки передан на связь резиденту ЯВМ начальнику регистрационного отдела БРЭМ в г. Хайларе Генерозову-Мациевскому.

Таким образом, все лица из руководящего состава БРЭМ являлись ставленниками японцев и ГБРЭМ, полностью находились на службе у японских разведывательных и контрразведывательных органов[329].

Белогвардейские вооруженные отряды

Наряду с заброской агентуры в Советский Союз японская военная миссия проводила большую работу по подготовке вооруженных отрядов из числа белоэмигрантов на случай войны с СССР. Их создание было начато японцами еще с 1932 г. Начальник ГЯВМ в г. Харбине, генерал М. Комацубара поручил белогвардейскому генералу В. Д. Косьмину приступить к формированию из числа белогвардейцев вооруженных отрядов, которые должны были явиться началом создания в Маньчжурии белой армии. Они формировались на базе вольнонаемных охранных отрядов и волонтерских дружин из русских эмигрантов-белогвардейцев, активно использовались для борьбы с китайскими партизанами и охраны важных военно-стратегических коммуникаций и ж.-д. объектов.

Начиная с 1933 г. японцы приступили к формированию русских полицейских охранных отрядов. Последовательно они были созданы близ ст. Хайлин на Мулинских угольных копях, на ст. Ханьдаохэцзы, близ ст. Яблоня и в других пунктах Восточной Маньчжурии.

В 1937 г. начальником 3-го отдела ГЯВМ в г. Харбине майором авиации Х. Оноути было централизовано руководство всеми ранее созданными белогвардейскими отрядами путем их подчинения отделению главной военной миссии на ст. Ханьдаохэцзы. При данном отделении было открыто полицейское училище, в котором участники отрядов получали военную подготовку и обрабатывались в антисоветском духе.

Со временем русские воинские отряды начали деморализоваться, разлагаться и превращаться в бандитские группы. Попытки японцев навести в них порядок и дисциплину не увенчались успехом. Тогда японскими властями совместно с марионеточным правительством Маньчжоу-Ди-Го был принят закон о всеобщей воинской повинности для русской эмиграции как одной из народностей коренного населения Маньчжурии.

Русские воинские отряды.

В Маньчжурии имелось три русских воинских отряда (РВО): на ст. Сунгари-2, недалеко от г. Харбина – сунгарийский отряд, который называли отряд Асано; на ст. Ханьдаохэцэы – ханьдаохэцэдеский отряд или отряд Асайоко; в г. Хайларе – хайларский отряд, или Казачий полицейский отряд.

К концу 1944 г. эти отряды стали частями армии Маньчжоу-Ди-Го и носили название «1-й русский воинский отряд» на Сунгари-2, «2-й русский воинский отряд» – на Ханьдаохэцзы и «3-й русский воинский отряд» – в Хайларе. В секретных документах японской военной миссии 1-й отряд носил название отряд Асано, 2-й – отряд Асайоко, а 3-й – хайларский казачий полицейский отряд.

Отряды находились под непосредственным руководством начальника ИРУ КГВ (ГЯВМ в г. Харбине), который на основании общего плана составлял и проводил в жизнь план обучения и деятельности всех диверсионных органов Квантунской группировки войск, в т. ч. и РВО.

Все необходимые для обучения и действия диверсионных частей материальные средства – оружие, подрывные средства, обмундирование и т. д. – представлял штаб КГВ. Кроме средств, получаемых русскими воинскими отрядами по бюджету армии Маньчжоу-Ди-Го, большие суммы денег отпускались на их содержание и снабжение по секретному бюджету КГВ по статье расходов на диверсию.

Личный состав РВО набирался в порядке призыва в армию Маньчжоу-Ди-Го, но фактически предварительно производился тщательный отбор лиц, которых можно было призвать в данные формирования. Этот отбор производили ЯВМ через БРЭМ.

В списки кандидатов на призыв в отряд Асано могли быть включены только те лица из белоэмигрантской молодежи, которые удовлетворяли следующим требованиям: возраст от 16 до 25 лет; наличие твердых убеждений и преданности; полная достоверность личности; физическое здоровье и сила; способность выдерживать сильные потрясения.

Отряд Асано (1-й русский воинский отряд). Отряд Асано, названный так по фамилии его первого командира М. Асано, перешедшего затем в 1943 г. в ИРУ КГВ, был создан в 1938 г. Отряд Асано был организован по типу воинского подразделения. Курсанты школы носили японскую военную форму. До сентября 1939 г. отряд назывался «пехотным отрядом», в 1939 г. был переименован в «кавалерийский отряд». Его также называли «скородвижущаяся пехота».

С момента введения в действие рассмотренного выше плана «Кантокуэн», а именно с 1 июля 1941 г. непосредственное руководство этим отрядом взял на себя начальник ИРУ КГВ (ГЯВМ в г. Харбине) генерал-майор Г. Янагида. С 25 августа 1941 г. отряд был полностью подчинен общему руководству начальника ИРУ соответствующим приказом по армии.

В докладе от 26 июня 1941 г. Г. Янагида следующими словами характеризовал отряд и стоящие перед ним задачи: «Отряд Асано представляет собою специальную диверсионную часть вооруженной диверсии. Он создан в 1938 г. на Сунгари 2-я со штатным составом в 350 чел. Я считаю, что его организация, а также вооружение, боевая подготовка и обучение постепенно повышаются. Однако для того, чтобы его действительно превратить в настоящую современную диверсионную часть, состоящую из русских, необходимо провести основательные улучшения, как в области организации, так и в области вооружения, боевой подготовки, обучения и т. д. В частности, необходимо увеличение численности русского командного состава, введения русских методов обучения, усиление и поднятие на должную высоту таких специальных необходимых для диверсантов предметов, как прыжки с парашютом, механизация, артиллерийское дело, работа среди населения, изучение вопросов, относящихся к СССР и т. д. Необходимо также повышать личные качества командного состава и солдат. Мною уже представлены командованию необходимые соображения по этому поводу, и я надеюсь, что они скоро будут проводиться в жизнь».

В учебном плане отряда на 1943 г. в общей установке особо подчеркивалась необходимость «дальнейшего усиления антисоветского духа», «еще большего укрепления спайки» и поднятия до максимальной степени мощи отряда «как диверсионной части».

В ходе занятий с курсантами особое внимание обращалось на строевую и тактическую подготовку, которые проводились по уставам японской армии. Большое внимание уделялось изучению уставов РККА и РККФ. На тактических учениях осуществлялись большие переходы, велась подготовка отдельных групп для действий в тылу Красной армии. На вооружении отряда имелись японские и русские винтовки, ручные и станковые пулеметы, гаубичная артиллерия.

В числе предметов обучения фигурировали следующие: История диверсии; Подрывное дело и прочие виды разрушений; Обман, маскировка и т. п.; Изучение тактики Советской армии; Изучение СССР; Партизанская война и т. д. Помимо этих предметов, была группа предметов, носящих общее название «политическая работа», целью изучения которых было развитие в обучаемых способности вести антисоветскую пропаганду и агитацию населения и т. д. На занятиях изучались конкретные способы и средства пропаганды. Так называемое «духовное воспитание» включало в себя изучение различных примеров, способствующих тому, чтобы обучаемые стали храбрыми борцами против коммунизма и СССР и т. д.

В материальном обеспечении курсанты школы Асано пользовались некоторыми привилегиями по сравнению с военнослужащими японской армии: семьи асановцев получали полный оклад жалованья по прежнему месту службы призванного в отряд. В школе курсанты состояли на полном воинском довольствии по нормам японской армии. За время обучения каждый курсант пользовался одним краткосрочным отпуском.

В марте 1942 г., на основании распоряжения ИРУ ГКВ, при всех БРЭМ и их отделениях были созданы отделы и отделения военной подготовки, на которые, в частности, было возложено ведение дел, относящихся к призыву в отряд Асано, выплата пособий семьям лиц, призванных в отряд, оказание содействия и покровительства лицам, уволенным из отряда, надзор за ними и т. д.

Отделы военной подготовки БРЭМ должны были быть в курсе жизни и поведения лиц, уволенных в запас из отряда Асано, и в случае переселения их в другое место докладывать об этом в местные ЯВМ. Последние, в свою очередь, докладывали об этом в ИРУ КГВ (ГЯВМ).

Кадры, проходившие подготовку в отряде Асано, предназначались главным образом для диверсионных действий в случае начала войны с СССР и находились в распоряжении ИРУ. Однако допускалась возможность использования лиц, прошедших подготовку в отряде Асано, в качестве диверсантов, агентов военной разведки в мирное время местными ЯВМ.

По окончании службы увольнявшиеся лица зачислялись в запас, из которого они могли быть в любой момент, в случае необходимости, призваны. Кроме того, все запасные отряда Асано обязаны были проходить при этом отряде переподготовку. Запасные ежемесячно получали от ЯВМ денежное пособие в размере 10 гоби, которые выплачивались из средств, предназначенных на «закрепление» агентуры.

Увольняемые в запас получали «Памятку отпускнику отряда Асано» на русском и японском языках. Она включала в себя пять заповедей отряда:

1. Мы – соратники в борьбе с Коминтерном.

2. Мы кровно-священные борцы.

3. Мы, как рыцари, за добро отплатим добром.

4. Мы, как воины, храбро исполним свой долг.

5. Мы – стражи в борьбе со шпионажем.

Лица, увольняемые из отряда, должны были быть осторожными в своих словах, поступках и обращать особое внимание на сохранение тайны.

В 1942 г. в отряд Асано входили следующие подразделения: часть Айда, часть Катахиры, часть Сайто и часть Китамуры. В частности, часть Китамуры предназначалась для производства диверсионных актов против СССР перед нападением КГВ на СССР. В качестве района сбора, в котором отряд должен был ожидать распоряжений о переходе в СССР, был указан район Баоцин-Жаохэ.

После перехода отряда Асано в ведение начальника ИРУ КГВ перед ним была поставлена задача увеличения русского командного состава, во исполнение чего с марта 1942 г. при отряде были созданы юнкерские курсы, готовившие офицеров. Эти курсы официально носили название отряд или команды «кандидатов в командный состав».

На юнкерские курсы набирались добровольцы из белоэмигрантской молодежи и из числа лиц, уже находившихся в отряде Асано, в возрасте от 18 до 23 лет. Отбор производился после тщательной проверки по политической благонадежности и состоянию здоровья, а также после испытательных экзаменов в объеме средней школы. Первый набор состоял из 30 чел. Срок обучения на курсах был установлен в два года, но предусматривалась возможность как ускоренных выпусков, так и продления срока обучения.

В течение 1-го периода обучения, длившегося шесть месяцев, юнкеры имели чин рядового 1-го разряда, с началом 2-го периода обучения и в течение последующих трех месяцев – чин ефрейтора, затем следующие три месяца 2-го периода обучения они имели чин младшего унтер-офицера, с переходом на 3-й период обучения производились в старшие унтер-офицеры, а через шесть месяцев получали чин фельдфебеля и шли на шестимесячную стажировку в отряд в качестве «юнкеров-стажеров» или «эстандарт-юнкеров». После такой стажировки и выпускных экзаменов лица, выдержавшие испытания, получали чин подпоручика армии Маньчжоу-Ди-Го, а не выдержавшие экзамен оставались в чине фельдфебелей. Часть лиц, окончивших юнкерские курсы, увольнялась в запас и должна была использоваться на работе в БРЭМ по месту своего постоянного жительства, главным образом для руководства военной подготовкой молодежи и вообще в целях руководства молодежью.

В целях изучения методов диверсии и разработки учебных пособий, учебных планов и т. д. при отряде Асано существовал исследовательский отдел. Им обобщались и издавались исследования, часть которых предназначалась в качестве справочного и руководящего материала для обучения командного состава.

В 1941 г. часть отряда Асано была переведена на ст. Ханьдаохэцзы, и из нее был сформирован отряд Асайоко, впоследствии совершенно вышедший из состава отряда Асано и образовавший 2-й русский воинский отряд.

Отряд Асайоко (2-й русский воинский отряд). Отряд Асайоко был создан из роты, выделенной в августе 1941 г. из отряда Асано. Для того чтобы формально и этот вновь образуемый диверсионный белоэмигрантский отряд считать частью армии Маньчжоу-Ди-Го, в августе 1941 г. из личного состава т. н. лесной полиции, которая в основном тоже состояла из диверсантских кадров ЯВМ, было выделено 100 чел. Они были официально зачислены в армию Маньчжоу-Ди-Го и включены в состав отряда Асано, образовав костяк его новой пехотной роты. 5 сентября 1941 г. эта рота была помещена в здание полицейской школы в Ханьдаохэцзы и под руководством и контролем начальника муданьцзянской ЯВМ стала обучаться диверсионным действиям, причем главное внимание обращалось на действия в лесистой местности, действия по расстройству тыла противника, подрывное дело, разрушения и т. п.

15 сентября 1941 г. рота стала называться отряд Асайоко и, выйдя из состава отряда Асано, перешла в подчинение начальнику муданьцзянской ЯВМ. Название Асайоко было составлено из начальных слогов названия отряда Асано и японского чтения 1-го иероглифа названия пункта нахождения отряда – ст. Ханьдаохэцзы.

В отличие от Асано, личный состав которого находился в непосредственном распоряжении ИРУ КГВ (ГЯВМ в г. Харбине), в отряде Асайоко готовились руководящие диверсантские кадры для местных отделений ИРУ, а именно для муданьцзянской, цзяньдаоской и цзининской ЯВМ. Это отражалось на его структуре, т. к. первое время, когда он состоял из трех взводов, личный состав каждого из них готовил кадры для одной из этих ЯВМ. Так, например, в середине 1943 г. из личного состава отряда Асайоко 50 чел. находились в распоряжении муданьцзянской, 30 чел. – цзяньдаоской и 20 чел. – цзининской ЯВМ.

Отряд Асайоко был диверсионным отрядом. С апреля по май 1943 г. в отряде проводились занятия по следующим предметам: подрывное дело; изучение СССР; политподготовка; духовное воспитание. По плану обучения на 1943–1944 гг. предусматривалось проведение и других занятий, приблизительно тех, что преподавали в отряде Асано.

Обучение делилось на 4 периода: 1-й период с апреля по июнь учебного года, 2-й период – с июля по сентябрь, 3-й период – с октября по декабрь и 4-й период – с января по март следующего календарного года.

Принимая во внимание цели обучения, минимальные подразделения отряда Асайоко – звенья («Куми»), состоявшие из трех чел. каждое, – были трех родов: агентурно-разведывательные, политической работы и подрывников. Три звена всех трех видов составляли одну группу («Хан» или «Гунн»), состоявшую из 10 чел. (начальник группы и 9 членов звеньев). Четыре группы составляли один отряд «ситай». Таких отрядов по учебному плану на 1943 г. в отряде Асайоко было два, по 41 чел. в каждом. Таково было тактическое деление отряда для проведения занятий, организационно же он делился на взводы, соответствующие тактическим отрядам.

В августе 1944 г. отряд Асайоко состоял уже из двух рот общей численностью 200 чел., из них 9 офицеров и юнкеров и 26 унтер-офицеров. Командиром отряда был капитан армии Маньчжоу-Ди-Го А. Н. Гукаев, но при нем был представитель ЯВМ поручик М. Окицу, который руководил всей деятельностью и обучением отряда, а также контролировал командира отряда, составляя отчеты об отряде для начальника ЯВМ.

Набор в отряд в 1944 г. производился из молодежи в возрасте от 16 до 35 лет. Медицинский осмотр был поверхностным, семейное положение не учитывалось. Могли забрать в армию двух сыновей, оставляя без обеспечения отца и мать.

25 января 1944 г. новобранцы прибыли в казармы, на следующий день им выдали обмундирование, а 27 января привели к присяге. Присяга была зачитана одним из новобранцев, после чего каждый из них подходил к командиру и докладывал, что он обещает выполнять воинскую клятву.

Новобранцев разбили на две роты. Командиром 1-й роты был назначен поручик В. С. Плешко, командиром 2-й роты – поручик Логненко. Командиром отряда назначили капитана А. Н. Гукаева, инспектором – капитана М. Камимуру, который одновременно совмещал должность начальника ЯВМ на ст. Ханьдаохэцзы.

Распорядок дня был следующий: подъем (зимой) в 7 ч. утра, до 7.05 – одевание, 15 мин. – гимнастика, затем уборка казарм, умывание, в 8.00 – чай, с 8.00 до 9.00 – чистка оружия, с 9.00 до 12.00 – строевые занятия, с 12.00 до 13.00 – отдых и чистка оружия, с 13.00 до 17.00 – занятия, с 17.00 до 18.00 – хозяйственные работы, в 18.15 – ужин, в 20.45 – вечерняя проверка, в 22.00 – отбой.

В течение первых трех месяцев после призыва с утра и до вечера с новобранцами проводились строевые занятия. Особое внимание уделялось приемам рукопашного боя. Занятия проводились по уставу старой русской армии. Затем начались лекции и занятия, на которых изучали уставы, русскую историю, географию, оружие – сборку и разборку пулемета, винтовки и гранатомета. На занятиях по тактике главное внимание обращалось атаке. Стрельбы за время обучения проводились 5 раз из старых, со сбитыми мушками, винтовок системы Арисака. Стреляли боевыми патронами два раза, ее результаты были очень плохими. По подрывному делу было прочитано 5–6 лекций и проведено 5 практических занятий. На них было показано: применение тола, сращивание шнуров, метание гранат и стрельба из маузера. Остальное время занимали хозяйственные работы.

РВО на ст. Ханьдаохэцзы состоял из 163 чел. В марте 1945 г. в резерв ушло 76 чел., осталось 87 чел., из них 24 чел. отправили в командировку на ст. Сунгари-2 в унтер-офицерскую школу. Число новобранцев, призванных в марте 1945 г., составляло 150–160 чел. Всего насчитывалось до 250 чел.

ЯВМ особое внимание уделяли слежке за личным составом отряда Асайоко, причем для слежки за чинами отряда рекомендовалось использовать уже существующую сеть миссии, а не вербовать для этой цели агентов из числа лиц, состоящих в отряде. Имелась форма досье (формуляров) для учета поднадзорных лиц из состава отряда Асайоко.

Отлучки из отряда разрешались только по воскресеньям и праздничным дням от обеда до ужина под командой унтер-офицера или группой на условии круговой поруки. В плане вооружения:

1-я рота была вооружена винтовками системы Арисака, автоматами японскими – 4, гранатометами – 4, маузерами – 8.

2-я рота вооружена карабинами Арисака, автоматами – 3, гранатометами – 3, маузерами – 5.

В складе оружия имелось 8 запасных винтовок. Прежде на этом складе хранилось принадлежавшее военной миссии оружие – 200 винтовок, свыше 16 ящиков взрывчатых веществ, до 400 гранат, бикфордов шнур и патроны. Однако после кражи карабина из помещения склада все вооружение и боеприпасы были перевезены в здание ЯВМ. По этой же причине было перевезено в продсклады военной миссии 1200 мешков муки.

Каждый солдат РВО на ст. Ханьдаохэцзы получал: шинель, верхнюю одежду – 2 пары, нижнего белья – 2 пары, зимнее шерстяное белье, носки шерстяные, зимние ботинки на резиновой подошве, шубу, шапку, перчатки шерстяные, рукавицы. Особое внимание обращалось на шерстяное белье – если солдат не берег его, то с него удерживали сумму, в три раза превышающую стоимость белья.

Довольствие на каждого человека составляло: хлеб белый – 600 г, сахар – 300 г в неделю, папиросы – первое время 140 шт., в последующее – 60 шт. в неделю по 13 фэн за пачку в 20 шт.

В воинской столовой утром давали чай с хлебом. На обед и ужин суп с фасолью и рисом или с овсяной крупой, кашу из чумизы или гаоляна. По субботам выдавали 1 кружку сакэ (японская водка, стоимость 35 фэн) и 1 пачку пастилы, но не регулярно.

На месяц выдавали 0,5 кг хозяйственного мыла и 0,5 кг туалетного (на отделение). Мыла не хватало. Солдаты стирали белье зубным порошком и кирпичом.

Жалованье вначале платили 7 гоби, затем 21 гоби, из них осуществлялись вычеты на почту 1 гоби, на церковь 1 гоби.

В отряде насчитывалось 26 связистов, из них 2 унтер-офицера. Практические занятия проводил младший унтер-офицер Старицын. В комнате связи располагались 24 стола, на каждом столе – ключ. Имелось 6 радиостанций японских марок.

Хайларский казачий полицейский отряд (3-й русский воинский отряд). Хайларский отряд комплектовался в большей своей части выходцами из казаков Трехречья. Обучение в нем производилось на основании уставов Советской армии, по японским уставам – лишь обучение внутренней службе (только часть строевой и боевой подготовки, которую было невозможно проходить на основании советских уставов из-за отсутствия необходимого вооружения или прочей материальной части). В плане обучения отряда подчеркивалось, что в духовном воспитании необходимо прежде всего развивать «ярый боевой антикоммунистический дух», а также развивать сознание «общности судьбы» белоэмигрантов с судьбой Японии и Маньчжоу-Ди-Го и дух надежды на Японию.

Наборы в воинские формирования проводило ИРУ КГВ. Так, 10 января 1944 г. оно издало указание о проведении набора воинских отрядов из русских белоэмигрантов. Метод набора определялся как «всеобщий набор в принудительном порядке под видом добровольной системы». Эта работа возлагалась на местные отделения ИРУ (ЯВМ). Набор проводился из русских белоэмигрантов, проживавших в Маньчжоу-Ди-Го. В этот же день было подписано указание об увольнении из воинских частей лиц, прослуживших в отрядах 1,5 года и закончивших срок обучения.

Кроме рассмотренных выше трех русских воинских отрядов, ЯВМ имели еще ряд других готовящих кадры действующих диверсионных формирований, маскировавшихся всевозможными названиями, как, например, «курсы лесной полиции в Ханьдаохэцзы», они же «отряд Окицу», «отряд лесной полиции на 22-м километре», «дорожно-строительный отряд», «отряд самоохраны копей Мут в Лишучжэне» и т. д.

Когда назрел вопрос о роспуске всех диверсионных отрядов белоэмигрантов, командование КГВ решило принять меры для закрепления и сохранения своих кадров. С этой целью 1 июля 1944 г. с санкции командующего Квантунской группировкой войск ИРУ (ГЯВМ в г. Харбине) был создан белоэмигрантский союз резервистов, носивший название Общество друзей по армии из белоэмигрантов, живущих в Маньчжурии. Цель союза заключалась в том, чтобы поддерживать и развивать боеспособность лиц, уволенных из белоэмигрантских диверсионных формирований в Маньчжурии, для обеспечения подготовки к войне против СССР и для того, чтобы укреплять сплоченность белоэмигрантов в борьбе против советской разведки.

Согласно справке, составленной по трофейным документам японских разведывательных и контрразведывательных органов в Маньчжурии, общая численность подготовленных диверсантских кадров ЯВМ, по данным на 25 сентября 1941 г., составляла 4653 чел., куда были включены не только лица, прошедшие обучение в РВО, но и все прочие диверсанты, подготовка которых производилась на сборах диверсионных кадров, проводившихся ЯВМ ежегодно по нескольку раз. Точных цифр о численности лиц, прошедших подготовку в отрядах Асано, Асайоко и в хайларском РВО, нет. Предположительно в них прошло обучение около 1500 чел.

Позже арестованные участники этих воинских формирований подробно рассказали о своей службе в них.

Так, 8 сентября 1945 г. органами «Смерш» был арестован по подозрению в шпионаже Бородин Николай Николаевич, 1919 г. р., уроженец пос. Цаган-Олуй Читинской области, из кулаков, на территории Маньчжурии находился с 1931 г. В дальнейшем было установлено, что Бородин, находясь в эмиграции, с 1938 по 1940 г. служил в отряде Асано (на ст. Сунгари-2), готовившем из белоэмигрантской молодежи кадры для японской разведки. Во время службы был завербован японцами и направлен в харбинскую разведывательную школу АПО. По ее окончании в ноябре 1941 г. использовался в течение нескольких месяцев хайларской ЯВМ на должности инструктора при отряде И. А. Пешкова, имевшем то же назначение, что и асановский отряд. Затем работал в регистрационном (агентурном) отделе захинганского БРЭМ, а с ноября 1943 г. инструктором разведывательного отдела хайларской ЯВМ. Подготовил 38 агентов из числа русских эмигрантов, многие из которых перебрасывались на территорию СССР со шпионскими заданиями. Лично имел на связи 6 чел. закордонной агентуры.

На следствии Бородин признал себя виновным в предъявленном ему обвинении по ст. 58-6 и 58–11 УК РСФСР и дал показания на 55 чел. известных ему агентов миссии, из которых 36 чел. были задержаны, а остальные разыскивались. Военным трибуналом фронта осужден на 15 лет ИТЛ.

11 сентября 1945 г. о своей службе в отряде Асано на допросе рассказал арестованный Букмер: «В апреле 1938 г. я обратился в 3-й отдел Бюро русских эмигрантов г. Харбин с просьбой оказать мне помощь в поступлении на работу, в 3-м отделе мне ответили, что работа имеется, но придется обождать несколько дней. Дня через 3–4 зашел снова в 3-й отдел и был зачислен на службу в диверсионно-разведывательный отряд Асано. В отряде Асано я проходил обучение до марта 1941 г., затем был уволен и в течение 1,5 месяцев проживал в г. Муданьцзяне, работая на фирме „Сумидзу“. В июне 1941 г. меня вторично вызвали в отряд, где я проходил обучение разведывательно-диверсионному делу до марта 1943 г. С 1943 г. по апрель 1944 г. я в 3-й раз проходил переподготовку разведчиков-диверсантов в отряде Асано.

…

Фактически я находился в резерве разведчиков-диверсантов на случай войны между Японией и Советским Союзом».

О программе обучения в отряде и задачах, стоявших перед курсантами, Букмер показал:

«Программа обучения в отряде сводилась к следующему:

1. Изучение военного дела, строевая подготовка, материальная часть оружия – полевой пушки, чешского пулемета, винтовки и маузера, практические стрельбы на полигоне.

2. Обучение разведывательно-диверсионному делу – как водить, разрушение ж. д., мостов и других военных объектов в тылу КА.

3. Обучение проведению пропаганды среди населения и военнослужащих КА, направленной против коммунистов и существующего на территории СССР строя. По вопросу ведения а/с пропаганды в отряд неоднократно приезжали русские белоэмигранты из Харбинской ЯВМ, они читали нам лекции.

В лекциях особенно подчеркивалось, что только Япония может нам (т. е. русским эмигрантам) помочь в свержении существующего в России советского строя и установлении „национального русского государства“. Из лекторов я помню только Родзаевского Константина Владимировича»[330].

В декабре 1945 г. арестованный И. И. Гавриленко, 1920 г. р., эмигрант, рассказал, что с сентября 1941 г. по июнь 1944 г. служил в отряде Асано. В июне 1942 г. он с группой в количестве 60 чел., под командованием поручика Н. В. Рычкова[331] выбрасывался на границу СССР, в районе г. Мохэ (местечко Эршинадян), где до сентября 1943 г. готовился для разведывательно-диверсионной деятельности на территории СССР (т. н. 2-й Амурский поход)[332]. Позже, по сентябрь 1944 г., проживал на ст. Яблоня, находясь в резерве, а затем по июль 1945 г. проходил подготовку на разведывательно-диверсионных курсах харбинской ЯВМ на ст. Имяньпо. Будучи доставленным самолетом на японскую агентурную базу в местечко Чилинчи (в 65 км юго-восточнее г. Мохэ), он 25 июня получил от командира 900-го разведывательно-диверсионного отряда ГЯВМ в г. Харбине майора К. Ичикава задание – перейти с группой лиц (в группу входили Н. Куканов и Н. П. Ковалев) советскую границу между погранзаставами Сгибнева и Омутная, достигнуть ж. д. на участке между ст. Халан и Улятка (Амурская ж. д.), а затем в течение трех суток вести наблюдение за движением поездов, фиксируя характер перевозимых грузов.

Согласно полученному заданию, изучив район действия и будучи экипированным в летнюю форму японских солдат, снабженный компасом, топографической картой, двумя маузерами и 15-дневным запасом продуктов, он со своей группой, в сопровождении капитана В. В. Тырсина[333] и подпоручика Анзаи, 1 июля 1945 г. из Чилинчи прибыл на маньчжурскую погранзаставу Юнходян, откуда в ночь со 2 на 3 июля на резиновых лодках, переправились на советский берег р. Амур, а затем, соблюдая маскировку, двинулись по азимуту по лесисто-болотистой местности к заданному району.

Не встретив никого на своем пути, они 6 июля достигли ж. д. между станциями Халан и Улятка, где до 9 июля вели наблюдение и фиксировали движение поездов, укрываясь в кустарнике в непосредственной близости от дороги.

Выполнив задание, И. И. Гавриленко со своей группой по тому же маршруту вернулся в сторону границы. В ночь с 11 на 12 июля они достигли советского берега р. Амур, а примерно в 4 часа утра 12 июля на резиновых лодках незамеченными переправились через Амур и прибыли на маньчжурскую погранзаставу Юнходян, затем на базу в Чилинчи, а 8 августа 1945 г. самолетом были доставлены в г. Харбин[334].

Мероприятие «Альфа»

Согласно данным УНКГБ СССР по Хабаровскому краю от 29 декабря 1944 г., в Маньчжурии проживало около 75 000 российских эмигрантов, в подавляющем большинстве русской национальности, большинство из них были белоэмигранты, прибывшие в Маньчжурию после 1917 г. За четверть века старшее поколение, принимавшее непосредственное участие в вооруженной борьбе против советской власти, состарилось и постепенно вымирало. Значительная часть его, обремененная повседневными житейскими заботами, отошла от политической антисоветской деятельности. Второе поколение эмиграции, выросшее, а зачастую и родившееся в Маньчжурии, в основном было равнодушно к «заветам отцов». У них не было чувства злобы, ненависти или неприязни к советской власти.

Маньчжурия для эмигрантов не стала «второй родиной», они там не ассимилировались, и по языку, и морально-бытовому укладу составляли чужеродный элемент. Экономическое положение было неустойчивым. Если прежде японцы учитывая особую роль эмигрантов в своих антисоветских планах, создавали для них некоторые преимущества, подкармливая их за счет эксплуатации китайского населения, то в условиях, когда все людские и материальные ресурсы были мобилизованы на нужды войны, японцы лишались этой возможности. Если добавить еще полное политическое бесправие эмигрантов и вмешательство японцев в их религиозную жизнь, то можно утверждать, что большая их часть, а особенно молодежь, резко отрицательно относилась к японцам. Этому способствовала как реальная перспектива военного разгрома японцев в Тихоокеанской войне, так и победа Советского Союза над фашистской Германией.

Эмигранты не исключали возможности вторжения войск Красной армии на территорию Маньчжурии и в предвидении этого стремились не компрометировать себя явной связью с японцами. Победоносная война Советского Союза против Германии привела к тому, что значительные слои эмигрантов, и в первую очередь молодежь, почувствовали себя русскими людьми, и в их среде зародилось даже некое подобие патриотического движения, стихийного, организационно неоформленного. Движение, выражавшее всего лишь их сочувствие к русскому народу, подвергшемуся вероломному нападению. «Оборонцы», как стали именовать этих эмигрантов, навлекли на себя репрессии и гонения со стороны японцев и фашистского белоэмигрантского руководства. Против них была проведена ожесточенная кампания как в белоэмигрантской печати, так и на собраниях эмигрантов.

Японцы, несмотря на неблагоприятное положение, усилили подготовку к войне с Советским Союзом. ГЯВМ в г. Харбине стала активно работать над политическим сплочением эмиграции, ликвидацией розни и грызни в ее среде. Это привело к тому, что из всех белоэмигрантских политических организаций сохранил себя и идеологически, и организационно один лишь РФС, пользующийся полной поддержкой ЯВМ, который, в свою очередь, безраздельно связал свою судьбу с японцами.

Дело не ограничивалось одним лишь идеологическим воздействием на эмигрантов. Перед войной все они в обязательном порядке были сведены в специальные воинские формирования. Ориентировочно в них находилось около 15 000 эмигрантов-мужчин. Воспитываемый на фашистских концепциях личный состав этих формирований представлял собой серьезную опасность в случае вооруженного конфликта с Японией. Она вытекала не столько из их численности, а сколько из того факта, что их личный состав, владея в совершенстве русским языком, будучи знаком с бытом населения Советского Союза и по внешнему облику не отличаясь от этого населения, был бы, несомненно, использован не для обычных боевых действий, а главным образом в качестве диверсионно-террористических банд, для всякого рода провокаций, для прямого шпионажа и т. д.

В то время в среде русской эмиграции в Маньчжурии наблюдалась борьба двух тенденций:

– развитие антияпонских настроений, обусловленных политико-экономическим режимом, созданным японцами для эмигрантов, и перспективой военного поражения Японии: наличие брожения, порожденного войной Советского Союза против немецких захватчиков, сопровождавшегося ростом интереса к жизни в СССР, возникновением сочувствия к русскому народу, осознанием безнадежности своего положения, осознанием возможности вновь обрести потерянную Родину;

– стремление японцев окончательно прибрать эмиграцию к своим рукам, поставить ее в полную политическую и экономическую зависимость от себя, идеологически сплотить ее на базе ненависти к коммунизму и советской власти и подготовить ее для широкого и эффективного использования на время войны между Японией и СССР.

В прямых интересах органов госбезопасности было необходимо осуществить задачу политического раскола эмиграции, компрометации РФС и его руководства, подрыва доверия японцев к эмиграции как к антисоветской колонии в Маньчжурии, с тем чтобы они вынуждены были, хотя бы частично, отказаться от своего замысла использовать эмигрантов для выполнения разведывательных и диверсионно-террористических заданий.

Наиболее надежным и быстродействующим средством для осуществления этих задач была выбрана организация специального радиовещания, которое внешне должно было быть инсценировано как работа подпольной радиостанции «эмигрантов-оборонцев». Было ясно, что японцы смогут установить, что радиостанция действует с территории СССР, однако документальных доказательств у них не будет, этим снимался вопрос о могущих возникнуть дипломатических осложнениях.

Не исключалось, что японцы примут меры к тому, чтобы эмигранты узнали, откуда к ним обращаются. Однако ожидалось, что твердой уверенности у них в этом не будет. Даже если допустить, что у них не останется никаких сомнений относительно местонахождения радиостанции, сам факт того, что к ним обращаются из Советского Союза, еще более возбудит их интерес к этим радиопередачам, а политически острое и злободневное содержание передач будет способствовать росту и дальнейшему обострению антияпонских настроений.

Предполагалось программы радиопередач осуществлять два раза в неделю в определенное время и на определенной, обычно принятой маньчжурскими радиостанциями, волне. Фактический материал для радиопередач предполагалось брать из белоэмигрантской прессы, из сообщений маньчжурских радиостанций и из специальных сообщений резидентуры.

Учитывая выступление белогвардейской прессы против попыток эмигрантов слушать иностранные радиостанции, которые были сопряжены с риском сурового наказания, предусмотренного маньчжурским уголовным кодексом, можно было полагать, что подготавливаемые радиопередачи должны были обратить на себя внимание.

Для обслуживания радиостанции предлагалось создать оперативную группу в составе: руководителя группы, редактора – составителя материалов радиопередач и диктора. Технический контроль радиопередач должен был осуществлять отдел «Б» управления. Тексты радиопередач должны были утверждаться начальником управления.

25 января 1945 г. мероприятия санкционировала Москва[335].

12 февраля была подготовлена программа специальной радиопередачи № 1 на 14 февраля 1945 г. Начало программы предварял позывной сигнал: Ария варяжского гостя из оп. «Садко». В программе радиостанции «Отчизна» прозвучали следующие сообщения: Чужая победа и наши лишения; Кому помогает господин Родзаевский; Российские эмигранты лишаются высшего образования; Берегись преступников, не надейся на полицию; Трехречье бурлит; Американские войска готовятся к вторжению в Ниппон; Русские подходят к Берлину и др.

В разведывательной сводке 1 отдела УНКГБ СССР по Читинской области от 5 мая 1945 г. отмечалось, что в г. Маньчжурия работает нелегальная радиостанция. «В неделю имеется несколько вечерних радиопередач, причем эти радиопередачи обращены к эмиграции, раскрывают ей глаза об истинном положении и судьбах эмиграции, эти радиопередачи имеют колоссальный успех и призывают на борьбу с японцами»[336].

Специальные радиопередачи с 14 февраля стали регулярно проводиться два раза в неделю от имени «эмигрантов-оборонцев» в Маньчжурии через их радиостанцию «Отчизна». Слышимость их была хорошая.

Японцы с третьего сеанса пытались создать помехи на волнах радиопередач, однако в результате принятых мер – изменение графика времени радиопередач, расширение диапазона волн – эти действия прекратились.

Интерес эмигрантов к радиопередачам поддерживался не только самим фактом существования «подпольной» радиостанции, но и содержанием ее передач, которые затрагивали следующие основные темы:

– политическое бесправие и экономическое разорение российских эмигрантов в Маньчжурии;

– дискредитация руководителей эмиграции как прямых пособников японцев;

– неблагоприятный для Японии ход войны на Тихом океане, неизбежность военного разгрома Японии;

– разжигание русского патриотизма, интереса к Советской России, подрыв доверия к той информации о СССР, которую эмигранты получали от японцев и руководителей белой эмиграции;

– призыв к белоэмигрантам отказаться от слепой покорности властям, искать пути и средства к улучшению своего положения[337].

По полученным данным, радиовещание сильно взбудоражило эмигрантов и заставило японцев прибегнуть к массовым арестам, чтобы путем репрессий воспрепятствовать распространению влияния передач радиостанции на «эмигрантов-оборонцев».

В связи с работой радиостанции «Отчизна» и учитывая общую военно-политическую обстановку, японцы считали, что возникла необходимость основательно пересмотреть вопрос о русских белоэмигрантах. В частности, предполагалось расформировать русские воинские отряды. По мнению японцев, дальнейшее их существование было связано с большим риском, так как они могли быть использованы Советским Союзом.

Таким образом, работа радиостанции послужила одним из средств расслоения русской эмиграции в Маньчжурии и вызвала недоверие к ним японцев, что должно было привести их к отказу от использования эмигрантов в антисоветских целях.

В мае радиостанция «Отчизна» по соображениям конспирации стала именоваться в документах как радиостанция «Альфа».

По данным харбинской резидентуры и материалам 5-го отдела УНКГБ по Хабаровскому краю, японцы были сильно обеспокоены вещанием «Альфы», бороться с которой было трудно из-за сравнительно большой мощности радиопередатчика. Нервировало японцев и то, что им не удалось установить ее местонахождение; недоумевали японцы и по поводу сравнительно верной осведомленности радиостанции о положении эмигрантов. По-видимому, японцы не исключали возможность действительного существования в Маньчжурии тайной организации «эмигрантов-оборонцев», имеющих связь с радиостанцией, которой сообщался ими материал для вещания. В этой связи стали происходить аресты эмигрантов.

В связи с работой радиостанции японцы окончательно решили отказаться от использования русских воинских отрядов в разведывательно-диверсионных целях на территории Советского Союза.

По отзывам многих лиц, радиостанция вела полезную работу, т. к. заставляла задуматься над своим будущим многих «японских лакеев».

В планах на второе полугодие 1945 г. было принято решение совершенствовать передачи «Альфа» в направлении их большего влияния на умонастроения эмигрантов, изоляции антисоветского белоэмигрантского руководства, ориентации эмигрантов на активные формы борьбы против японцев и прояпонских элементов в Маньчжурии.

В июне регулярная работа радиостанции продолжилась. Переход на скользящий график радиопередач, при котором японцы заранее не знали даты вещания, дал возможность почти полностью избавиться от помех радиостанций противника. По данным закордонного агента, все попытки японцев заглушить радиостанцию положительных результатов не дали, вследствие чего эмигрантам под страхом ареста запретили слушать вещание этой станции.

О большом влиянии радиопередач «Отчизны» на среду белой эмиграции докладывал в Синьцзян и японский генконсул, отмечая, что эти передачи вызвали в среде русских эмигрантов заметное возбуждение. Наблюдались случаи, когда для прослушивания передач люди в спешном порядке покидали театры и другие общественные места, возвращаясь к себе на квартиру.

Начальник хайларской ЯВМ в своих указаниях особым отделениям по вопросу вещания радиостанции «Отчизна» в июне 1945 г. писал, что содержание этого радиовещания прямым или косвенным образом имеет значительное распространение среди советских граждан и белоэмигрантов по линии ж. д. Часть советских граждан, используя ее, склонна агитировать среди русской белой эмиграции. Помимо этого, и сами белоэмигранты поддавались пропаганде[338].

В июле радиостанция провела 10 дублированных радиопередач по скользящему графику.

Из опроса нарушителей государственной границы выяснялось, что радиопередачи известны широким кругам эмиграции и вызвали много толков и рассуждений. Так, задержанный на территории Хабаровского края К. К. Гребенник 31 июля рассказал:

«Один из руководителей Российского фашистского союза и агент харбинской японской военной миссии Охотин Л. Н. рассказывал курсантам отряда на ст. Шитоухэцзы, что в Маньчжурии работает радиостанция русских эмигрантов-оборонцев, которые по радио рассказывали всем эмигрантам „секрет“ отряда на Шитоухэцзы и призывали русских матерей не пускать своих сыновей в этот отряд, а также грозили самому Охотину, что ему за службу в этом отряде придется расплачиваться.

Охотин предлагал курсантам в тех случаях, когда они бывают в Харбине, выяснять отношения эмигрантов к передачам этой станции и разузнать, не известно ли что-нибудь о местонахождении ее.

Эмигранты передачами этой станции очень интересуются, строят различные предположения о месте ее нахождения. Одни говорят, что она находится где-то в районе Харбина, другие – что в СССР, но передачи ведет из разных городов».

Это сообщение давало представление о том, как распространялись среди эмигрантов материалы радиостанции. По-видимому, каждая радиопередача слушалась сравнительно небольшим числом эмигрантов, а затем сообщения распространялось с искажениями.

С началом военных действий советских войск на территории Маньчжурии радиостанция активизировала свою работу. В отличие от обычно принятого порядка проведения радиопередач дважды в неделю, с 9 по 14 августа были проведены четыре радиопередачи, в дальнейшем намечалось радиовещание ежедневно. Однако быстрая капитуляция Японии сделала невозможной дальнейшую работу радиостанции. В своей последней передаче от 14 августа, оформленной как открытое письмо Общества русских патриотов в Маньчжурии к японским властям в Харбине и всей Маньчжурии, еще раз была подчеркнута мысль о крепкой связи русских эмигрантов со своей Родиной, о безнадежности попыток японцев использовать эмигрантов в борьбе против Советского Союза.

Радиостанция «Альфа» работала полгода, с 14 февраля по 14 августа. За этот период было проведено 57 радиопередач, имевших своей основной целью предотвратить возможность использования японцами эмигрантов в борьбе против Советского Союза. Японцам не удалось ни заглушить эти передачи, ни тем более уменьшить их влияние. Попытки дискредитировать радиовещание ни к чему не привели. Аналогичные результаты не дали и прямые репрессии, применявшиеся японцами по отношению к слушателям радиопередач. Радиостанцию слушали почти все жители Маньчжурии, владеющие русским языком. Помимо Харбина, радиостанция была слышна в Маньчжурии, Цзямусы, Муданьцзяне и др. пунктах.

Неспособность японцев определить местонахождение радиостанции «Отчизна» подтвердил начальник ГЯВМ в г. Харбине генерал-майор Ш. Акикуса. По его словам, до войны с Советским Союзом к нему из отделения перехвата радиовещания и др. источников поступили данные о том, что на территории Маньчжурии работает вражеская радиостанция. Он потребовал от жандармских органов в Харбине, чтобы они установили ее местонахождение и ликвидировали ее. Через несколько дней ему доложили, что радиостанция находится вне Харбина, на линии, проходящей от Харбина на север между Биробиджаном и Хабаровском или соответственно на юг. Для установления ее местонахождения необходим второй пеленгатор, расположенный под прямым углом к Харбинскому, но его не было. Было предложено установить местонахождение радиостанции с помощью обычного самолета, однако последнего также получить не удалось.

При оценке мероприятия «Альфа» несомненный интерес представляли сведения, исходящие из тех кругов, против которых это мероприятие было направлено. Так, бывший начальник 3-го отдела ГБРЭМ по делам российских эмигрантов Матковский, опрошенный по этому вопросу, очень подробно осветил этот процесс:

«Как только стало известно о работе „Отчизны“, японцы стали стремиться ее записывать. По отделам военной миссии было дано приказание ее записывать. Обычно радиоподслушиванием иностранных радиостанций, преимущественно советских, занимался секретный отдел военной миссии, действовавший как отдел МТТК (Маньчжурская телеграфно-телефонная компания). Этот отдел и стал регулярно ловить передачи радиостанции „Отчизны“.

Кроме того, 3-й отдел военной миссии сам тоже непосредственно стремился записывать передачи радиостанции „Отчизна“. 3-й отдел японской военной миссии требовал от Бюро эмигрантов, чтобы и оно производило запись.

В 1-м отделе бюро его начальник Родзаевский вел сам регулярно запись и приказал всем служащим 1-го отдела также ловить радиостанцию „Отчизна“. В 3-м отделе Бюро на запись радиостанции „Отчизна“ был посажен один из сотрудников 3-го отдела Бюро Олесов Б. Г. Я имел возможность кроме записей Олесова, бывших весьма нечастыми, прочитывать еще записи, которые делались в МТТК (значительно более частые). Мне их для временного просмотра, тайком доставали служащие МТТК – Иконников А. Ф. и Сольвьев Л. А., которые являлись вечерними служащими 3-го отдела Бюро эмигрантов.

С этих копий, в архиве 3-го отдела, снимались копии и присоединялись к тем материалам, которые получались в результате записи Б. Г. Олесова.

В архиве 3-го отдела Главного бюро эмигрантов имеется особая папка, где хранятся записи радиостанции „Отчизна“, те, которые были сделаны Б. Г. Олесовым, и те, которые удалось получить из МТТК. Возможно, что записи „Отчизны“ имеются еще и на квартире генерала Власьевского, т. к. он получал копии этих записей довольно регулярно.

Радиостанция „Отчизна“ была слышна вполне хорошо в Харбине. Когда ее стали забивать японцы, то слышимость стала значительно хуже, иногда слышались только отдельные слова. Была ли „Отчизна“ слышна еще и в других пунктах Маньчжурии, утверждать не могу. Помню, что начальник синьцзинского бюро Яскорский на этот вопрос твердо ответил, что не слышна.

Начальник восточного районного бюро Носов говорил, что ни он сам, ни кто-либо из других русских радиостанцию „Отчизну“ не слышали, но что будто бы японцы, чиновники военной миссии в г. Муданьцзяне утверждали, что они ее слышали.

Начальник ханьдаохэцзского военного отряда Гукаев говорил, что слух о радиостанции „Отчизна“ на ст. Ханьдаохэцзы есть, но саму станцию „Отчизну“ там не слышали. То же самое говорил и начальник участка службы пути на ст. Аньда – Карбышев. Однако начальник сунгарийского воинского отряда полковник Смирнов Я., как будто бы говорил, что на ст. Сунгари-2-я, в месте расквартирования отряда, радиостанция „Отчизна“ хорошо слышна. Кто-то из японцев, чиновников миссии, кажется Акаги, утверждал, что передача „Отчизны“ слышна в Хайларе.

Отношение японцев к радиостанции „Отчизна“ выражалось в следующем:

Японцы требовали производить запись передач радиостанции „Отчизна“. Японцы очень интересовались тем, откуда именно, из какого пункта говорит радиостанция „Отчизна“. Японцы также очень интересовались, каким образом „Отчизна“ получает сведения о жизни в Харбине и характеристики отдельных лиц. Японцы принимали ряд мер, чтобы парализовать влияние радиостанции „Отчизна“.

В первые же дни, когда „Отчизна“ работала по окончании радио-получаса БРЭМ, т. е. после 10 час. 30 мин. вечера, Харбинская радиостанция получила распоряжение ежедневно ставить после окончания программы музыкальные пластинки. Цель была – заглушить передачу „Отчизны“.

Один или два раза был напечатан в газете „Время“ фельетон, который был по своему смыслу как бы направлен против радиостанции „Отчизна“.

От кого-то я слышал, что в редакции „Время“ ее сотрудники говорили, что текст этого фельетона не составлялся в редакции. Говорили, что текст целиком был прислан из 3 отдела военной миссии, и было дано распоряжение напечатать его без изменения.

Из служащих 3-го отдела военной миссии постоянный интерес к радиостанции „Отчизна“ проявлял Хира, кажется подпоручик. Были случаи (два или три), когда он телефонировал в 3-й отдел Бюро, сообщал, что радиостанция „Отчизна“ начала свою передачу, и просил ее записывать.

В конце июля, вернее в начале августа, Акаги (советник БРЭМ и чиновник японской военной миссии) выражал мнение, что, вероятно, информацию о жизни эмиграции станция „Отчизна“ получает через харбинское советское консульство.

В марте или в апреле Акаги говорил Власьевскому в моем присутствии, что местонахождение радиостанции выяснено, где-то около Хабаровска. Установили это с помощью особых аппаратов, которые указывают направление. Будто бы линии этих направлений сходились где-то в районе Хабаровска.

Раньше, до этого заявления Акаги, был случай, когда он же выражал предположение, что радиостанция „Отчизна“ говорит из Чунцина или какого-либо иного китайского пункта, находящегося под американским влиянием.

Помнится, что в первые дни появления радиопередач станции „Отчизна“ японцы, посещавшие БРЭМ, были весьма заинтересованы этим фактом. Создалось впечатление, что для них это было неожиданно. Первоначальное мнение было то, что это советская станция. Это-то предположение их сильно и нервировало, и они старались найти факты, опровергающие это предположение. Создавалось впечатление, что японцев в данном случае тревожило не то, что „Отчизна“ может повлиять на эмигрантов. Японцев как будто бы тревожило то, что „Отчизна“ – советская станция и выступает против японцев. Это как бы сигнализировало о том отношении СССР к Японии, которое было в действительности. Это как бы свидетельствовало о непрочности пакта о ненападении. Поэтому вначале „Отчизна“ вызывала у японцев как бы чувство растерянности.

Как только по Харбину распространился слух, что неизвестная радиостанция „Отчизна“ передает свои радиопередачи и в них кроет японцев, можно без преувеличения сказать: подавляющая масса эмигрантов хлынула к своим радиоприемникам.

Первое время большинство эмигрантов увлекалось слушанием радиостанции „Отчизна“. Слушали, одобряли, захлебывались иногда от удовольствия, передавали соседям и знакомым, делились своими впечатлениями. Однако позже слушать „Отчизну“ для рядового обывателя стало трудно. Когда японцы принялись забивать „Отчизну“, то на обыкновенных радиоприемниках ловить „Отчизну“ стало почти невозможно. Постепенно рядовая масса эмигрантов вынуждена была таким образом почти что перестать слушать „Отчизну“. Однако разговоры об „Отчизне“ хоть и уменьшились, но не умолкли. Причиной этого было в значительной степени то, что японцы сами требовали производить запись радиостанции „Отчизна“. Поэтому, например, когда выполненная запись „Отчизны“ в 3 отделе Бюро попадала на пишущую машинку, то т. к. из нее секрета не делали, очередная запись „Отчизны“ быстро становилась в течение часа известной всем сотрудникам 3 отдела. Так, вероятно, обстояло дело и в 1-м отделе [Г] БРЭМ. Не знаю, как было в МТТК. Если японцы и пытались скрывать, то все равно русские, ведшие запись, и машинистки друг другу содержание записи передавали. Ясно, что уже к вечеру содержание записи „Отчизны“ через служащих [Г] БРЭМ становилось известным населению.

Кроме того, тем харбинцам, у кого были мощные радиоприемники, иногда удавалось поймать передачу „Отчизны“. Таким образом, зафиксированная, быть может, в одном или двух местах передача „Отчизны“ через день все же достигала до ушей всех харбинцев.

Конечно, многое уже доходило до широких масс в значительно измененном виде. Между прочим, с этого же времени много различных слухов и даже сплетен стали относить к „Отчизне“. Радиостанции „Отчизна“ стали приписывать многое такое, о чем ни в одной записи не было. Возможно, что некоторые любители сенсаций для авторитетности своих заявлений делали сознательно неверные ссылки на радиостанцию „Отчизна“. Например, были слухи такие, приписываемые „Отчизне“:

1. Объявление списка всех японских провокаторов поименно.

2. Объявление списка лиц, подлежащих аресту после краха японцев.

3. Объявление списка лиц, подлежащих выдаче СССР, по согласованию этого вопроса между правительствами СССР и Японии.

Иногда „Отчизне“ приписывались те радиосообщения, которые передавались по Хабаровскому радио.

Те эмигранты, которые не склонны были рассматривать „Отчизну“ как японскую провокацию, высказывали следующие мнения:

Деятельность „Отчизны“ имеет своей целью оформить существующие среди эмигрантов антияпонские настроения, заострить их, как бы в ряде случаев поставить точки над „и“, показать широким эмигрантским массам, что не следует чересчур бояться японцев, что найдется управа и на японцев, что эмигрантам надо теснее сплотиться друг с другом и организованно оказывать максимально возможное противодействие японцам, воздействовать также на одиночек-эмигрантов в смысле призыва их к самостоятельным активным действиям против японцев, к вредительству и т. п.

Некоторые в ряде информаций „Отчизны“ видели стремление воздействовать на тех эмигрантов, которые работали с японцами, побудить их совершенно отойти от японцев в сторону.

В угрозах предстоящих бомбардировок и советах уходить из мест, расположенных рядом с заводами – некоторые видели стремление вынудить русских специалистов техников, мастеровых и т. д. уйти с работы на японских заводах военного характера».

Мероприятия «Альфа» способствовали решению задач разложения белой эмиграции в Маньчжурии, усиления антияпонских настроений среди эмиграции, компрометации японской политики в Маньчжурии, разоблачения антисоветской и антинародной деятельности руководящей верхушки белой эмиграции и РФС, подрыва доверия японцев к белоэмигрантам.

Возмездие

11 августа 1945 г. начальник ГУКР «Смерш» НКО СССР В. С. Абакумов сообщил в ГКО и НКВД СССР, что за 9 и 10 августа, т. е. за 2 дня наступления Красной армии[339], органами «Смерш» Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных фронтов на территории, занятой советскими войсками, было арестовано 119 сотрудников и агентов японской разведки, белогвардейцев и участников фашистских организаций, проводивших подрывную деятельность против Советского Союза, из них: сотрудников и агентов японских разведывательных и контрразведывательных органов – 75; активных участников белогвардейских и фашистских организаций – 44.

Оперативной группой ОКР «Смерш» 36-й армии[340] Забайкальского фронта была захвачена со всеми архивами японская военная миссия. Начальник этой миссии и его заместители оказали вооруженное сопротивление и во время перестрелки были убиты. В г. Маньчжурия были захвачены 4 полицейских участка со всеми архивами. В архиве эмигрантского бюро ЯВМ обнаружено до 200 анкет. Эти материалы использовали для розыска активных участников антисоветских белогвардейских организаций.

Оперативной группой УКР «Смерш» 1-го Дальневосточного фронта на ст. Пограничная арестовали 12 агентов японской разведки, подготовленных для переброски на сторону частей Красной армии, были захвачены документы ЯВМ. Обнаружены 3 грузовые автомашины с антисоветскими листовками, призывающими военнослужащих Красной армии к переходу на сторону японцев, созданию т. н. Русского дальневосточного правительства и поддержке японской армии. Листовки изъяты и уничтожены.

В г. Хайлар, Маньчжурия, Дуннин, Хутоу, на ст. Пограничная и Сяосуйфэнь созданы оперативные группы из фронтовых контрразведчиков, которые вели работу по выявлению и аресту вражеского элемента. Для повышения эффективности работы в органы «Смерш» Дальнего Востока ранее было направлено 310 фронтовых контрразведчиков и дополнительно послано еще 200 чел.[341]

В августе 1945 г. органами «Смерш» за враждебную деятельность против Советского Союза был арестован официальный сотрудник и резидент ЯВМ в г. Мукдене Б. Е. Суражкевич, 1896 г. р., уроженец Владивостока, русский, из семьи священника. В 1914–1915 гг. он состоял в партии эсеров, c 1918 г. активный участник террористической организации, созданной белогвардейцем-полковником В. А. Волковым во Владивостоке, которая вела борьбу за свержение советской власти вооруженным путем, с помощью террора против руководителей партии и правительства. В 1917–1922 гг. состоял на службе в белых армиях А. В. Колчака и Г. М. Семенова, занимая там руководящие должности в разведывательных и контрразведывательных органах. В октябре 1922 г. с остатками белых банд эмигрировал в Маньчжурию, вступил в члены РФС, а с августа 1935 г. стал руководителем мукденского отдела РФС. В ноябре 1935 г. по рекомендации атамана Семенова был назначен на должность начальника информационного и регистрационного отдела БРЭМ в г. Мукдене, одновременно с этим был редактором белогвардейской газеты «Мукденский вестник». В 1936 г. завербован в качестве резидента, а в 1938 г. взят на работу в ЯВМ. Занимался вербовкой агентуры из эмигрантского населения, через которую проводил активную контрразведывательную работу против СССР.

Кроме него были арестованы и состоявшие у него на связи агенты ЯВМ: Б. Н. Качулков, В. И. Райлян, Н. В. Громков и др.

По словам Суражкевича, ЯВМ и жандармерия вели наблюдение за иностранцами, проживающими в Мукдене, по четырем линиям: установление агентуры в фирмах, имевших большое число служащих иностранцев; установление агентуры во всех общественных, административных и религиозных учреждениях; установление агентуры по районам города среди иностранцев; и установление агентуры в местах скопления иностранцев (в гостиницах, ресторанах, клубах и других общественных местах). Агентура должна была выявлять общее политическое настроение наблюдаемого лица. В случае установления антияпонского, просоветского, проанглийского, проамериканского настроений выявлялись причины этого.

ЯВМ занималась подготовкой кадров разведчиков, для чего вербовала и отправляла эмигрантскую русскую молодежь в харбинскую разведшколу. По ее окончании молодежь отправляли в различные учреждения и организации разведывательного и контрразведывательного характера, где соответствующим образом использовали. ЯВМ также организовывала и руководила подпольной пропагандой, организовывала террористические группы, которые использовала в своих интересах. Вербовала, подготавливала и забрасывала агентуру со шпионскими заданиями в соседние государства.

В 1938 г. по заданию ЯВМ Суражкевичем было организовано убийство эмигранта Штейнера. По этому вопросу он показал, что И. Черепанов был завербован им в 1937 г. и использовался по розыску иностранной агентуры. В 1938 г. он по его заданию совершил убийство Штейнера, которого ЯВМ считала советским агентом. Кроме того, розыском советской агентуры по его заданиям занимались также агенты: Колоколов, Качулков, Райлян, Нейгард, Орлов, Попандопуло, Печенкин и Жук.

Перед войной основными объектами разведывательных устремлений японской разведки являлись: Амурская и Дальневосточная ж. д., установление факта переброски войск с Запада на Восток, дислокация войск и разведка оборонительных сооружений в пограничных районах, а также выявление наличия войск союзников на Дальнем Востоке. С этой целью производились групповые выброски агентуры. Почти все задержанные агенты имели задание на выход к ж. д., подсчет и направление военных перевозок, фотографирование воинских поездов и ж.-д. объектов.

Стремление японской разведки получить сведения о производимых перебросках войск с Запада на Восток и о настроениях советского населения подтверждается материалами дела на Бондаренко Андрея Давыдовича, 1913 г. р., арестованного 25 апреля 1945 г. в г. Хабаровске при реализации агентурно-розыскного дела на него и его родного брата Михаила.

Произведенным расследованием установлено, что А. Д. Бондаренко вместе с братом Михаилом, являясь людьми, настроенными резко антисоветски, в июле месяце 1942 г. изменили Родине и нелегально бежали из СССР в Маньчжурию. Там, М. Д. Бондаренко был привлечен ЯВМ г. Цзямусы к разведывательной работе и 7 октября 1944 г. был нелегально переброшен на территорию СССР в г. Хабаровск с заданием установить: происходит ли переброска войск с Запада на Восток (рода войск и их примерное количество), а также наличие в городе американских войск и самолетов. Для выполнения задания ему были даны 3 тыс. руб., поддельные документы – паспорт и удостоверение об освобождении от службы по болезни. Срок выполнения задания был определен в три месяца, после чего он должен был вернуться обратно.

Прибыв в Хабаровск 19 октября 1944 г. и по момент ареста, М. Д. Бондаренко скрывался у родственников, которые впоследствии также были арестованы. В целях выполнения задания Бондаренко пытался через мать, отчима, а также близкого знакомого своего отчима – С. Е. Белоногова и других знакомых собрать интересующие его сведения. Причем Белоногова он пытался использовать также в качестве проводника при его возвращении в Маньчжурию.

Кроме того, находясь в Хабаровске, Бондаренко написал резкую антисоветскую брошюру о необходимости свержения существующего государственного строя и организации нового государственного порядка, основанного на принципе лотерейных выборов, и размножил ее в трех экземплярах. В брошюре он допускал «резкие выпады против советского строя, вождей партии и правительства».

Бондаренко и другие арестованные по делу, всего 8 чел., полностью признали себя виновными в предъявленном им обвинении и Военным трибуналом войск НКВД Хабаровского округа осуждены на длительные сроки. Самого Бондаренко и его отчима Д. С. Зайцева первоначально приговорили к высшей мере наказания – расстрелу[342].

Другой арестованный за шпионаж эмигрант А. М. Черепанов, 1924 г. р., 3 сентября 1945 г. сообщил на допросе, что перед выброской его на территорию Советского Союза сотрудник ЯВМ Кичури вручил ему советский паспорт на фамилию Пономарева, медицинское свидетельство о контузии и болезни эпилепсией, воинский билет, комсомольский билет, профсоюзный билет, билет члена Осовиахима, колхозную справку на получение хлеба за трудодни. Кроме того, он был снабжен фотоаппаратом с тремя пленками, деньгами в сумме 3 тыс. руб., папиросами и др.

Кичури дал задание в сопровождении проводника Золотовского прибыть в г. Сретенск и явиться на квартиру к одной женщине – Пономаревой. Паспорт, который дали Черепанову, принадлежал ее сыну. Женщина должна была его принять и через знакомых устроить на работу.

В его задачу входило осесть в г. Сретенске, изучить население и в среде недовольной части людей завербовать до пяти агентов и руководить этой группой. После этого он должен был развернуть шпионскую работу, приобрести знакомых в г. Чите и постепенно заводить связи и популяризироваться. Срок его оседания в СССР был неопределенный, он должен был там работать до особого распоряжения японских разведорганов[343].

8 сентября 1945 г. отделом «Смерш» 6-й гвардейской танковой армии арестован официальный сотрудник дайренской ЯВМ Нива Пауро, он же Погрябников Павел Михайлович, 1900 г. р., русский, уроженец Приморского края, подданный Японии, бывший поручик белой армии, белоэмигрант.

Материалами следствия установлено, что, боясь ответственности перед советской властью за свою службу в белой армии, он в 1923 г. эмигрировал в Маньчжурию. В 1927 г. женился на дочери директора Восточно-миссионерского библейского института японца Нива, принял японское подданство и сменил свою фамилию.

Осенью 1939 г. 2-м отделом штаба КГВ, как официальный сотрудник ЯВМ, через начальника дайренской ЯВМ П. Нива получил задание – совместно с атаманом Г. М. Семеновым выехать в Шанхай к представителю английского правительства и сообщить ему о том, что Япония готовится к войне против Советского Союза, для чего атаман Семенов формирует отряды из числа русских эмигрантов в Маньчжурии. Нуждаясь якобы в денежных средствах, попросить английское правительство выдать вложенные им на хранение в Гонконгско-Шанхайский банк деньги в сумме 81 млн золотом.

Эта комбинация была рассчитана на то, чтобы под предлогом подготовки войны против Советского Союза отвлечь внимание Америки и Англии от истинных намерений Японии по захвату их колоний в южных морях. За проведение этой операции Нива был награжден японским правительственным орденом «Зуйхося» и переведен на должность помощника начальника информационного отдела ЯВМ, где возглавил агентурную контрразведывательную работу среди русских эмигрантов и иностранцев.

В 1941 г. Нива по заданию начальника дайренской ЯВМ создал разведывательную агентурную сеть в г. Шанхае, резидентом которой завербовал белоэмигранта А. А. Пурина[344].

На допросе 19 сентября 1945 г. П. Нива более подробно рассказал о переговорах с англичанами. Все переговоры Семенов вел с представителем английского правительства Джоном Робертом, другом военного министра того времени Станлей. При встрече Джон Роберт заявил, что английское правительство согласно с планом и готово оказать денежную помощь на формирование этих отрядов, но для этого требуются дополнительные данные, такие как фотографии отрядов, их максимальная численность, возможность формирования в советском Китае. В марте 1940 г. все требуемые англичанами сведения были собраны. Однако переговоры с Джоном Робертом оказались безрезультатны.

К моменту поступления П. Нива в 1936 г. на службу в ЯВМ г. Дайрена атаман Семенов, по его словам, уже сотрудничал с миссией. В его деле к тому времени находилось свыше 100 информаций по различным вопросам, главным образом о дислокации частей ОКДВА и частей Красной армии, расположенных в МНР. В донесениях Семенова сообщалось о строительстве железных и шоссейных дорог на ДВК. Значительное место занимал вопрос о положении в СССР и о коммунистическом движении в Северном и Западном Китае. Источники, через которые он получал эти сведения, не указывались. Сообщения передавались обычно отпечатанными на машинке.

В сентябре 1945 г. был арестован личный секретарь Г. М. Семенова С. Н. Полуэктов. 21 сентября он рассказал, что донесения для ЯВМ печатал лично, однако ряд материалов Семенов печатал на машинке самостоятельно. Из его показаний также следовало, что Семенов в миссию г. Дайрена передавал материалы по следующим вопросам:

– В 1938–1939 г. передал донесение о дислокации советских войск на ДВК. Оно было составлено в виде схемы, на многих листах, с указанием районов, номеров частей Красной армии, их численности, вооружении. На первом листе этого альбома давалось описание формы одежды и знаков различия личного состава частей Красной армии.

– В 1938 г. по заданию Семенова он ездил в г. Шанхай, где имел встречу с агентами Семенова – Пик-Ховансом, сбежавшим в Китай из СССР, и бароном Топольт, эмигрантом. Там он получил от Пик-Хованса описание кода НКИД СССР. Полуэктов привез его в Дайрен, а затем его передали в ЯВМ. Позже Семенов высказал недовольство тем, что код для японцев достали, а те обещанных денег не дали.

– В 1944–1945 гг. Семенов в ЯВМ давал донесения о разговорах работников советского консульства в Дайрене. В июле-июне 1945 г. сообщил, что из разговоров консула Петрова ему известно о подготовке Советского Союза к войне с Японией, что Япония скоро потерпит крах. Эти разговоры ему стали известны через советского гражданина Лепина. Являлся ли Лепин агентом ЯВМ, Полуэктов не знал.

Однако ему были известны другие, не менее важные, обстоятельства. В конце 1944 г. японской жандармерией была арестована жена Лепина. Семенов ходатайствовал перед ЯВМ, чтобы ее из-под ареста освободили, а Лепин за это будет работать на миссию в г. Дайрене. С этими доводами согласились, и жена Лепина из-под стражи японской жандармерии была освобождена. С этого момента миссия считала Лепина своим агентом и от Семенова требовала освещения работы советского консульства[345].

В сентябре 1945 г. в г. Пекине был задержан Л. Ф. Власьевский, который на допросах показал, что до 1917 г. служил в царской армии в чине подъесаула, в 1919 г. вступил в войска Г. М. Семенова и служил начальником его канцелярии в звании полковника. В 1920 г. эмигрировал в Японию, затем перебрался в Маньчжурию. Принимал активное участие в создании БРЭМ. В 1934–1938 гг. работал главным советником и представителем Семенова при ГБРЭМ, а с ноября 1943 г. начальником ГБРЭМ. На допросе 1 октября 1945 г. уточнил, что бюро создавалось японской разведкой для использования ею русской эмиграции в борьбе против СССР. Кроме того, с 1941 по 1943 г. он работал в Харбине советником организации «Кио-Ва-Кай», где по заданиям японцев на собраниях и съездах организации восхвалял милитаристические планы японцев о создании т. н. Великой Восточной Азии.

8 сентября был арестован начальник захинганского БРЭМ А. П. Бакшеев. Установлено, что он в 1918–1920 гг. служил в войсках Г. М. Семенова, являлся войсковым заместителем последнего и принимал активное участие в вооруженной борьбе против Красной армии. В 1920 г. бежал на территорию Маньчжурии, где поступил на службу к японцам. При организации БРЭМ занял должность заместителя начальника Главного бюро, с 1935 по 1937 г. возглавлял ГБРЭМ, а с 1940 г. руководил работой захинганского бюро, одновременно являлся руководителем Союза казаков. В 1940 г. Бакшеевым по заданию ЯВМ был организован Захинганский отдельный казачий корпус в составе 2500 чел., который предназначался для борьбы с Красной армией.

28 сентября был арестован указанный выше начальник регистрационного отдела захинганского БРЭМ Б. В. Генерозов-Мациевский, с 1920 г. проживавший на территории Маньчжурии. В 1941 г. он был завербован хайларской ЯВМ в качестве агента и направлен в харбинскую разведшколу, где прошел 4-месячную подготовку. По ее окончании назначен на должность заместителя начальника регистрационного отдела захинганского БРЭМ, а затем начальником этого отдела. В 1943 г. выявил и составил списки на всех т. н. неблагонадежных советских граждан, проживавших в г. Хайларе, и передал их в ЯВМ. В день объявления советско-японской войны многие из них были жесточайшим образом убиты японцами. На следствии назвал 60 чел., известных ему агентов, из которых несколько было арестовано, остальные разыскивались.

Был также арестован руководящий состава БРЭМ в г. Мукдене, Дайрене и Чанчуне:

– Начальник БРЭМ г. Мукдена полковник П. С. Корнилов и сотрудник регистрационного отдела Ярославцев. В процессе следствия было подтверждено, что регистрационные отделы БРЭМ, по существу, являлись контрразведывательными отделениями военных миссий и проводили агентурную работу среди русских эмигрантов.

– Начальник БРЭМ г. Дайрена К. П. Нечаев, бывший генерал-лейтенант белой армии, сознался, что в годы Гражданской войны, будучи командиром дивизии армии А. В. Колчака, вел активную вооруженную борьбу против частей Красной армии, а затем бежал в Маньчжурию. В 1922 г. вступил в члены РОВС, а в 1934 г. – в члены РФС. С 1942 г. являлся начальником БРЭМ в г. Дайрене.

– Начальник БРЭМ г. Чанчуня А. А. Яскорский, бывший офицер царской армии, показал, что одновременно являлся негласным сотрудником ЯВМ и жандармерии, сообщал в миссию о политических настроениях русских эмигрантов, а также рекомендовал миссии лиц, знающих советское Приморье, Забайкалье и МНР, для использования их в разведывательных целях.

Кроме того, были задержаны: начальник штаба Кириченко Михаил Петрович и бывший начальник БРЭМ г. Мукдена Левицкий Александр Григорьевич.

Органами «Смерш» Забайкальско-Амурского военного округа велись следственные дела и на других задержанных руководителей и активных участников БРЭМ. Было арестовано практически все руководство РФС. В частности, 1 октября 1945 г. – К. В. Родзаевский – создатель, идеолог и теоретик данного союза на Дальнем Востоке, его бессменный лидер. На допросах показал, что, являясь выходцем из буржуазной семьи, был воспитан в антисоветском духе. По окончании средней школы в 1925 г. родители направили его для продолжения образования в Харбин, откуда он больше не возвратился. Там был тесно связан с молодежными фашистскими организациями: Орден крестоносцев, Союз мушкетеров, Черное кольцо и др., которые в 1927 г. объединились в Русскую фашистскую организацию (РФО), существовавшую под видом Русского студенческого общества. Родзаевский являлся активным участником этой организации. В 1931 г. на базе РФО создалась Российская фашистская партия, руководителем которой стал он. С этого времени Родзаевский возглавлял РФП, переименованную в 1938 г. в Российский фашистский союз, которая целиком и полностью была на службе у японских разведорганов. Кроме того, в последние годы перед арестом он являлся и начальником пропагандистского отдела ГБРЭМ.

Наряду с проведением активной устной антисоветской агитации и пропаганды среди русских эмигрантов Родзаевский написал книги: «Русский путь», «Государство российской нации», «Критика советского государства», в которых излагал программу борьбы фашистов против СССР, призывал эмиграцию вести вредительскую, диверсионно-террористическую и другую подрывную деятельность против Советского Союза, создавать на территории его тайные, не связанные друг с другом фашистские ячейки и подготавливать вооруженное восстание. Являясь руководителем РФС и агентом ЯВМ, Родзаевский лично посылал на территорию СССР диверсантов и террористов, а также засылал контрреволюционную литературу.

Было установлено, что кроме него в совет партии входили: Л. П. Охотин – начальник организационного отдела и генеральный секретарь РФС; Ф. С. Сиваченков[346] – в 1935–1937 гг. секретарь хайларского отделения БРЭМ, начальник отдела РФС в г. Хайларе, в 1937–1939 гг. – начальник политотдела РФС; С. И. Долов[347]– начальник военного отдела РФС; В. И. Василенко[348] – начальник финотдела РФС; Мартынов Николай Андреевич – начальник особого отдела РФС; Арсеньев Константин Владимирович – секретарь верховного совета (ВС) РФС; Тетдли Борис Петрович – резидент РФС в Европе; Шелехов Владимир Николаевич – начальник польского отдела РФС; Рычков Петр Вениаминович – член ВС РФС; Архангельский Алексей Петрович – член ВС РФС; Шапкин Владимир Владимирович – начальник аргентинского отдела РФС; Эрн Борис Николаевич – член ВС РФС и др.

3 сентября 1945 г. в г. Мукдене были арестованы руководители местного отдела РФС П. А. Кропочев и Г. А. Козицкий[349]. Проведенным следствием установлено, что в 1933 г. неким Саркисьянцем по заданию Родзаевского был создан мукденский отдел РФС, подчинявшийся своему центру в Харбине.

Кропочев, имея антисоветские убеждения, в 1935 г. вступил в РФС. С 1935 г. содержал у себя на квартире фашистский уголок, в котором проводили собрания члены организации, хранил фашистское знамя и контрреволюционную литературу. Как активный член союза в 1938 г. был поставлен на должность начальника мукденского отдела РФС и руководил им до 1941 г. Козицкий вступил в РФС в 1936 г., а в 1938 г. был выдвинут на должность начальника штаба этого отдела РФС и вместе с Кропочевым руководил всей работой отдела.

УКР «Смерш» Забайкальско-Амурского военного округа был арестован белоэмигрант Г. Я. Гонелин, 1893 г. р., уроженец г. Куйбышева, бывший полковник царской армии, из дворян, который с 1932 г. являлся руководителем мукденской организации монархистов-легитимистов. Гонелин, несмотря на распад в 1935 г. легитимистического центра монархистов в Маньчжурии, продолжал сохранять свою организацию, перейдя в непосредственное подчинение великого князя Кирилла, одновременно устанавливал связи и с другими монархистами за границей, в частности с бывшим офицером-врангелевцем неким В. В. Ореховым, который, проживая в г. Льеж (Бельгия), издавал журнал «Часовой», в котором Гонелин печатал свои статьи, направленные против СССР, а также получал этот журнал от Орехова и распространял его в Мукдене среди эмигрантов. Наряду с этим Гонелин работал секретарем БРЭМ.

В Мукдене были арестованы члены татарской националистической организации «Идель-Урал»: А. Н. Гизатулин[350], председатель центрального правления «Идель-Урал»; И. Девлет-Кильди[351], секретарь центрального правления «Идель-Урал» и редактор газеты «Милли Байрак»; Р. Девлет-Кильди[352] – жена Девлет-Кильди, член центрального правления, председатель учебного отдела и постоянный сотрудник газеты «Милли Байрак»; Аити Сельман Бурханович, член правления и председатель финансового отдела.

Органами «Смерш» и оперативными группами также были задержаны руководители Белого движения на Дальнем Востоке. В их числе:

Атаман Г. М. Семенов, при задержании у которого был изъят ряд документов, свидетельствующих о его активной антисоветской деятельности. Следствием по делу установлено, что он на протяжении ряда лет до момента задержания сотрудничал с ЯВМ в г. Дайрене и вел разведывательную работу против СССР, имел на связи агентуру. В 1945 г. ЯВМ через Семенова вела разработку сотрудников советского консульства в Дайрене.

И. А. Михайлов[353], бывший министр финансов правительства А. В. Колчака, в 1920 г. эмигрировал в Маньчжурию. В 1926 г. завербован 2-м отделом ГЯВМ в г. Харбине, после чего до момента задержания являлся агентом-вербовщиком японских разведывательных и контрразведывательных органов. За время сотрудничества с японцами завербовал свыше 100 чел. из числа русских эмигрантов и советских граждан, работавших ранее на КВЖД, часть из которых выехала в СССР.

М. В. Ханжин, бывший военный министр колчаковского правительства. Находясь в эмиграции, долгое время являлся руководителем РОВС всей Маньчжурии. Позже работал в русском отделе Бюро экономических исследований при Управлении ЮМЖД – засекреченном разведывательном органе японцев – над составлением крупного масштаба топографических карт ряда районов СССР.

Полидоров Константин Перфильевич, бывший военный прокурор армии А. В. Колчака, проживая в г. Дайрене, работал в разведывательном органе японцев – русском отделе Бюро экономических исследований при Управлении ЮМЖД.

Токмаков Иоким Митрофанович, бывший генерал армии А. В. Колчака, в 1920 г. комендант г. Чита.

Курбангали Мухамед-Габдулхай, лидер контрреволюционного мусульманского движения.

Щербаков Георгий Иванович, автор антисоветской книги «Русские самородки, самоучки и рыцари белой мечты»[354].

27 октября 1945 г. УКР «Смерш» Забайкальско-Амурского военного округа сообщило генерал-полковнику В. С. Абакумову о состоянии следственной работы с 9 августа по 9 октября 1945 г. В это время наряду с делами на руководящий состав ЯВМ было проведено следствие по агентуре этих органов, которая использовалась японцами в подрывной деятельности против Советского Союза. Согласно документу:

1 октября 1945 г. был арестован В. Е. Гольцов[355], 1916 г. р., уроженец г. Никольск-Уссурийский, в Маньчжурии с 1930 г. Находясь в эмиграции и проживая в Харбине, вступил в члены РФП, переименованной затем в РФС. В 1937 г. по заданию К. В. Родзаевского поступил на курсы пропагандистов, которые готовили кадры для антисоветской агитационно-пропагандистской работы на территории СССР и среди эмигрантов в Маньчжурии. В 1938 г. на базе курсов ГЯВМ в г. Харбине была организована разведывательная школа, именовавшаяся официально АПО.

По окончании курсов Гольцова направили для работы в пограничное трёхреченское отделение ЯВМ в г. Хайларе, находившееся в пос. Драгоценка. В целях конспирации устроился на работу в торговую фирму «Помокунсы». В течение 1938 г. четыре раза перебрасывался на территорию Забайкалья для сбора шпионских сведений и разбрасывания фашистской литературы. С 1938 г. как опытный агент был взят ГЯВМ на работу в качестве инструктора в разведшколу, где проводил подготовку закордонной агентуры.

В конце августа были задержаны и арестованы по подозрению в шпионаже эмигранты М. Н. Федоров, И. С. Овчинников, А. В. Цветков и К. А. Шевляков[356]. Установлено, что данные лица до 1944–1945 гг. проживали в г. Пекине, где состояли членами контрреволюционной организации русских белоэмигрантов, именовавшейся Антикоммунистическим комитетом. Организация была создана в Китае в 1937 г. японскими разведывательными органами. Арестованные подбирали кадры для шпионско-диверсионной деятельности. Состоя в указанном комитете, были завербованы в разное время ЯВМ и использовались по выявлению среди эмигрантов антияпонски настроенных лиц и лояльных по отношению к Советскому Союзу. В 1945 г. они были переданы в отдел ЯВМ г. Бандидэ-Гэгэн для использования их в шпионской деятельности против СССР и МНР.

Согласно заданию миссии, арестованные должны были нелегально перейти на территорию СССР и собрать сведения о частях Красной армии, расположенных в пограничных районах Забайкалья, однако в связи с началом военных действий переброшены не были. Перед отступлением японских войск они были оставлены ЯВМ в тылу советских частей для совершения диверсий и террористических актов над офицерами Красной армии.

Наряду с использованием белой эмиграции как основного резерва для вербовки и подготовки своей шпионско-диверсионной агентуры японские разведывательные органы в Маньчжурии использовали в этих целях и перебежчиков из Советского Союза и МНР.

Так, 12 сентября 1945 г. был арестован изменник Родины М. И. Никоров, 1922 г. р., бурят, из семьи кулака, бывший военнослужащий 644-го с. п. 210-й с. д., который изменил Родине и перешел в Маньчжурию в июле 1942 г. в районе ст. Отпор (ныне – г. Забайкальск). На следствии показал, что, перейдя на территорию Маньчжурии, сдался японским властям и подробно рассказал о местах дислокации, вооружении, численном составе частей дивизии, а также об известных ему укреплениях на советско-маньчжурской границе. После этого из хайларской ЯВМ был переведен в Харбин и помещен в специальный лагерь для перебежчиков, находившийся в местечке Хогоин, где вместе с другими содержавшимися там лицами под руководством работников ЯВМ проходил подготовку к шпионско-диверсионной и агитационной антисоветской работе. По окончании учебы был переведен в такой же лагерь-школу при ЯВМ в г. Ванемяо, где содержались в основном монголы и буряты. В 1944–1945 гг. в составе специальных групп японских разведчиков неоднократно выезжал на границу с МНР для подслушивания и записи (с помощью специальных аппаратов) радиотелефонных разговоров советских и монгольских погранпостов и воинских частей, расположенных вблизи границы. В момент начала войны находился на границе в составе группы 8 японских агентов.

В конце августа 1945 г. были задержаны в Ванемяо и арестованы по подозрению в шпионаже бурят Д. Д. Кубриков, монголы Д. Сурынгин, Г. Бороин и казах К. Шахбакбай. При отступлении японских войск они местной ЯВМ были отправлены для проведения шпионско-диверсионной и террористической деятельности в тыл частей Красной армии.

Кубриков в 1942 г., находясь на службе в Красной армии на ст. Гродеково, изменил Родине и перешел в Маньчжурию. На допросах в ЯВМ г. Муданьцзяне дал подробные показания о частях Красной армии, после чего был завербован ЯВМ и направлен в харбинскую разведывательную школу. По окончании ее в июне 1943 г. был передан в распоряжение ЯВМ в г. Ванемяо и помещен в специальный лагерь-школу. Остальные арестованные являлись бывшими закордонными агентами МВД МНР, которые в разное время были задержаны японцами на территории Маньчжурии при выполнении специальных заданий и были перевербованы для шпионской работы против СССР и МНР.

11 августа 1945 г. Кубриков, Шахбакбай, Сурынгин и Бороин получили от ЯВМ задание – остаться в районе города и совершать террористические акты против офицерского состава Красной армии, устраивать диверсии на узлах и линиях связи, а также вести наблюдение за проходящими советскими частями. Оставили их по легенде, что они якобы спаслись от расстрела со стороны японцев. Для придания убедительности этой легенде каждому из них были нанесены легкие ранения из огнестрельного оружия, на которые они должны были ссылаться в случае задержания их советскими органами.

На следствии обвиняемый Кубриков и другие назвали 179 чел., известных им по школе агентов ЯВМ, из которых часть была задержана, а остальные разыскивались.

Кроме того, за период с 9 августа по 9 октября 1945 г. был возбужден и закончен ряд других важных дел на агентуру японских разведорганов и участников антисоветских организаций, ликвидированных на территории Маньчжурии. Было проведено следствие по делам на арестованных в войсках Забайкальско-Амурского военного округа и в окружении.

В августе было закончено следственное дело на японскую резидентуру в составе агентов: Бомбрянэ Дамдин Сурун, Базорын Дондок и Пунцугын Бабу. В ходе следствия по делу вскрыто, что в течение 1944–1945 гг. на территории МНР японским разведорганом, именовавшимся «Тиву Яман» (особый отдел погранполицейского отряда) и находившимся в г. Алтан-Эмель (Маньчжурия), была создана шпионская резидентура, возглавлявшаяся японским резидентом Бомбрянэ Дамдин Сурун, в которую им был завербован ряд агентов из числа бурят, эмигрировавших в разное время из Советского Союза и МНР. Эта резидентура активно проводила шпионскую деятельность против СССР и МНР. Являясь резидентом японской разведки, Бомбрянэ Дамдин Сурун в июле-сентябре 1944 г. завербовал для шпионской работы арестованных по этому делу Базорын Дондок и Пунцугын Бабу[357]. Через завербованных шпионов, а также сам лично собирал сведения о частях Красной армии, дислоцировавшихся на территории МНР, и частях МНРА, а также сведения политико-экономического характера и передавал их сотрудникам японского разведоргана «Тиву-Яман» во время выходов на территорию Маньчжурии.

11 августа 1945 г. арестовали участника Организации украинских националистов Р. И. Савуляка. Установлено, что, проживая на временно оккупированной немцами советской территории в с. Васильково Пробоженского района Тернопольской области, он в 1941 г. добровольно вступил в Организацию украинских националистов (ОУН). Являясь членом ОУН, собирал для Украинской повстанческой армии продукты питания, хранил оружие и принимал участие в боях против наступавших советских частей. Находясь на службе в Красной армии, Савуляк среди военнослужащих украинской национальности проводил националистическую агитацию, призывал к борьбе с советской властью за самостоятельную Украину. В предъявленном обвинении Савуляк признал себя виновным[358].

Необходимо повторить, что характерным в деятельности японских разведывательных и контрразведывательных органов была опора в работе и использование участников контрреволюционных белоэмигрантских формирований, бежавших в Маньчжурию после Гражданской войны в 1919–1922 гг.

Арестованный Александров Константин Михайлович, 1880 г. р., уроженец г. Владикавказа, русский, эмигрант, будучи в чине полковника царской армии, в течение 1919 г. активно участвовал в вооруженной борьбе против советской власти, занимая должность начальника этапно-транспортной части 2-й армии войск А. В. Колчака. После ее разгрома бежал в Маньчжурию и, проживая в Харбине, в 1938 г. вступил и являлся активным участником Дальневосточного союза военных. Кроме того, в этот же период времени возглавлял офицерскую школу ДВСВ. За особую активность в работе генералом Г. М. Семеновым был произведен в чин генерал-майора.

С апреля 1940 г. до июля 1943 г. работал в качестве официального сотрудника 2-го отдела ИРУ КГВ, занимался разведывательной деятельностью против СССР. За период работы, используя периодическую советскую печать, газеты, журналы и перехваченные радиосообщения, написал для японской разведки 22 доклада по взаимодействию пехоты, танков и артиллерии Красной армии, боевой разведке, уличным боям в населенных пунктах и о боях в лесах в зимнее время.

И. П. Пацковский, 1888 г. р., уроженец г. Устюжны Вологодской области, из дворян, русский, с незаконченным высшим военным образованием, в 1918 г., проходя обучение в академии Генерального штаба Красной армии в г. Казани, перешел на сторону белой армии, вступил в армию А. В. Колчака, в составе которой в должности начальника штаба дивизии вел активную вооруженную борьбу против Красной армии. Бежав в Маньчжурию и проживая в Харбине, в 1923 г. вступил в монархическую организацию «Легитимисты», где занимал руководящие посты и за особую активность в ее деятельности Кириллом Романовым был произведен в чин генерал-майора.

В 1940 г. поступил на службу во 2-й отдел ГЯВМ в г. Харбине, где по день ареста занимался разведывательной деятельностью против СССР. Используя периодическую советскую прессу и данные радиоперехвата, написал для японских разведывательных органов ряд докладов о действиях советских штурмовиков при прорыве обороны противника во взаимодействии с пехотой и танками, о прикрытии наземных частей с воздуха истребителями.

Н. С. Кононов, 1891 г. р., уроженец г. Могилева, русский, белоэмигрант, с высшим образованием, являясь слушателем краткосрочных курсов академии ГШ Красной армии в Казани, в 1918 г. перешел на сторону войск генерала В. О. Каппеля, в составе которых принимал активное участие в вооруженной борьбе с частями Красной армии, занимая должность начальника штаба бригады, дивизии и корпуса. Бежав после разгрома войск в Маньчжурию, в 1937 г. поступил на службу в ГЯВМ в г. Харбине, где по август 1945 г. вел разведку строительства стратегических путей и ж.-д. магистралей Советского Союза, освоения речного транспорта Дальнего Востока, а также Тихоокеанского бассейна, дислокации воинских частей и военно-учебных заведений Красной армии. За время работы во 2-м отделе миссии установил и написал для японцев доклады об освоении Советским Союзом Северного морского пути, организации Амурского и Тихоокеанского пароходств, о строительстве ж.-д. ветки Волочаевка-Комсомольск-на-Амуре и дислокации авиасоединений на Дальнем Востоке.

Новокрещенков Константин Семенович, 1893 г. р., уроженец г. Оренбурга, русский, эмигрант, со средним образованием, в 1918–1919 гг. вел активную вооруженную борьбу против советской власти в составе армии А. В. Колчака, являясь личным адъютантом атамана А. И. Дутова. Бежав после разгрома армии Колчака в Маньчжурию и проживая в Харбине, с 1920 по 1936 г. состоял на службе в полиции в качестве надзирателя, одновременно являлся активным членом РОВС, а в 1939 г. поступил на службу и до августа 1945 г. работал официальным сотрудником ИРУ КГВ, где вел разведку дислокации частей Красной армии Закавказского и Северо-Кавказского военных округов, собирал данные о деятельности центральных правительственных органов, а также составлял ежедневные сводки о действиях советских войск на Восточном фронте.

Шадрин Михаил Артемьевич, 1885 г. р., уроженец с. Черга Бийского района Алтайского края, русский, окончивший 3 класса сельской школы, в период Гражданской войны служил в должности начальника штаба армии Г. М. Семенова, имел чин полковника. В период службы у Семенова лично занимался формированием частей для борьбы с Красной армией, принимал участие в создании монархического Даурского правительства. Вел активную работу по организации монархического движения в Китае с целью привлечения китайских войск для борьбы с Советской Республикой. После разгрома контрреволюционной армии Семенова, бежав в Маньчжурию, являлся активным участником монархической организации. С 1939 по 1944 г. работал в разведывательном отделе ГЯВМ в г. Харбине (ИРУ КГВ), вел разведку, занимаясь шпионажем против МНР, а в период военных действий на р. Халхин-Голе занимался разведывательной деятельностью и против Советского Союза[359].

15 декабря 1945 г. В. С. Абакумов доложил И. В. Сталину, В. М. Молотову и Л. П. Берии об успехах своего ведомства. Им была направлена докладная записка об арестах в Маньчжурии и Корее агентов японской разведки и руководящих участников антисоветских белогвардейских организаций. Он сообщил, что органами «Смерш» было ликвидировано 13 антисоветских белогвардейских и фашистских организаций, проводивших активную враждебную деятельность против СССР.

Арестована руководящая верхушка белогвардейщины в Маньчжурии и Корее: глава белой эмиграции на Дальнем Востоке, генерал-лейтенант белой армии атаман Семенов Г. М.; руководитель антисоветской белогвардейской организации, именовавшейся Главным бюро по делам российских эмигрантов, генерал-майор белой армии Власьевский Л. Ф.; сподвижники Семенова по вражеской деятельности против Советского Союза генералы белой армии Бакшеев А. П., Нечаев К. П., Блохин П. И.[360], Москалев Т.П.[361] и Куклин М. В., князь Ухтомский Н. А.[362], министр финансов колчаковского правительства Михайлов И. А., член белогвардейского т. н. Даурского правительства Шадрин М. А.; руководители белогвардейских организаций в Чанчуне Яскорский А. А., Мукдене – Корнилов П. С., Хайларе – Перминов Г. Г., Цицикаре – Перов Е. М.[363], Муданьцзяне – Носов М. М., Мэргэне – Вязельщиков Ю. П. и другие.

Руководители антисоветских организаций: Союза казаков на Дальнем Востоке – генерал белой армии Эпов Г. Г., Монархического объединения – Шипунов Б. Н., Союза мушкетеров – Барышников В. С.[364], Русского общевоинского союза – генерал белой армии Ханжин М. В., Национального трудового союза нового поколения – террорист Ушаков Г. А., Национальной организации русских разведчиков – Перебоев М. И., украинской и грузинской националистических организаций Витковский А. С. и Хиндадзе Г. Е., тюрко-татарской националистической организации «Идель-Урал» Гизатулин А. Н. и др.

На допросе арестованные показали, что после оккупации Маньчжурии японцы, подготавливая нападение на Советский Союз, объединили в 1934 г. находившиеся на территории Маньчжурии антисоветские белогвардейские организации и русскую эмиграцию. Создав под своим руководством Главное бюро по делам российских эмигрантов (ГБРЭМ).

Принимавший активное участие в подготовке японцами агрессивных планов против Советского Союза Семенов, пользуясь большим влиянием на русскую эмиграцию, формировал вооруженные отряды белогвардейцев для участия на стороне японцев в предполагавшемся ими захвате советского Дальнего Востока.

Семенов показал, что еще в 1936 г. руководитель японской разведки в Маньчжурии японский генерал Андо, а затем и начальник штаба Квантунской армии генерал Окамура сообщили ему о планах Японии в ближайшее время осуществить вторжение своих войск в советское Приморье, создать там буферное государство по типу Маньчжоу-Го, во главе которого поставить его. Семенов показал, что в 1938 г. японский Генеральный штаб решил провести разведку боем сил Красной армии в районе озера Хасан. Из Токио в Дайрен специально прибыл офицер японского Генерального штаба майор Ямоока для информации и подготовки его к этим событиям. Тот предупредил, чтобы Семенов был готов действовать с частями белой эмиграции, т. к. в случае успешного развития операции в советское Приморье будут введены крупные силы японской армии, а белоэмигрантские части будут использованы для закрепления оккупированных территорий.

После поражения у озера Хасан и на р. Халхин-Голе японцы усилили разведывательную деятельность против Советского Союза. Находившаяся в Харбине ЯВМ стала центром организации шпионажа против СССР и МНР, развернула сеть разведывательно-диверсионных школ, отрядов и приграничных переправочных пунктов, через которые перебрасывала на территорию Советского Союза свою агентуру для шпионской и диверсионной деятельности.

Установлено, что против СССР и МНР действовало 15 японских военных миссий. При каждой миссии существовали специальные курсы по подготовке шпионов и диверсантов, и, кроме того, на территории Маньчжурии японцы создали 9 диверсионно-разведывательных отрядов для использования их в период военных действий в тылу Красной армии.

Для переброски агентуры японской разведкой вдоль границы с СССР и МНР было организовано 44 приграничных переправочных пункта, в т. ч. 33 – на границе с СССР, которые находились в ведении соответствующих ЯВМ.

Арестованный начальник центральной японской военной миссии в Харбине генерал-майор Акикуса рассказал, что за последнее время аппарат харбинской военной миссии настолько увеличился, что официальный штат его сотрудников составлял около 1000 человек. По его мнению, харбинская военная миссия представляла собой наиболее крупную и хорошо организованную разведывательную организацию во всей Японии из числа организаций, занимавшихся разведкой против СССР.

Следствием также было установлено, что ЯВМ направляли и контролировали антисоветскую деятельность Главного бюро по делам российских эмигрантов, его органов на местах, а также других вражеских Советскому Союзу организаций в Маньчжурии и Корее.

Как показали арестованные Власьевский, Бакшеев, Эпов, Нечаев и другие, Главное бюро по делам российских эмигрантов, районные бюро и отделения БРЭМ в городах и населенных пунктах, объединявшие свыше 60 000 русских эмигрантов, призывали их к вооруженной борьбе под руководством японцев с советской властью. С этой же целью оно издавало белогвардейские газеты и журналы: «Голос эмигрантов», «Харбинское время», «Русское слово», «Эмигрантский голос», «Время», «Луч Азии», «Рубеж», «Восточное обозрение», «Захинганский голос» и другие, листовки и разную литературу. Через эти газеты, журналы и листовки руководители белогвардейских организаций вели активную антисоветскую и прояпонскую пропаганду. Она велась также через радиостанцию ЯВМ в Харбине.

Для использования русской эмиграции как военной силы на стороне Японии руководители белой эмиграции по указанию японцев организовывали в русских школах, гимназиях, лицее и Северо-Маньчжурском университете строевую и военную подготовку учащейся молодежи. Помимо этого, на территории Маньчжурии были созданы три специальных отряда, где белоэмигранты под руководством японских офицеров проходили в течение года военное обучение, а затем зачислялись в созданный японцами Союз резервистов.

На северо-западе Маньчжурии, где проживающие белоэмигранты в основном занимались сельским хозяйством, подготовка к вооруженной борьбе против СССР велась путем военных сборов, по окончании которых они зачислялись в сформированной японцами т. н. Захинганский казачий корпус, командиром которого был бывший заместитель атамана Семенова, генерал-лейтенант Бакшеев.

О подготовке этих формирований Бакшеев показал, что он в 1940 г. от начальника хайларской ЯВМ подполковника Таки получил указание создать из числа белоэмигрантов сводный казачий корпус. Примерно, в августе 1940 г. закончилось его формирование и началось обучение казаков. Захинганский казачий корпус представлял из себя боевую единицу, предназначенную для вооруженной борьбы с Красной армией. Ежегодно в летний период устраивались лагерные сборы казаков, где они занимались строевой подготовкой, изучением устава царской армии, обучением молодых казаков рубке, джигитовке, стрельбе из винтовки, приемами борьбы с танками и т. д. Для пополнения казачьих подразделений в Харбине были созданы военные курсы, выпускавшие белоказачьих офицеров.

Сталину сообщалось, что другие существовавшие в Маньчжурии и Корее организации: Монархическое объединение, Союз мушкетеров, Национальная организация русских разведчиков (НОРР), Союз казаков на Дальнем Востоке, Русский общевоинский союз, Национально-трудовой союз нового поколения, Украинская национальная колония, Грузинское национальное общество и тюрко-татарская организация «Идель-Урал» также проводили активную антисоветскую деятельность и ставили своей задачей под руководством японцев вести вооруженную борьбу против Советского Союза.

Арестованный начальник Главного бюро по делам российских эмигрантов генерал белой армии Власьевский показал, что разведывательная и контрразведывательная работа осуществлялась 3-м отделом БРЭМ под непосредственным руководством японцев.

Существовавшая на территории Маньчжурии военно-фашистская организация «Кио-Ва-Кай», которая была создана японцами для упрочения своей власти в Маньчжурии, также создавала из числа своих членов диверсионно-террористические группы для подрывной деятельности против войск Красной армии.

Из общего числа арестованных в Маньчжурии и Корее 7810 чел. было разоблачено 5484 сотрудника и агента японской разведки, которые в период наступления Красной армии имели задание от японских разведывательных органов собирать шпионские сведения о численности, вооружении и расположении советских войск, взрывать мосты, железнодорожное полотно и важные военные объекты, а также убивать офицеров и рядовых Красной армии. Многие японские агенты также имели задание осесть в тылу наших войск для проведения подрывной работы.

У арестованных изъято большое количество оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ, антисоветской литературы и листовок, а также документов, изобличающих их в активной вражеской деятельности против Советского Союза.

Следствие в отношении арестованных органами контрразведки продолжалось. Особое внимание было направлено на выявление агентуры японской разведки, заброшенной на территорию СССР со шпионско-диверсионными заданиями еще до войны с Германией и возникновения военных действий с Японией[365].

13 апреля 1946 г. Абакумов направил Сталину протоколы допросов арестованных: Г. М. Семенова и К. В. Родзаевского, которые показали, что возглавлявшиеся ими антисоветские организации руководились японцами, а они лично были связаны с рядом видных японских государственных и политических деятелей, как то: бароном Танака, графом Мацудайра, Араки, Тояма, Кайсо, Канаи, генералами Окамуро, Уэда, Хата, Дои и др.

От этих лиц Семенов и Родзаевский знали, что японское правительство и Генеральный штаб на протяжении многих лет ведут активную подготовку к нападению на СССР с целью отторжения советского Приморья и территории до Байкала включительно, планируя создать на этой территории буферное государство во главе с Семеновым.

В этих целях японцы, захватив Маньчжурию, превратили ее в плацдарм для нападения на СССР и проводили идеологическую и военную подготовку населения Маньчжурии, в том числе и белогвардейцев, для использования их на стороне японцев в войне против Советского Союза. Особенно активно японское правительство и японский Генеральный штаб вели подготовку вторжения на советскую территорию после нападения Германии на СССР планируя свое выступление к моменту захвата немцами Москвы[366].

В своих показаниях от 11 апреля 1946 г. Г. М. Семенов рассказал, что в период Гражданской войны в России и в последующие годы пребывания за границей он вел активную борьбу против советской власти. В 1918–1920 гг. финансировали эту деятельность премьер-министр Японии граф Тераучи и военный министр барон Танака. Сам Семенов непосредственно был связан с генеральным консулом Японии в Харбине Сато, начальником харбинской военной миссии полковником Курасаи и представителем японского Генерального штаба майором Куроки.

Он был информирован о японских планах, предусматривавших захват территории советского Дальнего Востока. В 1918 г. 12 японских дивизий вторглись на русскую территорию и полностью оккупировали Приморье и восточную часть Амурской области. Одновременно японцы начали переговоры с Колчаком и Семеновым, обещая поддержать их силой своей экспедиционной армии. Все сводилось к тому, чтобы добиться отторжения от России территории Приморья и присоединить ее к Японии.

Осенью 1919 г. в г. Чите Семенов имел встречу с особоуполномоченным японского правительства, впоследствии вице-министром иностранных дел Японии Като, который заявил Семенову, что японское правительство хочет договориться с Колчаком о том, чтобы он предоставил Японии возможность оккупировать территорию Сибири вплоть до Урала. Этим самым тыл колчаковской армии будет охраняться японцами, взамен Колчак должен был дать согласие на признание за Японией права колонизации Приморья.

20 ноября 1920 г., когда Семенов со своим штабом находился на станции Маньчжурия, к нему из Владивостока прибыл представитель японского Генерального штаба полковник Йосоме, который сообщил, что японское правительство намерено создать на территории Приморья самостоятельное правительство и готово поддержать его кандидатуру на пост руководителя того правительства. Семенов в конце ноября 1920 г. приехал во Владивосток, где встретился с начальником штаба японских экспедиционных войск в Сибири генерал-майором Такаянаги, который от имени японского правительства заверил его в том, что Йосоме правильно изложил японскую точку зрения на будущую судьбу Приморья. Семенов дал согласие стать главой будущего правительства в Приморье.

Окончательные условия японского правительства по приморскому вопросу Семенову сообщил глава японской дипломатической миссии на Дальнем Востоке граф Мацудайра, который до капитуляции Японии был министром императорского двора. Условия были следующие: Япония обязывалась предоставить необходимый денежный заем, нужное количество оружия и амуниции. Семенов должен был после того, как станет главой Дальневосточного правительства, согласиться на присоединение Приморья к Японии и решать все вопросы, связанные с возможным территориальным расширением власти Приморского правительства только совместно с представителем Японии. Обязан был заявить о своем согласии, предоставить Японии полную свободу переселения японцев и корейцев на территорию Приморья и советского Сахалина. Из этих условий было совершенно ясно, что комбинация, затеянная Японией с образованием якобы самостоятельного правительства в Приморье, было ничто иное, как ловкий ход японской дипломатии, рассчитанный на полный захват Приморья и Северного Сахалина.

Однако захват Северного Сахалина и советского Приморья представлял собой только часть японских планов, предусматривавших более широкие территориальные приобретения за счет России, так как Япония рассчитывала захватить всю территорию Восточной России вплоть до Байкала. По этому вопросу в 1920 г. Семенов имел переговоры с генералом Точибана, ставшим в то время командующим японскими оккупационными войсками на Дальнем Востоке, и полковником Уэда – впоследствии ставшим полным генералом и командовавшим Квантунской армией.

Они сообщили, что японское командование подготавливает наступление в глубь русской территории из района Хабаровска и по направлению КВЖД. В результате этого наступления японские войска осуществят полную оккупацию советской территории вплоть до Байкала. Сообщили также о том, что японское правительство намерено создать на территории Забайкалья самостоятельное правительство под руководством Семенова и полностью аннексировать Приморье.

Семенов отметил, что на всем протяжении японской оккупации на Дальнем Востоке японские войска относились бесчеловечно к местному населению. Установленный ими режим в Приморья и в Сибири представлял из себя сочетание грабежа, насилия и бессмысленных зверств. Так, вступление японских войск в г. Хабаровск ознаменовалось тем, что они устроили повальный грабеж жителей города. Японцы врывались в дома, забирали ценные вещи, насиловали женщин, и были случаи, когда у русских женщин вырывались серьги из ушей. По личному приказу японского генерал Сой в районе гор. Имана у населения были отобраны все лошади и коровы. В Японию было вывезено большое количество железнодорожного оборудования, захваченного на складах Уссурийской железной дороги. Одновременно на территории Приморья японцы, под угрозой репрессивных мер, отнимали у местного населения их земельные участки и поселяли на них колонистов из Кореи и Японии. В результате японской политики колонизации русское население Приморья и Восточной Сибири было поставлено в чрезвычайно тяжелые условия.

После окончания японской интервенции на Дальнем Востоке в Японии была начата разработка новых агрессивных планов. В 1927 г. в международной прессе появился так называемый меморандум Танака, подлинность которого японцы через свою печать пытались отрицать, однако Семенову было достоверно известно лично от самого барона Танака, что такой план действительно существовал.

Семенов рассказал, что в 1926 г. против барона Танака было выдвинуто обвинение в том, что он, будучи военным министром в период японской интервенции на Дальнем Востоке, израсходовал ассигнованные парламентом 20 миллионов иен не на финансирование военных операций, а якобы купил себе на эти деньги лидерство в партии «Сейюкай». Этот вопрос разбирался главным прокурором Токийской префектуры, который в декабре 1926 г. вызвал Семенова в качестве свидетеля по этому делу. Перед встречей с прокурором Танака рассказал Семенову сущность выдвинутых против него обвинений и попросил его дать прокурору благоприятное для него освещение событий 1918–1922 гг. Порекомендовал обосновать расход 20 миллионов иен тем, что военное министерство финансировало не только Семенова, но и белых генералов Хорвата, Колмыкова и Кузнецова. В разговоре Танака подтвердил сообщение о том, что «Совет Генро» принял решение поручить ему формирование нового японского кабинета. Он планировал направить деятельность японского правительства на осуществление давно намеченного им плана отторжения Восточной Сибири от СССР и создания на этой территории буферного государства. Пообещал Семенову пост руководителя будущего Дальневосточного правительства. Разработанный им план выглядел следующим образом: вначале Япония захватит Маньчжурию, объявит о создании на ее территории самостоятельного правительства, а затем нападет на СССР и захватит Восточную Сибирь вплоть до Байкала. На захваченной советской территории он предполагал создать угодное японцам правительство и объявить о самостоятельности Дальнего Востока от СССР.

На другой день Семенов, посетив генерального прокурора, дал ему объяснения, соответствовавшие желанию Танаки, заявив, что 20 миллионов иен были израсходованы на военные нужды.

После посещения прокурора Семенов вновь был приглашен к Танаке на обед, на котором присутствовали еще генерал Яманаси и переводчик Шоодзи. Во время обеда Танака заявил, что создание в Маньчжурии самостоятельного государства будет представлять собой только первый этап, за которым немедленно последует второй, существо которого будет сводиться к полному присоединению Маньчжурии к Японии и ее подчинению интересам Японии. Если не удастся осуществить план нападения на СССР через Маньчжурию, тогда территория Кореи будет использована в качестве военного плацдарма для нападения на советское Приморье. Танака порекомендовал Семенову активизировать подготовку белоэмигрантов к войне против СССР с таким расчетом, чтобы они моги сыграть в ней свою роль. В конце беседы было условлено, что Семенов будет поддерживать тесную связь с Яманаси и одним из руководящих членов организации «Черный дракон».

Семенов в ходе допроса подтвердил, что он лично принимал активное участие в подготовке оккупации Маньчжурии. В 1928 г. он установил связь лично с Пу-И, который посвятил его, что между Пу-И и японцами начаты переговоры о восстановлении прав Пу-И на императорский престол в Пекине. Семенов оказал Пу-И поддержку.

Вскоре японцами было инсценировано выступление против них китайского генерала Вана, под предлогом чего начались военные действия, закончившиеся оккупацией Маньчжурии японцами. После этого было создано угодное японцам правительство в Чанчуне, во главе него был поставлен Пу-И.

В качестве предлога для нападения на Маньчжурию японцами был спровоцирован известный «Мукденский инцидент», подготовка которого велась еще с июля 1931 г. Семенов в то время находился в Мукдене, встречался с Итагаке, Доихарой, Симамото и Хасимото и был в курсе подготовлявшейся ими провокации. Лично от Симамото ему заранее был известен план японцев, в котором были намечены объекты, подлежавшие захвату в первую очередь. В Мукден небольшими группами была введена дополнительно дивизия японских войск, которая затем участвовала в разоружении китайского гарнизона. 17 сентября 1931 г., под руководством Симамото и Доихары, японцами был взорван не имевший важного значения железнодорожный мост вблизи Мукдена. Японская печать опубликовала сообщение о том, что взрыв произведен якобы китайскими солдатами, и вслед за этим японцы открыли военные действия, приведшие японцев к их цели – захвату Маньчжурии.

Завершив эту часть своей агрессии, Япония начала деятельную подготовку маньчжурского военного плацдарма к нападению на СССР. В этой подготовке японцы уделяли большое внимание роли русских белоэмигрантов. Семенов был вызван к начальнику 2 отдела штаба Квантунской армии полковнику Исимура, который заявил, что японское правительство в силу своего хорошего отношения к белой эмиграции хочет помочь осуществить их давнишнюю мечту вернуться на Родину. Рассказал, что японский Генеральной штаб разрабатывает план вторжения японской армии на территорию Советского Союза и отводит в этой операции большую роль белоэмигрантам. Предложил готовить вооруженные силы белогвардейцев и доложить в ближайшее время свои мероприятия.

При следующей встрече Семенов доложил Исимуре свои предложения о необходимости объединить эмиграцию, находящуюся в Китае, Японии и Маньчжурии, в единую организацию, назвав ее управлением по делам российских эмигрантов при министерстве внутренних дел Маньчжоу-Го. Исимура согласился, ответив, что Семенов должен возглавить только ту часть русских эмигрантов, которая проживает на территории Маньчжоу-Го, а что касается других эмигрантских колоний, то ими будут заниматься представители штабов японской армии, в районе которых они проживают.

В 1934 г., в результате переговоров между Семеновым и начальником ЯВМ генерал-майором Андо, вопрос относительно создания в Маньчжурии эмигрантской организации был решен окончательно. В том же году организация русской эмиграции в Маньчжурии была создана и по предложению штаба Квантунской армии названа Бюро по делам российских эмигрантов.

По словам Семенова, создание БРЭМ никак нельзя рассматривать как какую-то заботу японцев о русских эмигрантах. Если японцы нуждались в эмигрантах как базе для ведения враждебной Советскому Союзу работы, то они нисколько не заботились о предоставлении русским каких-либо прав. Наоборот, японцы поощряли всякое проявление недоброжелательности к русским как к белой расе.

Идеологом политики расовой дискриминации, а также религиозных гонений являлся генерал Койсо, занимавший в период 1933–1936 гг. должность начальника штаба Квантунской армии, а впоследствии премьер-министр Японии. По его настоянию в японских школах нашла себе применение инструкция японского министерства просвещения, предписавшая учителям обязательное воспитание у детей-японцев ненависти к русским, американцам и англичанам, и прививался взгляд о том, что японцы являются высшей расой по сравнению с другими национальностями. Койсо являлся также инициатором издания в Маньчжурии в 1940 г. манифеста Пу-И, которым было предписано, чтобы все население Маньчжурии, независимо от религиозных убеждений тех или иных национальных групп, поклонялось японской богине Аматерасо. Особенно усилилось преследование русских после начала японской войны против США и Великобритании, когда можно было наблюдать беспричинное избиение русских японцами прямо на улицах Харбина и Дайрена.

Эти факты говорили, что БРЭМ было нужно только в интересах войны против СССР. Созданием его в Маньчжурии преследовалась цель укрепить антисоветскую идеологию эмигрантов и обеспечить подготовку их к войне с Советским Союзом на стороне Японии. В соответствии с этими задачами и строилась работа БРЭМ. В Харбине находилось Главное бюро по делам российских эмигрантов, руководителем которого первое время являлся генерал Рычков. Представителем Семенова при Главном БРЭМ был генерал-майор Власьевский, впоследствии назначенный японцами начальником БРЭМ.

Первоначально в его составе было создано пять отделов: 1-й – пропаганды, 2-й – военной подготовки эмигрантов, 3-й – разведки и контрразведки, 4-й – экономический и 5-й – благотворительный. Кроме того, при нем был организован совет национальностей, куда входили председатели национальных общин: от еврейской – доктор Кауфман, от украинской – профессор Кулянко-Корецкий и также представители тюркско-татарской и армянской колоний.

Среди эмигрантов была организована широкая антисоветская пропаганда. Руководителем отдела пропаганды был назначен бежавший в 1925 г. из Советского Союза Родзаевский, который развернул активную антисоветскую деятельность.

По инициативе помощника начальника ЯВМ Акикуса в Харбине в 1934 г. была оборудована типография, где под руководством Родзаевского стали выходить газета «Наш путь» и журнал «Нация». Тогда же было организовано издание брошюр, прокламаций, которые широко распространялись в Маньчжурии. Часть из них изготовлялась на тонкой бумаге для удобства доставки и распространения в СССР.

В 1941 г., после заключения пакта о ненападении между СССР и Японией, штаб Квантунской армии отдал распоряжение переменить тон в отношении СССР. При этом было указано, что антисоветскую пропаганду вовсе не прекращать, а вести ее путем издания памфлетов и брошюр, которые распространять среди эмигрантов. Редакция газеты «Наш путь» была перенесена в Шанхай, а на журнале «Нация», который продолжал выходить в Харбине, появилась отметка о том, что он якобы также издается в Шанхае.

Наряду с этим японцы предложили усилить устную пропаганду, путем организации разного рода литературных и исторических кружков, преследовавших одну цель – проведение антисоветской пропаганды.

Тогда же эмигрантская молодежь стала привлекаться в созданную японцами организацию «Кио-Ва-Кай», где они должны были усвоить японскую политику. Она была создана японцами в 1932 г. после опубликования специального манифеста императора Пу-И и представляла собой широко разветвленную среди всех слоев маньчжурского населения, в том числе и белоэмигрантов, организацию, рассчитанную на то, чтобы привить населению нужную для японцев точку зрения, оправдывающую агрессивные намерения Японии, и проповедовала идею господства Японии над другими народами Восточной Азии. Ее деятельностью руководил штаб Квантунской армии, директивы которого носили обязательный характер для руководства организации. Президентом ее являлся премьер-министр Маньчжоу-Го Чжан-Чжин-Куй, а фактическими руководителями были японцы – Такеба и бывший начальник штаба Квантунской армии Мияки. Центр «Кио-Ва-Кай» находился в Чанчуне, в других городах имелись местные отделы организации, осуществлявшие руководство сетью ячеек среди населения.

БРЭМ организовывало военную подготовку в эмигрантских школах, а с 1938 г. были созданы специальные военизированные отряды. Один из таких отрядов численностью в 500 человек находился в Ханьдаохэцзы и второй численностью в 800 человек на ст. Сунгари-2. За время существования этих отрядов через них прошло 4600 эмигрантов, которые впоследствии ежегодно призывались для переподготовки на летние сборы. В Заханганьи, где эмигранты в основном занимались сельским хозяйством, и отрывать их от работ японцам было невыгодно. Подготовка эмигрантской молодежи осуществлялась путем ежегодных трехнедельных военных сборов. В Хайларе находился отряд полковника П. М. Портнягина[367], на ст. Якиши – отряд есаула Пешкова. Отряды насчитывали по 1200 человек каждый. Периодически отряды использовались японцами для действий против китайских партизан. Все эти отряды готовились для использования в вооруженной борьбе против СССР.

В 1936 г. Семенов был вызван руководителем японской разведки в Маньчжурии генерал-майором Андо, который заявил, что японское правительство наметило в ближайшее время осуществить вторжение японских войск в советское Приморье, где будет создано буферное государство типа Маньчжоу-Го, где в правительстве Семенову будет отведена руководящая роль. План вторжения предусматривал присоединить Уссурийский край к Маньчжоу-Го и создать там буферное государство от Байкала на Восток.

В 1938 г. японский Генеральный штаб решил провести разведку боем сил Красной армии на Дальнем Востоке и начал военные действия в районе озера Хасан. Из Токио к Семенову в Дайрен специально прибыл офицер Генерального штаба майор Ямоока для информации и подготовки его к происходящим событиям. Он предупредил, чтобы Семенов был готов действовать с частями белоэмиграции, так как в случае успешного развития операций в районе озера Хасан, в советское Приморье будут введены крупные силы японской армии, а белоэмигрантские части будут использованы для закрепления оккупированной территории.

После того как Красная армия ликвидировала прорыв японцев на советскую территорию и начались мирные переговоры, японское командование стало готовить новую диверсию в сторону МНР и советского Забайкалья. В этой операции Семенов должен был принять участие и в случае удачного прорыва начать движение с частями белоэмигрантов по Внутренней Монголии через МНР в Советский Союз. Со стороны японцев было указано, что главным стратегическим направлением японского удара является Забайкалье, представлявшее, по мнению японцев, горло, питавшее советский Дальний Восток. Беседовавший с Семеновым генерал-майор Андо говорил, что если удастся перехватить коммуникации Красной армии у Байкала, то Дальний Восток будет отторгнут от Советского Союза.

Хотя события на Халхин-Голе окончились поражением для японцев, они продолжали строить планы войны против СССР и МНР. Семеновым в конце 1941 г. по поручению начальника Дайренской военной миссии полковника Укай был разработан план монгольских формирований с учетом современной техники и особенностей монгольских вооруженных сил. Японцы, предполагая использовать в войне против СССР и МНР монгол, решали вопрос о том, какой характер формирований для них подходит. Составленный проект Семенов передал полковнику Укай в ноябре 1941 г., когда бои между немецкими войсками и Красной армией шли на подступах к Москве. Укай заявил, что приближается срок вступления Японии в войну против СССР. На мирный договор между Японией и СССР, пояснил Укай, в Генеральном штабе смотрят так: «если для японцев его выгодно соблюдать, то это надо делать, а если есть возможность получить выигрыш путем нарушения договора, то его надо непременно нарушить».

Несмотря на большие военные затруднения, испытывавшиеся Японией в 1944–1945 гг., военные круги Японии не оставляли своих замыслов о нападении на СССР. В 1944 г. Семенова вызвал начальник харбинской военной миссии генерал-майор Акикуса и объявил, что, возможно, японские части скоро отойдут со своих позиций в Китае и Генеральный штаб в этом случае не исключает возможность войны Японии против СССР, поэтому следует укрепить плацдарм Внутренней Монголии путем формирования новых воинских частей из монгол. Возглавить эти формирования японский Генеральный штаб поручил Семенову.

В связи с этим решением из Хайлара в Хинган был переброшен сформированный японцами маньчжурский отряд генерал-лейтенанта Гармаева-Уржина[368], состоявший из шести кавалерийских полков и дивизиона артиллерии, как костяк, вокруг которого должна была формироваться монгольская армия.

В июне 1945 г. Семенов имел встречу с начальником ЯВМ в Мукдене генерал-майором Кубо. Он сказал, что если Японии удастся договориться с Китаем о заключении мира, то она получит возможность перебросить в Маньчжурию занятые в настоящее время в Китае японские войска и тогда можно будет начать войну против Советского Союза. При этом он сослался на якобы имевшееся по этому вопросу решение японского правительства[369].

11 апреля 1946 г. арестованный К. В. Родзаевский показал, что, бежав в 1926 г. из Советского Союза в Маньчжурию, создал там белогвардейскую организацию Российский фашистский союз. Ставя своей целью свержение советской власти в СССР, рассчитывал на Японию, которая готовила военное нападение на Советский Союз. Он и другие руководители РФС были тесно связаны с рядом японских военных и государственных деятелей, а также с японской разведкой в Маньчжурии, под руководством которой и проводилась активная подрывная работа против СССР. По заданию японской разведки готовилась из числа русских белоэмигрантов агентура, которая забрасывалась в Советский Союз для ведения разведывательной деятельности, создания фашистского подполья, подготовки вооруженного восстания и организации террористических актов против руководителей ВКП(б) и советского правительства. Наряду с этим РФС проводил широкую антисоветскую пропаганду среди белоэмиграции, а также издавал антисоветскую литературу для распространения на территории СССР.

Родзаевский рассказал, что связь с японской разведкой в целях совместной борьбы против СССР он установил в 1931 г. через японского разведчика Осава, издававшего в Харбине газету на русском языке «Харбинское время».

После захвата Японией Маньчжурии Родзаевский в 1932 г. связался с главной японской военной миссией в Харбине, которая до 1945 г. направляла и контролировала всю деятельность РФС так же, как и других антисоветских белоэмигрантских организаций, существовавших в Маньчжурии. Подчинив себе всю маньчжурскую белоэмиграцию, японская разведка в лице главной японской военной миссии в Харбине и ее филиалов в других городах Маньчжурии делала все для того, чтобы использовать белоэмигрантов в антисоветских целях и в первую очередь подготовить из них кадры для военного нападения на Советский Союз.

О готовившейся Японией войне против Советского Союза и целях, которые она ставила перед собой в этой войне, Родзаевскому было известно из личных бесед с представителями японских военных кругов. Так, начальник ЯВМ в Харбине генерал Хигучи говорил, что Япония стремится к превращению советского Дальнего Востока в буферное государство между Японией и СССР. Это государство он назвал Дальневосточной Россией и требовал, чтобы РФС считал единственной своей целью борьбу за создание такого государства под руководством японцев. Примерно в сентябре 1939 г. в своей инструктивной речи, обращенной к служащим созданного японцами БРЭМ, Хата говорил, что Квантунская армия поможет белоэмигрантам осуществить их антисоветские чаяния. Аналогичные заявления в своих инструктивных речах, обращенных к служащим Бюро делали и последующие начальники ЯВМ в Харбине: генерал Янагита в 1940–1942 гг. и генерал Дой в 1943 г.

Некоторые руководители японской военщины планировали создание силами своей армии единой «национальной России», которая находилась бы под влиянием Японии. Вдохновителем таких планов являлся бывший военный министр Японии – генерал Араки.

Об агрессивных планах Японии в отношении СССР говорил также японский министр колоний генерал Коисо, который в период 1933–1935 гг. являлся начальником штаба Квантунской армии.

С началом войны Германии против СССР японцы стали говорить не только о планах нападения на СССР, но и о сроках своего выступления. Так, начальник 3 отдела ЯВМ в Харбине подполковник Ниумура в октябре 1941 г. в беседе по поводу сделанного предложения шире развернуть антисоветскую пропаганду по линии РФС заявил, что Япония имеет свои планы и несвоевременная активность может выдать эти планы. Япония выступит войной против Советского Союза после того, как германские войска возьмут Москву. Тогда же он пояснил, что целью Японии является отторжение от Советского Союза Дальнего Востока и создание на его территории нового государства под протекторатом Японии.

Отложила Япония свое военное выступление против СССР исключительно из-за того, что Красная армия разгромила германские войска под Москвой и Сталинградом. Однако от своих прежних планов территориального приобретения за счет СССР Япония не отказывалась до последнего времени.

Проживая в Харбине, Родзаевский неоднократно встречался с японцем Нагаока, являвшимся личным другом и советником бывшего начальника штаба Квантунской армии генерала Итагаки. Зимой 1938 г. при очередном посещении Харбина Нагаока по поручению генерала Итагаки поинтересовался соображениями о предстоящей реорганизации БРЭМ. Он заявил, что в подготовке и осуществлении оккупации Маньчжурии японскими войсками большую роль сыграл существовавший в Японии Союз молодых офицеров.

В начале 1932 г. вышеназванный Осава говорил, что он является членом японской фашистской организации Союз молодых офицеров, по инициативе которой было организовано вторжение Квантунской армии в Маньчжурию, и что о плане этого вторжения хорошо было известно военному министру Японии, генералу Минами. Рассказал, что руководитель этой организации полковник Хасимото принимал личное участие в спровоцированном им столкновении японцев с китайскими войсками в районе Мукдена. Ими был спровоцирован и захват города Харбина, который до февраля 1932 г. оставался в руках китайских войск.

Поскольку в Харбине находились многие иностранные консульства и колонии, то японцам важно было создать формальный повод для оккупации города. С этой целью Осава связался с Родзаевским как руководителем Российского фашистского союза, и белогвардейским генералом Косминым, являвшимся руководителем одного из отделов антисоветской террористической организации Братство русской правды, и дал задание создать в Харбине видимость беспорядков.

Косьмин по поручению Осавы в октябре 1931 г. через членов организации БРП, подложил несколько гранат в помещения японской военной миссии, японского консульства, японского гражданского общества и еще в одно из японских учреждений в Харбине. Когда эти гранаты были обнаружены, то японцы опубликовали в газетах и заявили дипломатическим путем протест против якобы имевших место попыток со стороны китайцев взорвать японские учреждения.

В декабре того же года Косьмин по поручению Осава организовал, с помощью членов РФС, беспорядочную стрельбу на центральных улицах Харбина в ночное время. После осуществления этой провокации японские газеты сообщили, что в Харбине царит полная анархия, китайские полицейские безнаказанно стреляют на улицах и грабят гражданское население. По этому поводу японским консульством в Харбине был заявлен протест китайским властям.

В первых числах января 1932 г., в одном из китайских магазинов города Харбина, произошла драка между русским покупателем и китайскими продавцами. Для того чтобы раздуть этот инцидент, Косьмин, по заданию Осавы, направил в указанный магазин несколько членов организации БРП, которые учинили там погром, результатом чего явилось массовое столкновение между русскими и китайцами. В итоге этой провокации несколько человек было убито.

Для того чтобы еще больше усугубить этот инцидент, Осава поручил Родзаевскому и японскому журналисту Накамуре отправиться на автомашине с японским флагом к месту происшествия. При этом он предупредил, что машина будет обстреляна. Близ места происшедшего столкновения машину действительно обстреляли неизвестные, после чего японцами снова был заявлен протест китайским властям и корпусу иностранных консулов по поводу того, что китайские полицейские будто бы обстреливают машины с японским флагом и, в частности, совершили покушение на Родзаевского и Накамуру.

После этих провокаций части Квантунской армии 5 февраля 1932 г. захватили Харбин и начали оккупацию Северной Маньчжурии.

Как только была завершена оккупация всей Маньчжурии, японцы приступили непосредственно к подготовке нападения на Советский Союз. К маньчжуро-советской границе была стянута большая часть Квантунской армии. В частности, в районе Хайлара была расположена целая японская дивизия. Другая дивизия находилась в городе Цицикаре. Командование и штабы частей, расположенные вдоль границы, были укомплектованы, как правило, бывшими участниками японской интервенции в Сибири в 1918–1922 гг., хорошо говорившими на русском языке.

Для ведения разведывательной работы против СССР и заброски агентуры на советскую территорию в большинстве приграничных городов Маньчжурии были уже в 1933 г. созданы ЯВМ, также укомплектованные главным образом участниками японской интервенции в Сибири.

Одновременно вдоль границы с Советским Союзом началось усиленное строительство военных укреплений и аэродромов. Мощные укрепления были сооружены в районе города Хайлара, ст. Хинган и ст. Пограничная. В эти районы доступ населения был строго запрещен.

В приграничных городах Маньчжурии – Хайларе, Сахаляне, Цзямусы, Лахасусу, Пограничная, Муданьцзян – были построены военные аэродромы.

Наряду с этим начиная с 1932 г. на территории Маньчжурии началось интенсивное строительство новых железных дорог, имевших стратегическое значение. К числу таких дорог относятся: Лафа-Гиринская, дававшая возможность японцам перебрасывать свои войска из Южной Маньчжурии и Кореи в Северную Маньчжурию к границам с СССР; дорога Харбин – Сахалян, ведущая к Благовещенску; железнодорожная линия Цицикар-Пейань, позволявшая перебрасывать войска из Цицикара в направлении Сахаляна; так называемая особо секретная железная дорога от гор. Таонань до Халун-Аршана, дававшая возможность перебрасывать войска из Южной Маньчжурии к границам с МНР. Была также создана сеть новых железных дорог, ведущих из Южной Маньчжурии к советскому Приморью.

Строительство различного рода военных сооружений и железных дорог, имевших военно-стратегическое значение, продолжалось в течение всего периода после создания Маньчжоу-Го и особенно усилилось в период войны Германии против Советского Союза. Так, даже в 1945 г. шло усиленное строительство железнодорожной линии от ст. Нанса (Харбин-Цзямусинской ж. д.) на север к Амуру.

В этот период времени были значительно усилены гарнизоны в районах, граничащих с Советским Союзом. Подготовка к войне против СССР шла и по линии идеологической обработки населения Маньчжурии. Кроме организации «Кио-Ва-Кай», антисоветскую пропаганду проводили через свою агентуру ЯВМ в городах Маньчжурии.

На русских белоэмигрантов, проживавших в Маньчжурии, японцы возлагали большие надежды в деле подготовки нападения на СССР и поэтому старались активизировать их антисоветскую деятельность. Руководство антисоветской деятельностью белоэмигрантских организаций непосредственно осуществлялось военными миссиями, которыми, в свою очередь, руководила главная японская военная миссия в Харбине.

Белоэмигрантские организации пользовались поддержкой и из самой Японии. Так, РФС поддерживала японская организация «Черный дракон», руководившаяся Мицуру Тоойямой. В 1935 году в Харбин приезжал представитель организации японец Томита, который привез в подарок самурайский меч и заявил, что Тоойяма желает успехов в борьбе с СССР.

Начальник харбинской военной миссии генерал Дой в декабре 1943 г. говорил, что созданное японцами БРЭМ должно считать себя будущим русским правительством. ЯВМ в Харбине взяла под контроль все действовавшие антисоветские белоэмигрантские организации. На первое время к каждой белоэмигрантской организации были приставлены советники из числа сотрудников японской военной миссии. При Российском фашистском союзе роль такого советника выполнял майор Акикуса.

Под руководством ЯВМ белоэмигрантские организации: Российский фашистский союз, Монархическое объединение, Легитимисты, Дальневосточный союз военных и Союз казаков проводили в эмиграции широкую антисоветскую пропаганду и забрасывали свою агентуру в СССР с заданиями по разведке и созданию антисоветского подполья.

В 1936 г., по инициативе сотрудника харбинской военной миссии, японского разведчика Судзуки, из числа членов Российского фашистского союза был создан специальный отряд под руководством адъютанта Родзаевского – белоэмигранта Маслакова Матвея Платоновича. Этот отряд, снабженный японцами оружием и снаряжением, осенью того же года был переброшен через Амур на территорию Советского Союза для разведывательной и террористической деятельности, а также для создания фашистского подполья. Переброска была осуществлена Судзуки и членом японской военной миссии в Харбине Енозука. В последующие годы было переброшено большое количество других агентов, подготовленных японскими военными миссиями.

В 1937 г. при РФС и Монархическом объединении по распоряжению начальника 3 отдела ЯВМ в Харбине, майора Оноучи, были организованы так называемые секретные школы, готовившие организаторов подрывной работы в тылу СССР. Директором секретной школы при Российском фашистском союзе был назначен Родзаевский, а его помощником – Судзуки. Лица, окончившие эту школу, направлялись на службу в ЯВМ.

В 1938 г., вместо секретных школ, харбинской военной миссией была организована специальная школа при самой миссии, подготавливавшая агентов для разведывательной работы против СССР. В этой же школе подготавливались организаторы антисоветской пропаганды, которые затем работали в приграничных японских миссиях. Комплектовалась школа белоэмигрантской молодежью и просуществовала до момента капитуляции Японии, причем особенно расширила свою работу с началом войны Германии против СССР.

В 1943 г. из этой школы были выделены отряды специального назначения, которые засылали в СССР агентуру для сбора разведывательных данных. Эти отряды находились на станции Шитоухедзи, станции Имяньпо и в районе Хайлара.

В целях охвата военным обучением всей белоэмигрантской молодежи в 1942 г. по распоряжению начальника 3-го отдела харбинской военной миссии подполковника Ниумура, было введено обязательное военное обучение во всех средних и высших учебных заведениях для русских.

Для усиления антисоветской работы в 1941 г. в составе харбинской военной миссии был создан специальный отдел пропаганды, укомплектованный журналистами из числа белоэмигрантов. Этот отдел, помимо руководства антисоветской пропагандой среди маньчжурского населения, с 1941 г. приступил к заготовке антисоветских листовок и брошюр, которые должны были распространяться после нападения Японии на Советский Союз. Родзаевский лично по указанию японцев занимался составлением такого рода листовок.

Таким образом, по словам Родзаевского, на протяжении ряда лет и до последних дней японское правительство и Генеральный штаб, осуществляя свои агрессивные планы захвата советской территории, превратили Маньчжурию в плацдарм для нападения на СССР. Построили там укрепления, сеть железных и шоссейных дорог, увеличили численность Квантунской армии и готовили население Маньчжурии, в том числе и белогвардейцев, к войне. Однако быстрое продвижение Красной армии не дало возможности японцам осуществить свои планы[370].

26 августа 1946 г. Военная коллегия Верховного суда СССР в г. Москве начала слушание дела руководителей антисоветских белогвардейских организаций атамана Семенова, Родзаевского и других. Дело слушалось в открытом заседании, под председательством председателя Военной коллегии Верховного суда СССР генерал-полковника юстиции В. В. Ульриха. В зале присутствовали представители советской и иностранной прессы. Все подсудимые признали себя виновными в совершенных преступлениях.

Отвечая на вопросы прокурора и председательствующего, а также на вопросы защиты, Семенов подробно рассказал о своей антисоветской деятельности. Он показал, что его активная деятельность против советской власти началась в 1917 году, когда в Петрограде были организованы Советы рабочих и солдатских депутатов. Находясь в то время в Петрограде и учитывая создавшуюся обстановку, Семенов намеревался с помощью двух военных училищ организовать переворот, занять здание Таврического дворца, арестовать Ленина и членов Петроградского Совета и немедленно их расстрелять с тем, чтобы обезглавить большевистское движение и поставить революционный гарнизон Петрограда перед уже совершившимся фактом.

В 1918 г. Семенов бежал на Дальний Восток и совместно с Бакшеевым и Власьевским установил связь с японцами и под их руководством и на их средства создал из офицеров-белоказаков и других враждебных советской власти элементов белую армию. Части ее вели активную вооруженную борьбу против Красной армии и партизанских отрядов, организовывали карательные экспедиции, сжигали села и деревин, учиняли массовые расстрелы, грабежи и издевательства над местным населением, поддерживавшим советскую власть.

Семенов, Бакшеев и Власьевский были признаны ответственными за злодейское убийство героя Гражданской войны, руководителя партизанского движения на Дальнем Востоке – Сергея Лазо, который был заживо сожжен в топке паровоза японцами и белогвардейцами.

Семенов и Башеев в 1919 г. создали в г. Чите правительство, установили на территории Забайкалья военную диктатуру, жестоко подавляли всякие революционные выступления, производили насильственную мобилизацию населения на службу в белую армию, организовывали реквизицию продовольствия, фуража и конского поголовья.

В 1920 г. Семенов по указанию Колчака принял на себя командование всеми вооруженными силами российской восточной окраины и договорился с японскими захватчиками об отторжении от России советского Приморья и передаче его японцам, за что получал от них все необходимые средства, в том числе оружие и боеприпасы.

После разгрома белой армии в 1922 г. Семенов, Бакшеев и Власьевский бежали в Маньчжурию, где по заданию японской разведки создали антисоветские белогвардейские организации: Бюро по делам российских эмигрантов и Союз казаков на Дальнем Востоке.

После захвата в 1931 г. японцами территории Маньчжурии и превращения ее в плацдарм против СССР японский Генеральный штаб начал форсировать подготовку войны против Советского Союза. Семенов лично участвовал в подготовке захвата японцами Маньчжурии и превращении захваченной территории в плацдарм для нападения на СССР. Он засылал в СССР шпионов и диверсантов, которым поручал организовывать повстанческие группы и совершать диверсионные акты. Стал готовить вооруженные силы белогвардейцев для вторжения на советскую территорию и оказания помощи японцам в укреплении оккупационного режима. Будучи руководителем белогвардейских формирований, участвовал в разработке плана вооруженного нападения на Советский Союз и предназначался японцами в качестве главы так называемого буферного государства после отторжения территория советского Дальнего Востока. После нападения Германии на Советский Союз японский Генеральный штаб по сговору с германским командованием в 1941 г. разработал план военного нападения на Советский Союз, где значительная роль отводилась белогвардейцам, проживавшим на Дальнем Востоке.

В отношении Родзаевского было установлено, что он по заданию японской разведки в 1931 г. организовал и принял личное участие в провокационных инцидентах, которые устраивались японцами как предлог для введения войск в Маньчжурию. Руководя Российским фашистским союзом, систематически забрасывал свою агентуру на территорию Советского Союза.

По указанию японцев Родзаевский в 1937 г. создал в Харбине особую секретную школу, в которую отбирались наиболее озлобленные против советской власти участники Российского фашистского союза, где обучались методам шпионажа, диверсии и террора. Участники РФС перебрасывались в Советский Союз с заданиями совершения террористических актов.

Семенов и Родзаевский показали, что японцы финансировали белогвардейские организации, содержали на свои средства их прессу, создавали и полностью обеспечивали белогвардейские военные формирования. По прямому поручению японского командования в Маньчжурии была создана антисоветская белогвардейская организация БРЭМ, основной задачей которой являлась подготовка белогвардейцев к вооруженной борьбе против СССР на стороне Японии. Особенно активизировалась деятельность контрреволюционеров накануне Отечественной войны.

В последнем слове Семенов говорил о тяжести совершенных преступлений и, ссылаясь на свои откровенные признания, просил суд о смягчении приговора. Подсудимый Родзаевский в последнем слове признал крах захватнических планов Японии.

Военная коллегия Верховного суда Союза ССР, в открытом судебном заседании 26–30 августа 1946 г. рассмотрев дело в отношении Семенова, Родзаевского, Бакшеева, Власьевского, Шепунова, Охотина и др., признала, что, будучи врагами советской власти, на протяжении многих лет под руководством японцев подсудимые вели активную борьбу против Союза Советских Социалистических Республик, ставив задачу свержения в России советского строя и восстановление капитализма. Учитывая эти обстоятельства, суд приговорил Г. М. Семенова как злейшего врага советского народа и активнейшего пособника японских агрессоров, по вине которого были истреблены десятки тысяч советских людей, к смертной казни через повешение с конфискацией всего принадлежащего ему имущества. К. В. Родзаевского и др. к расстрелу с конфискацией всего принадлежащего им имущества.

31 августа 1946 г. газета «Правда» сообщила, что приговор Военной коллегии Верховного суда СССР в отношении руководителей антисоветских белогвардейских организаций на Дальнем Востоке и агентов японской разведки: Г. М. Семенова, К. В. Родзаевского, А. К. Бакшеева, Л. Ф. Власьевского, Б. Н. Шепунова и И. А. Михайлова – приведен в исполнение[371].

* * *

Оценивая в целом деятельность белоэмигрантских организаций, можно сделать вывод, что после захвата Японией Маньчжурии эти организации активизировали свою деятельность. Их члены стали активно сотрудничать с японцами не только из-за заработка, но и из-за желания с помощью японской армии вернуться на Родину. Деятельность антисоветских организаций была рассчитана в первую очередь на подрыв Красной армии и транспорта, создание диверсионных ячеек на случай японской интервенции и оказание максимальной помощи японцам.

Вместе с тем и японские спецслужбы стремились максимально использовать белоэмигрантов в проведении подрывной работы против СССР. С этой целью ими была проведена работа по объединению этих организаций под руководством БРЭМ. При помощи бюро стала активно проводиться работа по воспитанию белоэмигрантской молодежи в антисоветском духе. С помощью белоэмигрантов Япония хотела захватить и в дальнейшем контролировать территорию Советского Союза аж до Байкала.

Позже в связи с успехами Красной армии в войне с фашистской Германией японцам необходимо было удержать белоэмигрантов под своим контролем. В связи с этим ИРУ направило указание своим миссиям об усилении пропагандистской работы.

Главное внимание в ней предлагалось обратить на предупреждение появления у эмигрантов «нездоровых национальных чувств», которые могли привести их к мысли о защите своей бывшей Родины. В связи с этим предлагалось пропагандировать среди белогвардейцев установки на неизбежность разгрома Советского Союза при власти Сталина, рассказывать о мощи Японии и благосостоянии стран и народов, находящихся под ее руководством. Воспитывать чувство ненависти и вражды к Коммунистической партии.

Планировалось разжигать у белоэмигрантов их желание возвратиться на Родину, только при условии свержения власти коммунистов. С этой целью необходимо было воспитывать в них «решительную воинственность и непоколебимый дух». Добиться осознания необходимости строительства нового порядка Великой Восточной Азии, покоящегося на высшем духе и морали. Разъяснить неправомерность отождествления Советского Союза с Россией. Создавать впечатление, что компартия слабеет, что в СССР вспыхивают народные волнения.

Однако белоэмигранты понимали, что японская пропаганда почти всегда противоречила действительному положению вещей. Так, к примеру, говоря о равенстве всех народностей, в том числе и русских, на деле японцы считали себя высшей расой.

Несмотря на все старания японской военной миссии, молодежь желала как можно скорее вернуться на Родину. Она с удовлетворением воспринимала победу Красной армии над фашизмом. Неслучайно в этой среде зародилось стихийное патриотическое движение, которое выражалось не только в сочувствии к русскому народу, подвергшемуся вероломному нападению Германии, но и в желании оказать помощь Красной армии при ее вступлении в Маньчжурию.

Из всех белоэмигрантских политических организаций сохранили себя идеологически и организационно только РФС и БРЭМ.

Можно констатировать, что японцы не смогли поставить эмиграцию в полную политическую и экономическую зависимость от себя. Не смогли идеологически сплотить ее на базе ненависти к коммунизму и подготовить ее для использования во время войны.

В ходе военных действий с Японией органами советской контрразведки были арестованы наиболее активные члены антисоветских организаций в Маньчжурии, которые впоследствии понесли заслуженное наказание.

Глава IV

Советские органы государственной безопасности в борьбе со спецслужбами Японии

Деятельность органов ОГПУ – НКВД в предвоенные годы

После вывода японских войск с территории Южного Сахалина начинается планомерная деятельность органов государственной безопасности на Дальнем Востоке Советской России, которая активизируется после оккупации японскими войсками Маньчжурии.

В это время японское правительство начинает вести подготовку войск к войне с СССР, что, естественно, вело к усилению деятельности и японских спецслужб.

В связи с активизацией работы японских специальных служб органы ОГПУ разрабатывают тактические установки по противодействию этой деятельности. При этом, считая необходимым во главу угла всей работы по борьбе с японской разведкой поставить максимальную активизацию разработок по этому направлению, а также созданию условий по легендированию японцев по линиям шпионажа, диверсиям и национальной контрреволюции.

При создании легенд предлагалось учесть, что японский Генштаб в первую очередь стремился организовать резидентуры на Урале и Волге и то, что японцы проявляли усиленный интерес к авиации и танковым частям. А также и то, что на транспорте, в особенности на Сибирской магистрали и Турксибе, японские спецслужбы стремились создать диверсионные ячейки.

Учитывая эти планировавшиеся направления деятельности японских спецслужб, предлагалось организовать систематический учет и взять в глубокую агентурную разработку старые японские связи. Находящихся в Советском Союзе советских граждан, работавших на КВЖД (харбинцев), и лиц, работавших на японских концессионных предприятиях (рыболовецких, угольных и нефтяных концессиях), а также лиц, имеющих подозрительные связи на Дальнем Востоке и в Маньчжурии.

В тщательную разработку бралось окружение японских дипломатических представительств с целью выявления источников, передающих различные разведывательные сведения в японские посольство и консульства. При этом разрабатывались отдельные японцы, проживавшие в СССР (политэмигранты, артисты цирка и т. д.). Особое внимание обращалось на разработку связей других иностранных миссий и отдельных иностранцев, снабжавших японцев различными сведениями.

Органами ОГПУ было принято решение приступить к глубокой разработке китайских консульств в ДВК и ВСК на предмет выявления среди их состава японской агентуры.

Обращалось внимание на наблюдавшиеся систематические передвижения корейцев из ДВК в Среднюю Азию и Казахстан. Необходимо было выявить среди них лиц, связанных с японской разведкой.

Учитывая активность буддийского духовенства (ламства), развертывалась агентурная работа среди них на предмет выявления их связей с заграницей и японскими специальными службами.

По линии Сибирской магистрали усиливалось наблюдение за транзитниками и японскими туристами, в среде которых органами ОГПУ выявлялись лица, интересующиеся передвижением воинских эшелонов, пропускной способностью железной дороги, и др.

При ликвидации различных шпионских групп из числа харбинцев, корейцев и других связанных с японской разведкой предлагалось при необходимости использовать следствие для соответствующего легендирования, что способствовало бы отвлечению деятельности японских спецслужб на «негодный объект»[372].

16 февраля 1933 г. Сталину была доложена шифртелеграмма из Хабаровска, в которой сообщалось, что 19 января на Камчатке в здании Устьбольшерецкой авиационной базы гражданского воздушного флота возник пожар, быстро ликвидированный силами местного морского КПП. При осмотре здания обнаружено, что пожар возник вследствие поджога специально облитой керосином части стены нежилой кухни. Установлено участие в поджоге здания милиционеров Трофимова, Прыгунова и кладовщика местного совхоза Селиванова. Поджог авиационной базы был совершен по заданию японца Кайзавы. Впоследствии арестованный Кайзава показал, что такое задание он получил от японского консула на Камчатке Шимады.

Сталин предложил Молотову опубликовать факт поджога авиационной базы в печати[373]. 10 апреля 1934 г. Политбюро ЦК решило дело о поджоге аэродрома на Камчатке передать на рассмотрение закрытого заседания военного трибунала, осудив виновных на 5–8 лет[374].

15 июня 1933 г. заместитель председателя ОГПУ Я. С. Агранов сообщил Сталину о том, что 14 июня в 20.00 около проволочной изгороди аэродрома завода № 22 дозорный караула первого дивизиона 56-го полка войск ОГПУ МО красноармеец Копытов задержал военного атташе японского посольства Кавабэ Торашилло. Японец стремился осмотреть объект с находившимися там самолетами ТБ-3. Он в течение трех-пяти минут через щель в заборе вел наблюдение за территорией аэродрома.

За проявленную бдительность Сталин предложил за надлежащее исполнение своих обязанностей выдать красноармейцу Копытову 50 рублей наградных, выразить ему благодарность и объявить об этом в части[375].

В 30-е годы дальневосточные чекисты продолжали вести операцию «Маки-Мираж», в ходе которой была парализована деятельность японской резидентуры в Сахаляне (ныне г. Хэйхэ).

«Начало противостоянию было положено в августе 1924 г., когда в китайском г. Сахалян, расположенном на берегу Амура напротив Благовещенска, было учреждено японское консульство во главе с разведчиком Симамура. Консульство использовалось для организации активной разведывательной деятельности против России, диверсионных и террористических актов, организации выступлений крестьянства против советской власти, распространения антисоветской литературы, фальшивых денег и т. д. К деятельности активно привлекали перебежчиков из СССР в Маньчжурию: лиц русской, китайской, корейской национальностей, народов Севера, а также контрабандистов, для снабжения которых консульство имело специальный фонд дефицитных товаров.

Японские кадровые разведчики, действовавшие в г. Сахалян под прикрытием (в качестве крупных предпринимателей, врачей, парикмахеров), оказывали психологическое давление на перебежчиков из СССР, добывая информацию о составе и численности войск в Хабаровске, Благовещенске, на станции Бочкарево (в настоящее время Белогорск), характере перевозимых по железной дороге грузов, экономическом положении региона, настроении населения. Затем наиболее активным давали несложные задания, в частности по вывозу из СССР семей и родственников белоэмигрантов, проживающих в Маньчжурии.

В результате внедрения органами ГПУ в японскую резидентуру агентов „Карпова“ и „Летова“ были добыты подлинные японские документы (доклады в центр о разведывательной работе, записные книжки и т. д.). В последующем „Летов“ настолько вошел в доверие к Симамуре, что тот стал давать ему поручения по вербовке агентуры на советской территории, налаживанию переправ, подбору курьеров, явочных квартир, делился своими планами активизации разведывательной работы против СССР по указаниям японского генштаба. В ходе оперативной игры через „Летова“ японской разведке была подставлена группа наших агентов с легендой о существовании шпионской организации, деятельность которой направлена на Хабаровск. К началу 1930-х годов под контролем чекистов находилась вся резидентура японской разведки в китайском и советском городах Сахалян и Благовещенск.

Операция „Маки-Мираж“ велась на протяжении 13 лет. За этот период арестовано свыше 50 японских агентов, большое количество контрабандистов и нарушителей государственной границы. За „информацию“, переданную органам ОГПУ, японцы переправили через связников для вознаграждения „своей“ агентуры более 82 тыс. руб. советскими деньгами и валютой. Все деньги оказались в руках органов госбезопасности и были переданы в доход государства»[376].

В ходе ведения оперативной игры была нейтрализована в различных формах подрывная деятельность около 200 агентов японских спецслужб. Операция «Маки-Мираж» была прекращена в 1937 г. в связи с начавшимися в СССР репрессиями[377].

Борьба со шпионско-диверсионными организациями на железнодорожном транспорте

26 ноября 1932 г. заместитель председателя ОГПУ Г. Е. Прокофьев и начальник ЭКУ Л. Г. Миронов сообщили Сталину, что в результате продолжительной агентурной разработки Экономическим управлением ОГПУ раскрыта крупная шпионско-диверсионная организация японского Генерального штаба, являющаяся центральным нелегальным аппаратом японцев на территории Союза. Было арестовано 25 человек – членов организации, которой непосредственно руководили японские консулы во Владивостоке (вначале консул Ватанабе, а затем Ямагуцци), военный агент в г. Сахалине – Кумазава и начальник 2-го отдела японского Генштаба полковник Кондо-Мосатане.

Работа организации представляла важнейшую составную часть японских планов по подготовке интервенции против СССР и должна была непосредственно обеспечить осуществление при открытии военных действий стратегического плана нападения войск на советский Дальний Восток со стороны 3-х районов: Южный Сахалин, Северную Корею и Северную Маньчжурию.

В планы организации входило разрушение железнодорожных путей и мостов, в частности мостов крупнейшего стратегического значения: Амурского, Зейского, Уссурийского, Бурейского, а также мостов через реку Левуха и Раковку. Были намечены к разрушению тоннели в районе Владивостока, Дальзавод с доками, портовые сооружения, аэродром, электростанции Владивостока, радиостанции.

При открытии военных действий диверсанты имели прямые поручения прервать любую связь Владивостока с Хабаровском и другими пунктами.

Членами организации было осуществлено два диверсионных акта: поджог в 1929 г. складов Госрыбтреста во Владивостоке и поджог в 1930 г. большого склада машинных частей Госпароходства в г. Благовещенске, причинивших миллионные убытки.

По заданиям японского Генштаба члены организации проводили интенсивный военный, политический и экономический шпионаж, связанный с подготовкой военных действий против СССР. Они добывали и передавали японцам секретные географические карты приграничных районов, производили топографические съемки важнейших стратегических пунктов, составляли карты наиболее крупных промышленных пунктов с расположенными вблизи заводами, доками, портами.

Произведенная Штабом РККА экспертиза сведений, переданных японцам, установила, что это причинило большой ущерб обороне ДВК. Отмечалось, что: План шпионско-диверсионной организации по ДВК был разработан с таким расчетом, что приведение его в исполнение ставило край, благодаря его географическим особенностям, в большей части – в положение военной добычи японцам[378].

Дело Ким Заена.15 марта 1934 г. ОГПУ сообщило секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину, что агентурой ОГПУ был установлен проживающий в г. Москве кореец Ким Заен, студент паровозного факультета Института инженеров транспорта, который разрабатывался по подозрению в шпионажу в пользу Японии.

Было установлено, что в марте 1924 г. на разъезде № 86 на границе СССР с Маньчжурией Ким Заен нелегально перешел государственную границу. Там он был задержан. Представился корейцем, революционером.

После освобождения Кима Забайкальским Отделом ОГПУ были получены сведения, что некий Канеко Ризиро в 1922 и 1923 гг. дважды приезжал в существовавшую тогда Дальневосточную республику в г. Читу из Харбина. В полученных сведениях указывалось, что Канеко, прибыв в Читу, сразу же являлся к коммерсанту Онда и доктору Нарита – японцам, являвшимся резидентами японской разведки в Чите. За период своего пребывания в Чите в течение нескольких месяцев Канеко постоянно находился в кругу Нарита и Онда. Он занимался собиранием шпионских сведений через русских и японских граждан, снабжал своих агентов портативными фотоаппаратами для секретного фотографирования.

Проверка установила, что Канеко и Ким Заен одно и то же лицо. В связи с этими обстоятельствами. Ким в конце 1924 г. был арестован в г. Чите. Однако, просидев несколько месяцев, Кима, категорически отрицавшего свою вину, освободили. При этом в виде клятвы о своей невиновности он, сидя в тюрьме, «отломал» первый фаланг левого мизинца и кровью написал заявление о своей невиновности[379].

В 1927 г. Ким прибыл в Москву. В следующем году поступил на службу переводчиком Института востоковедения. Будучи уволен за темное политическое прошлое из Института востоковедения и 1-го МГУ, куда он поступил учиться, Ким осенью 1929 г. получил работу японского переводчика в НКПС. В 1931 г. он поступил на учебу в Институт инженеров транспорта, а в 1932 г. его объявили в институте лучшим ударником. В газете института поместили статью с фотографией Кима. Его принимают в ВКП(б), но чистка задерживает его оформление в партию.

В связи с поступившими сведениями о возможной причастности Кима к шпионской деятельности ОГПУ организовало за ним в декабре 1933 г. наружное наблюдение. Было установлено, что Ким посещал на службе начальника Казанского вокзала, некоего Е. С. Боровского, с кем вел какие-то беседы. В течение дня Ким, имея свободный доступ в НКПС, постоянно посещал его отделы, обходя многочисленных своих знакомых специалистов.

Особо отмечалась его манера держаться на улице – постоянное движение бегом, исключительно частые проверки о выявлении наблюдения за собой. Долгие разъезды в трамвае в различных направлениях до посещения того или иного адреса выдавали в Киме опытного разведчика.

23-го января Ким Заен был арестован. Вследствие прямых изобличавших его улик Ким сознался в шпионской работе в пользу японской тайной полиции с 1922 года. Он рассказал, что, будучи разоблачен в Харбине в 1922 г. как кореец, скрывающийся под видом японца, он под страхом ссылки был завербован агентом японской тайной полиции Мацусима для провокационной работы среди корейских националистов и коммунистов. Изучив русский язык в специальной разведывательной школе японской разведки, Ким, под фамилией Канеко Эйзиро, дважды приезжал в Читу для выполнения специальных разведывательных поручений. Эти поручения сводились к установлению центров и участников корейского коммунистического и партизанского движения в СССР и проведения военного шпионажа.

В 1924 г. Ким, по заданию японского Генерального штаба, был нелегально переброшен в СССР для военно-разведывательной работы. По указанию агентов японского посольства в Москве Ким перешел в советское гражданство, женился на русской, принял меры к вступлению в ВКП(б). Японская разведка намечала полную натурализацию Кима, окончание им железнодорожного института и получение ответственной работы на железных дорогах в ДВК.

По прямому заданию секретаря японского посольства в Москве Амо Ким до осени 1931 г. занимался шпионажем на транспорте и собирал подробные сведения о состоянии железных дорог, их подвижном составе, стратегических дорогах, строительстве новых линий, выполнении плана первой пятилетки. Ким фактически выполнял работу помощника японского разведчика – Като. Усилиями Кима и Като было завербовано в управлениях дорог, в НКПС, на ремонтных заводах и в депо 18 агентов.

В связи с отъездом Като в Японию Ким в течение 1932 и 1933 гг. по день ареста выполнял обязанности резидента японской разведки.

Весной 1932 г. Ким получил от сменившего Амо Симады – секретаря японского посольства в Москве, директивы о всемерном форсировании военно-разведывательной работы на транспорте и ее активизации.

Перед ним были поставлены задачи по получению оперативных сводок о передвижении частей Красной армии на Восток. Сбор сведений о состоянии транспорта и ремонтных заводов на Сибирской и Дальневосточной магистралях, строительстве Байкало-Амурской магистрали. Кроме того, организация диверсионной работы на основных железнодорожных артериях, соединяющих Москву с Дальним Востоком.

В свою очередь, Ким поручил сбор сведений о движении войск на Восток Е. С. Боровскому. Сведений об отправке военных материалов и грузов заместителю начальника первого района Казанской дороги Сретенскому. Проведение диверсионной работы инженеру В. В. Козлову и машинисту Н. А. Мишину.

Мишину и Козлову поручалось организовывать крушение поездов (особенно военных), а также выведение из строя действующего парка паровозов и вагонов. Планировалось выведение из строя депо и ремонтных мастерских, путем порчи и взрыва поворотных кругов, взрыва компрессорных установок для выработки сжатого воздуха и нефтяных баков крупнейших депо. В нужный момент должен был быть уничтожен паровозный парк, стоящий в резерве на случай мобилизации.

Козлов, организовав диверсионную сеть, должен был по указанию Кима провести намеченные диверсионные акты. Взрывчатые вещества планировалось получить при помощи японского посольства.

Козловым и Мишиным в течение 1932–1933 гг. было организовано крушение товарного поезда осенью 1932 г., шедшего из Москвы в Голутвино. Весной 1933 г. организовано крушение маршрутного поезда на станции Люберцы. Неоднократно устраивались обрывы поездов в пути. Организовывались разбивки вагонов на сортировочных горках на товарной станции Перово. Производился вывод паровозов из строя различными способами.

Инженерами Сретенским и Боровским неоднократно передавались Киму секретные сводки о перевозке войск и военных грузов на Восток, которые затем передавались Симаде для японского посольства в Москве.

За период резидентства Кима на транспорте им было выплачено агентуре около 40 000 рублей из средств, полученных от японского посольства в Москве. Наибольшую сумму получили за свою работу Козлов и Мишин в общей сложности до 7000 рублей. Основные агенты получили от 2000 до 4000 рублей; остальные значительно меньше. Ким в свою очередь получал от посольства постоянное жалованье в размере 500 рублей в месяц[380].

На допросе 2 марта 1934 года Ким Заен на предъявленных ему фотографиях опознал советников японского посольства в Москве Амо и Симада, а также японского разведчика Онда, с которым был связан по шпионской работе с 1922 по 1923 г.[381]

На допросе 10 марта 1934 г. он рассказал, что по указанию Мацусимы был направлен в специальную секретную школу японских разведчиков в Харбине. Школа эта негласно помещалась в представительстве Южно-Маньчжурской железной дороги в Харбине в Новом городе. Начальником этой школы был представитель Южно-Маньчжурской дороги Фурузава – офицер японской армии. Преподавателями школы являлись офицеры из японской военной миссии и некоторые сотрудники представительства Южно-Маньчжурской железной дороги. Все они являлись участниками японской интервенции в Сибири в 1919–1922 гг., людьми, хорошо знавшими русские условия. Училось на этих курсах около 20 человек, которые готовились для разведывательной работы в России. В школе в течение 8 месяцев изучались военное дело, построение и жизнь Красной армии, техника шпионской работы, русский язык, бытовые и общественные условия России.

Ким Заен сообщил, что по заданию отдела «Химицу-Кейсац» (тайная полиция) при Корейском генерал-губернаторстве в Сеуле в марте 1924 г. он нелегально перешел государственную границу СССР с Маньчжурией.

Проживая с 1924 г. по 1927 г. в Чите, он передавал шпионские материалы и переписку агенту японской разведки Чану – секретарю китайского консульства в Чите. В Москве с 1927 г. поддерживал связь последовательно с советниками японского посольства в г. Москве – Амо и Симада.

За полтора года своей деятельности на Казанской железной дороге и во Всесоюзном объединении ремонтных заводов НКПС совместно с Като через завербованных железнодорожников им были получены и переданы японской разведке сведения о количестве паровозов и вагонов в СССР. Сведения о наличии вагонов специального назначения для военных целей. Установлена пропускная способность всех железнодорожных ремонтных заводов и др.

Ким Заен перечислил 18 агентов. Лучшими его осведомителями, постоянно снабжавшими ценной информацией, были: Сластенин, Козлов, Дубровицкий, Александровский, Роднев, Наумов, Путимов, Шерман и Мишин. Далее он сообщил, что у него на связи был начальник Казанского вокзала в Москве – Е. С. Боровский.

Все сводки, не перепечатывая и не переписывая, он передавал лично Симаде при свиданиях с ним. Как правило, от агентуры он их получал за один-два, максимум три дня до встречи с Симадой, что бы оградить себя от возможного провала.

Встречался с Симадой один раз в месяц, иногда один раз в 2 месяца. Встречаться чаще считалось неконспиративным. В срочных случаях, созвонившись по телефону, мог встретиться с Симадой в любое время[382].

На допросе 11 марта 1934 г. Ким Заен сообщил, что он получал от японской разведки задания по проведению диверсионных актов на железнодорожном транспорте.

Симада выдвинул ему требование о вербовке агентов на всех депо Московского узла, Казанской и Северной дорог для проведения диверсионных актов. Проводить диверсии планировалось в железнодорожных тоннелях у Байкальского озера на Забайкальской железной дороге, на мосту через реку Амур на Дальнем Востоке, в отношении отдельных депо, маршрутных составов, особенно военных и др.

Задания по диверсионной работе Ким Заеном давались непосредственно Козлову. Они заключались в том, что группа диверсантов должна была выводить из строя паровозы и вагоны[383].

Из показаний Сластенина Александра Андреевича от 16 марта 1934 г. следовало, что после отъезда осенью 1931 г. Като с японскими специалистами в Японию он продолжал связь с Кимом, на которого Ямасито в Токио, а Като по приезде в Москву указывали как на представителя японской разведки в Москве.

Сластениным были переданы Киму схемы генпланов и паровозных комбинатов Верхнеудинского и Омского заводов, с основными размерами их, зарисованными из проектов реконструкции этих заводов и перечнями намечаемого оборудования сборно-механических цехов этих заводов; основные задания по выпуску продукции из реконструируемых заводов: Верхнеудинского, Омского, Красноярского, Уфимского, Пролетарского, Можереза и других.

Кроме того, по заданию разведки, интересовавшейся деталями новых мощных паровозов, им в момент обыска снимались на восковку, для передачи разведке, чертежи деталей паровоза ФД из не подлежащего выдаче альбома к проекту Орского завода, полученного вместе с другими материалами по сборно-механическому цеху этого завода Сластениным для экспертизы из Гипромаша. Альбом и восковки были отобраны при обыске у него на квартире.

Также по заданию разведки, интересовавшейся результатами диверсионной работы, им были переданы выписки о росте порчи паровозов в пути и происшествии с поездами за последние десять лет по годам и по месяцам за 1933 г. Выписки были взяты из не подлежащих оглашению отчетов. Черновики их частично были найдены у него также при обыске.

Сластенин после отъезда Като и Кима получал за свою работу от 5000–6000 рублей. Обычно как деньги, так и задания разведки, если они были в письменной форме, передавались в конвертах, вложенных в японские книги, которые передавались Кимом якобы для переводов. Сластенин вкладывал в них ответы и сводки для передачи японской разведке. Таким же порядком Ким обычно поддерживал связь и с другими инженерами – Александровским, Родновым, Кутузовым и т. д. Один раз Ким приходил за материалами к Сластенину на квартиру, под предлогом утверждения счета на перевод, так как в это время последний был болен. Сластенин передал ему сведения в коридоре, при выходе его из квартиры[384].

20 марта 1934 г. начальник локомотивной части паровозной службы Московской Казанской железной дороги Козлов Василий Васильевич на допросе рассказал, что в шпионскую работу он был вовлечен японцем Баба, который являлся руководителем японской группы инженеров Московской Казанской железной дороги.

«Сблизившись со мной на работе, японский инженер Баба, переводчик Ким постепенно стали меня обрабатывать как в служебной, так и внеслужебной обстановке.

Убедившись в моих антисоветских взглядах, Баба и Ким стали со мной более откровенными и через некоторое время в служебном кабинете у Бабы последний в присутствии Кима предложил мне достать кое-какие сведения по М. Казанс. ж. д., при этом указал, что это должно остаться тайной между нами и что за оказанную ему услугу я буду соответствующим образом вознагражден».

Козлов передал Баба сведения о предстоящей работе дороги в период осенне-зимних перевозок. В свою очередь, Баба, зная обстановку на М. Казанской ж. д., дал Козлову указания по подготовке и проведению актов, направленных к уничтожению подвижного состава на основных участках дороги и депо. Он предложил привлечь для проведения этой работы нужных лиц.

Для этой цели Козлов привлек Гулинова и Сидорова, работавших в депо Сортировочная. В последующем Н. А. Мишина – заместителя начальника депо Сортировочная. Они, в свою очередь, завербовали машинистов: Хитринского, Константинова, Каменского, Ерохина и Цветкова.

По указанию Бабы был составлен конкретный план по проведению диверсионных актов с разделением на два периода: на период подготовки к осенне-зимним перевозкам и на период хода перевозок.

В первый период намечалось приведение в негодное состояние паровозного парка, срыв подготовительных работ и ремонта силовых установок в депо и на узле, выведение из строя компрессора депо, разрушение котлов паровозов с целью полного вывода их из строя и т. п.

Во второй период предполагалось: вывести из строя поворотный круг, разбить мощный углеподъемный кран на путях угольного склада, вывести из строя котлы парового отопления депо и оборудование вспомогательного поезда, организовать крушение товарно-воинских поездов.

Этот намеченный план диверсионной работы был полностью выполнен.

За время с июля по октябрь 1930 г. были проведены следующие акты:

В результате умышленного снижения объема ремонта паровозов в мастерских обточки паровозный парк депо Москва-Сортировочная был приведен в негодное для работы состояние примерно на 40 %. Указанным «ремонтом» в этот период пропускались главным образом подъездные паровозы.

Паровозы, поступившие в промывочный ремонт, охлаждались без пара и воды. Во время переброски паровозов из стойл горячих промывок в ремонтные стойла котлы оставались без пара и воды и с открытыми топками для охлаждения, в результате чего скрепления котлов и топок паровоза разрушались. Таким образом вышло из строя пять паровозов на длительный период.

В целях срыва ремонта котлов в конце сентября 1930 г. был выведен из строя компрессор, находившийся в депо Сортировочная. Этот акт был совершен путем выключения воды от компрессора, от чего получился взрыв цилиндра, чем окончательно была сорвана работа по ремонту котлов.

Был приведен в негодность при производстве ремонта главный двигатель водокачки ст. Симоново, чем была сорвана нормальная ее работа.

Выведен из строя поворотный круг в депо Москва-Сортировочная.

На станции Рыбная проведено крушение товарно-воинского поезда. В результате чего был уничтожен воинский состав из 60 вагонов и разрушено около 30 вагонов с военным снаряжением и топливом, стоявшим на путях ст. Рыбное.

Проведено крушение на станции Шатура с целью уничтожения товарно-воинского поезда, следовавшего на Дальний Восток. В результате 65 вагонов были разбиты и военный груз целиком уничтожен. Кроме того, было разбито 25 вагонов с углем и торфом, предназначенных для электростанции.

В депо Сортировочная были выведены из строя котлы парового сцепления с целью прекращения производства промазок котлов паровозов и срыва ремонтных работ.

На станции Сортировочная выведен из строя вспомогательный поезд.

В апреле 1931 г. на ст. Шатура проведено крушение состава с воинским грузом и оборудованием для Шатурской электростанции. Вследствие чего 50 вагонов было разбито.

После отъезда Бабы Козловым и Мишиным был проведен целый ряд диверсионных актов, задания по которым исходили от Кима. Это крушение товарно-воинского поезда на станции Черная и на станции Перово. Столкновение двух паровозов на фракционных путях депо станции Сортировочная. На станции Сортировочная проведено крушение составов на подгорочных путях, а также крушение товарно-воинского поезда на станции Люберцы.

В период пребывания в Москве Бабы Козлов лично получил от него 400 рублей американских долларов и от Кима около 6000 рублей в совзнаках. Эта сумма распределялась между всеми участниками диверсионных актов[385].

24 марта 1934 г. арестованный Сретенский Николай Алексеевич рассказал, что был вовлечен в шпионскую работу японским переводчиком Ким Заеном. Им были передано Киму: выкопировка на фракционные и экипировочные пути из плана ст. Сортировочная и схема станции; сведения о пропускной способности горок, узла и участка Сортировочная-Черусти; сведения о наличии и потребности маневровых и подъездных паровозов по депо Сортировочная, а также сведения о количестве воинских поездов, отправленных на восток, по участку Сортировочная-Черусти за первую половину августа 1933 г. и за сентябрь 1932 г.[386]

Машинист Мишин Николай Артемьевич 25 марта 1934 г. признал себя виновными в шпионаже в пользу Японии. Он сообщил, что неоднократно встречался с начальником депо Сортировочная В. В. Козловым, с которым находился в дружеских отношениях по совместной работе. Примерно в конце лета, возвращаясь с работы домой, он встретил Козлова, который его проводил. По дороге разговорились на политические темы, Козлов, не стесняясь, стал явно выражать свое недовольство по отношению к советской власти. Мишин антисоветские настроения Козлов знал, поэтому считал его «своим» человеком. Закончив общую беседу, Козлов сообщил, что имеет возможность сверх жалованья заработать до 2–3 тыс. рублей в месяц. Он предложил достать кое-какие сведения для японского переводчика Кима, а последний отблагодарит. Мишин своего согласия не дал.

Вторично с Козловым он встретился через несколько дней. Во время этой беседы Козлов еще раз сообщил Мишину о своей связи с Кимом и то, что для проведения диверсионной работы ему поручено собрать надежную группу людей, которая сумела бы выполнять поручения Кима. Соблазнившись предложением Козлова, Мишин дал согласие на сотрудничество. Задания он лично получал от Козлова. При его участии было организовано крушение поездов на платформе Удельная и на платформе Панки. Организовано столкновение двух паровозов на фракционных путях депо Сортировочная. Выведен из строя поворотный круг депо Сортировочная.

Мишин передал Киму сведения о количестве проследовавших по Казанской железной дороге воинских поездов, которые он, в свою очередь, получал от дежурного по депо Сортировочная Догадина. Всего Мишиным было получено от Кима и Козлова около 4000 рублей[387].

1 апреля 1934 г. ОГПУ сообщило Сталину, что разведывательная и диверсантская сеть японской разведки была выявлена не только на Московско-Казанской железной дороге, но также на Северной и Октябрьской.

По данным ОГПУ, насаждение японской агентуры началось в 1930 г. после пребывания на железных дорогах группы японских инженеров во главе с японцем Като. Было установлено, что японская разведка через завербованную ею агентуру получала сведения по транспорту. Эти материалы имели оборонное значение. Часть этих документов, подготовленных для передачи японской разведке через Ким Заена, была обнаружена при обыске у арестованных: старшего инженера Паровозного Управления НКПС Сластенина и старшего инженера Отдела тяги Московской Казанской железной дороги Козлова.

Одновременно с разведывательной работой этой группой проводилась и диверсионная работа на транспорте.

По делу были арестованы: Ким Заен, студент паровозного факультета Электромеханического института инженеров транспорта; Сретенский – начальник 1-й дистанции пути Московско-Казанской железной дороги; Сластенин – старший инженер Паровозного Управления НКПС; Роднов – старший инженер Паровозного Управления НКПС; Дубровицкий – инженер Локомотивной группы Управления Московской Казанской железной дороги; Александровский – старший инженер Паровозного Управления сектора заводов НКПС; Конушкин – старший инженер по ремонту вагонов Вагонного Управления НКПС; Добронравов – заведующий кабинетом ремонтных заводов МЭ МИИТ; Путимов – старший инженер Паровозного Управления НКПС, Боровский – начальник Казанского вокзала в Москве; Козлов – старший инженер Отдела тяги Московской Казанской железной дороги; Мишин – старший дежурный депо Москва-Сортировочная.

Были даны задания об аресте на периферии: В. В. Колчева, С. А. Тонконогова – инженеров Пролетарского Паровозного завода в Ленинграде; К. М. Каминского – инженера Омского завода; Ф. Ф. Ченстоховского и И. В. Охримовского – инженеров Ярославского завода; С. И. Чуба – инженера Управления Северо-Кавказской железной дороги; В. В. Уварова – инженера Тамбовского завода и М. И. Антипова – инженера Отрожского завода.

Одновременно с этим арестовывались непосредственные исполнители крушений поездов и других диверсионных актов, машинисты Ерохин, Догадин, Кобзарев[388].

Политбюро ЦК 10 апреля 1934 г. решило дело Ким Заена передать на рассмотрение в закрытом заседании Военной коллегии Верховного суда Союза[389].

В этот же день Верховный суд СССР сообщил в Центральный комитет ВКП(б) Сталину, что, согласно постановлению Политбюро, в Военную коллегию Верховного суда Союза ССР было передано для заслушания в закрытом заседании дело Ким Заена и других агентов японской разведки. По делу привлечено 23 обвиняемых – все граждане СССР, в том числе кореец Ким Заен (в советское гражданство перешел в 1929 г.), старшие инженеры Паровозного Управления НКПС Сластенин и Роднов, начальник вокзала Москва-Пассажирская Московско-Казанской железной дороги Боровский и другие.

Все привлеченные виновными себя полностью признали. Вследствие того, что значительная часть материалов дела носила совершенно секретный характер, судебный процесс планировалось провести при закрытых дверях без участия сторон, при ограниченном доступе в зал заседания. Представители прессы допущены не были. Сообщалось, что процесс начнется 15 июля, под председательством председателя Военной коллегии В. В. Ульриха и членов Военной коллегии П. А. Камерона и Н. М. Рычкова[390].

На судебном заседании было установлено, что с весны 1930 г. на железнодорожном транспорте существовала японская шпионско-диверсионная организация, имевшая основные задачи: собирание сведений о состоянии железнодорожного транспорта и о пропускной способности, мобилизационной готовности железных дорог, соединяющих Москву с Дальним Востоком, и военных перевозках на Дальний Восток; проведение диверсионной работы, особенно на железных дорогах, ведущих на Дальний Восток, одновременно подготавливая организацию крупных диверсий в военное время. Обвиняемым удалось передать большое количество совершенно секретных сведений и нанести огромный материальной вред, как путем систематического вредительства, так и путем организации ряда железнодорожных крушений.

Еще в 1930 г. японским инженером Като и его помощниками были завербованы несколько ответственных работников в центральном аппарате НКПС, в депо Москва-Сортировочная, Муромском паровозоремонтном заводе, которые в течение ряда лет передавали секретные и совершенно секретные сведения, получая за это денежные вознаграждения. Основными осведомителями были: старшие инженеры Паровозного Управления НКПС Сластенин, Роднов, Александровский, бывший заместитель начальника Управления тяги НКПС Наумов, начальник вокзала Москва-Пассажирская M. Kaз. ж. д. Боровский, бывший начальник депо Москва-Сортировочная Каз. ж. д. Козлов и другие.

Непосредственным организатором диверсий в депо Москва-Пассажирская и Москва-Сортировочная был начальник депо Москва-Сортировочная – инженер Козлов, получивший в 1930 г. от японского инженера Бабы указание о необходимости усилить диверсионную деятельность с целью тормозить работу Московского узла, выводить из строя паровозы и вагоны. Особое внимание обращали на необходимость организации крушений воинских поездов. В течение 1930–1932 гг. Козлов завербовал для непосредственной организации диверсий несколько железнодорожных служащих, которым платил вознаграждения из сумм, получаемых от Ким Заена.

Придавая большое значение Муромскому паровозоремонтному заводу, агенты японской разведки с 1930 г. приступили к организации систематического вредительства на этом заводе. Непосредственным организатором этих актов был главный инженер Александровский, который завербовал для этой цели начальника технического отдела завода Свиридова. Непосредственными же исполнителями были: начальник группы оборудования Алексеев, инспектор по определению объема ремонта Леофинский, начальник ремонтного цеха Богданов[391].

На судебном заседании все подсудимые подтвердили данные ими на предварительном следствии показания, полностью признав свою вину.

19 июля 1934 г. Военная коллегия Верховного суда Союза ССР вынесла приговор. Восемь человек было осуждено к высшей мере уголовного наказания – расстрелу, 14 чел. – к лишению свободы на 10 лет каждый, 1 чел. – к лишению свободы на 5 лет.

В числе приговоренных к расстрелу был Ким Заен, который на протяжении 10 лет являлся активным шпионом, возглавлявшим японскую разведывательно-диверсионную организацию на железнодорожном транспорте. А также его ближайшие помощники – советские государственные служащие: Сластенин, Александровский, Козлов, Свиридов, Боровский и Мишин, непосредственно организовавшие и проводившие на протяжении ряда лет шпионско-диверсионную работу, а также член ВКП(б) – машинист Музанов, организовавший крушение двух поездов по заданию Козлова[392].

23 июля 1934 г. со Сталиным был согласован проект сообщения о результатах суда над шпионско-диверсионной организацией. Сталин внес свои коррективы в тексте сообщения. 24 июля оно было опубликовано[393] под заголовком «Суд над шпионско-диверсионной организацией на железнодорожном транспорте» следующего содержания:

«На днях Военной Коллегией Верховного Суда Союза ССР под предательством В. В. Ульрих, рассмотрено деле о шпионско-диверсионной шайке, действовавшей на некоторых участках нашего железнодорожного транспорта.

Шайка имела две основные задачи:

1. Собирание сведений о пропускной способности и мобилизационной готовности железных дорог, в частности дорог, соединяющих центр страны с Дальним Востоком, о состоянии паровозоремонтного дела в СССР вообще и особенно на магистралях, идущих на Дальний Восток, и

2. проведение диверсионных актов на железных дорогах, паровозоремонтных заводах, подготовление крупных диверсий на случай наступления военного времени.

В состав этой организации входили предавшие интересы своей родины отдельные советские государственные служащие, как из Центрального аппарата НКПС, так и его местных органов (станции Москва-Сортировочная и Москва-Пассажирская Московско-Казанской жел. дороги, Муромский паровозоремонтный завод и т. д.).

Возглавлялась организация прибывшим из Маньчжурии шпионом-диверсантом корейцем, агентом иностранной разведки Ким-Заеном. За получаемые от него вознаграждения, изменники – родине – агенты разведки развернули широкую шпионскую деятельность по собиранию секретных материалов, совершили ряд диверсионных актов на железнодорожном транспорте как путем организации крушений, так и выводом из строя оборудования депо ж. паровозоремонтных заводов.

Так, например, по своим тяжелым последствиям следует отметить следующие крушения на Моск. Казанск. ж. д.:

а) Крушение на станции Черная с большим числом человеческих жертв, в результате этого крушения были выведены из строя два паровоза и разбито 15 вагонов, с прекращением движения по главному пути.

б) Столкновение на ст. Панки двух товарных поездов.

в) Крушение пригородного пассажирского поезда, на ст. Удельная и ряд других.

Все эти крушения организовывались диверсантами – Козловым и Мишиным (начальником депо Москва-Сортировочная, М. Каз. ж. д. и его заместителем).

На Муромском заводе систематически выводились из строя станки, машины (по заданиям Александровского и Свиридова).

Своей шпионско-диверсантской работой изменники Родины успели нанести нашему ж.-д. транспорту крупный ущерб.

Суду было предано 23 человека.

Военная коллегия Верховного суда Союза ССР, приняв во внимание, что эти агенты шпионско-диверсионной организации занимались разрушительной работой на одном из важнейших участков государственного хозяйства – ж.-д. транспорта, что все агенты являлись советскими государственными служащими, совершившими своими преступлениями прямой акт измены родине и что в отношении руководителей организаторов шпионажа и диверсий и наиболее активных шпионов должна быть применена высшая мера уголовной репрессии – приговорить руководителя организации Ким-Заена, его ближайших помощников инженеров Паровозного Управления НКПС Сластенина А. А. и Александровского С. В., начальника депо ст. Москва-Сортировочная М. Каз. ж. д. Козлова В. В., его заместителя Мишина П. А., начальника технического отдела Муромского паровозоремонтного завода Свиридова Д. Т., начальника вокзала ст. Москва-Пассажирская М. Каз. ж. д. Боровского Е. С. и машиниста Музанова А. В., как организаторов шпионской и разрушительной работы и наиболее активных шпионов и диверсантов, к высшей мере уголовного наказания – РАССТРЕЛУ.

Остальные подсудимые – старший инженер Паровозного. Управления НКПС Роднов М. М., начальник. 1 дистанции пути М. Каз. ж. д. Сретенский Н. А. и другие приговорены к лишению свободы на 10 лет и меньше»[394].

31 июля 1934 г. Верховный суд СССР обратился к председателю политкомиссии по судебным делам Калинину санкционировать применение высшей меры уголовного наказания – расстрела ко всем восьми осужденным[395].

Народный комиссариат по иностранным делам проинформировал Сталина, что советник японского посольства Сако потребовал срочного свидания с врид. зав. 2-м Восточным Отделом НКИД и от имени Оты заявил следующее: «В газетах опубликовано сообщение о вынесении приговора Военной Коллегией Верховного Суда CCCР в отношении корейца Ким Заен, прибывшего, как сказано в сообщении, из Маньчжурии, Если Ким Заен действительно прибыл из Маньчжурии, то он, как кореец, является японским гражданином. В этом случае Посольство просит свидания с названным корейцем до приведения приговора в исполнение, а также желает ознакомиться с документами по делу».

Вместе с тем посольство не заявляло протеста, а просило обсудить указанное выше заявление. Японцы считали, что это дело произведет весьма плохое впечатление на общественное мнение[396].

Японцам не удалось переговорить с Ким Заеном. Газеты опубликовали сообщение о том, что приговор Военной коллегии Верховного суда Союза ССР в отношении осужденных к высшей мере уголовного наказания – расстрелу за шпионско-диверсионную деятельность на железнодорожном транспорте:

1. Ким Заена,

2. Козлова Василия Васильевича,

3. Сластенина Александра Андреевича,

4. Боровского Евгения Семеновича,

5. Александровского Степана Васильевича,

6. Мишина Николая Артемьевича,

7. Музанова Андрея Васильевича и

8. Свиридова Леонида Тихоновича

приведен в исполнение[397].

Дело Авербаха. 10 апреля 1937 г. Ежов сообщил Сталину, что на Амурской и Дальневосточной железных дорогах вскрыта японская диверсионно-шпионская организация, которая возглавлялась резидентом японской разведки Авербахом (бывший начальник плановой группы паровозной службы Амурской железной дороги, беспартийный) и Лешедко (бывший начальник Куйбышевского паровозного отделения Амурской железной дороги, беспартийный).

Организация была создана японской разведкой в 1926 г., до этого некоторые из активных ее участников (Авербах, Рыльцев и др.) поддерживали связь с зарубежной белогвардейской организацией Союз возрождения России, также действовавшей по заданию японской разведки.

Оставшиеся неразоблаченными члены этой организации продолжали вести шпионскую и диверсионную работу. Организация дислоцировалась на Амурской и Дальневосточной железных дорогах. Она провела большую подрывную работу в области разрушения паровозного и вагонного парка и срыва нормальной работы этих дорог. Искусственно создавала пробки на магистралях, совершала крушения поездов и передавала японской разведке сведения о состоянии и работе железных дорог ДВК.

Был зафиксирован ряд крупных диверсионных актов, совершенных организацией по прямому заданию японской разведки, выполнявшей план подготовки Японии к войне с СССР. Так, в 1930 г. участниками организации Шишмаревым и Лазаревым был совершен поджог мастерских «Дальлеса»; в 1931 г. тот же Шишмарев и его соучастник Никольский подожгли здание управления Уссурийской железной дороги. В 1932 г. члены организации Криссенель, Авербах и Бердибери подожгли два дома на строительстве авторемонтного завода в Хабаровске. В 1933 г. Криссенель и его соучастник, германский подданный, Егерь подожгли лесозавод на Уссури. В 1934 г. Криссенель и Чистяков подожгли авторемонтный завод в Хабаровске. В том же 1934 г. Авербах организовал поджог сборного цеха паровозоремонтного завода в Никольске-Уссурийском.

Авербах также показал, что он лично организовал совместно с Криссенелем в 1931 г. крушение пассажирского поезда № 2 на ст. Ин, повлекшее за собой 16 человеческих жертв.

Организация впервые стала получать от японцев прямые директивы о совершении диверсионных актов на железнодорожном транспорте и в промышленности в 1931 г. Так, Авербах лично дважды получал эти директивы от японцев в 1932 г. при посещении им японского консульства в Хабаровске.

На протяжении 4–5 лет организация получила от японцев свыше 100 000 рублей как вознаграждение за свою шпионско-диверсионную работу. Из этих сумм сам Авербах получил около 15 000 рублей.

Следствие по группе основных участников ликвидированной японской шпионско-диверсионной организации было закончено. Предлагалось дело рассмотреть в закрытом заседании Военной коллегии Верховного суда СССР[398].

18 апреля 1937 г. Политбюро поддержало это предложение. Дело было направлено в суд для рассмотрения в закрытом заседании Военной коллегии Верховного суда СССР. Предлагалось всех расстрелять, а исполнение приговора опубликовать в хронике местной печати[399]. Данное решение было исполнено, все участники этой организации были расстреляны.

Проводились организационные мероприятия и по линии НКПС, к которым были подключены органы госбезопасности. Так, приказом наркома НКПС от 15 августа 1937 г. о проверке мобилизационной готовности Дальневосточной дороги предписывалось провести проверку кадров дороги и очистку ее от враждебных элементов. До 1 октября необходимо было закончить проверку личного состава руководящих кадров дороги, в первую очередь работников, связанных с движением поездов на больших узлах, а к 1 сентября закончить проверку сотрудников мобилизационного отдела. Уточнить потребность в кадрах на военное время и немедленно организовать подготовку работников ведущих профессий. По укреплению железнодорожных узлов в городах Хабаровске, Ворошилов-Уссурийске, Владивостоке, Угольная, Волочаевке усиливалась охрана, противовоздушная и противохимическая оборона и др.

Предлагалось предоставить к 1 октября план замены паровозов, обеспечить накопление угля на дорогах в пределах установленных фондов.

Нарком НКПС Каганович напомнил руководящим работникам Дальневосточной дороги «об их важнейшей ответственности перед родиной за мобилизационную подготовку дороги и предупреждает их, что разгильдяйство, пренебрежение делом мобподготовки транспорта будет рассматриваться, как тяжелое преступление перед родиной»[400].

Борьба со шпионско-диверсионной деятельностью на объектах народного хозяйства СССР

Дело Союзшелка.15 марта 1934 г. ОГПУ сообщило И. В. Сталину об использовании японской разведкой для своих целей отдельных работников Союзшелка. Была арестована группа лиц. В числе арестованных был заместитель председателя Всесоюзного объединения Союзшелк М. Л. Шпигель, член ВКП(б) с 1919 года[401].

По сообщению агентуры, он поддерживал близкие отношения с неким Кавасаки – японцем, прибывшим в СССР в 1931 г., который был устроен Шпигелем на службу в органы шелководства в Средней Азии. Одновременно было установлено, что Шпигель был тесно связан и с японским разведчиком Ким Заеном.

Впоследствии арестованный Шпигель рассказал, что, находясь в служебной командировке в Японии в январе – июле 1930 г., был завербован в Токио агентом японской тайной полиции Судзуки для шпионской работы в СССР. Ему поручалось создание на территории СССР агентурной сети для собирания сведений военно-разведывательного и экономического характера и создания условий для работы в СССР агентов японской разведки, присылаемых в Союз для выполнения разведывательных задач.

Шпигель привлек к шпионажу своих старых сослуживцев и друзей: Платова Константина Дмитриевича и Покровского Гавриила Андреевича. Затем лично и с помощью этих «друзей» создал информационную сеть на периферии. В течение 1931–1933 гг. ими были завербованы семь человек из различных шелководческих учреждений.

Агентурой Шпигеля в течение этих лет систематически собирались и передавались японской разведке секретные данные о военных гарнизонах в пограничных городах Средней Азии: Ашхабаде, Сталинабаде, Оше; о родах войск, их численности, вооружении, количестве пулеметов, укреплениях, о воинских частях, военных складах и их запасах; о численности гарнизонов в городах: Армавире, Туапсе, Георгиевске. Посадочных авиационных площадках, о воздушных линиях и аэродромах Северного Кавказа; о гарнизоне гор. Винницы, количественном составе и видах оружия, дислокации воинских частей, о ведущихся работах по укреплениям границы; о Тифлисском и Кутаисском воинских гарнизонах.

Собирались сведения о состоянии ирригационных систем в Средней Азии, хлопководстве, шелководстве, о басмаческом движении. О состоянии нефтепровода Грозный – Туапсе и ходе строительства нефтепровода Грозный – Украина, о выпуске бензина на Грозненских промыслах. О Минераловодском железнодорожном узле, его пропускной способности. О состоянии сельского хозяйства, ходе коллективизации и настроениях крестьянства. О Харьковском тракторном заводе и др.

Шпигель показал, что по условленным явкам им была установлена связь с тремя переброшенными японской разведкой в СССР агентами.

Первый – японец Кавасаки, солдат японской армии, прибыл под видом политэмигранта в начале 1931 г. из Владивостока в Ташкент и был устроен Шпигелем в качестве переводчика в Среднеазиатский шелковый институт. По показаниям Шпигеля, Кавасаки являлся резидентом японской разведки в Средней Азии, через него производилась передача сведений и получение денег от японской разведки.

Второй – белогвардеец А. Я. Гаврик, с 1320 по 1933 г. проживал в Маньчжурии, принимал участие в 1924 и 1928 гг. в налетах на советскую территорию. С 1932 г. дважды перебрасывался в СССР для диверсионно-разведывательной работы по заданию японской разведки. Перед приездом в СССР в 1932 г. получил подготовку в специальной школе диверсантов в Харбине. Будучи направлен в СССР, Гаврик по явке, данной ему агентами ЯВМ в Харбине, установил в июне 1932 г. связь со Шпигелем, который принял его и передал ему ряд военных секретных сведений, снабдил необходимыми документами и создал условия для его разъезда по СССР и развертывания его шпионской работы.

Кроме того, для постоянной связи с японским посольством в Москве, Шпигель установил тесные отношения с прибывшим к нему по явке третьим разведчиком – корейцем Ким Заеном, через которого передавался материал в японское посольство в Москве[402].

10 марта 1934 г. Шпигель Мориц Львович на допросе более подробно рассказал о том, как был завербован японцами. При вербовке (в начале августа 1930 г.) он с Судзуки договорился об оплате за свою шпионскую работу. Данная договоренность японцами выполнялась. После приезда к Шпигелю агентов японской разведки (начало 1931 г.) он начал получать деньги на свои личные нужды, а также для расплаты с членами шпионской организации. За время сотрудничества с японцами им было получено около 20 000 рублей. Из этой суммы он лично получил около 2500 руб.[403]

26 марта 1934 г. Ягода сообщил Сталину о значительном усилении диверсионной и шпионской работы, проводимой как аппаратом японских дипломатических представительств в СССР, так и путем переброски непосредственно из-за кордона завербованных для этой цели шпионов и диверсантов. Было установлено, что на территории Маньчжоу-Го в первой половике 1933 г. был организован ряд новых разведывательных пунктов, ведущих работу на СССР и Внешнюю Монголию.

Военная миссия в Харбине, возглавляемая бывшим японским военным атташе в Москве полковником Комацубара, подчинялась штабу Квантунской армии (гор. Синь-Цзин). Она являлась центром всей диверсионно-шпионской работы. Эта миссия имела в своем подчинении военные миссии в Хайларе (граница с Внешней Монголией), на ст. Маньчжурия, в Цицикаре, в Сахаляне, в Фукдине и на ст. Пограничная.

В районах, прилегающих непосредственно к границе, в селах Санчагоу, Жаохэ, Хунчунь, Лунцин и в ряде других были организованы разведывательные посты, через которые шла нелегальная переброска в СССР агентуры.

Новая организация японской разведки соответствовала структуре разведывательного и диверсионного аппарата 2-го отдела польского Главного штаба, у которого японские офицеры-разведчики в Польше и в Прибалтике заимствовали методику организации шпионажа и диверсии против СССР.

Отмечалось, что японская разведка перебрасывала свою агентуру в большом количестве группами или в одиночном порядке с расчетом распространения их по территории СССР, с общей задачей проникновения на объекты оборонного значения. Агенты вербовались в основном из числа советских граждан, преимущественно молодежи, проживающих в Харбине и в полосе КВЖД, а также лиц, могущих получить право на жительство в СССР.

Базой, используемой для своих целей японской разведкой, являлось около 40 тысяч белогвардейцев и значительное количество антисоветски настроенных лиц из числа 15-тысячной колонии советских граждан на КВЖД. Только за период с 1933–1934 г. на территорию СССР прибыло 1400 советских граждан.

ОГПУ был дан обзор наиболее характерных дел.

Так, в сентябре 1933 г. в числе прибывших из Харбина в 1931–1932 гг. в Москву для отбывания воинской повинности в РККА был А. П. Пазин. Его поведение было подозрительно. Одного из агентов ОГПУ, сблизившегося с ним, Пазин начал уговаривать к нелегальному уходу в Маньчжурию. В конце октября 1933 г. Пазин, находясь под наружным наблюдением, выехал на Дальний Восток в г. Свободный, где связался с некими Краснощековым, Яновским и другими лицами, работавшими на строительстве БАМа. Было установлено, что кроме Пазина еще пять человек прибыли в СССР для ведения шпионско-диверсионной работы.

Пазина арестовали, на следствии он показал, что входит в состав резидентуры хайларской военной миссии, имеющей агентурную сеть на военных заводах и в частях РККА. Руководителями этой резидентуры были Фик и Пукас[404], которые завербовали для шпионской работы на военных заводах и в частях РККА в течение 1933 г. четырех человек. Эти лица сообщали им сведения по месту своей службы. Сам Фик ездил нелегально из Москвы в Хайлар в мае 1933 г., где получил специальный инструктаж о дальнейшей своей работе от майора Инокучи и деньги в сумме 2000 рублей. Задание японской разведки состояло в том, что бы приступить через завербованных им лиц к организации диверсий на военных заводах.

В январе 1934 г. было установлено, что прибывший в Москву из Харбина в июне 1933 г. как перебежчик и находящийся под агентурным наблюдением П. Д. Барсуков, нигде не работая, располагал значительными суммами денег, в том числе и иностранной валютой. Было установлено, что он сгруппировал вокруг себя ряд харбинцев, работающих в Центральном институте авиамоторостроения (ЦИАМе), на предприятиях «Метростроя», железнодорожных служащих, на авиазаводах № 20, № 22 и др. Все они занимались сбором шпионских сведений, обсуждали устройство диверсионных актов по месту своей работы.

Установлено, что работавшая в Московском Управлении «Союзверфи» в качестве секретной машинистки А. Л. Бублик носила к себе домой копии печатаемых ею секретных материалов. На ее квартире был произведен обыск, во время которого был обнаружен ряд документов, касающихся постройки и отправки на ДВК судов и катеров.

На следствии арестованные сознались в том, что все они были завербованы разведкой японской военной миссии в Харбине и переброшены в СССР с диверсионными и шпионскими заданиями. Они показали, что их в Харбине инструктировал для диверсионной работы в СССР капитан харбинской военной миссии Уеда. Ряд арестованных по этому делу сознались в том, что подготавливали диверсионные акты на заводах и военных предприятиях, где они работали.

Показаниями арестованных подтверждалось, что ЯВМ в Харбине были организованы специальные автотракторные курсы «Интернационал», руководимые белогвардейцем Ядловским, являющиеся прикрытием и школой по подготовке квалифицированных диверсантов и разведчиков, посылаемых в СССР в течение нескольких лет. Выпуская шоферов, механиков, токарей и слесарей, эти курсы обеспечивали для японской разведки возможность проникновения их агентуры из числа окончивших их на промышленные предприятия в СССР в качестве технического состава, что облегчало диверсионную работу.

Коллегией ОГПУ все 14 участников ликвидированной диверсионной организации были приговорены к высшей мере наказания.

Агентурным наблюдением за группой перебежчиков из Китая, устроившихся в гор. Барнауле на строительстве мелтогжевого комбината, было установлено, что к одному из них Ненашеву, работающему бухгалтером на строительстве, прибыла в 1933 г. перебежчица из Маньчжурии Сергиенко, которая, завербовав Ненашева для шпионско-диверсионной работы, совместно с ним подобрала и устроила на комбинате группу харбинцев в количестве семи человек.

В конце декабря 1933 г. Ненашев одного из участников этой группы Столярчука направил нелегально через границу в Маньчжурию, который по дороге был арестован. При нем обнаружили доклад Ненашева в харбинскую разведку, содержащий сведения о дислокации частей Красной армии.

Ненашев и члены его группы были арестованы. Они сознались в том, что собирали военные сведения, а также вели подготовку к совершению диверсионных актов. Для устройства диверсий Ненашев нелегально приобрел от неизвестных 30 килограммов аммонала и 5,5 метра бикфордового шнура, обнаруженных у него при аресте.

Полномочным представительством ОГПУ ДВК были арестованы два красноармейца Благовещенского гарнизона ОКДВА: Новиков и Назаров, которые были переброшены японцами в конце декабря 1933 г. на территорию СССР. На следствии они сознались в том, что сообщили японцам подробные данные о составе и состоянии частей, в которых они служили, после чего были завербованы ЯВМ и переброшены обратно на советскую территорию под видом их выдачи властям СССР. Красноармейцу Новикову было дано поручение по прибытии в Благовещенск установить связь с секретарем японского консульства в Благовещенске Имаи Дзюро для дальнейшей шпионской работы. В качестве вознаграждения за будущую работу Назарову офицером японской разведки были выданы золотые часы, которые были при нем обнаружены.

Проводился шпионаж и с позиций японских дипломатических миссий в СССР.

Так в результате наблюдения за деятельностью сотрудников японского консульства в Благовещенске была ликвидирована шпионская сеть, созданная секретарем благовещенского японского консульства Имаи Дзюро. В качестве посредника при вербовке агентов и получении от них секретных военных сведений Имаи использовал свою сожительницу – уборщицу консульства, советскую гражданку Сухоносову Евгению – в прошлом дочь бывшего крупного лесопромышленника.

Практикант японского министерства иностранных дел японец Исида, находящийся в Ленинграде, завербовал врача Черепанову. Она нигде не работала, состояла на полном иждивении японцев. Через нее Исида получал подробные данные о положении в Таджикистане. Нужную информацию она черпала в кругу своих связей, установленных ею во время поездки с научной экспедицией в Среднюю Азию.

В процессе наблюдения за деятельностью японского военного атташе в Москве подполковника Кавабе было установлено, что его конспиративно посещает неизвестное лицо. Оно было установлено. Им оказался Семен Бирюков, 27 лет, редактор газеты Красковского силикатного завода под Москвой. В 1928 г. он был исключен из комсомола за троцкизм. После агентурной проработки в отношении него были добыты документальные материалы, подтверждающие факт его сотрудничества с японским военным атташе.

В ходе следствия Бирюков сознался в том, что в декабре 1933 г. был завербован японским военным атташе в Москве подполковником Кавабэ, после того как по своей инициативе предложил ему работать в пользу Японии. Бирюков передал Кавабэ информацию о заводах оборонного значения на Дальнем Востоке, данные о политическом и экономическом положении в ДВК, в частности в Уссурийском районе, а также сообщение о националистических настроениях среди населения Украины, куда Бирюков специально выезжал в январе 1934 г. За свою работу Бирюков получал от Кавабэ вознаграждение[405].

4 апреля 1934 г. ОГПУ сообщило заместителю народного комиссара по иностранным делам Сокольникову, что 22 декабря 1933 г. на льду реки Амур напротив поселка Иннокентьевка (210 км восточнее Благовещенска), в 200 метрах от берега сторожевым нарядом пограничников был обнаружен неизвестный, производивший фотосъемку. Заметив приближение наряда, неизвестный бросил фотоаппарат и скрылся на территории Маньчжоу-Го. Фотоаппарат, несмотря на то что его занесло снегом, был найден. Установлено, что неизвестный, производивший фотосъемку и бросивший фотоаппарат, был японец Исигуро.

Японцы через своего консула в Благовещенске попросили возвратить фотоаппарат. О том, что он находится у пограничников, японцы знать не могли. Поэтому в этой просьбе японцам отказали. Сталин, прочитавший данное сообщение, посчитал это решение пограничников правильным[406].

В этот же день, 4 апреля 1934 г., заместитель председателя ОГПУ Г. Е. Прокофьев сообщил Сталину о ликвидации на Камчатке диверсионно-повстанческой и шпионской организации. Были арестованы 9 японцев, проживавших постоянно на Камчатке. Из них двое – советские граждане[407]. Почти все сознались в активной диверсионно-шпионской деятельности. Кроме того, преступная деятельность обвиняемых была доказана не только показаниями самих обвиняемых, но и вещественными доказательствами. ОГПУ просило указаний передать дело для рассмотрения в суд или заслушать его во внесудебном порядке[408].

Дело Лукашевкера.16 апреля 1934 г. ОГПУ сообщило Сталину, что, по агентурным данным, заместитель начальника управления Всесоюзного объединения текстильного машиностроения – Лукашевкер Леонид Давыдович, ранее работавший помощником начальника отдела кадров Наркомтяжпрома СССР, работает на японскую разведку[409].

28 февраля 1934 г. он был арестован. На допросе показал, что, проживая в Харбине, был завербован для проведения военного шпионажа японским офицером Исига-Сан – резидентом японской разведки, работавшим под видом заместителя директора «Чосенбанка» в Харбине.

Перед отъездом в СССР Лукашевкер получил от него подробные указания и инструкции о технике и направлении его разведывательной работы, которая в основном сводилась к развертыванию военного шпионажа на территории Советского Союза в пользу Японии. Ему поручалось собирать сведения о вооружении и новейших достижениях в области технической оснащенности Красной армии, о работе военных заводов и заводов, выполняющих военные заказы.

В течение 1932–1933 гг. Лукашевкер создал агентурную сеть, от нее получал списки военных заводов, выполнявших военные заказы, с описанием цехов, а также секретные материалы о состоянии моторизации и механизации частей Красной армии, расположенных на Дальнем Востоке. Полученные сведения передавал резиденту японской разведки Накояма. За свои услуги получил в разное время 130 000 рублей из них 100 000 руб. были отданы завербованным им лицам и около 30 000 рублей оставил себе.

Лукашевкер занимался и политическим шпионажем. Он организовал получение секретных политических документов НКИД через специально прибывшую для этих целей в 1933 г. в Москву из Харбина артистку оперетты Грановскую Инну Васильевну. За эти материалы он уплатил ей в разное время 12 000 рублей.

По этому делу были арестованы: В. П. Саввин – преподаватель тактики Орловской бронетанковой школы, исключен из ВКП(б); Я. С. Ядров-Ходоровский – заместитель начальника Главного управления авиационной промышленности; исключен из ВКП(б); П. Д. Разгильдеев – инспектор Внешторгбанка в Москве и К. В. Грановская – артистка оперетты[410].

Лукашевкер рассказал, что первая встреча и знакомство с Сан-Исига прошла в его служебном кабинете в Управлении КВЖД. Вначале разговор шел в отношении сделанного Сан-Исигой предложения, касающегося аренды земельного участка, но затем перешли к вопросам о Советском Союзе, о конфликте с китайцами, о хорошем вооружении Красной армии. При этом Сан-Исига высказывал хорошие знания советской экономики. Он хотел установить более тесное знакомство с Лукашевкер и пригласил его заехать к себе на квартиру. Тот принял это приглашение.

Следующая встреча состоялась через три-четыре дня, во время которой разговор касался исключительно Советского Союза и его обороноспособности.

Третья встреча произошла у Сан-Исиги на квартире, которая размещалась в здании «Чосенбанка», находящегося в японском квартале ст. Харбина. Во время этой встречи Сан-Исига расспросил Лукашевкера о связях с военными лицами в Советском Союзе, а также с лицами, работающими в различных отраслях промышленности. Предложил Лукашевкеру работать с японской разведкой, представителем которой он, Сан-Исига, являлся. Японец хотел, чтобы Лукашевкер завербовал в СССР группу лиц, через которых можно было бы производить сбор секретных сведений об авиации, химической и военной промышленности, подводном флоте и др. В разговоре сказал, что это дело законспирировано и бояться ничего не надо. От этого взаимодействия получится взаимная польза. Лукашевкер дал согласие на сотрудничество.

Исига предупредил, что по приезде в Москву к Лукашевкеру явится находящийся в Москве японец Накаяма, с которым ему придется иметь дело в дальнейшем.

В конце ноября или начале декабря 1931 г. Лукашевкеру позвонили на службу. Он сначала услышал один голос, затем телефонная трубка была передана другому человеку. Говоривший с японским акцентом по телефону себя не назвал, но просил увидеться. Лукашевкер назначил встречу у первого спуска с улицы Варварки – Зарядье, сказав приблизительно, в какой он будет одежде.

В назначенное время Лукашевкер встретился с японцем, который представился Накаямой. Тот стал подробно инструктировать, кого в первую очередь надо вербовать. По его мнению – военных, работающих в штабе РККА, которые могли дать ценные материалы об отправке вооружения, дислокации войск на ДВК, и солидных людей, связанных с военной промышленностью, с институтами, занимающимися проектированием в области химии, авиации, судостроения и др. отраслях военной промышленности. Лукашевкер должен был развернуть работу таким образом, чтобы обеспечить получение военных секретных материалов.

В ходе дальнейшей работы на японскую разведку Лукашевкером были завербованы: Разгильдеев – из Внешторгбанка; Цигельник – из Уполнаркомтяжпрома Московской области; Кац – коммерческий директор завода Карла Маркса в Ленинграде; Куцкий – технический директор Пресненского машиностроительного завода в Москве; Бейер – куратор завода №. 1 Союзтекстильмашина в Ленинграде; Винницкий – заведующий монтажным бюро Союзтекстильмашины; Струве – коммерческий директор завода № 7 «Арсенал» в Ленинграде; Саввин – преподаватель тактики Орловской бронетанковой школы; Виллер – инженер Ижорского завода; Ядров – бывший заместитель начальника Глававиапрома.

Через завербованную сеть Лукашевкер получил, а затем передал резиденту японской разведки Накаяме чертежи нового самолета-истребителя; чертежи сконструированного ЦАГИ гидросамолета; чертежи новой быстроходной подводной лодки; чертежи новых минных аппаратов; списки ряда заводов с описанием спеццехов, их устройства, оборудования и пр.; чертежи новой конструкции танкетки, выпускаемой заводом Союзторфмашина в Калинине.

В декабре 1933 г., будучи в гор. Орле, у Саввина получил материалы о состоянии моторизации частей Красной армии, перечень всех видов танков и танкеток с чертежами. Саввиным была дана характеристика механизации частей Красной армии на Дальнем Востоке.

За это время к Лукашевкеру из Харбина приезжали двое: дочь лесовода-ученого и Грановская, знакомые жены.

В ходе следствия Лукашевкер рассказал о вербовке Саввина. По приезде в СССР из Харбина в 1931 г. он встретил Саввина в Ленинграде, который в то время работал в РККА. В разговоре узнал, что в ЦКК ВКП(б) разбирается дело Саввина. Его обвиняли в связи с белоэмигрантской организацией в Нью-Йорке, а также в связи с братом, бывшим белым офицером, находящимся в эмиграции в Париже. Настроение Саввина в связи с этим резко менялось, исключение из партии явилось устранением той преграды, которая для него существовала при высказывании своих взглядов. С этого момента отношения между ними стали носить открытый характер.

Во время одного из разговоров Саввин высказал желание уехать на Дальний Восток с тем, чтобы оттуда перейти за границу. Такому настроению способствовало еще и то, что у него были плохие отношения с женой. Единственно, что смущало Саввина, – это то, что за границей его знали как коммуниста и могли не поверить в его желание участвовать в работе белоэмигрантских организаций и вести борьбу против Советского Союза.

Указав Саввину на бессмысленность его желания бежать за границу в то время, как он с успехом может найти применение своих сил для борьбы против советской власти в СССР, Лукашевкер рассказал ему о своей связи с японской разведкой и предложил включиться в проведение шпионской работы. Саввин без колебаний согласился. Условились, что конкретно вопрос о его деятельности решится после того, как он окончательно узнает в Реввоенсовете РККА, где будет работать. В сентябре 1933 г. Саввин был направлен на работу преподавателем бронетанковой школы в Орле. Лукашевкер поручил ему собрать данные о технической оснащенности частей Красной армии, расположенных на Дальнем Востоке. Во время разговора он передал Саввину 3000 рублей[411].

В апреле 1934 г. к жене Лукашевкера приехала Грановская. Она рассказала ему, что давно связана с японской разведкой. Перед ее отъездом из Харбина в Москву японец по фамилии Сан-Исига, с которым она была связана по разведывательной деятельности в Харбине, предложил ей по приезде в Москву связаться с ним и поступить в его распоряжение. Сообщила, что ей поручили взять в свое обслуживание Наркоминдел, где у нее хорошие связи.

При первой же встрече с Накаямой было оговорено, что по линии МИДа его главным образом могут интересовать инструкции и указания, посылаемые советскому полпредству в Токио, в консульство в Харбин и уполномоченному в Хабаровск. Так же вопросы о поддержке советским правительством партизанского движения в Маньчжурии особенно на Восточной линии, о связях с Чжан-Су Ляном и бывшим цицикарским правительством по вопросам Токийской конференции; в частности, об установленных суммах по выкупу дороги, об отношении к правительству Пу-И, о рыбалках и вообще все материалы, характеризующие линию поведения советского правительства на Дальнем Востоке. Полученные задания от Накоямы Лукашевкер передал Грановской, не упоминая при этом фамилии последнего, также как не был сказан Накаяме и факт приезда Грановской.

После того как Грановская переехала с квартиры Лукашевкера, найдя себе комнату, он встречался с ней четыре раза, во время этих встреч получал от нее материалы, давал задания и передавал деньги. Все встречи с ней происходили у него на квартире наедине.

В начале сентября 1933 г. он получил от Грановской пакет среднего формата, в который были вложены инструкция советскому полпредству в Токио по линии поведения и об условиях возобновления дальнейших переговоров о КВЖД, где давался перечень требований правительства СССР. В середине октября 1933 г. получил материалы о перезаключении договора на рыбалки, инструкцию полпреду в Токио и уполномоченному НКИД в Хабаровске, а также указания полпреду в Токио об условиях охраны камчатских берегов.

Во второй половине декабря 1933 г. Грановская передала пакет с материалами о поддержке партизанского движения на Восточной линии КВЖД, указание генеральному консулу в Харбине, инструкцию по переговорам с командованием Квантунской армии по оплате КВЖД за военные перевозки, о линии поведения в связи с арестом советских граждан в Харбине. Кроме того, была получена инструкция советскому полпреду в Токио о поведении последнего при переговорах с японцами в связи с опубликованными советско-японскими документами по вопросу о КВЖД.

Лукашевкер передал несколько раз Грановской деньги разными частями за выполняемую ею работу, всего около 12 000 рублей[412].

25 апреля 1934 г. Сталину было сообщено об аресте Саввина[413], который сознался в шпионской работе, которую вел, состоя помощником начальника Автобронетанковых войск Ленинградского военного округа с 1931 г. и руководителем тактики Орловской бронетанковой школы РККА с 1933 г. Его показаниями устанавливалась шпионская работа бывшего вице-консула в Харбине и консула в Хайларе Н. Е. Орлова, заместителя начальника политотдела 4-го района Закавказских железных дорог. ОГПУ считало необходимым его арест и запросило на это согласие.

Сталин согласился с этим предложением[414].

Саввин на допросе признал себя виновным в том, что занимался военно-шпионской работой в пользу Японии с февраля 1929 г. по день ареста. По его словам, окончив в 1928 г. в Москве восточный факультет военной академии РККА, он устроился работать в органах Госторга в Харбине, желая изучить в совершенстве китайский язык потому, что получить работу по военной специальности не представлялось возможным, так как штаб РККА не давал назначения. Прибыв в октябре месяце 1928 г. в Харбин и работая в отделении Дальгосторга в качестве члена дирекции, Саввин познакомился с работавшим там Лукашевкером. По его словам, он встретил в его лице отзывчивого человека, который помог организовать лечение психически заболевшей жены. Часто бывая друг у друга, Саввин узнал, что у того в Харбине живет отец и целый ряд родственников, что давало возможность Лукашевкеру ориентировать Саввина об условиях харбинской жизни и иногда помогать ему материально. Задолжав к началу 1929 г. Лукашевкеру 200 иен и не имея возможности их быстро возвратить, Саввин попросил подождать с возвращением долга. Лукашевкер согласился, заявив, что он может даже не требовать возвращения этого долга при условии выполнения одной просьбы, которая заключалась в сообщении ему некоторых сведений о построении и состоянии Красной армии в СССР. Добавив, что сможет систематически оказывать ему денежную помощь при получении интересующих его сведений. Человеком, которому передавались эти сведения, Лукашевкер назвал некоего советского гражданина, который постоянно жил в Харбине. Впоследствии выяснилось, что этот человек – его отец.

Переживая материальные затруднения, Саввин дал согласие. Впоследствии, выполняя эти поручения, он узнал, что сведения эти идут японской разведке через японца Исигу (помощника директора «Чосенбанка» в Харбине)[415].

С конца января по июль 1929 г. Саввин передал: схему построения Красной армии, начиная от дивизии до стрелкового отделения; схему построения штаба РККА с его управлениями, указав известных ему начальников управлений; несколько схем и сведений о количестве бойцов в подразделениях полка, батальона, наличии огневых средств. Сведения о военной академии им. Фрунзе, о командном, преподавательском и переменном составе. Подробно был освещен восточный факультет академии, который готовил людей для назначения в дивизии и корпуса для разведывательной работы, а также для нелегальной разведывательной работы за кордоном. Сведения о разведывательном отряде, где он служил начальником технической части в Москве во Всехсвятском. Рассказал о предназначении этого отряда военной авиации, о наличии 5–6 самолетов «Юнкерс Ю-13» и о замене этих самолетов новыми советского производства «Р-5».

Исчерпав известные темы военного характера, он стал сообщать другие сведения: о проводившейся оперативной работе конторы Госторга в той части, которая не была известна Лукашевкеру; коммерческих тайнах Госторга; оперативных калькуляциях; закупке хлеба для нужд Дальневосточного края и др.

Саввин сообщил, что секретарь консульства СССР в Харбине Михайлов в действительности Вайнберг, военный работник, окончивший восточный факультет военной академии им. Фрунзе.

Сведения передавались Лукашевкеру в его номере в гостинице «Новый Мир». Материалы представляли собой исписанные листки или начерченные схемы. Были случаи, когда Лукашевкер возвращал Саввину нарисованные схемы с какими-то пометками, сделанными чужой рукой. Иногда Лукашевкер записывал сам сообщавшиеся ему сведения.

За свою работу Саввин получил около 1900 иен и 600 даянов.

В конце октября 1929 г., получив назначение от Наркомвнешторга в Америку на работу в Амторг, Саввин выехал за границу. После возвращения и перехода на службу в Красную армию на должность помощника начальника Автобронетанковых войск Ленинградского военного округа возобновил контакты с Лукашевкером и Орловым[416].

Осенью 1931 г. Лукашевкер приехал в Ленинград и посетил Саввина на квартире по адресу: Надеждинская, 10, кв. 6. Расспросил о месте службы, о должности, занимаемом положении, характере работы, указав на необходимость дальнейшего его участия в сборе и передаче ему сведений о Красной армии. Саввин рассказал о некоторых частях Красной армии. Договорившись о дальнейшей работе, Лукашевкер уехал в Москву.

Второй его приезд в Ленинград состоялся зимой 1931 г. Тогда Саввин передал сведения о 2-м танковом полке, указав количество танков, их расположение, вооруженность танка. Лукашевкер передал денежное вознаграждение и дал задание собирать материалы, относящиеся к механизации и моторизации частей Красной армии Ленинградского округа.

Примерно в это время Саввин познакомился на службе с Орловым – председателем Ленинградского областного совета Автодора. Общая работа, воспоминания о Харбине, где, как оказалось, Орлов был на консульской работе, сблизили их, они подружились. Орлов, узнав о материальных затруднениях, не раз оказывал Саввину безвозвратную денежную помощь.

В одной из бесед, происходивших на квартире у Орлова (ул. Чайковская, д.10, кв. 43) в июле 1932 г., Орлов, сославшись на Лукашевкера, предложил продолжать работу в пользу японцев, передавая материалы через него. Доверяя Орлову, Саввин дал свое согласие. Так, не имея возможности регулярно общаться с Лукашевкером, Саввин стал постоянным информатором Орлова вплоть до своего отъезда из Ленинграда в сентябре 1933 г.

Орлов интересовался главным образом наличием, состоянием и вооружением бронетанковых частей, расположенных на территории Ленинградского округа. В течение 1932–1933 гг. Саввин сообщил о расположении в Стрельне 2-го танкового полка, данные о формировавшемся авиамотомеханизированном десантном отряде, предназначавшемся для переброски по воздуху, схему механизировавшейся 11 дивизии, о наличии в Ленинграде отдельного автобатальона, о типах танков, находившихся на вооружении в частях Ленинградского округа, и т. д.

Эти данные он получал от инженера завода им. Ворошилова Шмырова, члена ВКП(б), проживавшего в Ленинграде, ул. Можайская, д.18, кв.10, с которым был связан по работе на курсах при заводе. Для чего предназначались эти сведения, Шмыров не знал. В качестве вознаграждения он получил 400 руб.

Полученные сведения Саввин сообщал Орлову устно или передавал ему в виде записей и схем на бумаге, а Орлов записывал их в свою записную книжку. Встречи происходили у него в кабинете на работе, на квартире и на даче в Сиверской.

От Орлова Саввин получил в виде вознаграждения около 4600 рублей.

В конце 1932 г. Саввин был освобожден от работы в качестве помощника начальника автобронетанковых войск ЛВО. До получения нового назначения жил в Ленинграде и Порохове. В августе 1933 г. получил назначение на должность старшего командира руководителя тактики Орловской бронетанковой школы. При отъезде его из Ленинграда Орлов сказал, что все дальнейшие указания он будет получать от Лукашевкера. Тщательно проинструктировал Саввина о мерах конспирации, при этом дал ему пилюлю, предложив зашить ее в одежду и в случае ареста проглотить. Эту пилюлю с хлебом Саввин в тот же день дал собаке возле своего дома в Ленинграде. Проглотив этот отравленный хлеб, собака тут же сдохла.

Встреча с Лукашевкером состоялась в Орле в январе 1934 г. В разговоре тот указал на необходимость продолжать работу по сбору сведений. Интересовался наличием частей, расположенных в Орле, их состоянием, деятельностью Орловской бронетанковой школы, механизацией частей Красной армии. За время пребывания в Орле Саввин передавал Лукашевкеру собранные им секретные сведения, получив за это около 3400 рублей[417].

Арестованные бывший зам. управляющего Объединения текстильного машиностроения Л. Д. Лукашевкер и бывший преподаватель Орловской бронетанковой школы В. П. Саввин на следствии признались в передаче японцам военных сведений. Кроме того, Саввин показал, что с середины 1932 г., будучи в Ленинграде на военной работе, он систематически передавал секретные военные сведения Орлову Николаю Евгеньевичу. Сам Орлов категорически отрицал свое участие в шпионской работе. По делу были проведены все возможные следственные действия: допросы обвиняемых, свидетелей, развернутые очные ставки между Саввиным и Лукашевкером, Орловым и Лукашевкером, Орловым и Саввиным и т. п. Однако они никаких дополнительных улик не дали.

Принимая во внимание, что дальнейшее ведение следствия новых изобличающих доказательств дать не могло, а по неполным материалам не было достаточных оснований считать виновность Орлова доказанной, НКВД предложило Орлова из-под стражи освободить. Каганович согласился с этим предложением[418].

В отношении В. П. Саввина[419] также было не все ясно. 1 декабря 1934 г. НКВД направило Сталину заявление арестованного по подозрению в шпионаже, который признал себя виновным, показав, что передавал Лукашевкеру шпионские сведения, за что получал от последнего деньги. НКВД сообщало, что между ними была произведена очная ставка, на которой оба дали показания о своей шпионской работе. Однако на передопросе у прокурора они отказались от своих прежних показаний.

Дело было заслушано на Особом совещании 23 ноября 1934 г., по постановлению которого Саввин высылался в г. Оренбург на три года[420].

Находясь под следствием, Саввин написал очень эмоциональное заявление на имя Сталина, Калинина, Акулова и Ягоды:

«Вторичное мое заявление к Вам – я вынужден написать в силу следующих серьезных обстоятельств:

Я арестован 7 апреля с. г. Сижу под арестом 237 суток. Кто я таков? Я сын рабочего-ремесленника. С раннего детства, бросив учиться, вынужден был уйти добывать кусок хлеба и себе и семье, которая жила, перебиваясь со дня на день. Начиная с ученика до специальности слесаря, я прошел всю суровую школу при царском режиме и все его „прелести“; я до 1917 г. на собственной шкуре знал уже, что такое рабочий и царская власть. Моя среда – среда революционных рабочих, рабочих, которые показывали не раз мне и на заводе и на фронте, куда нужно гнуть, чтобы плетка кубанских казаков и нагайка городовых не свистела на спинах рабочих и, в частности, на моей, потому что везде я попадал в опалу этой сволочи и бегал с места на место как подстреленный заяц, спасаясь либо от арестов, либо от неизбежных мордобитий, которые для меня были везде неизбежными, ввиду моей глубокой непримиримости с тем произволом, который творился до 1917 года, до октября.

Октябрьскую революцию я встретил как свое кровное дело, как дело, к которому готовился – варясь в среде питерских рабочих (з. „Арсенал“). Я уже в 1916 году знал, что мой путь – путь с большевиками, ибо не только уже по убеждению, но и по своему характеру – я мог быть только с большевиками.

Первая моя революционная работа – эта работа вполне сознательного рабочего, потерпевшего не раз от царского произвола: мое участие в революционных событиях Ленинграда происходило в рядах товарищей-большевиков, боевиков, с которыми я вместе взял орудие, чтобы крошить на своем пути всю ту мерзость, которая душила рабочий класс.

Я не случайный человек в рабочей среде Питера, я с фронта убегал от ареста – уехал в Питер, чтобы совместно с рабочими излить ту злость, которая копилась годами.

Ни рабочему классу, ни революции я не был чужим человеком. Я был классово спаян с рабочим классом с детства. Свято веря в дело партии большевиков, я с 1917 г. вошел в ее ряды, чтобы еще более увеличить ее ряды и отдать себя в ее распоряжение. Я и поныне горжусь тем, что партия посылала меня очень часто на опасные участки работы, я очень часто сам объявлялся добровольцем идти туда, где решается дело оружием. – и я этим горжусь, Горжусь я и тем, что у партии я пользовался большим доверием. Успехи Октябрьской революции не охладили меня – в следующие трудные минуты после речи т. Ленина – я ушел добровольно с оружием в руках с первым отрядом Красной гвардии на фронт в тот момент, когда Октябрьской революции немцы стали грозить.

Я горжусь тем, что партия, дала мне оружие и сказала: „Идти: Защищать революцию!: Она в опасности!“

Тогда я рад был отдать свою жизнь за дело Октябрьской революции и скажу прямо, что слушая Ильича не раз в Питере – я не мог не пойти на фронт в опасное место, на этом опасном участке революций, – я прошел весь путь борьбы за Октябрьские завоевания.

Я остался в Красной армии, – в которой честно и преданно служил до дня ареста. Я был не в „обозе“ – я три раза ранен и дважды награждался к ордену Красного знамени – мою грудь украшает орден Красного знамени.

Я горжусь тем, что я не из последних защитников Советской родины, а родина это моя, за нее я дрался, я снимал головы тем, кто пер на нее с целью задушить. Все это как доказательство того, что я не враг, а защитник и не рядовой, а орденоносец за свои заслуги – боевые заслуги перед Советской родиной, которую защищал и защищаю с оружием в руках.

А разве не великое счастье все это пройти, пережить и остаться живым(хотя и искалеченным, – этим я тоже горжусь. Для того, чтобы насладиться теми великими результатами – для достижения, которых я принимал немалое участие. Разве я не имел право на заслуженное, хорошее отношение к себе – в результате своей преданности, не раз доказавшую своей кровью в труднейшие моменты и разве я не доказывал не раз, что я твердо веду линию ЦК Партии и никакие фракции и оппозиции не признаю? Я никогда не был ни в одной оппозиционной группировке, с одной стороны, с большей, – потому что сам понимал ясно, что Ленинизм – есть Ленинизм, а не шатание, а во-вторых – когда сам не разбирался в некоторых вопросах, то шел к Ленинцам и спрашивал, как быть. Я горжусь тем, что я и в партии был бойцом за Ленинизм. Рабочие Питера – меня подготовили. Красн. армия меня закалила, Партия обучила и поставила меня и умственно и физически на ноги.

Но? – Здесь!: – на 17 г. революции – я был наказан, наказан жестоко и за дело. Я говорю об исключении себя Партией за преступление же совершенное мною. Никакие доводы в свое оправдание я не хочу приводить – ибо преступление есть преступление и за него я несу наказание, которое я все равно искуплю своей работой, во что бы ни стало. Ответ за это я буду держать перед Партией. Я добьюсь прощения, добьюсь прощения, по тому, что я виновен и должен искупить свою вину перед Партией. Насколько это мне тяжело – я думаю, доказывать не следует. Я должен искупить вину!!! Партия умеет жестоко наказывать – умеет и прощать – в этом ее сила.

Теперь о деле, деле предательства Советской родины. Я не стану здесь описывать весь ужас, как меня произвели в ранг предателя. Мои многочисленные материалы, поданные на Ваше имя и при Главной Прокуратуре – дают возможность с хронометрической точностью установить, что здесь, что угодно можно заподозрить за мной, например; – ненужное знакомство с Л… (но ведь члены ЦK с ним дружны), что я доверчив, что я груб, что вспыльчив, и т. д., но утверждать, что я предатель, нет никаких оснований, по тому, что кроме указанных и актов о себе и других, которые можно проверить – есть еще большевистская логика, что так просто защитники революции в предателей не превращаются, а если такой и возможен, то это уже является предметом рассмотрения и изучения как несчастного случая – врачом-психиатром. Ни к первой, ни ко второй группе я не принадлежу, ибо я, хотя и ранен тяжело в голову, – но пока еще не кретин и в своем уме.

Ведь 8 месяцев – нечеловеческого психического и физического страдания приходится переносить совершенно ни за что.

Я не нахожу прямо слов для того, чтобы пояснить (невинность доказывают материалы и факты) Вам, все то безвыходное положение – когда, я попав в тюрьму – больше ничего и не слыхал как – „предатель“, „враг“, „шпик“ и т. д. Ведь не было никаких возможностей, что либо говорить в свое оправдание, а насколько это кошмарно тяжело, обидно, невыносимо, что даже твердо решаешь один вопрос, только один: уничтожить себя каким нибудь способом и если Советское Правительство в лице ГУГБ не применит ко мне высшей меры наказания, я вынужден буду сам это сделать, ибо ходить по Советской земле пачкать ее искупать то чего не совершал, быть в шеренге б. врагов, которых сам уничтожал превратиться из защитника во врага, без малейшего повода к этому, переносить весь ужас этого позора, пачкать свою Красную армию, быть за бортом быть в обозе – говорить вечно – „Да, был виноват“ – когда не виновен – просто невыносимо.

Я все-таки всегда думал, что я заслужил того, чтобы ко мне, к избитому командиру, заслуженному командиру – отнеслись бы более сердечнее и человечнее, чем так, как ко мне в действительности подошли. Неужели требуются еще слова доказывать, что более ужасного, обидного, жестокого отношения я не заслужил, за что же меня постигла такая участь.

Оказывается – хороший я командир был, если достаточно было оговора, чтобы меня держать, как „предателя“ 8 м-цев. Я себя просто ненавижу, что я попал в плеяду этих грязных людей, которые будучи моими знакомыми занимались мерзавцы, предательством. Я думаю, что у ГУГБ имеется очень много способов и методов узнать правду. Я же со своей стороны заявляю, что ни в чем невиновен, но меня арестовали и держат 8 м-цев, вероятно потому, что кому-то нужно было почему-то сделать из меня преступника.

Отпустите меня на свободу: Я невиновен: Я хочу и должен жить, ибо я невиновен:

Я не хочу жить без вины виноватым. Помогите!!!

За что я должен нести наказание, если мне его дадут? За что??

Саввин»[421].

Расследование данного дела вызывает определенные сомнения в его объективности, т. к. был освобожден Орлов, к очень мягкому наказанию был приговорен Саввин. Это не характерно для дел, связанных со шпионажем. В данном случае, то ли сыграл свою роль классовый подход при вынесении приговора по данному делу, то ли в отношении указанных выше лиц шла заведомая его фальсификация.

«Дело Ляхович». Заместитель наркома внутренних дел СССР Агранов 9 сентября 1935 г. сообщил председателю народных комиссаров СССР Молотову о том, что Управлением НКВД по Красноярскому краю арестован Ляхович Викентий Иосифович, 1913 г. р., служащий краевого Ветеринарного управления, прибывший в СССР в 1930 г. из Маньчжурии.

С целью заражения людей и скота из склада биопрепаратов Ветеринарного управления им была похищена и выброшена на улицу сибиреязвенная вакцина. Флакон этой вакцины, в количестве 120 граммов, был обнаружен на улице Баграда.

В ходе следствия Ляхович сознался в том, что, проживая в Маньчжурии, в г. Хайларе в 1930 г. был завербован бывшими белыми офицерами Черных и Шемякиным. В СССР был переброшен с целью совершения диверсионных актов и сбора сведений о численности и вооружении Красной армии. По этой работе он был связан с ранее переброшенными на территорию СССР из Маньчжурии Темных и Сударковым.

Для контрреволюционной работы и организации крушений транзитных и маневровых поездов, а также для сбора сведений о прохождении воинских эшелонов и грузов на Дальний Восток Ляхович завербовал таксировщика конторы Лестехснаба Рупасова и служащего краевого ветеринарного склада Базуева.

Из г. Хабаровска к Ляховичу для связи приезжали Петров Иван Федорович и Федоров Александр Иванович. Связь с заграницей, по показаниям Ляховича, осуществлялась через китайцев Ван-Тина и Чуф-Це[422].

«Дело Трифонова и Еськова». 11 сентября 1934 г. заместитель наркома внутренних дел Г. Е. Прокофьев направил секретарю ЦК Л. М. Кагановичу письмо, в котором сообщал, что осенью 1933 г. в Маньчжурию дезертировали военнослужащие – Трифонов Александр Александрович, механик катера, и мотористы Еськов Виталий и Моров Георгий. Там их японцы арестовали и после допроса, на котором они дали подробные показания об оборонном строительстве участка № 103, освободили и послали на работу в механические мастерские военно-морского штаба Маньчжоу-Го.

После некоторой обработки Трифонов был завербован японцем Судой для шпионско-диверсионной деятельности на территории СССР. 10 июля 1934 г. он был переброшен нелегально на территорию советского Дальнего Востока с заданием проехать по маршруту Советская Гавань – бухта Де-Кастри – по реке Амуру до Николаевска и Комсомольска-на-Амуре. В этих пунктах необходимо было узнать номера и собрать данные о численности воинских частей и их местонахождении, заснять оборонные точки укреплений в бухте Де-Кастри и Советской Гавани, раздобыть и привезти в Харбин образцы строительного материала строящихся оборонных объектов.

На расходы Суда выдал Трифонову 80 иен, снабдил маленьким фотоаппаратом с четырьмя пленками. Для беспрепятственного прохождения границы при возвращении в Харбин Суда вручил Трифонову свою визитную карточку с условностями, которую тот вшил в подкладку пиджака. По прибытии на советскую территорию Трифонова, как вызвавшего подозрения, арестовали. При личном обыске обнаружили визитную карточку Суды, которая являлась своеобразным документом для японской разведки.

20 сентября 1934 г. Политбюро рассматривает дело Трифонова на своем заседании и принимает предложение НКВД о направлении в военный трибунал дела Трифонова Еськова и Морова,[423] решением военного трибунала Трифонов был осужден[424].

Дело Сталинского завода.19 августа 1934 г. Г. Е. Прокофьев сообщил Сталину, что, по агентурным сведениям, ряд работников Сталинского металлургического завода ведут шпионаж в пользу Японии. Выполняя задания японской разведки, они образовали в середине 1933 г. инициативную группу по созданию так называемой Российской партии национального возрождения (РПНВ). Было установлено, что под этим прикрытием скрывается фактически японская резидентура. При обыске были изъяты программа и устав РПНВ, закопанные в землю две бомбы и один револьвер с патронами и типографские шрифты для подпольной типографии.

Установлено, что эта организация передала японской разведке материалы о военном производстве на Мотовилихинском заводе, выпуске холодного оружия и снарядов на Златоустовских заводах. По Обуховскому заводу – данные о производстве орудий и снарядов, выпуске брони по маркам и об обеспеченности завода сырьем и полуфабрикатами. По Мариупольскому заводу – данные о мощности брони и листопрокатных станов № 2, 3 и 4, объемах выпуска двухслойной брони. По Кунцевскому военному заводу № 95, выпускающему прокат для авиапромышленности и корпуса для авиабомб, – сведения о выпуске проката военных профилей для авиационных и танковых заводов и т. п. За шпионскую деятельность сотрудники этой организации получали денежное вознаграждение в иностранной и советской валюте.

Арестованный инженер Н. В. Латкин[425] рассказал, что, будучи не согласен с рядом мероприятий советской власти, вел работу по созданию контрреволюционной организации под названием РПНВ, ставившей конечной целью свержение советской власти и замену ее другим политическим строем. Эта организация возникла по его инициативе.

Первоначально в руководящее ядро РПНВ входили Н. В. Латкин, Г. С. Давыдов, Л. Н. Дампель. Позже в организацию были вовлечены инженер строительного цеха КМК В. С. Успенский и инженер доменного цеха Н. Г. Кротенко.

Проводилась подготовительная работа по созданию типографии. В Москве было приобретено два комплекта образцов шрифтов.

Для осуществления своих задач РПНВ ориентировалась на интервенцию со стороны Японии. С объявлением войны ставилась цель дезорганизация тыла и оказания помощи интервентами, организации повстанчества, проведение диверсионных актов как на транспорте, так и на промышленных предприятиях.

Членами организации было организовано 5 подпольных совещаний, проведенных у Латкина на квартире.

Единственным источником средств для существования РПНВ должны были служить членские взносы, размер которых был установлен десятью процентами от зарплаты. Впоследствии, по предложению Давыдова, взносы предполагалось снизить, т. к. они считались слишком высокими.

За время существования РПНВ было внесено членских взносов Латкиным – 130 руб. (за два м-ца), Дампелем около 180 руб. (за 3 м-ца) и Успенским около 300 руб. (за 3 м-ца). Давыдовым членские взносы не были внесены, и за ним числилась задолженность[426].

У Г. С. Давыдова[427] при обыске были изъяты документы, указывающие на то, что он являлся одним из организаторов контрреволюционной организации РПНВ. В ходе допроса он сообщил, что после нескольких встреч с Латкиным он высказал свои соображения насчет создания партии. Благодаря их усилиям было создано руководящее ядро, которое служило основанием создаваемой РПНВ.

Главной политической задачей партии ставилось свержение советской власти и замена ее политическим строем по типу фашизма. Экономическая программа заключалась в следующем: ликвидация колхозов и совхозов и замена их частным фермерским хозяйством. В области промышленности: крупная промышленность, транспорт, металлургия, уголь и др. должны были остаться в руках будущего государства в виде государственного капитализма, а средняя и мелкая промышленность передавалась в частную собственность. Политически партия ориентировалась на Японию, т. е. война Японии против СССР.

Методы борьбы с советской властью определялись созданием разветвленной сети ячеек РПНВ в крупных городах и промышленных районах Союза. Организация повстанческих групп действий в тылу во время войны. Проведение диверсионных актов на промышленных предприятиях и транспорте, дезорганизация тыла. Организация террористических актов против руководителей партии и советской власти.

На поступившие средства от членских взносов для печатания листовок и других материалов РПНВ были закуплены два алфавита гуттаперчевых шрифтов и, как образцы, отправлены в гор. Кузнецк к Латкину. Также было заказано восемь алфавитов таких же шрифтов в штемпельной мастерской по Театральному проезду, которые выкупить не успели[428].

Другой член этой организации – Г. С. Давыдов рассказал о существовании ячеек РПНВ в Москве, Ленинграде и Кузнецке. С его переездом в Москву создавалась ячейка РПНВ в Москве, а с переездом Дампеля в Ленинград создалась ячейка РПНВ в Ленинграде. В Москве в ячейку РПНВ им вербовался инженер Николай Михайлович Надеждин, работающий на 95 заводе, с которым он по этому поводу встречался два раза, один раз у него на квартире и другой раз у себя дома на станции Лось, Сев. ж. д.

Связь между руководителями РПНВ Москвы, Ленинграда и Кузнецка осуществлялась условным шифром. Главная связь намечалась через курьера и «оказиями». Латкиным прорабатывался вопрос о способах переписки химическим путем.

Давыдов на допросе в ответ на просьбу расшифровать изъятое при обыске письмо Латкина сообщил, что слово «семейной» означал политический, «дочка» означала ячейка РПНВ, «игрушки» означали шрифты, «живопись» означала печатание листовок и т. д. В изъятом письме сообщалось, что Латкин 75 % своего времени уделял вопросам РПНВ и др.[429]

Давыдов подтвердил, что главной задачей организации было свержение советской власти и установление политического строя по типу фашизма, наиболее вероятной перспективой выполнения этого плана была война Японии с СССР. Вопрос об установления связи с Японией был поставлен по инициативе Латкина.

Кроме того, намечалось установление связи с Западом и, в частности, через Ленинград с Финляндией, в этих контактах они искали возможности связаться с западными странами, чтобы получить от них помощь. Однако практических шагов к осуществлению связи с Западом предпринято не было[430].

Л. Н. Дампель[431] рассказал о том, как его привлек в организацию Латкин. Он подтвердил предыдущие показания и рассказал, что на одном из совещаний, примерно в январе 1934 г., ставился вопрос о приобретении оружия для членов партии.

Его участие в проработке программных политических вопросов партии заключалось в том, что ему была поручена, помимо общей подготовки в области политико-экономических вопросов, проработка раздела программы в части промышленности. Общие вехи этого вопроса были им письменно изложены, обсуждены совместно с Латкиным и оставлены у него.

Устав был написан Латкиным и обсужден на двух совещаниях, он подлежал дальнейшей проработке. Наброски его хранились у Латкина. По уставу полагался прием в члены РПНВ всех вне зависимости от классового происхождения при предварительном выяснении его антисоветских убеждений. Евреи в партию не принимались.

Каждому члену РПНВ давались псевдонимы-клички, например у Дампеля кличка была «Николаев», Латкина – «Васильев» и т. д.[432]

На допросе инженер Д. И. Саров[433] рассказал, что в 1919 г., работая начальником доменного цеха Надеждинского металлургического завода на Урале, при отступлении белых с Урала он был эвакуирован в г. Томск, где был рассчитан и выехал по территории, занятой белыми, в Маньчжурию во Владивосток. Там работал несколько месяцев на Усть-Суйфунских копях, затем техническим директором Уссурийского стекольного завода. В 1921 г. совместно с инженерами Петровым и Садовниковым открыл химическую лабораторию по производству всякого рода анализов и исследований.

В 1923 г. японцы, представители фирмы «Таката-Шоней», Нода и Миакозава заинтересовались этой работой в части перегонки угля и получения полукокса и искусственной нефти из углей. Нода и Миакозава командировали Сарова в Японию в г. Цуруга для проектирования и руководства строительством опытного завода по полукоксованию, где он пробыл 7–8 месяцев, после чего вернулся обратно во Владивосток. До этого на опытный завод в Цуруге приезжал японец Эджиро Ранзо[434], с которым Сарова познакомил Миакозава, при этом он говорил, что дела фирмы «Таката-Шоней» плохи, и рекомендовал иметь знакомство с таким солидным лицом, как Эджиро Ранзо. Последний интересовался опытным заводом и расспрашивал о делах в России. С Эджиро Ранзо в Японии Саров встречался два раза.

С его слов, его вербовка для ведения шпионской работы в пользу Японии была осуществлена следующим образом. После возвращения из г. Цуруга, во Владивосток к Сарову явился знакомый по делам фирмы «Таката-Шоней» Алексеев Александр Самойлович и сообщил, что с ним хочет увидеться приехавший из Японии Эджиро Ранзо. В назначенное время в помещение химической лаборатории, размещавшейся в конце Светлановской улицы гор. Владивостока, явился Эджиро Ранзо. Поговорив с Саровым по вопросу перегонки углей и получения нефти, он рассказал, что связан с японскими правительственными кругами. Поговорив на общие политические темы, он сказал, что его интересует состояние металлургических заводов Востока России, главным образом в разрезе работы военных цехов как основы военной промышленности. За эти сведения он предлагал оплату.

Указанное предложение Саров принял, так как считал, что советская власть не удержится долго и, кроме того, нужда в деньгах обострилась в связи с тем, что его по приезде из Японии во Владивосток обокрали. В процессе двух-трех встреч Эджиро Ранзо окончательно завербовал Сарова для разведывательной работы.

Для того чтобы отвлечь подозрение о своей близости с японцами, он должен был найти повод поссориться с фирмой «Таката-Шокай», устроив громкий процесс против нее. Во исполнение этого указания Эджиро Ранзо Саров подал в Трудовую сессию суда жалобу на руководителя фирмы «Таката-Шоней» Нода, с которым судился. Саров получил от последнего по решению суда 1200 иен. Таким образом, многим стало известно, что он с японцами порвал.

Для выполнения поставленной перед ним задачи Эджиро Ранзо предложил Сарову выехать из Владивостока и постараться устроиться на один из крупных заводов Востока. В частности, на Надеждинский завод, на котором раньше Саров работал в течение 3-х лет начальником доменного цехa, a затем перейти на крупную новостройку на Востоке, если таковая будет.

Для поддержания связи и передачи сведений Эджиро Ранзо предупредил, что от него будут заходить люди, которые представятся от его имени. Им Саров должен будет передавать собранные сведения и получать от них деньги и инструкции.

Саровым были собраны и переданы следующие сведения:

«1. Список уцелевших станков снарядного цеха и их состояние.

2. Процент порчи станков после пожара.

3. План восстановления снарядного цеха и план покупки новых станков.

4. Пусковые данные о работе снарядного цеха.

5. Данные о производстве снарядов и овладение производством.

6. Материалы о состоянии мартеновских и прокатных цехов завода, в особенности в части снарядной заготовки.

7. Сведения о развитии Богославских угольных копий, обеспеченность экскаваторами и механизмами, программы добычи, вскрытых работ, запасе и перспективный план развития копей».

По Ашинскому металлургическому заводу, поскольку Саров был главным инженером, для сбора сведений ему никто не понадобился.

По Надеждинскому металлургическому заводу, несмотря на возможность как главного инженера завода собрать требуемые сведения лично, он, однако, в целях конспирации завербовал знакомого техника-строителя снарядного цеха Излера, от которого получил в письменном виде вышеперечисленные сведения по снарядному цеху. За что уплатил ему в два приема 375 американских долларов.

Также был завербован горный техник горного отдела Надеждинского комбината Поляков, от которого были получены сведения по Богославским топям. Полякову было уплачено 50 американских долларов[435].

Задания по военному шпионажу в период работы Сарова на Кузнецкстрое он получал от Латкина, которого интересовали сведения по Кемеровскому военному строительству, Сибкомбайну, Мариупольскому заводу, Обуховскому заводу, Кунцевскому заводу, заводу «Баррикады», Ульяновскому заводу взрывчатых веществ, Иркутскому прокатному заводу и Нижнеудинским паровозовагоноремонтным мастерским.

За период 1930–1933 гг. были собраны и переданы японской разведке через Латкина сведения по военной промышленности Западной Сибири, а также сведения по кузнецкому металлургическому заводу, имеющему оборонный характер[436].

Впоследствии арестованный Н. А. Издер[437] сообщил, что вовлечение его Саровым для шпионской работы обстояло следующим образом. Саров просил Издера передать ему секретные сведения по капитальному строительству и мобилизационному плану. После того как он передал эти сведения, Саров дал ему деньги в сумме 300–400 руб., сказав при этом, что эти сведения ему нужны для передачи их заинтересованной шпионской организации. После чего Издер стал сознательно передавать секретные сведения по Надеждинскому металлургическому заводу и снарядным цехам этого завода. Данные сведения являлись сведениями государственной важности, так как они определяли мощность Надеждинского завода и его снарядного производства и подготовку завода к оборонному производству[438].

На заседании Политбюро 3 сентября 1934 г. рассматривался вопрос о деле группы работников Сталинского металлургического завода. Было решено поручить Вышинскому, Прокофьеву и Ульриху направить в Новосибирск выездную сессию Военной коллегии Верхсуда. При этом предлагалось всех, уличенных в шпионаже в пользу Японии, расстрелять[439].

16 сентября 1934 г. Зам. Прокурора Союза ССР Вышинский во исполнение решения Политбюро сообщил, что по делу работников Сталинградского металлургического завода (Западная Сибирь)[440] 15 сентября выездной сессией Военной коллегии Верхсуда СССР были приговорены: Саров, Латкин, Давыдов – к расстрелу; Дампель, Издер – к 10 годам лишения свободы и Регуш – к 2 годам лишения свободы; Черепанов был оправдан[441].

«Дело Вайзера». 10 ноября 1934 г. заместитель наркома НКВД СССР Г. Е. Прокофьев сообщил Сталину, что в конце 1932 г. органами безопасности был привлечен для зарубежной работы Вайзер, направленный резидентом в Харбин. Для связи с Хабаровском ему были переброшены два сотрудника и радиостанция, которая была установлена у него в квартире. Впоследствии, живя в Харбине, Вайзер женился на литовке Бройде, имевшей большие связи в белоэмигрантских и японских кругах. С этого времени он прекратил радиосвязь с Хабаровском.

Особому отделу УНКВД ДВК удалось выяснить, что Вайзер часто посещает квартиру секретаря японской военной миссии Суды. Выяснилось, что он завербован японцами и работает на них под псевдонимом «Орлов». Радиостанцию Вайзер продал японцам, сообщил им сведения о личном составе сотрудников органов безопасности и передал имевшийся у него шифр.

Вайзер был вызван на территорию СССР и 1 ноября арестован в Хабаровске. На допросе он рассказал, что в апреле 1934 г. был завербован секретарем военной миссии в Харбине Судой, которому выдал все известные ему сведения, систематически информировал его о получаемых заданиях из Хабаровска, о продаже японцам радиостанции. Во исполнение заданий Суды, Вайзер передавал органам безопасности СССР дезинформационные материалы.

Сталин на данном документе написал: «Кагановичу, Ежову (по контролю) Просьба проверить, как вербуют резидентов и кому даны права вербовать. Значит не все благополучно. Важно это выяснить – кто вербовал Вайзера и отвечает ли вербовщик за свою рекомендацию»[442].

«Дело Такахаси». 14 марта 1937 г. Ежов сообщил Сталину о том, что Управление НКВД по Дальневосточному краю вело следствие по делу сотрудников Владивостокской конторы японской транспортной фирмы «Сьосэн-Гуми», которые на протяжении ряда лет занимались на территории СССР шпионажем и нелегальными валютными операциями. Наиболее активную нелегальную шпионскую работу проводил заместитель заведующего этой конторы Такахаси (японский подданный).

Выяснить всю преступную деятельности этой конторы не представлялось возможным, так как Такахаси находился на свободе и перед каждым вызовом на допрос в УНКВД получал соответствующий инструктаж в японском консульстве гор. Владивостока. Так, с целью скрыть от следствия факты нелегальных валютных операций Такахаси специально составил новые кассовые книги конторы за 1936 г. и представил их следствию как оправдательные документы. Между тем было точно установлено, что контора «Сьосэн-Гуми» организована на территории СССР для шпионской и незаконной валютной деятельности в пользу Японии.

4 января 1937 г. Такахаси был задержан в момент получения шпионских материалов от завербованного им лица. При обыске этот материал был у него был обнаружен, а сам он арестован. Однако на следующий день по настоянию НКИД он был освобожден. В интересах прекращения этой деятельности Ежов просил разрешить арестовать Такахаси. Сталин не возражал против этого предложения[443].

«Дело Каваси». 5 мая 1937 г. Ежов сообщил председателю Совета народных комиссаров СССР Молотову о том, что следствие по делу ликвидированных в течение 1933–1936 гг. на Сахалине шпионско-повстанческих организаций установило, что десятник японской угольной концессии на Сахалине, японско-подданный Каваси и управляющий Александровской конторой той же концессии японский подданный Баба Федесуки, являясь резидентами японской разведки, вели активную деятельность по подготовке шпионской и диверсионной агентуры.

Арестованные в 1933 г. японские агенты Е. С. Федоров и И. М. Головин показали, что они были завербованы Баба Федесуки, причем Головин получил от последнего задание выехать в Ижевск для организации там шпионско-диверсионных и повстанческих ячеек. Участники ликвидированной в 1934 г. в Александровском районе Сахалинской области шпионско-повстанческой организации в процессе следствия показали, что вся их работа по подготовке повстанческих кадров и шпионажу проводилась под руководством Каваси.

В 1936 г. в том же районе была ликвидирована шпионско-повстанческая группа, участники которой показали, что Каваси обещал им, в случае вооруженного выступления против советской власти, снабдить их оружием, которое должно прибыть с Донской угольной концессии в Дуэ. Собранные сведения о воинских частях и промышленных предприятиях участники этой группы передавали лично Каваси.

На основе этих материалов Ежов просил разрешение на арест японских подданных Каваси и Баба Федесуки. При этом он сообщал, что народный комиссар по иностранным делам Литвинов согласия на арест этих лиц не дал и просил данный вопрос поставить в ЦК ВКП(б). Несмотря на возражение Литвинова, Сталин и Молотов поддержали предложение Ежова[444].

«Дело сотрудников НКВД». 26 сентября 1937 г. Ежов доложил Сталину еще одну телеграмму начальника УНКВД по ДВК Люшкова. Он сообщал, что в результате проверки ряда ранее прекращенных следственных дел и учетных материалов было установлено, что арестованным участникам заговора в НКВД Западным, Шиловым, бывшим работником УНКВД по ДВК Торопкиным были прекращены следственные дела на Михайлова, Архангельского, Науменко, а также агентурная разработка «Зажигатели» по делу контрреволюционной организации в Удельском районе, вскрывающие троцкистскую шпионскую организацию в системе Примзолото.

Установлено, что Западный, Шилов, Торопкин и Грузда были тесно связаны с участником организации Гуслицером (управляющим трестом Примзолото) и прекращали дела по его указанию. Арестованные сотрудники Примзолото А. Н. Забелин и И. М. Михайлов назвали участников организации: А. И. Гуслицера (рез. Сталина: арестовать), С. А. Кузьмицкого (рез. Сталина: арестовать), Г. П. Лыкова, Г. В. Армашева и Н. И. Усова.

В целях вскрытия всех связей организации также с участниками заговора в НКВД Люшков просил санкцию на арест вышеперечисленных лиц. А также арестовать и направить в его распоряжение Гуслицера. (Рез. Сталина: правильно)[445].

«Дело Кисима». 11 апреля 1938 г. А. Я. Вышинский сообщил И. В. Сталину и В. М. Молотову, что 7 февраля 1938 г. пограничной охраной на Сахалине задержан японский подданный Кисима Исабуро[446]. На предварительном следствии он показал, что 1 февраля был завербован для шпионско-диверсионной работы начальником полицейского поста Асасы и направлен на территорию СССР. При обыске у него обнаружена банка со стрихнином, который был предназначен для отравления воинской части РККА.

Вышинский просил разрешения следственное дело о Кисима передать в военный трибунал ОКДВА для судебного рассмотрения с применением к нему высшей меры наказания – расстрела. Сталин в этот раз решил по-другому, он предложил «выслать мерзавца Кисима из пределов территории СССР с запрещением въезда в пределы СССР»[447].

Однако Политбюро ЦК ВКП(б) не согласилось с предложением Сталина. 26 сентября 1938 г. было принято решение предать японца Кисима Исабуро суду за шпионаж и опубликовать об этом сообщение в печати[448].

«Дела японских разведчиков». 21 августа 1938 г. Вышинский сообщил Сталину и Молотову, что 8 июня 1938 г. из Маньчжоу-Го в СССР в районе Благовещенска японцами была переброшена вооруженная группа лиц. Приставшая к советскому берегу р. Амур группа была врасплох захвачена погранотрядом, не успев оказать сопротивления.

Эта группа, созданная по заданию японской разведки в составе 16 человек (11 маньчжур и 5 корейцев), в ночь на 8 июня была погружена на шаланду, которую нанял начальник снабжения Сахалинского военного гарнизона японец Сязай. Хозяин шаланды Чан-Бао-Бан и 12 человек команды согласились на их переброску, полагая получить обещанное высокое вознаграждение.

9 июня на лодке через реку Амур переправился еще один участник этой группы Чен-Чжин-Шан, получивший от японской разведки задание поддержать версию, озвученную задержанными о переходе на территорию СССР, с целью якобы скрыться от преследования за убийство японца.

Однако все задержанные сознались в переходе на территорию СССР с целью диверсий и шпионажа.

Вышинский считал целесообразным рассмотреть дело в открытом судебном заседании с применением к 17 бандитам и владельцу шаланды Чан-Бао-Бан высшей меры наказания – расстрела, а к команде шаланды – длительных сроков тюремного заключения[449].

Политбюро ЦК ВКП(б) 25 августа 1938 г. согласилось с этим предложением[450].

О задержании нарушителей границы. 3 января 1939 г. Вышинский сообщил Сталину, что 21 октября 1938 г. на участке Кумарского погранотряда в 10 км от ближайшего населенного пункта села Сухотина, в таежной местности пограничным нарядом были задержаны 15 нарушителей границы, переправившихся на шаланде через реку Амур из Маньчжурии. В числе задержанных – 5 человек полицейских из маньчжурского поселка Хунхутун и одна женщина. Остальные 9 человек составляли команду шаланды. У нарушителей было 5 лошадей с седлами, 5 боевых винтовок «Росса», 2 берданы Ижевского завода, 245 винтовочных патронов, 39 берданочных патронов, компас, бинокль и др.

Установлено, что пятеро полицейских: У-Чун-Юн, Вы-Юин-Хэ, Вы-Сун-Ня, Вы-Гуй-Чен, Вы-Тону-Лин, и женщина Ман-Зе были специально подготовлены японской разведкой для сбора шпионских сведений на территории СССР. Они должны были собрать сведения о расположенных на этом участке воинских частях, о населенных пунктах, о топографии местности. Остальные 9 нарушителей во главе с владельцем шаланды Ен-Чин-Хуа выполняли роль переправщиков.

Предлагалось данное дело рассмотреть в закрытом заседании военного трибунала и приговорить 6 человек: У-Чун-Юн, Вы-Юин-Хэ, Вы-Сун-Ня, Вы-Гуй-Чен, Вы-Тону-Лин, Ман-Зе и владельца шаланды Ен-Чин-Хуа к расстрелу, команду шаланды на длительные сроки лишения свободы. Шаланду конфисковать. Приговор опубликовать в местной печати[451].

В дополнение к предыдущему письму 24 января 1939 г. Вышинский сообщил, что по его поручению военной прокуратурой 2-й Отдельной краснознаменной армии была проведена специальная проверка всех следственных материалов этого дела. Первоначальные данные о принадлежности нарушивших границу полицейских к японской разведке, перебросившей эту группу на советскую территорию с заданиями шпионского характера, подтвердились. Осведомленность владельца шаланды и команды о намерениях переправленной группы следствием не доказана. В связи с этим Вышинский полагал целесообразным разрешить вопрос о мерах наказания лишь в отношении задержанных шпионов, а определение мер наказания обвиняемым по этому делу – владельцу и команде шаланды – предоставить на усмотрение суда[452].

Разоблачение «японской агентуры» в органах НКВД

Особо ценным всегда считалось проникновение агентуры в разведывательные и контрразведывательные органы противника с тем, чтобы выявлять формы и методы деятельности противника, направления работы, выявление объектов заинтересованности. Особенно важно это было в преддверии военных действий для того, чтобы вскрывать истинное положение дел, особенно в части военных приготовлений и для снабжения противника дезинформацией.

Преследуя цели создания разведывательных позиций на территории советского Дальнего Востока, японцы смогли внедриться в спецслужбы СССР.

«Дело Кима». 21 мая 1937 г. НКВД СССР сообщило Сталину об аресте Кима Романа Николаевича. В ходе следствия было установлено, что в 1922 году Ким был завербован японским генеральным консулом во Владивостоке – резидентом японского Генерального штаба Ватанабе, по заданию которого он поступил на службу в органы ОГПУ – НКВД с разведывательными целями. Ким на протяжении последних двенадцати лет поддерживал в Москве связь с японскими разведчиками (военные атташе, работники посольства), которым систематически передавал шпионские материалы по вопросам, связанным с контрразведывательной работой ОГПУ – НКВД против японцев.

Было установлено, что Ким, участвуя с 1932 г. в технических операциях по выемкам документов из сейфов японского военного атташата в Москве, проводил их по предварительной договоренности с японцами и таким образом снабжал органы ОГПУ – НКВД дезинформационными материалами. Ким, по национальности японец, был сыном бывшего японского посла в царской России. Он скрывал это, выдавая себя за корейца[453].

19 мая 1937 г. арестованный Ким Роман Николаевич[454], 1899 г. р., уроженец Владивостока, гр. СССР, беспартийный, старший лейтенант государственной безопасности, подтвердил факт своего внедрения в органы ОГПУ – НКВД японским Генеральным штабом для ведения разведывательной работы.

Будучи агентом негласного представителя японского генерального штаба Ватанабе, осуществлявшего функции японского генерального консула во Владивостоке, Ким внедрился вначале в негласный, а впоследствии в 1932 г. и в гласный аппарат ОГПУ – НКВД. Таким образом, находясь на руководящей оперативной работе, он занимался разведывательной работой в пользу Японии вплоть до своего ареста.

Настоящая фамилия Кима была Мотоно Кинго. Ким был внебрачным сыном японского дипломата Мотоно-Ичиро, бывшим послом в России в годы империалистической войны и впоследствии министром иностранных дел при кабинете Ямомото. Мотоно-Ичиро умер в 1928 г.

Образование Ким получил в японском императорском лицее, который окончил в 1917 г. В этот лицей принимались только привилегированные лица (самураи и дети дворян). Благодаря влиянию своего отца – Мотоно, Киму удалось туда поступить, В лицее он официально значился как «Саори-Кинго», так как под фамилией Мотоно ему неудобно было фигурировать. Саори – это имя жены Мотоно. В 1917 г. по окончании лицея Ким по традиции семьи Мотоно должен был держать экзамен на дипломата, тем более что окончившие лицей могли держать экзамен с сокращенными требованиями. По окончании лицея Ким выехал в Россию, где получил высшее образование.

Во Владивосток он приехал в 1917 г., поступил в Восточный институт, впоследствии реорганизованный в университет, который окончил в 1923 г. Ватанабе, знавший Кима с детства, привлек его к разведывательной работе. Таким образом, желание специализироваться по филологии не осуществилось, Ким стал японским разведчиком.

При помощи японского консульства он освободился от военной службы у белых. Генконсул Ватанабе в одной из бесед сказал, что Ким теперь у него в долгу. В декабре 1922 г. Ватанабе встретился с Кимом и заявил, что он должен свои знания япониста использовать в целях внедрения в аппарат Приморского ГПУ, тем самым принеся пользу Японии и отплатив ему долг. Ватанабе, в свою очередь, обещал Киму свою помощь по части карьеры. Это предложение Ватанабе – негласного резидента японского Генерального штаба Ким принял.

В целях выполнения поручения генконсула Ватанабе Ким примерно в середине марта 1923 г. встретился с Богдановым – своим товарищем по университету, работавшим в Приморском ГПУ, и попросил его устроить на работу в органы государственной безопасности. Богданов предложил Киму взять на себя функции секретного агента Приморского ГПУ и заниматься освещением японской колонии во Владивостоке. Ким согласился. После переговоров на квартире у Богданова было оформлено его секретное сотрудничество соответствующей подпиской.

После своей вербовки Ким встретился с Ватанабе и доложил о состоявшейся договоренности с Богдановым. Ватанабе это сообщение принял с удовлетворением. Он заявил, что до закрепления отношений с Приморским ГПУ Ким не должен совершать таких шагов, которые нарушили бы создавшиеся перспективы внедрения в аппарат ОГПУ. Ватанабе вскоре после этого уехал, и Ким его больше не встречал.

Работа в Приморском ГПУ длилась недолго, так как в апреле 1923 г. намечалась его поездка в Москву в качестве секретаря Отаке. Отаке являлся негласным резидентом японского Генерального штаба. Его разведывательная деятельность проводилась под прикрытием японского телеграфного агентства «Тохо», представителем которого он являлся.

В апреле 1923 г. к Киму по поручению Отаке явился японец Хироока, с которым он ранее работал в японском телеграфном агентстве «Тохо», и предложил ехать в Москву в качестве секретаря Отаке. Сообщив об этом предложении представителю Приморского ГПУ – Богданову и получив санкцию на отъезд в Москву, Ким заявил Хирооке, что согласен принять это предложение. После чего Хироока вручил ему 2000 рублей золотом на расходы по поездке. Накануне отъезда Ким посетил японское генеральное консульство, где получил охранную грамоту.

Кима приняло доверенное лицо Ватанабе Вакаса – секретарь консульства (во время интервенции ходил в офицерской форме). Вакаса заявил, что Ватанабе в вопросе внедрения в органы ОГПУ возлагает на Кима большие надежды.

До Читы Ким ехал самостоятельно, а в Чите встретился с Отаке, который ехал через Маньчжурию. Далее до Москвы они следовали вместе.

Остановились в Москве вначале в помещении гостиницы «Княжий двор». Затем по поручению Отаке Ким купил квартиру на Трифоновской улице (возле Лазаревского кладбища), где и стал проживать.

При отъезде, еще во Владивостоке Богданов в беседе с Кимом заявил, что в Москве с ним будет установлена связь представителями ОГПУ. Действительно, после своего прибытия в Москву, из ОГПУ ему позвонили по телефону и предложили явиться к Большому театру. В назначенное время состоялась встреча, на которой Ким восстановил связь с 5 контрразведывательным отделением ОГПУ. Представитель ОГПУ, с которым он начал работать, являлся оперативным работником Шпигельглазом.

Работая в качестве секретаря Отаке, Ким одновременно поддерживал негласную связь с ОГПУ. В целях завоевания авторитета и доверия перед последними, по предварительной договоренности с Отаке, он представлял в ОГПУ освещение его деятельности.

Преследуя цель внедрения в органы ОГПУ, он с согласия Отаке выдал ряд его связей: Попова М. Г., впоследствии расстрелянного за шпионаж; Шенберга, бывшего секретного сотрудника КРО, двойственную роль которого Ким «разоблачил» перед органами ОГПУ; японского коммуниста Кодама, бежавшего в Японию через финляндскую границу, и пр. Все это предпринималось по согласованию с Отаке для того, чтобы создать благоприятные условия и предпосылки внедрения Кима в аппарат ОГПУ.

Впервые с Кимом как с агентом японской разведки была установлена связь в 1925 г. полковником Сасаки Сейго, прибывшим в Москву после возобновления дипломатических отношений Японии с СССР. Он в то время являлся 2-м секретарем японского посольства. С ним Ким впервые встретился и впоследствии систематически виделся на квартире Отаке. Сасаки первое время особенно интересовался вопросом отношений Кима с ОГПУ и подробно расспрашивал о том, как идет его продвижение.

В одной из бесед Сасаки передал Киму привет от Ватанабе, предложил аккуратно доносить в ОГПУ по всем тем вопросам, какие его интересуют, всемирно добиваясь доверия. Вместе с тем он рекомендовал действовать с чрезвычайной осторожностью и не предпринимать что-либо, что могло нарушить и свести на нет намеченный план внедрения в органы ОГПУ, так как японский Генеральный штаб на Кима возлагал большие надежды. Сасаки преподал линию поведения, сводящуюся к тому, чтобы Ким с максимальной осторожностью закреплял свое положение в ОГПУ.

Ким в свою очередь информировал Сасаки о характере отношений с ОГПУ и той работе, которую он вел по заданию ОГПУ, сказав, что ему удалось создать благоприятные условия для выполнения задач, поставленных перед ним Генеральным штабом. Ким был связан с полковником Сасаки с 1925 по 1927 г.

Установки, которые были даны резидентами японского Генерального штаба Отаке и Сасаки, в интересах внедрения Кима в контрразведывательный аппарат ОГПУ в значительной мере облегчили выполнение поставленной перед ним задачи. Его деятельность как секретного сотрудника КРО ОГПУ, внешне казавшаяся безупречной, «инициатива», проявленная в деле освещения Отаке, и т. д., безусловно, способствовали укреплению его доверия у оперативных работников ОГПУ, с которыми он поддерживал связь. В результате Ким постепенно стал продвигаться. Ему стали поручать ответственную и строго секретную работу. Так, в 1927 г. он был привлечен спецотделом для работы над шифрами, а в 1928 г. стал нештатным переводчиком ОГПУ, так как к этому времени началась систематическая перлюстрация японской дипломатической почты. В этом же году он стал принимать участие в особо секретных операциях по японской линии. И наконец, в 1932 г. его перевели в гласный аппарат ОГПУ на руководящую контрразведывательную работу по японской линии. В результате основная задача, поставленная перед Кимом японским Генштабом, была достигнута.

Впервые с японским военным атташатом он установил организационную связь в 1927–1928 гг. Она была установлена с военным атташе Комацубаро на даче у Юхаси. Этому предшествовал телефонный звонок от Юхаси, который пригласил его к себе на дачу на ст. Удельная (Юхаси работал в японском посольстве секретарем-переводчиком).

С Комацубаро у Кима было всего две встречи. Во время бесед он сообщил ему о своем положении в ОГПУ, чем тот был вполне удовлетворен. Ему же была предоставлена информация о характере работы в ОГПУ, за исключением факта перлюстрации дипломатической почты. В этот период времени Киму еще не было известно, что органами ОГПУ производятся технические выемки из сейфов японского военного атташата.

Комацубаро предложил Киму соблюдать крайнюю осторожность, добиваясь своего внедрения в контрразведывательную часть ОГПУ, непосредственно занимающуюся делами по японцам.

В 1930–1931 гг., после отъезда Комацубаро, Ким установил связь с его преемником Касахара, которого информировал о дальнейших перспективах своего продвижения в ОГПУ.

Дальнейшая активная разведывательная работа в пользу Японии началась с лета 1932 г., когда Ким был выдвинут в ОГПУ на руководящую оперативную работу. С этого времени установилась связь с помощником японского военного атташе Ямаокой и поддерживалась в течение 1932 и 1933 г. Встречи с ним, как и с его предшественниками, происходили редко (их было всего три). Объясняется это тем, что он максимально хотел сохранить Кима от угрозы провала, которая могла последовать в результате частых явок. Ким и Ямаока встречались у здания «Межрабпомфильм», около Петровского парка. При появлении Кима на месте встречи Ямаока, видя его, шел вперед в лес и там ожидал.

Организовывались встречи следующим образом. В день встречи Киму на службу звонила женщина, что-то говорила, затем трубка вешалась и спустя некоторое время снова звонок. Мужской голос говорил по-английски – «Пять часов» или «Шесть часов» и т. д., а потом: «Это что, больница? Ах, нет, извините». По предварительной договоренности с Ямаокой надо было считать всегда на 3 часа позже времени, назначенного по телефону.

Ямаока просил Кима представить дислокацию войск ГУПВС, сообщать о предстоящих агентурных комбинациях против японцев, вести в контрразведывательной работе по японцам такую линию, чтобы отвлечь внимание от японцев, занимающихся разведывательной работой. В дальнейших встречах с преемниками Ямаока эти указания пополнялись и уточнялись.

Ким припомнил три факта, которые особенно занимали Ямаоку: это – какие комбинации намечались против японцев в Маньчжурии; за кем из японцев и русских, связанных с ними (т. е. агентурные разработки), велось наблюдение, где находился арестованный Иван Перекрест и кто по его делу был еще арестован.

В состоявшихся беседах Ямаока говорил Киму о том, что японцы хотят, чтобы он сделал большую карьеру по линии ГПУ, и предлагал в этом содействие. В интересах этого Ямаока обещал не чинить препятствий к производству дальнейших технических выемок из сейфов японского военного атташата. Киму было обещано оказать полное содействие в осуществлении вербовок любого из японцев, кандидатуры которых он должен был предварительно согласовывать. Ему также предоставлялась возможность организации комбинации с дипкурьером для «перлюстрации» данных им для провоза документов. По линии ОГПУ Киму предлагалось завести дезинформационные комбинации на японского военного атташе и всемерно развивать их.

В ходе встреч Ким передал помощнику японского военного атташе Ямаоки список агентуры по японской линии; данные о структуре органов ОГПУ, о системе и методике работы контрразведывательного аппарата ОГПУ; об объектах, какие находились под наблюдением ОГПУ; содержание разработок по корейской линии.

Ким информировал Ямаоку о разработках по периферии, которые знал, передал содержание ряда ориентировок по японским и корейским делам, ряд секретных приказов ОГПУ, отрывочные дислокационные данные по РККА, о характере ряда ликвидированных дел, а также характер агентурных данных, представлявшихся негласной сетью по японской линии, и т. д.

В одной из очередных встреч Ямаока заявил о том, что ему известно, что ОГПУ производит выемки из сейфов японского военного атташата. Такие же выемки, по его словам, производились у немцев и поляков. Таким образом, получалось, что «добывавшийся документальный» материал являлся дезинформационным. Так как он давался с согласия и ведома японцев.

В 1933 г. после отъезда Ямаоки Ким последовательно поддерживал связь с 1933 по 1934 г. с японским военным атташе Кавабе. С 1935 по 1936 г. с военным атташе Хата, а с начала 1937 г. с Кавамото – японским военным атташе.

Из полученных указаний от представителей японского Генерального штаба Киму было известно, что он предназначался для особой работы на военное время. Как говорил Кавабе, в период военного времени Ким должен был руководить большим по размаху участком работы и завербованной на этот случай агентурой. Помимо этого, в его задачу также входила парализация контрразведывательной работы НКВД против японцев с тем, чтобы облегчить деятельность разведывательного аппарата японского Генерального штаба[455].

А. Е. Куланов – российский востоковед, писатель, исследователь жизни и деятельности Кима – считает, что судьба этого человека содержит много загадок. С этим сложно не согласиться. Во время войны Ким работал переводчиком в спецпропагандистской организации НКВД в Куйбышеве, оставаясь заключенным. В конце 1945 г. его дело было пересмотрено, срок наказания сокращен до уже отбытого. 29 декабря он был освобожден.

Кроме того, в феврале 1959 г. он был реабилитирован. Необходимо отметить, что проходившая в это время реабилитация была не пустой формальностью, как в 1990-х годах, а детальным изучением всех обстоятельств дела.

«Дело Мельникова». В начале 1937 г. был разоблачен еще один резидент японской разведки. 28 апреля Н. И. Ежов сообщил И. В. Сталину о полученных им материалах в отношении заведующего службой связи ИККИ Б. Н. Мельникова, члена ВКП(б) с 1916 г., которые указывали на его причастность к шпионской деятельности в пользу Японии и приверженности к троцкизму. Он просил разрешение на арест Мельникова. Сталин санкционировал эту просьбу, написав резолюцию: «Мельникова и „окружение“ надо арестовать»[456].

2 июня 1937 г. Сталину из НКВД СССР был направлен протокол допроса Бориса Николаевича Мельникова, бывшего заведующего Отделом службы связи Коминтерна. По его показаниям, он был завербован японцами в 1918 г. и с 1924 г. вел активную шпионскую работу в пользу японской разведки. Будучи руководящим работником НКИД, Мельников снабжал японскую разведку шифрованными телеграммами, секретными материалами по рыболовной конвенции и японским концессиям.

За время своей работы в качестве заместителя начальника Разведупра Штаба РККА, Мельников выдал японской разведке агентуру Разведупра по Маньчжурии, Китаю, Германии, Чехословакии и Ирану[457]. По показаниям Б. Н. Мельникова от 16–17 мая 1937 г. проходили семь человек: Клетный, Асков, Янковская, Яковлев, Орлов, Климов, Давыдов[458]. После перепроверки его показаний ставился вопрос об аресте этих лиц[459].

Мельников[460] показал, что в плен к японцам он попал в октябре месяце 1918 г. Его взяли в тайге, примерно в 200 километрах от города Зеи Амурской области, куда отступали части Красной армии. В то время он служил в качестве старшего адъютанта Сибирского верховного командования. Вместе с ним попали в плен: Вележев Сергей Григорьевич; Кларк Павел Иванович и его сын Павел; Фрид (зять Кларка); два брата Матвеевы Николай и Евгений; трое рабочих, фамилии которых он не помнит, и его брат Владимир Мельников.

В плену они пробыли два с половиной месяца – с конца октября 1918 г. по начало января 1919 г. После взятия в плен всех их повезли в гор. Зея и некоторое время содержали при штабе полка. Затем отправили в Хабаровск, в штаб дивизии, где всех их японцы завербовали. О процессе вербовки они все делились между собой и решили: для того чтобы освободиться из плена, надо дать согласие на сотрудничество с японской разведкой.

Вербовал всех адъютант штаба дивизии Ямазаки. Он отобрал подписки, которые были написаны по-японски. Устно она была переведена на русский язык. Смысл ее сводился к тому, что вербуемый обязался работать в пользу японцев. Подписывались все своей настоящей фамилией. Ямазаки дал задание Мельникову поехать во Владивосток, связаться с местной нелегальной партийной организацией и освещать ее. Это задание он дал потому, что он знал, что Мельников коммунист. Ямазаки предложил не говорить никому о его пребывании в японском плену, а после установления связи с Владивостокской партийной организацией явиться к японскому консулу во Владивостоке и сообщить ему, что пришел от адъютанта штаба дивизии Ямазаки за получением указаний.

Мельникову было выдано удостоверение от штаба дивизии, в котором было указано, что все его документы отобраны штабом дивизии. На самом деле никаких документов у него при взятии в плен не было и это удостоверение, по существу, являлось фиктивным. Денег Ямазаки не дал, у Мельникова были свои, которые не были отобраны.

Во Владивостоке Мельников пробыл 6-10 дней. Все это время он жил на вокзале, иногда в ночлежке. Никакой связи с парторганизацией не устанавливал, потому что хотел выехать в Китай, куда вскоре и уехал. В Китай Мельников выехал нелегально на пароходе «Тверь» при помощи матросов. Был в Чифу и Циндао, где пробыл недолго, оттуда поехал в Ханькоу к своему дяде Мельникову Дмитрию Михайловичу, управляющему торгового дома Литвинов и Ко.

После того как дядя устроил Мельникова в гостинице, на другой день они решили пойти вместе к русскому консулу. Мельников должен был раскаяться во всех своих «грехах» (имелась в виду его советская работа) и на этом основании просить оставить его в Ханькоу и не направлять на территорию, занятую войсками атамана Семенова. После предварительного разговора дяди с консулом они пошли к нему. Консулу Мельников дал подробное показание о своей советской деятельности и изложил ему свою просьбу. Через два дня он написал прошение, где указал, что был советским деятелем, что он заблуждался. Прошение кончалось просьбой об оставлении в Ханькоу.

Дядя, которому Мельников передал прошение, обещал собрать о нем хорошие отзывы, а также написать их и от своего имени. Со слов дяди было известно, что в Ханькоу жила семья Наквасиных, которая положительно отзывалась о Мельникове. С Наквасиным Мельников учился в реальном училище в Троицко-Савске. В бытность его председателем Троицко-Савского Совета эта семья обратилась к нему с просьбой выдать этой семье разрешение на выезд в Китай, что он и сделал.

Примерно в 20-х числах марта дядя сообщил, что посол отказал в прошении. Было решено отправить Мельникова под конвоем во Владивостокскую тюрьму. На следующий день за ним пришел русский полицейский, который доставил его в Шанхай, там он был заключен в тюрьму. Из Шанхая через несколько дней был доставлен во Владивостокскую тюрьму, где просидел 10 месяцев – с 1 апреля 1919 г. по 31 января 1920 г.

Как и все другие политические заключенные, Мельников не допрашивался. Никакого следствия и суда по его делу не было. Он должен был сидеть до «созыва» учредительного собрания. Мельников был освобожден после свержения Колчака 31 января 1920 г. После освобождения был назначен членом военного совета Приморья и Дальнего Востока. В этой должности в первый период работал под фамилией Брагин. Членом военного совета он был до японского выступления 4–5 апреля 1920 г. В это время он в числе 60 человек был вновь арестован японцами. Из членов военного совета с ним сидели Лазо и Луцкий. Все сидели под чужими фамилиями. Мельников под фамилией Перевалов, Лазо под фамилией Козленко, а Луцкий под фамилией Луков. Кроме них, сидели секретарь областного комитета партии Сибирцев, командир бронемашины Петров, начальник военного контроля Ангарский, председатель следственной комиссии Похвалинский, Зон, Сугак и другие.

При заключении под стражу японцы переписали их фамилии и в дальнейшем ежедневно производили переклички. 8 апреля утром Лазо, Сибирцев, Петров и Луцкий были вызваны по их вымышленным фамилиям и отправлены неизвестно куда. Как впоследствии стало известно, все они были казнены. Всю остальную часть, в том числе и Мельникова, отправили в казармы, где они просидели до 11 апреля, после чего были освобождены.

Лазо, Сибирцев, Петров и Луцкий были казнены, потому что при опросе японцев выступили вперед как командиры и, очевидно, были доставлены в японский штаб. По-видимому, они были опознаны и казнены. Мельников вместе с ними вперед не выступал, остался в толпе бойцов и не был опознан.

После освобождения Мельников был отправлен Приморским областным комитетом на Амур, где назначен комиссаром штаба Амурского фронта, позже комиссаром 2-й амурской армии и членом Реввоенсовета Восточного фронта. В феврале 1922 г. откомандирован в Разведуправление Сибири, где начальником в то время был Вележев, бывший с ним в 1918 г. в плену у японцев.

Попал он в Разведупр Сибири с приездом Блюхера. В это время Реввоенсовет восточного фронта был расформирован, Мельников был сначала откомандирован в Читу, откуда по просьбе Вележева был назначен к нему заместителем. На работе в Разведупре в Сибири он пробыл около двух месяцев. После реорганизации Разведупра был направлен в Москву, где работал начальником восточного сектора Разведупра Штаба РККА (с июня 1922 г. по май 1923 г.).

В это время Мельников никакой работы для японской разведки не вел. С 1918 г. он потерял с ними связь и сам ее восстанавливать не собирался.

В июне 1923 г. Мельников был назначен резидентом Разведупра в Харбине, где формально являлся секретарем советского консульства. В мае 1924 г. он неожиданно встретил в Харбине на улице Ямазаки, который вербовал его в 1918 г. в Хабаровске. Они узнали друг друга. Ямазаки предложил Мельникову пойти в ресторан и там напомнил о подписке и предложил работать для японской разведки. Мельников согласился. Ямазаки в то время работал в качестве руководителя японской разведки в Харбине и служил в ЯВМ.

Он интересовался работой Мельникова за шесть лет, истекшие с момента его вербовки в Хабаровске. Упрекал его в том, что он не поддерживал связи с японской разведкой. Ямазаки потребовал сведений о личном составе консульства с характеристиками сотрудников, интересовался тем, кто являлся резидентом ГПУ и Разведупра. Просил добыть шифры консульства, шифрованную и секретную переписку, сведения о политике СССР на КВЖД и списки лиц, уезжающих в Советскую Россию.

Шифров консульства Мельников достать не мог, так как они хранились у шифровальщика. Он к ним доступа не имел. Ямазаки были переданы около двадцати шифрованных телеграмм преимущественно директивного характера, которые Мельников крал у шифровальщика, переписывал их, затем перепечатывал на машинке и в таком виде передавал Ямазаки. Он передал также копии секретной переписки, проходившей через него как секретаря консульства. Список личного состава консульства с характеристиками и списки лиц, уезжающих в Советскую Россию. Указал резидента ГПУ – Ангарского и представителя Разведупра Салнина. Сообщил, что вторым резидентом Разведупра является Заславский, скрыв, что Заславский год тому назад уехал из Харбина. Передал сведения, связанные с вопросом о подготовке Пекинского соглашения о КВЖД.

Связь с Ямазаки Мельников поддерживал только лично. Встречались они в отдельном кабинете в ресторанчике, по второй линии около Диагональной улицы в доме Бента. Каждый раз они уславливались о следующей встрече. Всего встреч за этот период было 7 или 8. Мельников работал под кличкой Алексей. Никакого вознаграждения не получал.

По приезде в Москву в июне 1924 г. Мельников был назначен заведующим отделом Дальнего Востока НКИД. При первой же встрече с японским поверенным в делах Сато тот сказал, что у него имеются сведения о работе Мельникова на японскую разведку, и просил продолжать эту работу в Москве.

Первый раз Мельников встретился с Сато в японском посольстве, при официальном визите. Сато никаких конкретных заданий не давал. На второй день после первой встречи Сато явился к Мельникову в НКИД с ответным визитом. Там он сказал, что связь с ним нужно поддерживать через Янковскую Марию Михайловну, являвшуюся референтом отдела Дальнего Востока НКИД по Японии. Мельников условился с Сато, что всю информацию он будет передавать через Янковскую в устной форме. При этой встрече Сато предложил давать информацию, касающуюся вопросов заключения рыболовной конвенции, получения японцами концессий на Дальнем Востоке и по текущим вопросам дипломатического характера.

Вскоре после этой встречи с Сато к Мельникову зашла Янковская и сказала, что она будет являться связью. Дальнейшие встречи с Янковской происходили в служебном кабинете Мельникова.

За время пребывания Сато в Москве в течение года Мельников встречался с ним примерно 10 раз. При встречах он информировал его по интересующим вопросам и получал от него задания. Встречи происходили главным образом в служебном кабинете Мельникова, а иногда в посольстве при официальных посещениях.

Мельниковым были переданы сведения: о пределе уступок советской стороны по рыболовной конвенции, то же самое в отношении японской концессии на Сахалине и содержание большого количества шифрованных телеграмм по вопросам текущей дипломатической работы. По заданиям Сато Мельников, пользуясь тем, что его привлекали для консультации по вопросам рыболовной конвенции и японских концессий, пытался проводить точки зрения и позиции, выгодные японцам.

При личных встречах Сато передавалась только устная информация. Через Янковскую сведения передавались следующим образом: Мельников делал записи по интересовавшим японцев материалам, передавал их Янковской, а она либо информировала по этим записям устно, либо давала их прочитывать и возвращала их Мельникову. В одном случае она передала материал, написанный рукой Мельникова, в связи с этим он высказал ей недовольство. Со слов Янковской было известно, что получаемые сведения она передавала не только Сато, но и Миазаки (секретарю японского посольства). С Миазаки Янковская встречалась у себя в служебном кабинете и в японском посольстве.

Через Янковскую Мельников поддерживал связь с японской разведкой примерно до 1926 г. К этому времени в Москву приехал японский посол Танака, который заменил Сато. При одной из встреч с Танакой Мельников информировал его, что ГПУ подозревает Янковскую в связи с японцами. На этом основании условились, что Янковская будет заменена. О подозрениях ГПУ в отношении Янковской Мельникову стало известно из разговора с Тубало (начальник отделения КРО ОГПУ), который сказал, что Янковская вызывает подозрения, так как получает подарки от секретаря японского посольства Миазаки.

Янковская была заменена Асковым, работавшим тогда референтом отдела Дальнего Востока по Японии. Через Аскова передавались сведения по тем же вопросам, что и через Янковскую. Кроме того, в этот период передавались сведения по Китаю. В частности, Мельников давал сведения о том, кто из командиров Красной армии и под какой фамилией работал в качестве советника в китайской армии. Передавались сведения о политике советского правительства в Китае.

В октябре 1928 г. Мельников был назначен генеральным консулом в Харбин. При первой же встрече с харбинским (японским) консулом тот просил продолжить разведывательную работу. В качестве связиста рекомендовал переводчика консульства Яковлева. Через него Мельников передал содержание большинства основных шифрованных телеграмм, как идущих из Москвы, так и отправляемых туда. Значительное количество их касалось политики СССР на КВЖД и было связано с нарастающим конфликтом с китайцами.

Во время конфликта на КВЖД Мельников уехал вместе со всем составом консульства в СССР. Первоначально задержался месяца на полтора в Чите, затем выехал в Москву и на юг в отпуск, после чего по ликвидации конфликта выехал в Харбин. Связь уже поддерживал не через Яковлева, а через вице-консула Орлова Николая, рекомендованного японским консулом. Яковлев был заменен Орловым потому, что он часто пил и по несколько дней пропадал из дома.

В июне 1931 г. Мельников выехал в Токио заместить полпреда Трояновского, который уезжал в отпуск, где пробыл шесть месяцев. В Токио министр иностранных дел в качестве связиста рекомендовал переводчика полпредства Клетного, через которого были переданы секретные сведения дипломатического характера.

После возвращения Трояновского Мельников уехал в Москву, где был назначен заместителем начальника Разведупра Штаба РККА. Примерно через месяц или полтора после его вступления в эту должность к нему явился Асков, который сообщил, что он будет осуществлять связь между Мельниковым и японской разведкой. Кроме того, он сказал, что будет вести самостоятельную разведывательную работу в пользу Японии, и просил устроить его в Разведупр, в восточный сектор. По предложению Мельникова он был назначен начальником Восточного сектора Разведупра.

Мельниковым через Аскова были переданы: данные об агентуре по Маньчжурии, Китаю, Ирану, Германии, Чехословакии и Америке. В них были указаны: клички агентов, пароли, время и место встреч, место работы и характеристики агентов. По согласованию с Мельниковым Асков якобы сообщил японской разведке о резиденте Резведупра Шанхая «Рамзай»[461], который впоследствии был назначен резидентом в Японии. О переезде его в Японию Асков своевременно сообщал японской разведке. Ввиду отсутствия агентуры по Японии в тот период другие сведения по Японии не передавались.

Во время перехода китайских частей на территорию СССР в 1932 г. была передана информация об этих частях и о местах их интернирования. Осенью 1932 г., когда Мельников замещал начальника Разведупра Берзина, он передал японской разведке ряд приказов Штаба РККА по личному составу штаба и сведения о личном составе центрального аппарата Разведупра.

Непосредственную связь с японской разведкой поддерживал Асков. Он производил записи всех сведений и сообщал их устно японцам. Асков заверил, что конспирация обеспечена полностью и можно было не беспокоиться. Зная Аскова как опытного разведчика, Мельников ему в этом отношении верил[462].

25 ноября 1937 г. Мельникова приговорили к высшей мере наказания. 28 июля 1938 г. он был расстрелян. 10 марта 1956 г. Б. Н. Мельников был реабилитирован.

Рихард Зорге

Нельзя не упомянуть деятельность бывшего резидента нелегальных резидентур Разведывательного управления РККА в Шанхае и Токио Рихарда Зорге (1930–1941 гг.)

Рихард Зорге (он же Ика Рихардович Зорге, Рихард Зонтер) родился 4 октября 1895 г. в гор. Баку, где его отец работал спецтехником на немецких концессионных нефтяных промыслах. Отец был по национальности – немец, мать – русская.

Рихард Зорге – внук соратника К. Маркса и Ф. Энгельса – Фридриха Альберта Зорге, секретаря Генерального совета Первого интернационала.

В 1898 г. отец Зорге с семьей переехал в Германию. В 1914–1916 гг. Рихард служил в немецкой армии, участвовал в боях на фронтах империалистической войны. В 1919 г. он окончил Гамбургский университет, защитил диссертацию на степень доктора социологии.

С 1917 по 1919 г. Рихард Зорге состоял членом независимой социалистической партии Германии, работал агитатором в Киле и Гамбурге, принимал активное участие в революционном движении.

В 1919 г. он вступил в члены Коммунистической партии Германии. В 1920–1924 гг. на партийной работе. Активно участвовал в подавлении Капповского путча, затем работал преподавателем партийных курсов в Вуппертале, редактором партийной газеты в Золингене и пропагандистом во Франкфурте-на-Майне.

В 1925 г. по приглашению Пятницкого и Мануильского переехал в Москву, где работал в аппарате Коминтерна. В 1925 г. вступил в ВКП(б).

«В 1929 г. бывшим начальником Разведывательного управления Красной армии Берзиным П. И., по договоренности с тов. Мануильским Д. З., Рихард Зорге был взят на работу в военную разведку.

После некоторой подготовки в центре Зорге под псевдонимом „Инсон“ и „Рамзай“ в 1929 г. был направлен на нелегальную работу по линии военной разведки в Шанхай, где находился по 1933 г.

За это время Зорге создал в Китае, главным образом в Шанхае, широко разветвленную нелегальную агентурную сеть, которая позволила ему вскрыть группировки и передвижение японских войск в Северном Китае, освещать внутриполитическое положение в Китае и другие вопросы»[463].

От Зорге было получено около 600 срочных сообщений по радио, из которых 235 были доложены непосредственно руководству РККА и правительственным инстанциям.

В январе 1933 года Разведывательное управление РККА отзывает Рихарда в Советский Союз. Это было связано с повышенным вниманием шанхайской полиции к его деятельности.

В этом же году Зорге женился на гражданке СССР – Максимовой Екатерине Александровне, работавшей бригадиром на заводе «Точизмеритель». Отмечалось, что она была ударницей и хорошо характеризовалась.

«В мае 1933 г. Центр перебрасывает Зорге в Токио для создания в Японии нелегальной резидентуры с задачами ведения разведки японских вооруженных сил, военно-политической обстановки и планов руководящих японских военных кругов в отношении СССР. В 1935 г. во время пребывания Зорге в Москве эти задачи были расширены лично б. начальником РУ РККА Урицким С. П. по линии проникновения Зорге в круги германского посольства в Токио с целью вскрытия планов фашистской Германии в отношении СССР и ее взаимоотношения с Японией»[464].

Зорге переезжает в Германию, налаживает связи с военной разведкой и гестапо, вступает в НСДАП. Работая журналистом, направляется в Токио в качестве корреспондента нескольких газет.

В Японии Зорге легализовался в качестве немецкого журналиста. Благодаря своим личным качествам он сумел создать сильную нелегальную резидентуру и установить самостоятельную радиосвязь с Москвой, работая в исключительно тяжелых условиях.

В работе Зорге умело использовал в разведывательных целях немецких послов в Японии Дирксона и Отт, представителя гестапо в посольстве Германии в Японии Мейснера, а также военно-морского атташе Венекера, с которым поддерживал дружественные отношения и получал ценную информацию о Японии и Германии.

В середине 1938 г. Зорге удается подобраться и к главе японского правительства принцу Коноэ. Его секретарем становится Одзаки, бывший одноклассник принца и лучший агент Зорге.

Накануне войны Зорге стал пресс-атташе германского посольства в Токио. Завел широкие связи, был вхож в высшие круги нацистского посольства. Он считался одним из лучших политических аналитиков той эпохи, активно сотрудничал с германской прессой.

Его статьи печатают самые солидные издания Германии – «Франкфуртер Цайтунг» и «Зейтшрифт фюр Геополитик», где Зорге пишет о японской армии и ее политической роли, о психологии сражавшейся и тянувшейся к «обновлению» японской нации, о маньчжурском «эксперименте» и др.[465]

Будучи очень влиятельным в Японии журналистом и политологом, а также функционером местной нацистской организации, Зорге был вхож в самые высокие правительственные круги этой страны, был в курсе самых сокровенных тайн японского государства. Использование большого количества конфиденциальной информации из дипломатических, военных и политических кругов отличало его работы не только мастерством и глубиной анализа, но и исключительной осведомленностью.

«От резидентуры Зорге были получены следующие весьма ценные документальные материалы:

– о подготовке к заключению между Японией и Германией антикоминтерновского пакта;

– об отмобилизовании и развертывании японской армии и ее группировки в Китае и по фронтам (к 1939 г.);

– о подготовке гитлеровской Германии к нападению на Польшу с указанием сроков нападения (1 сентября 1939 г.);

– о начале наступления немецко-фашистских войск на Францию и основное направление главного стратегического удара;

– о характере договора, заключенного японцами с „правительством“ Ван Цзинь-Вея в Китае;

– сведения о ходе переговоров между США и Японией со своим выводом, что в случае безрезультатности Япония выступит против США»[466].

Именно благодаря сообщениям Рихарда Зорге о военной провокации в районе Халхин-Гола войска Красной армии смогли вовремя подготовиться и оказать быструю и эффективную помощь монгольской армии, разгромив японо-маньчжурские войска. При этом подтвердились выводы Зорге, что Япония не готова к развязыванию большой войны против Советского Союза.

«Кроме того, Зорге неоднократно давал ценные сведения о внешней политике Германии в отношении Японии и Японии в отношении Германии, а также всей дальневосточной политики в целом.

С весны 1941 г. от Зорге поступили наиболее ценные материалы:

– о состоянии всей японской авиапромышленности и танкостроения;

– о полной дислокации японской армии;

– о сосредоточении у границ Советского Союза 9 германских армий (150 дивизий) с общей схемой плана военных действий немецко-фашистских войск против СССР и направлениях основных ударов.

В феврале-июне 1941 г. Зорге неоднократно доносил сроки нападения фашистской Германии на Советский Союз»[467].

Однако ему не поверили. Осенью того же года Зорге сообщил, что Япония не вступит в войну против СССР, а будет воевать на Тихом океане против США. Эта информация позволила СССР перебросить войска на запад, что помогло выиграть битву за Москву.

Всего за период с января 1936 по октябрь 1941 г. Зорге передал более 800 срочных информационных сообщений, из которых почти половина была доложена правительственным инстанциям.

Последующие материалы Зорге освещали предстоящее выступление Японии на стороне Германии в случае поражения Красной армии, захват Японией южной части Индокитая, ход мобилизации Японии, группировку японских войск у границы Советского Союза. Поступавшая от Зорге информация признавалась центром достоверной и весьма ценной по содержанию.

В октябре 1941 г. Зорге и весь состав его резидентуры были арестованы японской жандармерией. Его арест вызывал переполох в германском посольстве. Отту приходится уйти в отставку.

В тюрьме Зорге и другие разведчики подвергались нечеловеческим пыткам. В 1942 г. в Токио состоялся закрытый судебный процесс над группой Зорге по обвинению ее в шпионской деятельности.

Зорге и его ближайший помощник Одзаки Ходзуми были приговорены к смертной казни, остальные участники группы к различным срокам тюремного заключения. Некоторые из них в результате пыток умерли в тюрьме.

По официальным японским сообщениям, Зорге и Одзаки были казнены в Токио 7 ноября 1944 г. В последний момент перед казнью Зорге воскликнул: «Да здравствует Коммунистическая партия, Советский Союз, Красная армия!»

Существует версия, что Зорге был агентом-двойником. По-видимому, это связано с тем, что на одном из его спецдонесений конца 1936 г. есть резолюция Сталина: «Прошу мне больше немецкую дезинформацию не присылать». Вне всякого сомнения, такая резолюция наложила свой отпечаток на дальнейшее руководство работой Зорге и отношение к нему. Бездоказательное зачисление Зорге в категорию агентов-двойников привело к тому, что часть его весьма важных сообщений руководством Разведывательного управления РККА было отнесено к разряду сомнительных и дезинформационных.

Позже были установлены основные причины провала резидентуры Зорге. Японские спецслужбы подозревали его в работе на советскую разведку, однако близость к послу Германии в Японии до поры до времени спасала его. Нужны были очень веские доказательства о причастности Рихарда к разведке СССР. Они их добыли. Но прежде чем арестовывать советского резидента, хотелось подкрепить свои доводы показаниями арестованных агентов Зорге. Ошибок быть не должно, слишком велики были ставки. Именно в связи с этим вначале последовали аресты японских граждан, а после получения в ходе их ареста и допроса дополнительных доказательств последовал арест и граждан Германии. Последним был арестован Зорге.

Необходимо отметить, что в аресте Рихарда Зорге были виновны также и сотрудники Разведывательного управления РККА. С 1938 г. у руководства Разведуправления РККА постепенно создавалось политическое недоверие к Зорге и его работе, в силу чего информация, исходящая от него, бралась под сомнение. Необходимо подчеркнуть, что все они знали резолюцию Сталина. Героев, способных поставить под сомнение эту резолюцию, не нашлось. Вопрос щекотливый. А вдруг Сталин окажется прав? Что тогда?

Проще было пустить все на самотек. В 1940–1941 гг. руководство РУ РККА прямо объявило Зорге двойником, фашистом и т. п. В связи с таким отношением к нему, по существу, руководство работой резидентуры Зорге серьезно не осуществлялось.

Зорге после этого «клише» перестал быть интересен, беречь его от провала не имело смысла, если, как уверяло руководство, он агент-двойник.

В связи с этим умышленно или по неосторожности руководство Разведуправления неоднократно ставило Зорге на грань провала своими указаниями. Так, например, в марте 1941 г. после получения от Зорге достоверных материалов о производственных мощностях авиазавода «Мицубиси» руководители потребовали от Зорге лично промерить производственные площади указанного концерна.

Руководством было совершенно неправильно дано указание об установлении личных связей нелегальной резидентуры Зорге с работниками советского легального аппарата в Токио. Совершенно очевидно, что такая связь немедленно устанавливалась японской контрразведкой. Есть все основания полагать, что эти контакты и явились основной причиной окончательного провала резидентуры Зорге.

Так, в качестве примера неразумного и преступного с разведывательной точки зрения понимания агентурных связей можно указать на санкцию руководством проведения встреч в театрах Токио. Театральные билеты закупались советским дипломатическим аппаратом через официальные японские органы и передавались для Зорге и его людей с целью организации встречи на закупленных местах. Вне всякого сомнения, подобные встречи фиксировались японской контрразведкой.

Интересно то, что, несмотря на совершенно явные огромные заслуги Зорге и поведение его на следствии и суде, с момента его ареста 18 октября 1941 г. и до момента казни 7 ноября 1944 г. никто не пытался его спасти, хотя возможности для этого были. Даже после столь героической смерти никто не интересовался им и судьбой близких ему людей. И это несмотря на то, что нелегальная разведывательная резидентура Рихарда Зорге была одной из крупнейших в истории советской военной разведки периода подготовки и начала Второй мировой войны.

Кстати, официальную жену Зорге – Максимову Е. А.,1904 г. р., проживавшую по адресу: Москва, Софийская набережная, д. 34, кв. 74. – 25 ноября 1942 г. арестовали. Дальнейшая ее судьба не известна.

Впоследствии деятельность Зорге на посту резидента советской разведки в Японии была оценена по достоинству. 6 ноября 1964 г. за выдающиеся заслуги перед Родиной и проявленные при этом мужество и геройство ему было присвоено звание Героя Советского Союза посмертно.

Выселение иностранных граждан с территории ДВК

15 февраля 1937 г. народный комиссар внутренних дел Союза ССР Ежов за № 55820 сообщает в Политбюро, что Управлением НКВД по Западно-Сибирскому краю за последний год вскрыто ряд диверсионных шпионских и террористических организаций, созданных японской, германской и польской разведками на предприятиях Кузбасса, Томской железной дороге и прилегающих районах.

Так, в частности, по линии японской разведки на Осиновском руднике треста «Кузбассуголь» была ликвидирована организация в составе 25 человек, именовавшая себя Народной партией и подготовлявшая осуществление диверсионных актов в момент начала войны. Один из руководителей организации – бывший офицер-колчаковец Грунько непосредственно был связан с японской разведкой и действовал по ее заданиям.

Бывшим белым офицером Ридзель была организована диверсионная группа в количестве 16 человек для проведения диверсионных актов на главных магистралях Сибирской железной дороги и Турксиб в момент начала военных действий.

В Управлении Томской железной дороги была ликвидирована шпионско-диверсионная организация, действовавшая по заданию японской и польской разведок.

Эти факты свидетельствовали о том, что японские разведывательные органы вели активную работу на территории Западно-Сибирского края, широко используя для шпионской и диверсионной деятельности иностранцев, которые, помимо подрывной работы на предприятиях края, вели и контрреволюционную пропаганду среди рабочих и окружающего населения.

Практической ценности для народного хозяйства осевшие в крае иностранцы не представляли. В связи с этим Ежов предлагал выслать их из пределов СССР, а изобличенных в шпионской и диверсионной деятельности арестовать и предать суду[468].

13 марта 1937 г. Политбюро соглашается с этим предложением. При этом принимает решение отказать проживающим в Западно-Сибирском крае иностранцам (при продлении вида на жительство) в праве дальнейшего проживания в Западно-Сибирском крае. В первую очередь предлагалось провести это мероприятие по отношению к германским, японским и польским подданным. Иностранных подданных, изобличенных в шпионской и диверсионной деятельности, разрешалось арестовать и предавать суду.

Вопрос о проживании в Западной Сибири иностранцев, членов компартии и политических эмигрантов, имеющих национальные паспорта, предлагалось рассматривать индивидуально комиссией в составе: Стасовой, Агранова и Москвина (ИККИ)[469].

Депортация корейцев была одной из первых спланированных, организованных и тщательно контролируемых широкомасштабных акций.

До принятия постановления № 1428-32бсс СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 21 августа 1937 г. в Дальневосточном крае прошли несколько волн партийных чисток и репрессий, охвативших все эшелоны власти, включая партийный аппарат, армию, карательные и силовые органы, интеллигенцию и десятки тысяч простых трудящихся, а в ЦК поступали сведения о неблагополучном положении в корейских партийных организациях[470].

Провел операцию по депортации начальник Дальневосточного управления НКВД Г. С. Люшков, который перед этим назначением получил от И. В. Сталина инструктаж о депортации корейцев.

Следуя этим указаниям, в НКВД был сфабрикован краевой корейский повстанческий центр, который якобы готовил вооруженное восстание с целью отторжения ДВК от СССР. В целях оправдания незаконной акции депортации корейцев в ДВК незадолго до ее начала на полную мощь заработала пропагандистская машина, нагнетавшая атмосферу шпиономании. Старт ей дали две статьи, опубликованные в газете «Правда» от 16 и 23 апреля, о японском шпионаже на советском Дальнем Востоке. В них подчеркивалось, что японские шпионы орудуют в Корее, Китае, Маньчжурии и Советском Союзе и что для шпионажа используются китайцы и корейцы, маскирующиеся под местных жителей.

Г. Н. Ким, исследуя процесс депортации корейцев в своих работах, отмечал, что меморандум № 516 от 24 августа 1937 г. за подписью Ежова, адресованный Люшкову, – первый документ, раскрывающий действия НКВД по реализации директивы Сталина – Молотова. Директива в адрес Хабаровского и Приморского обкомов ВКП(б), облисполкомов и УНКВД, подписанная секретарем крайкома Варейкисом и начальником УНКВД по ДВК Люшковым, в основном продублировала содержание меморандума, однако содержала ряд дополнений по организации выселения корейцев. Это касалось сроков исполнения, в меморандуме сказано: к выселению приступить немедленно и закончить к 1 января 1938 года, а в директиве – переселение начать с 25 октября и окончить 15 октября. Во-вторых, руководство по выселению корейского населения в районах возлагалось на «тройку» в составе: уполномоченного Далькрайкома ВКП(б), уполномоченного крайисполкома и уполномоченного УНКВД. В-третьих, конкретизировался порядок оценки оставляемого корейцами имущества и расчетов с ними. И в-четвертых, предписывалось все сведения о ходе выселения доносить крайкому и крайисполкому каждую пятидневку.

По образцу областных «троек» по переселению корейского населения были образованы районные «тройки» и кустовые «тройки» по месту проживания корейцев. Низовые «тройки» несли всю тяжесть исполнения операции, районные и областные регулярно проводили расширенные заседания, на которые приглашались руководители всех ведомств: армии, транспорта, сельского хозяйства, финансов, телеграфно-почтовой связи, общественного питания, здравоохранения, культуры, образования и т. д., однако среди них не было ни одного приглашенного представителя корейской национальности.

По плану депортации корейцев из ДВК устанавливались «три очереди», причем первая очередь указывалась уже в сталинско-молотовском постановлении от 21 августа 1937 г.: «Выселение начать с Посьетского района и прилегающих к Гродеково районов». Вторую и третью очередь краевое руководство определило после принятия в начале сентября ряда постановлений СНК СССР о «переселении корейцев» без упоминания о пограничных районах, руководствуясь при этом критерием удаленности районов выселения от внешних границ и хронологией исполнения.

Соответственно установленным очередям выселения краевая и областные «тройки» на своих расширенных заседаниях разработали план – график погрузки эшелонов и их отправки, утвердили пункты сбора выселяемых и ожидания эшелонов, железнодорожные станции и разъезды отправления.

Основная работа в исполнении операции осуществлялась на районном уровне и проводилась по следующим направлениям:

1. учет корейского населения и составление списков;

2. разработка и исполнение плана – графика выселения;

3. составление и обеспечение плана – графика мобилизации автомобильного и гужевого транспорта для подвозки в пункты сбора и отправки;

4. организация учета и оценки оставляемого имущества и подготовка документов для расчетов с корейскими колхозниками и единоличниками и т. д.

Каждому эшелону присваивался литерный номер, указывалось место погрузки и время отправки. Эшелоном руководил его начальник, которому подчинялись старшие по вагонам из числа проверенных корейцев. Анализ архивных документов дает следующие обобщенные сведения относительно технической стороны осуществления перевозки: эшелон состоял в среднем из 50 людских вагонов, одного «классного» (пассажирского), одного санитарного, одного кухни-вагона, 5–6 крытых грузовых и 2 открытых платформ. Товарные вагоны для перевозки груза и скота наспех оборудовались двухъярусными нарами и печкой-буржуйкой. В одном вагоне перевозились 5–6 семей (25–30 человек). Время следования в пути из ДВК до станций разгрузки в Казахстане и Узбекистане занимало 30–40 дней.

Подготовка и проведение депортации включали в себя строжайший, постоянный, всеохватывающий контроль как по вертикали партийных, карательных и других государственных органов, так и по территориальной горизонтали всего края. При учете корейского населения отнимали паспорта, конфисковали охотничье и другое огнестрельное оружие.

Слежка и надзор в ходе выселения устанавливались не только за корейцами, но и за всем населением ДВК, невзирая на национальную, партийную и социальную принадлежность.

В ходе выселения корейского населения с формулировками «мягкотелость, халатность, недисциплинированность, нераспорядительность, политическая близорукость, за срыв… проявленные ошибки» и пр. сотни коммунистов лишились партбилетов, номенклатурные чиновники своих должностей, из которых многие были арестованы и отправлены в ГУЛАГи. Вышеупомянутый Ким Г. Н. приводит пример решения бюро Далькрайкома от 10 сентября 1937 г.: «за срыв сроков первой очереди погрузки корейцев в эшелоны был снят с работы и предан суду первый секретарь Посьетского райкома партии Сенько», объявлены строгие выговоры ряду краевых и областных руководителей, предупреждены областные и районные «тройки» по выселению, что «в случае невыполнения в срок решений Цека о выселении корейцев и несвоевременной подготовки к переселению будут приняты суровые меры».

10 сентября 1937 г. из Хабаровска от Варейкиса на имя Сталина и Молотова была отправлена шифртелеграмма, в которой сообщался расчет необходимых средств для переселения 11 800 семей колхозников и единоличников-корейцев из ДВК. Всего для их переселения требовалось 42 150 000 руб.[471]

На следующий день, 11 сентября 1937 г., Сталин в своей шифртелеграмме на имя Варейкиса, Блюхера и Люшкова пишет, «что выселение корейцев – дело вполне назревшее. Возможно, что мы несколько опоздали с этим делом. Но если это верно, тем быстрее надо провести выселение, особенно, с южных районов Посьета. Предлагаем принять каждому из Вас по своей области строгие и срочные меры по точному исполнению календарного плана выселения. Людей, саботирующих дело, кто бы они ни были, арестовывать немедля и наказывать примерно. Арестуйте не только Вольского, но и десятки Вольских. Передайте Друскису, что над ним будет учинена примерная расправа, если он не проявит должной исполнительности и дисциплинированности»[472].

Выселение корейского населения проводилось с целью пресечения проникновения японского шпионажа в ДВК.

Выселяемым разрешалось брать с собой имущество, хозяйственный инвентарь и живность. Им возмещалась стоимость оставляемого ими движимого и недвижимого имущества и посевов. При желании выехать за границу корейцам не чинились препятствия, допускался упрощенный порядок перехода границы.

В Казахской ССР и Узбекской ССР планировались мероприятия, обеспечивающие оказание необходимого содействия переселяемым.

Ход выселения корейцев брался под контроль партийных органов.

Планировалось после выселения корейцев увеличение пограничных войск на три тысячи человек для уплотнения охраны границы в районах, из которых переселялись корейцы. При этом разрешалось размещать пограничников в помещениях, оставляемых корейцами[473].

Ценой горя целого народа, невероятных людских усилий, тяжелых для государства затрат; под страхом быть наказанным за нерасторопность и отсутствие рвения; при страстном желании партийно-бюрократических и карательных органов отрапортовать вождю о досрочном исполнении его указания совершилось насильственное, тотальное и форсированное выселение корейцев из Дальневосточного края.

Нач. ПОДОР Дальневосточной железной дороги Кудрявцев 18 октября 1937 г. направил шифртелеграмму в Москву И. В. Сталину, наркому НКВД Н. И. Ежову и наркому НКПС А. В. Бакулину с сообщением, что перевозка корейцев в основном выполнена. Осталось отправить последние пять эшелонов.

Сообщалось об успехах НКПС в проведении работы по перевозке корейцев и о неправильном поведении отдельных работников НКВД по Приморью. Указывалось, что сотрудники НКВД Савцов и Гриднев в недопустимой форме обращались с рабочими и командирами, всячески их ругали. Кудрявцев просил заменить этих работников, один из которых даже на собрании обозвал хорошего работника всякого рода эпитетами.

Одновременно сообщалось, что с Дальнего Востока в Москву идут поезда с рыбой, которые ведут стахановцы. Их прибытие планируется к дню Октябрьской революции.

Пользуясь случаем, Кудрявцев просил Сталина помочь в неотложном деле. В связи с тем, что на дороге около 200 вагонов в одну обшивку занято под жилье, он просил разрешить занять часть жилья выселенных корейцев, хотя бы переселить из вагончиков семейных людей с детьми. Крайком ему в этой просьбе отказал.

Сталин разрешил «железнодорожникам Дальвостжелдороги занять часть фана-домиков, освобожденных корейцами. Работников НКВД Савцова и Гриднева арестовать»[474].

25 октября 1937 г. нарком внутренних дел СССР Ежов докладывал в Кремль, что выселение корейцев из ДВК закончено: 36 442 семьи, насчитывающие 171 781 человека в рекордные сроки вывезены в Казахстан и Узбекистан. Остальное корейское население с Камчатки и других отдаленных районов, находящееся в рыболовецкой путине, командировках и т. д., предполагалось вывезти сборным эшелоном до 1 ноября 1937 г.

Партийно-правительственное постановление от 21 августа 1937 г. о переселении корейцев обязывало Совнаркомы Казахской ССР и Узбекской ССР немедленно определить районы и пункты вселения и наметить мероприятия, обеспечивающие хозяйственное освоение на новых местах, оказав им нужное содействие. Высшее руководство республик было поставлено в известность о принятой крупномасштабной операции без какого-либо предварительного обсуждения. 23 августа секретарь ЦК КПК(б) Л. Мирзоян впервые ознакомил членов бюро с содержанием сталинско-молотовского постановления, и было принято решение о создании специальной комиссии по приему и размещению корейских переселенцев во глава с председателем СНК Казахстана У. Исаевым. Такая же комиссия была создана в Узбекистане, ее возглавил председатель СНК республики Д. Курбанов.

Однако фактическое оперативное руководство было возложено на органы НКВД в лице Гильмана в Казахстане и Апресяна в Узбекистане, наделенных мандатом уполномоченных СНК по расселению и устройству корейцев. Все распоряжения уполномоченных были обязательными для всех наркоматов и ведомств и специально созданных областных комиссий по приему и размещению переселенцев.

Первые эшелоны из Дальневосточного края стали прибывать в Казахстан в конце сентября, а в Узбекистан чуть позднее. Ни в Казахстане, ни в Узбекистане принять и устроить такое большое количество людей не были готовы. По ходу депортации число корейских хозяйств, подлежащих приему и размещению, выросло на 30–40 % по сравнению с первоначально указанной цифрой, менялись регионы, области и районы вселения и количественное распределение переселенцев, что создавало дополнительные трудности в их обустройстве.

Представляет интерес меморандум № 28519 от 26 августа 1937 г. начальника Хабаровского УНКВД Люшкова наркому НКВД СССР Ежову, в котором он докладывает, что имеющимися местными силами осуществлять охрану, конвоирование и сопровождение эшелонов с корейцами не может. Поэтому просит разрешить призвать на 3-месячную подготовку 100 человек из запаса УГБ и войск НКВД и 300 человек приписного состава милиции.

19 сентября 1937 г. Н. И. Ежов направил И. В. Сталину копию телеграммы Г. С. Люшкова об операции по выселению корейцев из Дальневосточного края, в которой он докладывал о крушении эшелона. В результате следствия по делу крушения эшелона корейцев были арестованы машинист поезда Барахтин и главный кондуктор Романов, которые сознались в совершении ими крушения. Романов показал, что в 1934 г., работая на Сахалине на нефтяных концессионных промыслах, был завербован для работы в пользу японцев геологом Лаутенштрегером. В 1935 г. по его заданию перешел на работу на железную дорогу с целью шпионажа и выяснения возможных точек диверсионной работы. Был связан с начальником станции Дормидонтовка Колодцуком, который привлек его к троцкистской организации и дал задание произвести крушение поезда с выселяемыми корейцами. Затем оттягивать вывоз, ссылаясь на дезорганизацию движения.

В процессе следствия была выявлена целая организация японских шпионов. Один из японских шпионов Вольский показал, что, будучи на ответственном руководящем посту в крае, он всеми мерами содействовал заселению Приморья корейцами и полному экономическому захвату этого региона. Подбирал для этого соответствующие кадры националистически настроенных корейцев на ответственные посты. Обсуждался вопрос о выделении корейских районов в автономную область.

Выяснилось, что очень большую роль играл приезд Рыкова на Дальний Восток в 1936 году. Вольский назвал это генеральной инспекционной поездкой представителя объединенного центра в Москве перед осуществлением планов заговора в союзе с японцами. Несмотря на свое исключение из партии за связь с врагами народа, Вольский встречался с хорошим отношением к себе в крайкоме ВКП(б), продолжал оставаться на посту исполняющего должность председателя крайкома.

Люшков писал, что еще летом, когда Вольский вернулся с Камчатки, он в связи с арестами Крутова и других поставил перед Варейкисом вопрос о неудобстве оставления его на посту зам. председателя крайисполкома, но, мотивируя своей близостью с арестованными, Варейкис ответил: «Сидите и работайте, мы Вам доверяем». Вольский был удивлен такой неожиданной поддержкой, так как не только не думал о сохранении поста, но и побаивался разоблачения и ареста.

Люшкова не удовлетворяла деятельность партийных органов. Так, он поставил вопрос на открытом заседании бюро крайкома ВКП(б) о саботаже переселения и неудовлетворительном руководстве Варейкиса этой важной операцией. По его настоянию был исключен из партии секретарь Посьетского райкома ВКП(б) за саботаж, объявлен строгий выговор за бездействие и срыв погрузки секретарю Приморского обкома ВКП(б) и председателю облисполкома и выговор Друскису.

При этом Варейкис долго возражал против этих мероприятий, но вынужден был согласиться. Люшков считал необходимым подробно остановиться на этих обстоятельствах своей жизни[475].

25 октября 1937 г. Н. И. Ежов докладывал Сталину, что ответственное задание партии и правительства успешно выполнено, выселение советских корейцев из ДВК закончено досрочно. 19 декабря 1937 г., согласно постановлению СНК СССР и ЦК ВКП(б), за образцовое и четкое выполнение ответственного задания правительства по перевозкам была объявлена благодарность начальнику УНКВД Дальневосточного края Г. С. Люшкову, всему коллективу сотрудников УНКВД Дальневосточного края и всем работникам Дальневосточной железной дороги, участвовавшим в выполнении этого задания[476].

1 февраля 1938 г. в целях усиления охраны государственной границы СССР с Японией, Кореей, Маньчжурией и Монгольской Народной Республикой, а также установления особого режима на территории СССР, прилегающей к указанной границе, ЦК ВКП(б) и СНК СССР постановили:

«Поручить НКВД СССР иностранцев, не имеющих ни советских, ни иностранных паспортов, из пределов Дальне-Восточного края, Читинской области и Бурято-Монгольской АССР выселить, а всех подозреваемых в шпионской, диверсионной или другой антисоветской деятельности арестовать и дела их рассмотреть в существующем внесудебном порядке на тройках, независимо от заявленного репрессированными подданства»[477].

Выселение китайцев.5 марта 1938 г. Политбюро принимает решение по предложению китайского посольства переселить китайское население с Дальнего Востока в Синьцзян, Казахстан и некоторые районы Западной Сибири. Осуществление этого решения поручалось НКВД по согласованию с НКИД (для возможного учета пожеланий китайского правительства и придания этому переселению добровольного характера)[478].

Нарком НКИД Литвинов 27 февраля 1938 г. сообщил Сталину, что китайский поверенный Юй-Мин, занимая дружественную позицию к СССР, обратился с просьбой принять меры к урегулированию вопроса о положении китайских граждан на ДВК, в связи с массовыми их арестами. Он допускал, что по мере укрепления своего влияния на Дальнем Востоке СССР заинтересован в выселении китайских граждан, находящихся там. Юй-Мин предлагал переселить китайцев в другие районы СССР, где бы они могли заниматься сельским хозяйством. При этом предлагал переселять китайцев не на север, где холодно, а по возможности в Западную Сибирь.

НКИД считал, что такому переселению могли подлежать только те китайцы, в отношении которых не имелись данные об их шпионской или другой преступной деятельности. Предлагалось также продумать о выселении некоторой части китайцев, которые этого захотят, в Синьцзян[479].

10 ноября Политбюро принимает решение выселение китайцев прекратить, допуская переселение в Синьцзян только тех китайцев, которые изъявят добровольное желание. При этом предлагалось оказывать им полное содействие в реализации ими своего имущества, оформлении документов, доставке на станцию железной дороги, в исключительных случаях оказание материальной помощи.

Китайцев, проживавших на территориях запретных пограничных зон и укрепрайонов, в том случае если они не изъявят желание выехать в Синьцзян, расселить за пределами этих районов на территории края. Арестованных китайцев, исключая осужденных и обвиняемых в шпионаже, активной диверсии и терроре, из-под стражи предлагалось освободить и выселить в Синьцзян, вместе с их семьями и имуществом.

В дальнейшем массовые аресты китайцев прекратить. Аресты производить только при наличии достаточных данных, изобличающих их в контрреволюционных или уголовных преступлениях. Эти дела должны были направляться в судебные органы[480].

4 ноября Ежов сообщил Сталину о том, что китайское посольство в Москве поставило перед НКИД вопрос о досрочном освобождении из мест заключения китайских подданных, осужденных на разные сроки, состав преступления которых не содержит тяжких нарушений законов СССР. По данным посольства, таких заключенных в различных городах СССР имелось около 400 человек.

Ежов считал целесообразным дать согласие китайскому посольству на выдворение из пределов Советского Союза в Синьцзян через Особое совещание при НКВД СССР китайских подданных, осужденных за спекуляцию, мелкую контрабанду, валютные операции, содержание опиокурилен и продажу наркотиков, бытовые преступления (там, где санкция не свыше пяти лет), антисоветскую агитацию. Всех этих лиц после решения Особого совещания можно было направить в Синьцзян с упрощенным оформлением выезда[481].

10 ноября Политбюро дает свое согласие на это предложение[482].

Проведение операции по харбинцам. 19 сентября 1937 г. постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) был утвержден проект закрытого письма НКВД СССР и приказ о мероприятиях в связи с террористической диверсионной и шпионской деятельностью японской агентуры из так называемых харбинцев (бывших служащих Китайско-Восточной железной дороги и реэмигрантов из Маньчжоу-Го). Они еще не были своими, но уже и не были и иностранцами.

Согласно оперативному приказу НКВД СССР № 00593, органами безопасности было учтено до 25 000 харбинцев, осевших на железнодорожном транспорте и в промышленности Союза.

Агентурно-оперативные материалы показывали, что въехавшие в СССР харбинцы в подавляющем большинстве состояли из бывших белых офицеров, полицейских, жандармов, участников различных эмигрантских шпионско-фашистских организаций и т. п. В подавляющем большинстве они являлись агентурой японской разведки, которая на протяжении ряда лет направляла их в Советский Союз для террористической, диверсионной и шпионской деятельности.

Ежов приказал с 1 октября 1937 г. приступить к операции по ликвидации диверсионно-шпионских и террористических кадров харбинцев на транспорте и в промышленности.

«2. Аресту подлежат все харбинцы:

а) изобличенные и подозреваемые в террористической, диверсионной, шпионской и вредительской деятельности;

б) бывшие белые, реэмигранты, как эмигрировавшие в годы гражданской войны, так и военнослужащие разных белых формирований;

в) бывшие члены антисоветских политических партий (эсеры, меньшевики и др.);

г) участники троцкистских и правых формирований, а также все харбинцы, связанные с деятельностью этих антисоветских формирований;

д) участники разных эмигрантских фашистских организаций („Российский общевоинский союз“, „Союз казачьих станиц“, „Союз мушкетеров“, „Желтый Союз“, „Черное кольцо“, „Христианский союз молодых людей“, „Русское студенческое общество“, „Братство русской правды“, „Трудовая крестьянская партия“ и т. д.);

е) служившие в китайской полиции и войсках как до захвата Маньчжурии японцами, так и после образования Маньчжоу-Го;

ж) служившие в иностранных фирмах, прежде всего японских, а также белогвардейских (фирма Чурина и друг.);

з) окончившие в Харбине известные курсы „Интернационал“, „Славия“, „Прага“;

и) владельцы и совладельцы различных предприятий в Харбине (рестораны, гостиницы, гаражи и проч.);

к) нелегально въехавшие в СССР без установленных по закону советских документов;

л) принимавшие китайское подданство, а затем переходившие в советское гражданство;

м) бывшие контрабандисты, уголовники, торговцы опиумом, морфием и т. п.;

н) участники контрреволюционных сектантских группировок.

3. Аресты произвести в две очереди:

а) в первую очередь арестовать всех харбинцев, работающих в НКВД, служащих в Красной армии, на железнодорожном и водном транспорте, в гражданском и воздушном флоте, на военных заводах, в оборонных цехах всех других заводов, в электросиловом хозяйстве всех промпредприятий, на газовых и нефтеперегонных заводах, в химической промышленности;

б) во вторую очередь – всех остальных харбинцев, работающих в советских учреждениях, совхозах, колхозах и проч.

4. Харбинцев, не подпавших под перечисленные в пункте втором категории, независимо от наличия компрометирующих данных, немедленно удалить из железнодорожного, водного и воздушного транспорта, а также из промышленных предприятий, приняв одновременно меры к недопущению впредь на эти объекты.

5. Следствие по делам арестованных харбинцев развернуть с таким расчетом, чтобы в кратчайший срок полностью разоблачить всех участников диверсионно-шпионских и террористических организаций и групп.

Выявляемую в процессе следствия харбинцев новую сеть шпионов, вредителей и диверсантов – немедленно арестовать.

6. Всех арестованных харбинцев разбить на две категории:

а) к первой категории отнести всех харбинцев, изобличенных в диверсионно-шпионской, террористической, вредительской и антисоветской деятельности, которые подлежат расстрелу;

б) ко второй категории – всех остальных, менее активных харбинцев, подлежащих заключению в тюрьмы и лагеря, сроком от 8 до 10 лет.

7. На харбинцев, отнесенных в процессе следствия к первой и ко второй категории, – ежедекадно составлять альбом (отдельная справка на каждого арестованного) с конкретным изложением следственных и агентурных материалов, определяющих степень виновности арестованных.

Альбом направлять в НКВД СССР на утверждение.

Отнесение арестованных харбинцев к 1-й и 2-й категориям производится на основании агентурных и следственных данных – Народным Комиссаром Внутренних дел республики – начальником УНКВД, области или края, начальником ДТО УГБ НКВД, совместно с соответствующим прокурором республики, области, края, дороги.

8. После утверждения списков НКВД СССР и прокурором Союза приговор приводить в исполнение – немедленно.

9. Освобождение из тюрем и лагерей ранее осужденных харбинцев, отбывающих наказание за шпионаж, диверсию и вредительство, – прекратить.

На этих лиц представить материалы для рассмотрения на Особом совещании НКВД СССР.

10. Операцию по харбинцам использовать для приобретения квалифицированной агентуры, приняв меры к недопущению в секретный аппарат двойников.

11. Операцию закончить к 25 декабря 1937 года.

12. В отношении семей репрессируемых харбинцев руководствоваться моим приказом 00486 от 15 августа 1937 года».

О ходе операции Ежов приказал докладывать ему по телеграфу каждые пять дней (5, 10, 15, 20, 25 и 30 числа каждого месяца)[483].

По отчетным данным, на 10 сентября 1938 г. было рассмотрено дел на 30 938 харбинцев. Из них было осуждено к расстрелу 19 312, к другим мерам наказания – 10 669, передано в суды 251 чел.; возвращено на доследование дел на 796 чел.

Великая Отечественная война

28 сентября 1940 г. между Германией, Италией и Японией был заключен тройственный пакт. Этот договор был направлен на установление господства агрессивных государств над всем миром. Одним из основных объектов, против кого он был направлен, являлся Советский Союз.

К 1941 г. в Маньчжурии на границах с СССР было построено 15 укрепленных районов, протяжением свыше 700 километров по своему расположению и характеру, носивших ясно выраженный наступательный характер. Строительство казарменного фонда и военных складов в Маньчжурии и в Корее обеспечивало сосредоточение в районах границы с СССР крупных военных сил, предназначавшихся для операций по захвату советского Дальнего Востока. Большинство складов боеприпасов и военного имущества находилось непосредственно у границ СССР, это прямо указывало на то, что эти склады были предназначены обеспечить наступательные операции японской армии.

Нападение гитлеровской Германии на СССР в июне 1941 г. значительно активизировало агрессивную политику Японии в отношении СССР. Правящая клика Японии считала неизбежной победу Германии над СССР в ближайшее время и полагала, что это откроет благоприятные возможности для реализации захватнических планов Японии на Дальнем Востоке. В силу этого планирование и подготовка войны против СССР получили со второй половины 1941 г. особенно широкий размах.

Так, в протоколе секретного совещания руководства военных и политических деятелей Японии в присутствии императора от 2 июля 1941 года, говорится: «Хотя наши отношения в германо-советской войне определяются духом оси Рим – Берлин – Токио, мы некоторое время не будем вмешиваться в нее, но примем по собственной инициативе меры, тайно вооружаясь для войны с СССР. Тем временем мы будем продолжать вести дипломатические переговоры с большими предосторожностями, и, если ход советско-германской войны примет благоприятный для Японии оборот, мы применим оружие для решения северных проблем и этим обеспечим стабильность положения в северных районах».

В октябре 1941 г. проектировалась посылка вооруженных японских колонистов в оккупированные районы СССР. Все высшие административные посты в этих районах должны были находиться в руках японцев. Только на низших административных должностях в оккупированных районах считалось возможным использовать русских белоэмигрантов.

Во время Великой Отечественной войны дальневосточная резидентура органов государственной безопасности докладывала полученную информацию советскому руководству, которая имела большое значение, так как давала возможность с учетом ситуации на Западном фронте своевременно предпринимать соответствующие контрмеры в Дальневосточном регионе Советского Союза.

Так, УНКГБ по Хабаровскому краю сообщало о фактах проведения боевой подготовки и разведывательной работы со стороны администрации и рабочих японских рыболовных участков, расположенных на территории края. На рыбзаводах японцы систематически проводили строевую подготовку личного состава рабочих. В нее входили: перебежка, самоокапывание, прикладная гимнастика, сбор по тревоге и отработка приемов штыкового боя с использованием бутафорского оружия.

По сообщению Нижнеамурского областного управления НКГБ, японцы проявляли усиленный интерес к подразделениям пограничных войск, расположенным в районе арендуемых ими рыболовных участков на Охотском побережье. Расспрашивали о количестве бойцов, условиях жизни, связи между постами.

Была разоблачена группа лиц, подозреваемых в сотрудничестве с японскими спецслужбами. Особый интерес Управления контрразведки «Смерш» Забайкальского фронта вызвал старший переводчик разведотдела лейтенант Ли Гуй Лен, в силу своего положения хорошо знавший зафронтовую агентуру В поведении и действиях переводчика не было ничего подозрительного. Однако изучив его биографию, контрразведчики обратили внимание на то, что участившиеся провалы зафронтовой агентуры разведотдела штаба фронта совпадали с зачислением Ли Гуй Лена на службу в разведку. Еще больше укрепили подозрения советской контрразведки показания нескольких агентов-двойников, разоблаченных весной 1943 г., которые на допросах сообщили, что задержавшие их японские спецслужбы были поразительно хорошо информированы о содержании заданий, полученных ими в разведотделе.

В это время был арестован резидент японской разведки Де До Сун, который 20 июня 1943 г. на допросе в УКР «Смерш» Забайкальского фронта показал, что сведения на 19 агентов советской военной разведки были получены им от Ли Гуй Лена, которого он в 1932 г. завербовал под псевдонимом «Лин». 26 августа, после короткой оперативной игры, контрразведчики «Смерш» арестовали переводчика, который признался в своей шпионской деятельности.

Добытые в ходе оперативно-следственной разработки Де До Суна и Ли Гуй Лена материалы позволили раскрыть целую сеть шпионов, внедренных японскими спецслужбами в зафронтовой агентурный аппарат разведывательных органов Забайкальского фронта. Ее масштабы поразили. Оказалось, что более половины всей зафронтовой агентуры разведотдела было перевербовано японцами.

Не лучше обстояли дела с негласными источниками, находившимися на связи у сотрудников разведывательных подразделений Дальневосточного фронта. Только за первое полугодие 1943 г. органами «Смерш» было разоблачено и арестовано 38 вражеских агентов. В их числе оказалось 28 закордонных источников разведотдела фронта, перевербованных японцами в период ходок в Маньчжурию.

Всего в 1942 г. и за первое полугодие 1943 г. военными контрразведчиками управлений «Смерш» Дальневосточного и Забайкальского фронтов было выявлено и разоблачено 66 шпионов, проникших в негласный аппарат разведывательных отделов этих фронтов. Кроме того, они установили, что еще 166 агентов, получив задание, ушли на территорию Маньчжурии и обратно не вернулись[484].

По состоянию на 15 января 1942 г. органами советской контрразведки подтверждались данные об активизации деятельности японских спецслужб по разведке военных объектов на советской территории, путем засылки квалифицированной агентуры, переброски писем на территорию СССР, адресованных местному населению и красноармейцам, с призывом к измене Родине и попыток вербовок переводчиков отрядов, о чем характерно свидетельствовали многочисленные факты:

Так, начальник Хулинского органа особой службы (ЯВМ) штаба Квантунской армии японец Канайдзуми от своего командования получил распоряжение приступить к вербовке переводчиков, работающих в органах советской разведки. Их вербовку он хотел осуществлять через агентов-двойников. Задания на вербовку Канайдзуми был намерен давать только проверенным квалифицированным агентам-двойникам, которым вместе с заданием предполагал выдавать миниатюрные фотоаппараты для фотографирования командиров-разведчиков, переводчиков и объектов оборонного значения.

Задержанный 28 августа 1941 г. на участке 76 погранотряда агент-китаец Го-Шу-Цин от начальника фугдинского органа особой службы японца Ху-Тен получил задание на вербовку переводчика-китайца Ли-Цзо-Тин. В процессе допросов в советской разведке он должен был детально изучить переводчика китайского языка и впоследствии предложить ему перейти на территорию Маньчжурии, обещая за это вознаграждение и устройство на хорошую работу.

8 января 1942 г. на участке погранзаставы Чесноково 75 погранотряда неизвестным из-за кордона было совершено безнаказанное нарушение границы. Дойдя до дозорной тропы, он оставил на снегу два письма, одно из них было адресовано на имя местного жителя и второе на имя военнослужащего отряда (фамилии вымышленные), с призывом их к измене Родине.

Японские разведывательные органы при направлении своей агентуры на территорию СССР продолжали особое внимание обращать на выявление количества войск, состояние оборонительных сооружений, оборот и грузоподъемность дальневосточного транспорта в пограничной полосе.

В случае, если агент задерживался советскими органами, ему давалось задание внедриться в состав советской разведки и впоследствии работать двойником в пользу японцев. С такими заданиями в первой половине января 1942 г. из числа 12 чел. задержанных нарушителей границы на участке округа было разоблачено два японских агента: китаец Хоу-Го-Дун, задержанный 2 января 1942 г., и китаец Ван-Юн-Фын, задержанный 6 января 1942 г.

По состоянию на 13 марта 1942 г. вновь отмечалась активизация деятельности японских разведывательных и контрразведывательных органов по разведке военных объектов на советской территории.

С 1 января по 13 марта 1942 г. на участке Хабаровского округа из 97 задержанных нарушителей границы разоблачено в принадлежности к японской разведке 33 человека.

По данным закордонной агентуры было известно, что японские разведывательные органы по заданию штаба Квантунской армии высылаемой на советскую территорию агентуре ставят задачу на сбор сведений: наименование и нумерация частей Красной армии и фамилии командиров частей, убывающих на Западный фронт или прибывших вместо отправленных на запад или вновь сформированных, вооружение и подготовка этих воинских формирований. Количество самолетов и орудий, направленных на запад. Увеличение или уменьшение численности войск в пограничной полосе. Расположение огневых позиций в тылу границы и силы, расположенные в них. Наименование укрепленных районов, их мощность, звание и фамилии начальников гарнизонов. Сбор данных о железной и шоссейных дорогах, подходящих к границе, и пропускная способность их.

В это время японская разведка для парализации деятельности советской разведки и контрразведки за границей предприняла ряд репрессивных мер по отношению к двойнической агентуре, в связи с чем некоторые из агентов были арестованы, а другим запрещен выход на явки.

За период с 1 ноября 1941 г. по 1 мая 1942 г. на участке Хабаровского округа из 266 задержанных нарушителей границы разоблачено в принадлежности к японской разведке 89 человек.

Из общего числа разоблаченных агентов особыми отделами и отделениями погранполиции было переброшено 69 чел. Жандармскими органами – 6 чел. Органами особой службы штаба Квантунской армии – 14 чел.

Задания, полученные агентами:

а) по разведке военных объектов – 58 чел.;

б) на оседание в погранич. полосе – 16 чел.;

в) на перевербовку – 11 чел.;

г) для установления связи с китайцами, бежавшими на территорию СССР (с целью их последующей вербовки) – 3 чел.;

д) для установления очагов комплектования китайских партизан – 1 чел.

Выброска японской агентуры на советскую территорию проводилась не только гласным руководящим составом японской разведки, но и резидентами и офицерами японской армии. Японские разведорганы продолжали маскировать свою деятельность по разведке советской территории разного рода общественными, заготовительными конторами и отдельными представителями предприятий и даже пожарной команды. В целях всестороннего получения военных объектов, расположенных в пограничной полосе, перебрасывали свою агентуру на определенный участок.

Так, например:

на участок погранзаставы (п/з) Благовещенская переброшено – 14 чел.;

на участок п/з Иннокентьевка – 8 чел.;

на участок п/з Журавлевка – 5 чел.;

на участок п/з Сагибово – 7 чел.;

на участок п/з Туловская переброшено – 4 чел.;

на участок п/з Пузино – 9 чел.;

на участок п/з Брандвахта – 4 чел.

Перебрасываемой агентуре давались определенные маршруты.

По разведке военных объектов давались задания не только маршрутной агентуре, но и той, которая перебрасывается для перевербовки и на оседание.

Японские разведывательные органы, помимо выброски на советскую территорию своей агентуры, также в целях разведки военных объектов широко использовали двойническую закордонную агентуру. В этих целях они посылали эту агентуру советской контрразведки не в то место и время, где она должна была явиться на явку по плану, а по своему усмотрению, с тем, чтобы этот агент не был встречен. Тем самым ему предоставлялась возможность свободно передвигаться на территории СССР и заниматься разведкой до тех пор, пока не будет задержан пограничным нарядом. Были отмечены случаи, когда агенты, пробыв некоторое время на территории СССР, после разведки местности свободно возвращались на территорию Маньчжурии. Несвоевременную явку и не в указанном месте двойническая агентура мотивировала всевозможными причинами, легендированными японцами.

Советская контрразведка 15 октября 1942 г. вновь подтвердила имевшиеся ранее данные о перестройке работы разведорганами и контрразведки противника в сторону максимальной ее активности.

По данным закордонной агентуры, в гор. Фуюань из Цзямусы приезжал ответственный представитель органа особой службы штаба Квантунской армии, который провел совещание с работниками фуюаньского отделения органа особой службы (ЯВМ) по вопросам разведывательной работы. На совещании он дал установку о прекращении посылки в СССР агентов-двойников и предложил посылать на территорию СССР с разведывательными целями только проверенных и надежных агентов, особенно тех, кто имел связи на советской территории. Агентов предложил посылать в СССР вне пограничных населенных пунктов с целью избежания возможного их провала.

Кроме того, представитель дал распоряжение об аресте агентов, подозреваемых в нечестной работе в пользу японцев.

Дополнительно японскими контрразведывательными органами производилась «очистка пограничной полосы» от неблагонадежных элементов. На территории Фуюаньского уезда был арестован ряд лиц, подозреваемых в связях с советскими органами разведки.

В 1942 г. японский Генеральный штаб и штаб Квантунской армии разработали новые наступательные военные планы против СССР, оставшиеся в силе и на 1943 г. По этим планам война против Советского Союза должна была начаться внезапно. Планы предусматривали сосредоточение в Маньчжурии около 30 дивизий.

В связи с этим органы государственной безопасности тоже готовились к войне с японцами. Так, 29 июня 1943 г., согласно указанию начальника УНКГБ по Хабаровскому краю С. А. Гоглидзе, в течение июля было закончено формирование разведывательно-диверсионных и диверсионных групп в Хабаровском крае. Приняты меры к сохранению кадров ранее обученных диверсантов. Началось их систематическое агентурное изучение в целях своевременного выявления и отсева лиц, не пригодных по своим личным, деловым и политическим качествам (трусость, нежелание выполнять задания в военное время и т. д.) к боевому использованию в тылу противника в случае войны на Дальнем Востоке. Предлагалось разработать планы боевого использования диверсионных групп в первые дни войны как непосредственно у границы, так и в глубоком тылу противника[485].

В 1943 г. в Приморском и Хабаровском округах японские разведывательные органы пытались внедрить на территорию СССР, преимущественно в районы населенных пунктов и расположения воинских гарнизонов, контрреволюционную литературу, в частности белогвардейский иллюстрированный журнал «На Востоке». Содержание журнала свидетельствовало, что он выпущен специально для внедрения на советскую территорию в качестве наглядного агитационного документа, рассчитанного на неустойчивую часть военнослужащих и жителей пограничной полосы, с целью склонить их к измене Родине.

Начальникам пограничных войск Забайкальского, Хабаровского и Приморского округов были даны указания о проведении оперативно-войсковых мероприятий по предотвращению возможности выброски контрреволюционной литературы на территорию Советской России.

Для пограничных частей и подразделений дальневосточных округов был установлен порядок сбора, сдачи, хранения и направления обнаруженных листовок и другой литературы контрреволюционного содержания. Читать их личному составу категорически запрещалось.

Начальникам погранвойск дальневосточных округов были даны указания еще раз тщательно проверить знание и выполнение личным составом установленного порядка прохождения обнаруживаемой на границе литературы[486].

Японские разведывательные органы заброской антисоветской литературы надеялись подорвать морально-политический дух отдельных пограничников. Однако своевременно проводимые оперативно-войсковые мероприятия способствовали перекрытию каналов, по которым велась заброска антисоветской литературы[487].

11 августа 1943 г. на участке погранзаставы «Башурово» 76-го погранотряда НКВД Хабаровского округа при нелегальном переходе границы из Маньчжурии на территорию СССР был задержан японский разведчик-радист Логинов Георгий Прокопьевич[488], 1924 г. р., уроженец и постоянный житель Маньчжурии, русский, из крестьян, который имел от японской разведки задание пробраться в п. Сутара Бирского района Еврейской автономной области, устроиться там на жительство и на работу на местные золотые прииски, откуда через приданный ему радиопередатчик сообщать японцам шпионские сведения.

Перед выброской Логинов прошел в одиночном порядке в Харбине 3-месячную подготовку по радиоделу. При переброске в СССР японцы экипировали его в одежду советского производства, снабдили портативным радиопередатчиком, компасом со схемой маршрута движения по советской территории, советскими денежными знаками на 3 тысячи рублей и подложными советскими документами на имя Беляева Георгия Андреевича и Моисеева Александра Яковлевича.

Из документов на имя Беляева Г. А., которыми Логинов должен был в первую очередь пользоваться, он имел: пятигодичный паспорт с соответствующими штампами о прописке на жительство и приеме на работу, удостоверение личности о службе в хабаровской краевой конторе «Востокзаготзерно», справку о его работе в этом учреждении, книжку пенсионера – инвалида Отечественной войны, справку из эвакогоспиталя о негодности к воинской службе и командировочные удостоверения от «Востокзаготзерно».

На имя Моисеева А. Я. у него был пятигодичный паспорт с датой выдачи 27 сентября 1940 г. с соответствующими штампами о прописке на жительство, приеме на работу в городах Москве и Хабаровске и справка из эвакогоспиталя о негодности к воинской службе.

Экспертами НКВД было установлено, что эти документы были полностью изготовлены японцами и являлись почти точной копией личных документов одного из изменников Родины[489].

Арест японского радиста Логинова не был случайностью. С 25 сентября 1943 г. отмечалась усиленная тренировка японских радистов, маскирующих свою работу под рации военных сетей СССР, применявших отмененный код связи. Характер этих тренировочных связей в районе гор. Муданьцзяна был аналогичен наблюдавшимся ранее тренировочным связям радиста рации «ЛВ», задержанного при переходе госграницы. Количество операторов, проходящих тренировку, достигало восьми человек. Были основания предполагать, что все они готовятся для переброски на территорию СССР в самое ближайшее время.

По этому вопросу было ориентировано руководство радиостанций Дальневосточной и Забайкальской групп с целью усиления бдительности на постах дежурных диапазонов и специально выделенных постах, ведущих разработку раций белогвардейских формирований в Маньчжоу-Го.

В случае обнаружения работы этих радиостанций на территории Советского Союза на радиостанциях № 91 (г. Хабаровск), № 92 (г. Благовещенск), № 93 (г. Владивосток), № 81 (г. Чита) были подготовлены оперативно-розыскные группы, снабженные соответствующей розыскной аппаратурой[490].

Из докладной записки ГУПВ НКВД СССР от 22 октября 1943 г. в НКВД СССР о результатах охраны государственной границы с 1 января по 1 октября 1943 г. следовало, что из 2596 нарушителей границы задержано: при переходе в СССР – 1600 человек; при переходе из СССР – 996 человек (в том числе, по данным агентуры, задержан 501 человек).

Эти задержания распределялись следующим образом:

на границе с Турцией – 201 чел.;

на границе с Ираном – 908 чел.;

на границе с Афганистаном – 509 чел.;

на границе с Западным Китаем – 319 чел.;

на границе с ТНР, МНР – 74 чел.;

на границе с Маньчжурией и Японией – 585 чел.

Основные категории задержанных составляли: шпионы и диверсанты – 141 чел.; бандиты и контрабандисты – 130 чел.

За 9 месяцев задержано контрабанды на 1 501 247 рублей, в том числе золота в монетах царской чеканки 2171 рубль.

Из числа задержанных и разоблаченных шпионов и диверсантов 99 человек задержано Дальневосточным округом на границе с Маньчжурией. В том числе квалифицированных японских агентов, прошедших перед выброской специальную подготовку и снабженных фотоаппаратами и в отдельных случаях радиостанциями, – 24 человека. На границе с Турцией – 17 и на границе с Афганистаном – 13 агентов иностранных разведок.

За 9 месяцев граница была нарушена 124 иностранными самолетами, в том числе 50 японскими и 66 американскими. На Тихоокеанском побережье (Приморский округ) установлено 32 случая нарушения территориальных вод японскими судами, при этом задержано девять японских шхун с командами (всего 87 человек), производивших хищнический лов рыбы в трехмильной зоне территориальных вод СССР. Капитаны этих судов привлечены к судебной ответственности и после уплаты штрафа выдворены в Японию.

Были представлены следующие данные о числе задержанных нарушителей по округам: Грузинский – 119, Армянский – 82, Азербайджанский – 198, Туркменский – 854, Таджикский – 368, Киргизский – 134, Казахский – 192, Забайкальский – 187, Хабаровский – 254, Приморский – 208[491].

Особый интерес представляет отчет начальника Управления НКГБ по Хабаровскому краю С. А. Гоглидзе от 31 августа 1945 г. о результатах агентурно оперативной работы по японской линии за время Великой Отечественной войны, где был проведен анализ работы по борьбе с японской разведкой в направлении вылавливания ее агентуры, в парализации ее действий рядом профилактических контрразведывательных мероприятий.

Японцы в это время привлекали в качестве вербовочной базы китайцев, корейцев, белоэмигрантов, отдельных лиц из северных национальностей (орочоны, нанайцы, гольды) и изменников Родины.

Для заброски агентуры на территорию СССР использовали следующие каналы: нелегальную переброску агентуры через государственную границу и использование легальных возможностей (консульство, концессии).

Отмечалось, что наибольшую активность в своей работе против СССР японская разведка проявляла в 1942–1943 гг., то есть в годы наибольших своих военных успехов и усиленной подготовки к выступлению против Советского Союза. В этот период японская разведка забрасывала массовую агентуру на территорию СССР с задачей разведки пограничной полосы, военных объектов и дислокации частей Красной армии. Имели место отдельные случаи проникновения японской агентуры в глубь территории с целью разведки железных и шоссейных дороги в выявлении пунктов дислокации войск Красной армии. Подавляющее большинство этой агентуры выбрасывалось на короткие сроки: от одного до трех дней. При задержании, как правило, объясняли свой приход «поисками лучших условий жизни или бегством от преследования японцев». В процессе следствия устанавливалось, что эти доводы являлись легендой, полученной от японцев на случай задержания.

Переброска японской агентуры характеризовалась следующими цифрами:

Переброшенная за 1941–1942 гг. агентура никакой специальной разведывательной подготовки не проходила, хотя отдельные агенты, владеющие русским языком, имели задание при встрече с военнослужащими и населением на территории СССР рассказывать им о военных успехах Японии, расхваливать хорошие условия жизни и рекомендовать переходить на территорию Маньчжурии.

Начиная с 1943 г. в методах работы японской разведки произошли изменения. Продолжая работать столь же активно, японцы стали забрасывать агентуру более квалифицированную и хорошо подготовленную на курсах и в специальных школах ЯВМ. Агентов обучали топографии, фотоделу, искусству зрительной разведки, способам переправы через водные рубежи, знакомили с системой охраны границы. Значительное внимание уделялось тренировке и обучению стрельбе и метанию гранат.

Характерным в эти годы являлось то, что японцы усилили выброску агентуры из числа белоэмигрантов и изменников Родины. Как правило, такая агентура снабжалась фотоаппаратами, маскировочными средствами, продовольствием для длительного пребывания и была вооружена. Агентура из числа русских вербовалась в основном в крупных городах и представляла из себя деклассированный городской элемент, который в целях наживы и привольной жизни давал согласие на работу в японской разведке, некоторая часть агентуры вербовалась путем шантажа и обмана.

Так, например, 3 июня 1943 г. был задержан Киблис. Будучи деклассированным элементом, проживая в Харбине, в мае 1942 г. был завербован японской разведкой в качестве агента-разведчика. До перехода на территорию СССР он в г. Сахаляне около двух месяцев обучался на курсах разведчиков по специальной программе, изучал фотодело, оружие, топографию и пользование резиновыми плавательными средствами. Занятия проводили работники ЯВМ. После школы Киблис проходил специальную индивидуальную подготовку.

26 июня 1943 г. был переброшен на территорию СССР с заданием: пробраться на ст. Рухлове, откуда товарным поездом доехать до ст. Тыгда, а затем продолжать движение на север по ж.-д. ветке. По пути следования фотографировать все важные объекты, сооружения, представляющие интерес для разведки. Это задание он должен был выполнить в течение 15 суток и тем же маршрутом возвратиться в Маньчжурию. Для успешного выполнения задания был снабжен продуктами питания, имел при себе оружие, фотоаппарат с запасом фотопленок и деньги в сумме 500 рублей. На случай задержания Киблису была дана легенда, что он перешел госграницу в поисках «лучшей жизни». Он был предупрежден японцами о том, чтобы ни в коем случае, даже при физическом воздействии на него, не признавался в принадлежности к японской разведке. Киблис осужден на 15 лет.

Кроме того, японская разведка стремилась приобрести агентуру из пограничной полосы, для чего выбрасывала агентов-китайцев, ранее проживавших на территории СССР и владевших русским языком. Японцы внедряли свою агентуру в китайские партизанские отряды, переходившие на территорию Советского Союза.

В 1943 г. установлены также отдельные случаи переброски агентуры с целью внедрения ее в среду закордонной агентуры разведывательных органов Советского Союза. Забрасываемые с этой целью агенты имели задание идти на добровольное задержание; во время следствия создавать о себе хорошее впечатление и добиваться перевербовки себя нашими органами разведки. Весьма характерным являлось то, что почти все агенты японской контрразведки с целью подставы в ходе следствия по вопросам о причинах выхода на территорию СССР давали показания, что прибыли с целью разведки военных объектов. Впоследствии выяснилось, что задание на разведку военных объектов они получали в качестве «крыши», обеспечивающей успех подставы себя для перевербовки.

В 1944–1945 гг. количество перебрасываемой японской агентуры несколько уменьшилось. Однако это уменьшение произошло не за счет снижения активности японской разведки, а за счет повышения квалификации забрасываемой агентуры и оснащения ее различными вспомогательными средствами.

Так, в сентябре 1944 г. за нелегальный переход границы из Маньчжурии в СССР были арестованы: Сунь-Юнь-Гуй, он же Суньдика Владимир, 1942 г. р., уроженец Хабаровского края. В 1925 г. вместе с родителями переехал в Маньчжурию, по национальности гольд, и Ли-Фу-Чжан, 1919 г. р., уроженец Китая, до перехода в СССР оба проживали на конспиративной квартире японской военной миссии.

Следствием установлено, что Сунь-Юнь-Гуй завербован в агентурную сеть в октябре 1942 г. резидентом полицейского отряда корейцем Ли-Ха-Фа и использовался по розыску и поимке китайских партизан. В июле 1944 г. был привлечен для разведывательной работы на территории СССР и помещен на конспиративную квартиру. Ли-Фу-Чжан был завербован в начале 1944 г. и также помещен на конспиративную квартиру.

В течение августа Сунь-Юнь-Гуй и Ли-Фу-Чжан в числе других 8 японских агентов изучали фотодело, топографию, способы маскировки и стрелковое дело. По окончании подготовки их стали готовить к выброске в СССР.

3 сентября начальник военной миссии по карте объяснил маршрут их движения и дал разведывательные задания: на советской территории в районе гор. Викина пробраться к ст. Бикин, где по возможности сфотографировать военные сооружения и железнодорожное полотно, после чего вернуться обратно в Маньчжурию. Срок выполнения задания ограничивался 4 сутками. Сунь-Юнь-Гуй и Ли-Фу-Чжан получили указания в случае их обнаружения на советской территории большой группой пограничников покончить жизнь самоубийством. Если их попытается задержать небольшая группа пограничников, постараться ее уничтожить, а одежду и оружие захватить с собой при обратном возвращении в Маньчжурию.

В ночь с 10 на 11 сентября 1944 г. Сунь-Юнь-Гуй и Ли-Фу-Чжан были переброшены на территорию СССР, где были задержаны и осуждены[492].

После разгрома фашистской Германии количество перебрасываемых японцами агентуры на территорию СССР заметно возросло. Эта агентура отличалась своей высокой разведывательной подготовкой и оснащалась вполне достаточными средствами для выполнения заданий разведывательного порядка. Повышение активности японской разведки объяснялось опасением Японии перед вступлением Советского Союза в Тихоокеанскую войну и желанием выяснить проводившиеся военно-мобилизационные мероприятия.

Оперативное обслуживание имеющихся в Хабаровском крае иностранных консульств: японские консульства в гор. Петропавловске-на-Камчатке, Александровске и Охе на Сахалине (до их ликвидации): Маньчжурское консульство в гор. Благовещенске; китайские консульства в городах Хабаровске и Благовещенске организовывались таким образом, чтобы пресечь шпионскую и другую враждебную деятельность личного состава этих консульств и выявить их связи среди населения.

В результате проведенных агентурно-оперативных мероприятий каких-либо активных форм, кроме разведки личным наблюдением, проводимой сотрудниками этих консульств, установлено не было. Введенная в консульство агентура, а также агентура, приобретенная из числа личного состава консульств, и установленное за консульством наружное наблюдение никаких шпионских связей с советскими гражданами не зафиксировали.

Была проведена контрразведывательная работа на концессиях, при этом учитывались большие возможности японской разведки по приобретению агентуры из числа работающих там советских граждан. Однако активность японской разведки там была ограничена. Установлено, что японцы для сбора разведывательных сведений использовали некоторых советских граждан втемную и только в отдельных случаях прибегали к вербовке. Показательным в этом отношении является дело японских агентов Махровского и Шванова.

Махровский и Шванов, имея близкие личные связи с японцами нефтяной концессии, в 1941 г. были завербованы бывшим чиновником японского вице-консульства японцем Осанай. Находясь в командировке на острове, они установили там наличие воинских подразделений, оборонные укрепления и по приезде в г. Оху сообщили об этом Осанай. Тогда же Махровский передал ему сведения о политико-моральном настроении населения в гор. Охе.

Осенью 1942 г., после выезда Осанай в Японию, Махровский по рекомендации Осанай установил шпионскую связь с японцем Ито, а в начале 1943 г. с японцем Морекубо. По их заданиям он собирал и передавал сведения о численности, родах войск и вооружений частей Красной армии и военных укреплениях в Охинском районе.

В июле Махровский получил задание устанавливать дислокацию войск и наличие военных объектов в Охинском гарнизоне, а на случай возникновения войны с Японией сдаться в плен и сообщить эти сведения японскому военному командованию.

Установлено, что Махровский конспиративно посещал квартиры японцев Осанай, Ито и Морекубо. За шпионскую деятельность получал от них вознаграждение.

Махровский виновным себя признал и показал, что Шванов так же, как и он, имел с японцами шпионскую связь, за что получал от них вознаграждение.

Шванов в июле 1942 г. установил с японцем Осанай близкую личную связь и в присутствии Махровского передал ему данные о месте расположения и размерах строившегося в то время военного аэродрома в районе города Охи. В июле 1943 г. в присутствии Махровского заявил, что в случае войны Советского Союза с Японией он перейдет на сторону японцев.

Военным трибуналом Особой Сахалинской бригады Махровский осужден на 15 лет ИТЛ, а Шванов – на 10 лет ИТЛ и на 5 лет поражения в правах каждый.

Кроме того, работавшие под крышей концессий установленные японские разведчики, японские дипломатические курьеры и консульские работники путем максимального использования возможностей личного наблюдения производили сбор ценной разведывательной информации. Доказательством этому служили изъятые у японцев документы с важной разведывательной информацией, составленные на основании данных личного наблюдения. Это подтверждается и материалами 5-го отдела Управления НКГБ, полученными в результате систематического перехвата и расшифровки японских шифрдокументов.

После разгрома фашистской Германии сложившаяся на Дальнем Востоке обстановка потребовала от органов госбезопасности принятия заблаговременных мер по очистке тыла Красной армии и обеспечению нормальной работы промышленности, транспорта и сельского хозяйства в военное время от шпионских, диверсионных, террористических, повстанческих и иных враждебных элементов. В связи с этим в июле всеми органами НКГБ Хабаровского края была проведена работа по пересмотру имеющегося оперативного учета, удалению и изъятию подучетного антисоветского элемента из пограничной полосы и особо важных объектов.

В результате проведенной работы было принято оперативное решение по 1151 делу. Реализуя принятые решения, в июле-августе в крае было, по предварительным данным, арестовано 52 человека и удалено с особорежимных предприятий 72 человека. Кроме того, были составлены списки на административное выселение с территории Дальнего Востока на 342 человека, которые были представлены для рассмотрения в НКГБ СССР.

В связи с активизацией деятельности японской разведки на Дальнем Востоке в предвоенный период всеми органами УНКГБ края были проведены необходимые агентурно-оперативные мероприятия, направленные на выявление и задержание японской агентуры.

Для помощи в организации агентурно-розыскной работы в пограничных РО НКГБ из УНКГБ выезжали квалифицированные оперработники, которые проверяли работу заградительных приграничных резидентур и на возможных направлениях выброски японцами на нашу сторону своих разведчиков провели дополнительную вербовку агентуры.

С целью выявления и разработки проживавших в пограничной полосе подозрительных по японскому шпионажу лиц туда направлялась маршрутная агентура. Весь агентурный аппарат на оборонных заводах в гг. Хабаровске и Комсомольске и личный состав охраны этих заводов были мобилизованы на выявление подозрительных по шпионажу и диверсии лиц. Оперативный учет с окраской «японский шпионаж» и, особенно, лица, имеющие родственные связи в Маньчжурии, были взяты под строгое агентурное наблюдение и в активную разработку.

По линии погранвойск НКВД Хабаровского округа в тылу погранотрядов в целях розыска японской агентуры, в случае ее прорыва в тыл и выхода к линии железной дороги, были организованы дополнительные пограничные посты. На железных дорогах и водном транспорте был усилен проездной и паспортный режим.

Кроме всех указанных выше мероприятий, в целях оказания помощи и ориентировки оперативного состава НКГБ в методах работы враждебной агентуры была разработана и издана «Инструкция об организации розыска агентуры иностранных разведок на территории Дальнего Востока». В ней излагались основные принципы и методы организации розыскной работы по выявлению и вылавливанию агентуры японских разведорганов и немецкой агентуры, рассматривалась возможная деятельность агентуры других иностранных разведок.

Результатом всех этих профилактических мер и активной агентурно-оперативной работы явилось то, что в Хабаровском крае каких-либо вражеских действий в промышленности, на железнодорожном и водном транспорте, в сельском хозяйстве, направленных на подрыв мощи Советского государства, зафиксировано не было.

Несмотря на то что антисоветские элементы в наиболее сложное для Советского государства время (1941–1942 гг.) пытались активизировать свою вражескую работу и от одиночных, разрозненных проявлений перейти к организованной антисоветской деятельности, эти попытки не имели успеха, и кроме отдельных озлобленных одиночек к ним никто не примкнул.

Японская разведка для своей работы в Хабаровском крае имела большие легальные возможности – наличие консульства и концессий с большим числом японских служащих и систематические поездки японских дипкурьеров по главной железнодорожной магистрали, которые она старалась максимально использовать, собирая ценную разведывательную информацию. Однако, кроме максимального использования легальных возможностей, добиться каких-либо серьезных результатов в подрывной, шпионской и диверсионной деятельности ей не удалось. Подтверждением этого является отсутствие каких-либо диверсионных и вредительских актов в промышленности и сельском хозяйстве края, проведенных агентурой японской разведки[493].

Война с Японией

С середины 1945 г. Советский Союз стал вести активную подготовку к войне с Японией. 3 июня 1945 г. ГКО утвердил перечень войсковых соединений и частей, подлежащих перевозке в состав Забайкальского и Дальневосточного фронтов и Приморской группы войск.

8-го августа народный комиссар иностранных дел СССР В. М. Молотов принял японского посла Сато и сделал ему от имени советского правительства заявление о начале войны.

Обеспокоенное денонсацией правительством СССР пакта о нейтралитете и проводимыми мероприятиями командованием Красной армии, японское военное командование приступило к проведению срочных мероприятий, сводившихся главным образом к усилению своей группировки войск. В японских пограничных провинциях было введено военное положение.

В это время пограничные части приступили к формированию и подготовке отрядов нападения к предстоящим боевым действиям. Одновременно производилась отработка взаимодействия с поддерживающими подразделениями артиллерии.

Уничтожение пикета «Цихулинхэ». Так, отряд нападения 57 Уссурийского пограничного отряда войск НКВД для уничтожения пикета «Цихулинхэ» был сформирован за три дня до начала боевых действий, из старослужащих бойцов и сержантов заставы Княжевка, против участка, который находился пикет и заставы Графская. Общая численность отряда исходя из необходимости иметь полуторное превосходство в живой силе была определена в 80 человек, из них 4 офицера и 76 человек сержантского и рядового состава.

Верховным главнокомандованием Красной армии начало военных действий против японских войск на Дальнем Востоке было намечено в 1.00 час. – 9 августа 1945 г. Исходя из этого командиру отряда нападения была поставлена задача:

– посадку отряда нападения на катера закончить в 23.00-8 августа 1945 г. и к 24.00 сосредоточиться в районе устья р. Цихулинхэ, откуда с мерами охранения и разведки начать движение в район объекта;

– исходное положение для атаки занять к 1.00-9 августа 1945 г. обрезать телефонную связь и, прикрываясь группой обеспечения, со стороны гарнизона противника Новостройки внезапной атакой уничтожить его. По выполнении задачи возвратиться на свою территорию.

Согласно поставленной задаче, 8 августа 1945 г. в 23.00 отряд нападения, произведя посадку на плавсредства, на малом ходу с приглушенными моторами, имея на буксире лодки, спустился вниз по течению к району высадки. Группа разведки, находившаяся на весельной лодке, первой отделившись от остального состава отряда, высадилась на маньчжурский берег и, произведя разведку, в 23.45 подала сигнал: «путь свободен».

В 24.00 отряд, закончив высадку на берег с мерами охранения, начал движение к объекту. Первой начала движение группа обеспечения, а за ней выступили штурмовые и резерв.

9 августа в 0.45 отряд нападения подошел к внешнему кольцу проволочного заграждения пикета. Высланный от группы разведки посыльный доложил о наличии второго кольца проволочного заграждения и о том, что группа разведки, подойдя к земляному валу, часового не обнаружила.

Майором Кривцуном к командирам штурмовых групп были посланы связные, через которых был передан приказ: штурмовым группам проделать проходы в проволочном заграждении, скрытно сосредоточиться у земляного вала и быть готовыми по сигналу к атаке.

В 1.00 все штурмовые группы, преодолев проволочное заграждение и не встречая сопротивления противника, заняли земляной вал. Группа обеспечения, выйдя на дорогу, идущую к гарнизону «Новостройки», обрезала телефонную связь и расположилась в 200 м западнее пикета.

В 1.15 по сигналу «атака» отряд окружил здание пикета и забросал его окна гранатами. Брошенные в окна около 50 гранат вызвали пожар и сильные взрывы, предположительно находящихся в казарме боеприпасов.

Захваченные врасплох японцы, ведя беспорядочный огонь, начали выскакивать через окна из горящих зданий, но тут же уничтожались огнем автоматчиков.

Одновременно со штурмовыми группами в бой была введена и группа резерва, действовавшая с юго-восточной стороны. Первым с составом своей группы ворвался во двор пикета начальник заставы Графская лейтенант Гуськов. Его группа без потерь выполнила поставленную боевую задачу.

Операция по ликвидации пикета продолжалась 25 минут, после чего весь личный состав отряда был выведен к месту стоянки катеров и в 5.00-9 августа 1945 г. прибыл на заставу Княжевка.

В результате боя были уничтожены все здания пикета. Противник потерял 33 человека убитыми. Все находившиеся в здании пикета, оружие, боеприпасы уничтожены огнем во время пожара. Неповрежденными с вышки японской заставы сняты телефон и стереотруба. Потери отряда нападения – 2 человека ранены.

Уничтожение пикета «Калатун». Отряд нападения для уничтожения пикета «Калатун» был сформирован из старослужащих бойцов и сержантов застав Кауль и Дальрис, хорошо знающих участок и район предстоящих действий. Общая численность отряда нападения составляла 88 человек, из них 4 офицера и 84 человека сержантского и рядового состава.

В ходе подготовки к проведению операции был избран пункт высадки на маньчжурский берег р. Сунгач, расположенный непосредственно против участка заставы Кауль в 3 км севернее пикета «Калатун». Оттуда отряд нападения должен был, продвигаясь по дороге, подойти к пикету с северной стороны и произвести внезапную атаку гарнизона. Для переброски отряда через реку Сунгач последнему было придано три катера типа ГАЗ и две весельные лодки.

8 августа 1945 г. командир отряда нападения капитан Лушня получил от начальника погранотряда задачу: к 24.00 высадиться с отрядом нападения на маньчжурский берег р. Сунгач, откуда с мерами охранения и разведки начать движение к пикету «Калатун» и в 1.00 9 августа 1945 г. начать уничтожение гарнизона противника. По выполнении операции возвратиться на свою территорию.

В 24.00 отряд нападения закончил переправу и сосредоточился на левом берегу р. Сунгач, с мерами охранения проследовал к объекту и, не встречая противника, занял исходное положение для атаки.

В 1.00 разведка, возглавляемая сержантом Зоновым, проникла во двор пикета, где обнаружила двух часовых: одного на наблюдательной вышке, а второго во дворе пикета, несшего службу с собакой. При подходе к зданию казармы собака бросилась на пограничников, часовой успел выстрелить, но тут же был убит сержантом.

Штурмовые группы, находившиеся на удалении 150 метров от пикета, услышав стрельбу и взрывы гранат, по сигналу командира отряда нападения капитана Лушня перешли в атаку. При подходе штурмовых групп к проволочному заграждению японцы открыли сильный пулеметный и гранатометный огонь. Однако решительный натиск привел к успеху: штурмовые группы овладели валом и захватили часть сооружений в северной части двора. Противник оставил небольшое прикрытие и один пулемет на вышке, остальными силами занял оборону в здании казармы.

Оставшиеся во дворе японские солдаты и пулемет с вышки простреливали все подступы к зданию пикета. Во избежание потерь капитан Лушня приказал подавить огонь пулемета, уничтожить прикрытие и обстреливать окна казармы. Когда огонь пулемета был подавлен, пограничники атаковали здание пикета, забросав его гранатами, полностью уничтожили весь гарнизон противника.

В 1.45 отряд нападения после завершения операции вышел к месту стоянки катеров и переправился на свою территорию.

Противник потерял убитыми 50 человек солдат и офицеров. Находившиеся в здании пикета оружие и боеприпасы уничтожены огнем во время пожара. Отряд нападения потерял убитыми 3 человека и 8 человек ранеными.

Уничтожение пикета «Лунванмяо». Для уничтожения гарнизона Дуньенмяо был сформирован отряд нападения из старослужащих бойцов и сержантов застав Ново-Михайловка, Ерик и Красная Речка, общей численностью 74 человека.

Местом посадки на катера и высадки на маньчжурский берег был избран участок, находящийся в двух километрах юго-восточнее истока р. Сунгач, с расчетом движения разведывательных групп и остального состава отряда в обход труднопроходимых мест и выхода их к восточной стороне пикета.

8 августа 1945 г. командир отряда нападения капитан Пискунов получил задачу: к 24.00 высадиться с отрядом нападения на маньчжурский берег р. Сунгач, произвести разведку подступов к объекту и внезапными решительными действиями отряда уничтожить гарнизон противника и пикета «Лунванмаяо». Начало действий в 1.00 9 августа 1945 г., по выполнении операции возвратиться на свою территорию.

8 августа 1945 г. в 24.00 отряд нападения в полном составе высадился на маньчжурский берег р. Сунгач, откуда группы начали движение по указанным им заранее направлениям, к объекту для атаки. Ввиду сильно заболоченной местности, затруднявшей движение, отрядом нападения было потрачено много времени на подход к объекту, в результате чего штурмовые группы сосредоточились в исходном положении для атаки только 9 августа 1945 г. в 3.40.

Подойдя к телефонной линии, возглавлявший группу разведки, лейтенант Васильянов приказал обрезать телефонную связь, однако попытки взобраться на столб ввиду малого его диаметра к положительным результатам не привели. Не имея других средств порыва связи, лейтенант Васильянов, оставив 5 человек прикрытия на дороге, идущей к гарнизону Таянган, решил произвести разведку объекта.

Войдя во двор пикета, группа, будучи незамеченной, подошла к казарме, через окно Васильянов заметил находящихся в помещении японских солдат в полной боевой готовности и офицера, разговаривавшего по телефону. Не докладывая о результатах разведки командиру отряда нападения, лейтенант со своей группой забросал через окна гранатами казарменное помещение, откуда сразу же был открыт огонь из ручного пулемета, который впоследствии был подавлен брошенными в окна гранатами.

Стрельба и взрывы гранат послужили сигналом для перехода в атаку остальных групп, находившихся в это время на исходном положении.

Группа ст. лейтенанта Храмцова при подходе к пикету была обстреляна пулеметным огнем. Поставив задачу своим пулеметчикам подавить пулеметы противника, ст. лейтенант Храмцов со своей группой атаковал одно из зданий пикета, в котором находилось 8 японских солдат, группа забросала его гранатами и подожгла. В момент атаки по группе был открыт огонь из ручного пулемета, находившегося на наблюдательной вышке. Одновременно с этим группа попала под огонь ручного пулемета, расположенного внутри двора у земляного вала, и залегла.

При движении к объекту в момент атаки группа ст. лейтенанта Ерастова также попала под сильный ружейно-пулеметный огонь, броском достигла земляного вала и, бросив несколько гранат вовнутрь двора, открыла огонь из ручного пулемета по наблюдательной вышке.

Одновременно с остальными группами перешла в атаку и группа лейтенанта Аратова, которая также попала под огонь ручного пулемета в момент преодоления земляного вала, в результате чего 6 пограничников из его группы было убито, а находившийся при его группе командир отряда капитан Пискунов получил ранение в обе ноги. Ведя бой с противником, пограничники подожгли казарменное помещение и продолжали забрасывать гранатами оживавшие огневые точки противника. Попытки подавить огонь ручного пулемета на вышке положительных результатов не дали. Капитан Пискунов, будучи раненным, приказал поджечь вышку; посланные на выполнение этой задачи один за другим три бойца при подходе к вышке были убиты.

Находившийся рядом с командиром отряда сержант Мельников оказал ему первую помощь и пытался вывести с поля боя, но был убит вместе с капитаном Пискуновым брошенными противником гранатами. После того как капитан был убит, командование отрядом возглавил лейтенант Васильянов и приказал станковым пулеметом открыть огонь по наблюдательной вышке, откуда все время противник вел огонь по атакующим группам.

После подавления всех огневых точек противника оставшиеся здания пикета были подожжены и в 5.30 отряд начал отходить на свою территорию.

В ходе боя противник потерял до 70 человек убитыми. Оружие и боеприпасы были уничтожены во время пожара. Отряд нападения потерял в бою 13 человек убитыми и 10 человек ранеными.

В этом бою проявил героизм ефрейтор Захаров Сергей Тимофеевич. Группа, где он находился, атаковала японский пикет. Засевшие в укрытиях японцы открыли ожесточенный ружейно-пулеметный огонь. Установленный на наблюдательной вышке пулемет простреливал подступы к пикету и не давал возможности преодолеть земляной вал другим штурмовым группам.

Ефрейтор Захаров, действуя впереди штурмовой группы, стал быстро пробираться к вышке с целью поджечь ее и уничтожить расчет пулемета. Японцы преградили ему путь огнем. Несмотря на это, Захаров ворвался в траншею, в которой засели японцы, и стал расстреливать их из автомата, пробивая себе путь к пулемету. Будучи уже тяжело раненным, собрав последние силы, он бросил под ноги наседавших на него японцев гранату, разрывом которой они были уничтожены.

Пограничники пошли на решительный штурм пикета. Ворвавшись в траншею, они увидели погибшего Захарова, а вокруг него шесть трупов японских солдат.

По аналогичному сценарию проходило уничтожение японских кордонов и мелких гарнизонов, находящихся на всем протяжении границы с Маньчжурией.

Кроме того, подразделениями пограничных войск НКВД проводилась работа по охране тыла. Так, 69 пограничный отряд войск НКВД с 14 августа по 10 сентября провел ряд операций по уничтожению бандгрупп противника, совершавших нападения на тылы части и соединения Красной армии. В ходе этих операций противник потерял 233 человека убитыми и 52 человека пленными. Было захвачено значительное количество оружия и боеприпасов.

Таким образом, поставленная задача перед сухопутными частями пограничных войск по уничтожению передовых японских гарнизонов была выполнена успешно. Личный состав войск в боях против японских войск проявил образцы мужества, отваги, инициативы и настойчивости.

За период боевых действий по уничтожению передовых японских гарнизонов и охраны войскового тыла противник потерял 1226 солдат и офицеров убитыми и 6896 пленными. За это же время боевые потери по сухопутным частям составили: 79 человек убитыми и 176 ранеными[494].

В течение 10 августа войска 5-й армии успешно развивали наступление и к исходу дня вышли на рубеж железной дороги Мацяохэ – Пограничная, заняв при этом станции и населенные пункты: Мацяохэ, разъезд Зеленый Дол, Тайпинлин, Цыцжань (Силинхэ), Сяосуйфынхэ (Хобей), Пограничная и другие.

Японцы оказывали незначительное сопротивление в основном ружейно-пулеметным огнем. Только в районе Мацяохэ имел место ввод в бой 75 танков. Наступающие части Советской армии встретили эту группу противника в районе Мацяохэ. В результате боев 20 танков сожжено и несколько машин выведено из строя.

На пограничной заставе между пунктами ст. Падь Рассыпная и Пограничная задержан железнодорожный служащий японец Инова Науюки, оказавший при задержании вооруженное сопротивление. В помещении, где он находился, изъяты документы: папка с чертежами и схемами и объяснительной запиской под грифом «совершенно секретно» и личная переписка задержанного и блокноты с записями[495].

11 августа 1945 г. уполномоченный НКГБ СССР по Дальнему Востоку С. А. Гоглидзе сообщил народному комиссару государственной безопасности СССР В. Н. Меркулову о ходе интернирования на Камчатке прибывших на рыболовные концессии японских граждан и взятии без боя маньчжурского гор. Сахалян.

По неполным данным, было интернировано 355 человек, которые содержались в селе Русь Усть-Большерецкого района. Всего, по данным Управления погранвойск Приморского округа, подлежит интернированию 1000 человек. Интернированные чиновники японского и маньчжурского консульств соответствующим образом размещены, обеспечены питанием и охраной.

Управлением НКГБ по Амурской области была направлена оперативная группа чекистов в количестве семи человек для проведения агентурно-оперативных мероприятий.

По поступившим сведениям, из занятого города Фуюань при ликвидации двух пограничных полицейских постов, население города оказывало активное содействие, убили одного японца, другого взяли в плен, рядовые полицейские-китайцы разбежались. По окончании боев население города организовало импровизированные митинги. В городе вывешивались красные флаги. Среди китайской колонии Хабаровского края отмечались положительные реагирования по поводу происходящих военных действий.

Так, колхозник колхоза «Кантонская коммуна», китаец Ко-Ю высказался по вопросу начала войны:

«СССР должен был воевать с Японией обязательно, потом будет жить спокойнее. Японцы одинаковые с немцами, они первыми напали на Китай как немцы первыми напали на СССР. Железную дорогу до Харбина строили китайцы и русские, эта дорога японцам принадлежать не должна, она должна быть советской».

Кадровый рабочий типографии краевой газеты «Тихоокеанская звезда» Илькин сказал:

«Я пережил ужасы японской интервенции на Дальнем Востоке, видел, как японцы убивали детей и издевались над русским народом, теперь надо пожелать Красной армии отомстить японцам и скорее разгромить врага»[496].

В сообщении уполномоченного НКГБ СССР по Дальнему Востоку от 13 августа сообщалось, что 9 августа по приказу японского командования из Сахаляна были эвакуированы все японские войска, жандармерия, полиция, сотрудники ЯВМ, японские чиновники провинциальных управлений, их семьи, а также до 300 человек русских белоэмигрантов. При эвакуации все промышленное оборудование было вывезено в тыл, а продовольственные склады, склады боеприпасов и горючего, аэродромы, речной и железнодорожный вокзалы, депо, два лесопильных завода, городские учреждения, полицейское и жандармское управления – сожжены.

При вступлении в город Сахалян были захвачены делопроизводство и архивы бюро русских белоэмигрантов по Сахалянской провинции. В тюрьме ЯВМ было обнаружено 8 трупов маньчжур, зарезанных японцами за несколько часов до прибытия оперативной группы. В ее канцелярии обнаружено много разбросанных документов, фотокарточек и других документов, представляющих оперативную ценность[497].

Оперативная группа «Родина». В связи с создавшейся обстановкой на территории Маньчжурии, необходимостью организации всемерной помощи командованию Красной армии, парализации действия японской агентуры из среды белоэмигрантов и возможностью захвата ценных документов японских разведывательных и контрразведывательных органов была сформирована парашютная оперативная группа в составе 16 человек. В ее состав были включены оперативные работники 1-го и 4-го отделов УНКГБ края и перевербованные бывшие агенты ЯВМ И. Ф. Войлошников и К. К. Гребенкин Возглавлялась группа гвардии старшим лейтенантом С. С. Семченком. По замыслу УНКГБ Хабаровского края предполагалось забросить группу в глубокий тыл. Выброска оперативной группы «Родина» проводилась на основании плана, разработанного УНКГБ по Хабаровскому краю и утвержденного уполномоченным НКГБ СССР по Дальнему Востоку 12 августа 1945 г.

Группу планировалось выбросить с самолета «Дуглас» в 5-10 километрах южнее села Учжань, что в 30 километрах западнее Харбина. После приземления и сбора опергруппы командир должен был направить в ночное время связника в город к родителям, который должен был выяснить обстановку, связаться с приятелями и от имени оборонцев[498] привлечь к работе против японцев и их пособников. В дальнейшем создать из них боевые группы.

Однако операция пошла не так, как было запланировано. В ночь на 16 августа была совершена выброска парашютной оперативной группы в район Харбина, которая должна была действовать под прикрытием подпольной организации «эмигрантов-оборонцев». В ее состав вошло 16 оперативных работников, агентов и бойцов 1-го и 4-го отделов, в том числе от 1-го отдела заместитель командира группы по агентуре капитан Проваков и агенты-связники Гребенкин и Войлошников.

Планом предусматривалось, что после приземления и сбора опергруппы в Харбин направится Гребенкин для выяснения обстановки в городе и при возможности для связи с рядом своих друзей, которых от имени «эмигрантов-оборонцев» должен был привлечь для действий против японцев и их пособников, в частности для организации боевых групп.

Командир оперативной группы обязывался: через боевые группы и агентов-одиночек организовать добычу разведывательных сведений о концентрации японских войск и наличии оборонительных сооружений на путях наступления Красной армии; информировать об объектах, подлежащих бомбардировке с воздуха; разрушать связь и коммуникации противника; изымать документы разведывательных и контрразведывательных органов; провести изъятие главы Российского фашистского союза Родзаевского, начальника Главного бюро по делам российских эмигрантов Власьевского, начальников отделов ГБРЭМ и агентов ЯВМ полковника армии Маньчжоу-Го Коссова и полковника Долова.

В своей работе среди эмигрантов оперативная группа должна была опираться на советских граждан и эмигрантов – агентов органов безопасности, завербованных в прошлом или вербуемых опергруппой на месте. Из этой же среды опергруппе следовало подобрать несколько человек, оформив их как агентов, которые перед эмигрантской массой могли бы выступить в роли «эмигрантов-оборонцев» для продолжения той работы среди эмигрантской колонии в Маньчжурии, которую вела радиостанция «Альфа».

По условиям обстановки, подбору личного состава и его снаряжению всем необходимым оперативная группа могла бы исключительно успешно выполнить поставленные перед ней задачи. Однако вследствие того, что штурман самолета допустил ошибку в навигационных расчетах и потерял ориентировку в воздухе, группа была сброшена не в окрестностях Харбина, как предусматривалось планом, а в треугольнике трех городов Ванкуй – Цинган – Суйхуа, на расстоянии 189 км от Харбина. По этой причине группа добралась до Харбина только после того, как туда уже вошли советские войска.

Путь в направлении Харбина был необычайно трудным. Приходилось двигаться по полям кукурузы и гаоляна, преодолевать разливы рек. Действенную помощь оказывали китайские крестьяне. Они выделяли проводников, обеспечивали лодками, лошадьми, продуктами и т. д.

В процессе работы в тылу противника были собраны разведывательные данные о дислокации японских гарнизонов, участков китайской полиции, прохождении телефонно-телеграфных линий, подходах к городам и др. По прибытии в Харбин группа присоединилась к оперативной группе УКР «Смерш» 2-го Дальневосточного фронта[499]. Основную свою задачу – арест главарей белоэмигрантского движения – группа выполнить не смогла.

14 августа 1945 г. УКР «Смерш» 1-го Дальневосточного фронта сообщило начальнику ГУКР «Смерш» генерал-полковнику В. С. Абакумову о боях за город Муданьцзян. Сообщалось, что оперативной группой на ст. Пограничная арестовано 22 человека, из них 13 агентов ЯВМ.

Отделом «Смерш» 5 армии арестован резидент ЯВМ Лю-Дзе-Гу и 11 агентов, состоящих у него на связи, все китайцы.

Управлением «Смерш» установлено, что в горах и лесах осели большие группы войск. Об этом был информирован Военный совет, который дал приказ командующему 5 армией провести проческу гор и лощин, прилегающих к дороге. Эту работу вели 4 дивизии, которые вступили в бой с японскими войсками.

«В городе Муличжан (Мулин) захвачено 75 семей японских офицеров. Сегодня женщины своих детей стали душить. Нами был наведен порядок. Задушено около 15 ребят и 6 женщин покончили жизнь, задушив себя».

Проческой г. Дунин обнаружены сейфы государственного банка, при вскрытии их обнаружено 4 миллиона японских иен и маньчжурских гоби в бумажной валюте. Деньги переданы в финансовое управление фронта[500].

17 августа главнокомандующий советскими войсками на Дальнем Востоке маршал Василевский передал командующему войсками японской Квантунской армии радиограмму с предложением прекратить военные действия против советских войск на всем фронте, сложить оружие и сдаться в плен.

19 августа он встретился с начальником штаба Квантунской армии генералом Хата, который был поражен оказанным ему хорошим приемом.

В беседе Хата сообщил, что японские войска не хотят сдаваться американцам, а предпочитают сдаваться в плен советским войскам и возможно, что из Южной Кореи некоторые японские части передвинутся в Северную Корею с целью сдачи войскам Красной армии.

«Хата просил разрешения не разоружать японские гарнизоны в южных районах Маньчжурии до тех пор, пока туда не подойдут советские войска, так как японцы опасаются, что маньчжуры могут их уничтожить.

Наконец Хата заявил, что командование Квантунской армии в точности выполнит все условия капитуляции в соответствии с указаниями Советского Командования»[501].

Согласно донесению начальника ГУКР «Смерш» НКО СССР В. С. Абакумова от 20 августа 1945 г. в НКО СССР и ГКО, на территории противника, занятой войсками Красной армии, было арестовано свыше 700 сотрудников и агентов японской разведки, а также активных участников белогвардейских и других вражеских организаций и изменников Родины, проводивших подрывную деятельность против Советского Союза.

Следствие по делам арестованных установило, что японская разведка оставляла в Маньчжурии, в тылу войск Красной армии, свою агентуру для шпионской, диверсионной и террористической деятельности. Фиксировались попытки убийства из-за угла агентурой японской разведки советских офицеров и бойцов, а также совершения диверсионных актов на важных коммуникациях.

В целях более быстрой очистки от вражеского элемента территории противника, занятой войсками Красной армии, Абакумов считал необходимым арестовывать:

«1. Официальных сотрудников, а также шпионскую, диверсионную и террористическую агентуру японских разведывательных и контрразведывательных органов и вражеских парашютистов.

Участников вражеских организаций и групп, оставленных японским командованием и разведывательными органами противника для подрывной работы в тылу Красной армии. Содержателей нелегальных радиостанций, складов оружия и подпольных типографий. Руководителей японских консульств и сотрудников этих консульств, которые вели разведывательную работу против Советского Союза, а также руководителей японской администрации в провинциях, городах и уездах Маньчжурии и Кореи.

2. Руководителей и активных участников антисоветских белогвардейских и других вражеских организаций, авторов антисоветских изданий и изменников Родины.

Кроме того, задерживать и содержать в лагерях военнопленных: личный состав японской полиции и жандармерии, тюрем, концлагерей, военных комендатур и органов военной прокуратуры и суда.

Террористов и диверсантов, пытающихся совершать убийства офицеров и рядовых Красной армии на территории Маньчжурии и Кореи, а также совершать диверсии, уничтожать на месте»[502].

УКР «Смерш» 1-го Дальневосточного фронта телеграммой сообщило генерал-полковнику В. С. Абакумову о прекращении сопротивления японских императорских войск.

По их данным, 19 августа японские войска, за исключением отдельных частей, прекратили сопротивление и к исходу дня сдались в плен 40 000 солдат и офицеров. В штаб фронта прибыл для переговоров начальник штаба Квантунской армии генерал-лейтенант Хата и с ним 4 подполковника.

«Хата доложил, что в Маньчжурии создано три фронта:

Первый – в гор. Дуньхуа, командующий генерал Кита Сеиити, в его состав входят 3 и 5 армии. 3-й армии подчинены: 79, 112 и 127 пехотные дивизии. 5-й армии подчинены – 124, 126 и 125 пехотные дивизии.

Третий фронт – штаб дислоцируется в гор. Мукден, командует фронтом генерал Усироку Дзюн. В состав фронта входит 30 армия. Ей подчинены: 39, 117 и 148 пехотные дивизии и 44 армия, дислоцирующаяся в гор. Харбин.

17 фронт – штаб дислоцируется в гор. Сеул, в состав фронта входят 34 и 59 армии.

Всего Япония в Корее и Маньчжурии имеет 34 пехотных дивизии, 8 смешанных бригад и 1 танковую бригаду. Общая численность войск 600 000 солдат».

Только разрозненные отряды японцев продолжали сопротивляться.

Были задержаны и арестованы начальник муданьцзянской ЯВМ полковник Хоради, его заместитель майор Кимура и сотрудник майор Сумата. Задержаны с документами и арестованы сотрудники хэндаохэцзенской ЯВМ поручики Баба и Сасабе. Полковник Ходари показал, что ему было поручено штабом Квантунской армии сформировать батальон для диверсии в тылу Красной армии, что им и было выполнено[503].

22 августа было доведено до сведения командиров Красной армии, что генералы и офицеры японской армии после капитуляции подлежали интернированию. В связи с этим запрещалось капитулировавших генералов и офицеров японской армии арестовывать и передавать органам НКВД. Их надлежало содержать как интернированных, передавая органам «Смерш»[504].

Арестованного маньчжурского императора Пу-И предлагалось отправить в Читу (Молоковка). Так как он в это время находился под арестом в НКВД, было дано распоряжение: арест императора и его свиты отменить и передать этих лиц в распоряжение «Смерш» для содержания в лагере для интернированных[505].

Опросом Пу-И от 25 августа 1945 г. было установлено, что существовавшая армия Маньчжоу-Го не являлась самостоятельной. Формально она подчинялась императору, а фактически являлась частью японской Квантунской армии и с началом боевых операций действовала в ее составе. Император никаких конкретных данных об армии и ее управлении, о разведывательной и контрразведывательной работе сообщить не смог. Заявил, что он императором не являлся, а служил игрушкой в руках японцев, так как все вопросы решало командование Квантунской армии, а он только утверждал, подписывая документы, часто не читая их.

Армия Маньчжоу-Го в 1944 г. насчитывала около 60 тысяч человек. В 1945 г. она была доведена до 120 тысяч, причем большую часть ее составляли нестроевые части, преимущественно строительные. Пу-И заявил, что эта армия совершенно не была нужна, все носило показной характер – император, министры и армия.

Пу-И привел следующий факт: когда он и его двор 11 августа эвакуировались из Син-Цзина и находились в местечке Далицзы-Гоу, премьер-министр Маньчжоу-Го Чжан-Цзин-Хой 18 августа в присутствии императора, министров и японских представителей зачитал документ, в котором Пу-И заявлял, что он слагает с себя обязанности и что в Маньчжоу-Го императора больше не существует. Однако такой документ он не подписывал и вопрос этот с ним не согласовывался, однако Пу-И против этого не протестовал из-за боязни японцев.

В целях нанесения удара по разведывательным органам Японии, вскрытия японской агентуры, засланной и насажденной на территории СССР, а также разгрома белоэмигрантских организаций, проводивших подрывную антисоветскую деятельность, выявления и ареста изменников Родины, бежавших из Советского Союза невозвращенцев были созданы и направлены на территорию Кореи и Южного Сахалина три оперативные группы: первая в количестве 8 оперативных работников – в район Юкки-Расин; вторая в количестве 5 оперативных работников – в порт Сейсин; третья оперативная группа из 5 оперативных работников – в занятый частями ТОФ район на Южном Сахалине. Четвертая оперативная группа в количестве 8 оперативных работников направлена в Харбин.

Кроме этого, с десантными и другими частями флота, действующими в Корее, Маньчжурии и на Южном Сахалине, убыли обслуживающие и оперативные работники, перед которыми была поставлена задача наряду с обеспечением государственной безопасности частей проводить работу в указанном выше направлении.

Были приняты меры к усилению розыскной работы по выявлению и задержанию агентуры противника и других преступников. С этой целью приобретена агентура в пунктах дислокации частей ТОФ и ближайших населенных пунктах, оперативным составом проводится специальная проверка и выявление подозрительных лиц из числа задержанных комендатурами и др.

В целях предупреждения актов диверсий, террора, измены Родине и дезертирства в частях флота активизирована агентурно-оперативная работа путем приобретения дополнительной агентуры в местах, опасных в диверсионном отношении. Проводились мероприятия по разработке подозрительных лиц, подготавливался арест ряда лиц, высказывающих террористические и диверсионные намерения.

Реализуя намеченные мероприятия, оперативными группами в портах Расин, Юкки и Сейсин было арестовано 13 человек. Из них представлял интерес: кореец Пак Тын Хен – жандармский инспектор г. Расин и Юкки, сотрудничал с японской военно-морской миссией; японец Ватто, пытавшийся по заданию ЯВМ совершить поджог на металлургическом заводе в Сейсине; кореец Цой Ин Нам – агент расинской военно-морской миссии японцев; кореец Ли Ен Ук – управляющий рыбным комбинатом, являлся руководителем созданной японцами организации «Тяутон», оказывавшей помощь полиции; кореец Ким Василий[506] – предатель, будучи переброшен в Корею органами НКВД со специальными заданиями, рассказал японцам о существе задания и был им перевербован.

Опергруппами и оперсоставом, обслуживающим части, в ходе боев за Сейсин было уничтожено на месте преступления значительное количество японских террористов и диверсантов.

В Юкки, Расине и Сейсине захвачены архивы ЯВМ (частично), полиции, суда и Сейсинской тюрьмы.

В Юкки изъят склад оружия: 5 пулеметов, 24 винтовки и гранаты, спрятанные жандармерией.

В частях флота арестовано 9 человек, которые по характеру преступлений распределялись следующим образом: за совершение диверсионного акта – 4; за проведение антисоветской агитации – 3; за антисоветскую агитацию с террористическими тенденциями – 1; за недонесение об акте диверсии – 1[507].

В. С. Абакумов сообщил И. В. Сталину, что органами контрразведки Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных фронтов на территории противника, занятой войсками Красной армии, по состоянию на 22 августа было арестовано 1348 сотрудников и агентов японской разведки, а также активных участников белогвардейских и других вражеских организаций, проводивших подрывную деятельность против Советского Союза, из них: сотрудников и агентов японских разведывательных и контрразведывательных органов – 975; сотрудников японских консульств и японских военных миссий, проводивших разведывательную работу против СССР, – 63; активных участников белогвардейских и фашистских организаций, а также изменников Родины – 310.

Оперативной группой УКР «Смерш» 1-го Дальневосточного фронта в районе г. Муданьцзян ликвидирована группа японцев, обстреливавшая с гор проходившие по дороге советские транспорты. При ее ликвидации захвачены начальник муданьцзянской ЯВМ полковник Хоради и его заместитель майор Кимура[508], а также документы этой миссии.

Хоради показал, что штабом Квантунской армии ему было поручено сформировать из числа японцев и белогвардейцев специальный батальон для проведения диверсий в тылу Красной армии. Это указание он выполнил и с частью подобранных им людей вел обстрел отдельных групп Красной армии.

Личному составу батальона ЯВМ были выданы винтовки, гранаты и легкие пулеметы. С началом военных действий батальон был разбит на отдельные группы, которые направлялись в районы больших городов и центральных магистралей с заданием совершать диверсии в тылу наступающей Красной армии и собирать разведывательные данные.

По словам Хоради, к началу военных действий в Маньчжурии существовали ЯВМ в городах Харбин, Чмуданьцзян, Хэйхэ, Цицикар, Мишань, Хайлар и Мукден, проводившие разведывательную работу против Советского Союза, а также отделения этих военных миссий на станциях Пограничная, Маньчжурия и в городах Дуннин и Хума. Все они подчинялись главной ЯВМ, находившейся в Харбине, которая в свою очередь подчинялась командующему Квантунской армией.

Оперативной группой УКР «Смерш» 2-го Дальневосточного фронта в городах Сахалян и Суйбин захвачены документы сахалянской и фуцзинской ЯВМ. Среди них списки японской агентуры, переброшенной на территорию Советского Союза, картотека агентуры ЯВМ в городах Суйбин и Лобей, списки сотрудников миссии и полиции этих городов, протоколы допросов изменников Родины, бежавших в Маньчжурию из частей Красной армии, а также архивы с ценными разведывательными документами. Там же были обнаружены и изъяты: фотолаборатория, подземный радиоузел и типография для изготовления фиктивных документов японским разведчикам, перебрасываемым на сторону Красной армии.

В г. Цзямусы оперативной группой ОКР «Смерш» 15-й армии в сгоревшем здании ЯВМ обнаружены списки русских эмигрантов, проживавших в провинции Цзанцзян и проводивших разведывательную работу против Советского Союза.

Оперативной группой ОКР «Смерш» 39-й армии в г. Ванемяо в захваченных архивах ЯВМ обнаружены дела на японскую агентуру и план разведывательной работы против СССР в мирное и военное время.

В архивах солуньской городской японской полиции найдены данные на изменников МНР, проживавших в Маньчжурии.

Оперативной группой ОКР «Смерш» 2-й армии в здании японской жандармерии Хэйхэйской провинции обнаружены списки и картотеки на сотрудников и агентов японской разведки, жандармерии и полиции, а также 50 тысяч антисоветских листовок.

Из числа арестованных органами «Смерш» сотрудников и агентов японской разведки, а также активных белогвардейцев наибольший интерес представляли: начальник полицейского департамента беианьской японской полиции генерал Икихата Тоси[509]; начальник отдела японского полицейского департамента Муданьцзянской провинции Хаяни Наумику; начальник сахалянской японской военной миссии полковник Кондо Таксо[510]; начальник особого отдела беианьской японской полиции Окадо Макото[511] и его помощник Амако Гузимо; начальник особого отдела Сахалянской японской полиции Иосимару Сиканосуке[512] и его помощник Табато Умотиро; начальник отделения чайчуньской жандармерии Ичикава Икчи; начальник русского отдела муданьцзянской ЯВМ Дмитриевский Г. В.[513] и начальник БРЭМ на ст. Хоноухедзы Кадочников Б. П.[514] вместе с 15 агентами японской разведки, подготовленными ими для переброски в тыл советских войск; начальник особого отдела жандармерии 123-й японской пехотной дивизии поручик Хадо Хидоси[515]; сотрудник японской разведки майор Судзуки Икузиро[516]; начальник японской военной миссии в г. Хайлар подполковник Амано[517] и 16 агентов японской разведки, подготовленных им для переброски на сторону частей Красной армии для проведения подрывной работы; помощник начальника особого отдела японской полиции г. Тасань старший лейтенант Си Юсань, по показаниям которого арестовано 6 сотрудников и 3 агента японской разведки, проводивших вражескую работу против Советского Союза[518].

24 августа 1945 г. УКР «Смерш» 1-го Дальневосточного фронта сообщило, что 23 августа 1945 г. войска фронта продолжали прием пленных и вооружения капитулировавших частей Квантунской армии. На 22 августа было пленено 131 тысяча солдат и офицеров противника, из них 5 тысяч корейцев, 8 тысяч маньчжур и полторы тысячи китайцев.

Опергруппой Управления контрразведки фронта за 23 августа 1945 г. арестован 231 человек, в том числе 210 по гор. Харбин из числа официальных руководящих сотрудников харбинской ЯВМ, БРЭМ и других белогвардейских, контрреволюционных формирований. Среди арестованных в Харбине находился начальник ЯВМ генерал Акикуса[519].

Опросом командующего 3-го фронта Квантунской армии Усироку-Цзюн, начальника штаба фронта генерал-майора Оцубо, командующего 44 армией 3-го фронта генерал-лейтенанта Хонго, начальника штаба этой армии генерал-майора Обато, начальника судебного отдела 3 фронта генерал-майора Токадзама и других интернированных генералов японской армии было установлено, что разведывательную работу с территории Маньчжоу-Го против СССР вели штаб Квантунской армии и штабы всех трех фронтов этой армии.

Штабы армий, дивизий и бригад агентурной разведки против Советского Союза не вели и пользовались данными вышестоящих штабов[520].

Территория, освобожденная Красной армией и Военно-морским флотом от противника, представляла собой весьма удобную базу для ведения активной антисоветской работы шпионов, диверсантов и террористов, состоящих на службе японской и других иностранных разведок.

Во время отхода японских войск в Корее, Маньчжурии, на Сахалине и Курильских островах японская разведка оставила кадры своей агентуры с заданиями проведения подрывной деятельности против СССР, как непосредственно против частей флота, армии, так и для проникновения в глубь Советского Союза.

Как японская агентура, так и оставшиеся на территории, занятой войсками Красной армии, представители антисоветских организаций перестраивались, уходили в глубокое подполье, организовывали явочные квартиры, налаживали технику связи, создавали склады оружия и т. п. Было совершенно очевидно, что оставленная противником агентура будет прибегать к совершению террористических актов над офицерским составом и другими военнослужащими, отравлению их, минированию дорог, поджогам, распространению антисоветских листовок.

В целях своевременного пресечения подрывной деятельности японской и других разведок, антисоветских организаций и охраны государственной безопасности частей и кораблей флота, находящихся на территории, освобожденной от противника, предлагалось активизировать агентурно-оперативную работу по розыску и аресту шпионов, диверсантов, террористов, изменников Родины, предателей, лиц, занимавшихся бандитизмом.

С этой целью необходимо было осуществить розыск и захват секретных документов и архивов разведывательных и контрразведывательных органов Японии и контрреволюционных организаций, обработки их и использования по розыску агентуры; предпринять розыск гласных и негласных работников разведывательных и контрразведывательных органов, руководящего состава белоэмигрантских и других контрреволюционных организаций, через агентов-опознавателей и другим путем, проведения первичных допросов военнопленных японцев.

Активизировать организацию агентурного обслуживания населения, для чего тщательно проинструктировать агентуру из числа военнослужащих на изучение окружения, выявление связей военнослужащих с окружением. Наряду с этим приступить к вербовке агентуры из местного населения, в первую очередь из числа заявителей, обращающихся к военным комендантам и стремящихся помочь. При этом учитывать, что часть «заявителей» могла быть специально подослана японской разведкой, чтобы войти в доверие.

Следующий контингент лиц для вербовки – рабочие предприятий, которых предлагалось использовать для получения данных об оставленной японцами агентуре, членах контрреволюционных организаций и наводящих данных в отношении лиц, представляющих интерес с точки зрения их дальнейшей разработки.

Предлагалось улучшить руководство агентурой из числа военнослужащих по активизации разработки лиц, подозрительных по шпионажу, террору и диверсии. Через командование частей и соединений усилить охрану объектов в частях флота, бдительность среди личного состава и ограничить возможность общения военнослужащих с местным населением[521].

После разгрома Японии советскими органами госбезопасности был арестован бывший начальник японской военно-морской миссии в городе Сейсине капитан 1-го ранга Минодзума Дзюндзи. В ходе следствия были получены неопровержимые доказательства его разведывательной деятельности против СССР. От него удалось получить сведения о структуре, формах и методах деятельности японской разведки в целом и военно-морской в частности, личном составе и агентуре противника.

Выяснилось, что сбором разведданных о советских военно-морских силах на Дальнем Востоке он занимался еще в далекие 1920-е годы: «…начиная с 1922 г. я три года находился во Владивостоке для ведения разведывательной работы и практики русского языка. Для реализации этих задач мне удалось в качестве квартиранта войти в семью начальника штаба русского Тихоокеанского флота капитана 1-го ранга Насимова… Для того чтобы войти в эту семью и вообще для того чтобы иметь возможности для ведения разведывательной работы, мне пришлось перейти на положение гражданского лица, проживающего во Владивостоке в целях изучения русского языка. У меня была специальная разведывательная миссия. И я перешел на нелегальное положение, хотя я и оставался под фамилией Минодзума, выдавал себя за лицо гражданское, имея при этом на руках соответствующие, подтверждающие это документы. По инструкции я должен был собирать разведывательные данные о боевом составе Тихоокеанского флота и тактико-технических характеристиках кораблей, их дислокации, личном составе флота, учреждениях и учебных заведениях ВМФ, характере возводимых укреплений в порту и крепости Владивостока, дислокации частей Красной армии в Приморье, политико-экономическом положении СССР».

Во Владивостоке ему удалось завербовать большое количество людей из числа служащих различных учреждений, с помощью которых собирал ценные сведения военного, политического и экономического характера.

В 1925 г. он был арестован органами ОГПУ, но на следствии в принадлежности к японской военно-морской разведке не признался. После освобождения из тюрьмы выехал в Токио. Через год он был назначен начальником русского отделения 3-го отдела ГМШ (главного морского штаба) и прослужил в этой должности пять лет. В 1935 г. его назначили на должность начальника сейсинской военно-морской миссии, где служил до разгрома Японии в 1945 г.[522]

10 августа 1945 г. вместе с передовыми частями в гор. Хутоу была выброшена опергруппа захвата. Ей был задержан китаец Лю-Шу-Тан, 1911 г. р., который на допросе показал, что является резидентом ЯВМ в Хутоу.

На допросе 16 августа он показал, что в 1942 г. был арестован ЯВМ за то, что якобы являлся советским разведчиком. Он отрицал это на следствии, за что его сильно били. Через месяц помощник начальника ЯВМ Хутоу, японец Цзи-Цзен предложил ему работать в пользу японской разведки. Получив согласие, он дал задание выявлять советских разведчиков. Лю-Шу-Тан имел свой рыболовный участок, на котором работало 5 чел., которых он обязан был освещать. По данной работе отчитывался раз в месяц. За свою работу получал вознаграждение продуктами питания и опиумом.

Агент ЯВМ, проходящий по показаниям арестованного Лю-Шу-Тан, китаец Сун-Ян-Чен, на допросе 17 августа полностью подтвердил свою принадлежность к ЯВМ и показал:

«До 1944 года я проживал в г. Хулинь, где работал у купца продавцом. В июле 1944 года я был арестован ЯВМ и обвинен, как советский разведчик, хотя я им никогда не был. Я отрицал предъявленные мне обвинения, за что японцы меня сильно избивали. После 40-дневного заключения японец Хэчи предложил мне сотрудничество с ЯВМ, т. е. работать в пользу японской разведки, на что я дал свое согласие.

Японец Хэчи отобрал у меня подписку о сотрудничестве и честной работе с японской разведкой, после чего освободил меня из-под стражи и отвез в гор. Хутоу, где я стал работать заведующим ресторана „Дэ-Сен-Леу“ и одновременно выполнял возложенные на меня обязанности ЯВМ, как агента по выявлению советских разведчиков и лиц, высказывающих антияпонские настроения»[523].

УКР «Смерш» 1-го Дальневосточного фронта сообщило начальнику ГУКР «Смерш» генерал-полковнику В. С. Абакумову, что на 20 августа 1945 г. сдались в плен 75 000 солдат и офицеров во главе с командующим 1-м фронтом генералом Китасеити и штабами 3 и 5 армий.

В числе сдавшихся было 11 генерал-лейтенантов и 2 генерал-майора.

Оперативной группой управления «Смерш» задержано и арестовано 47 человек, в том числе: офицеров – сотрудников японской разведки – 9 чел.; офицеров – сотрудников японской контрразведки – 1; агентов японской разведки – 11; агентов японской контрразведки – 10; полицейских – 15; изменников Родины – 1[524].

30 августа ОКР «Смерш» 35 армии сообщило в УКР НКО «Смерш» 1-го Дальневосточного фронта о своей работе за истекший месяц по организации розыска агентуры разведки противника на занимаемой территории.

С этой целью вместе с передовыми наступающими частями в г. Хутоу, Хулинь, Мишань, Дунань и Воли были выброшены 5 оперативных групп, с задачей захвата документов разведки противника, представляющих оперативный интерес, а также задержания официальных работников японских разведывательных и контрразведывательных органов.

В результате проведенных мероприятий на территории противника задержано и арестовано агентов ЯВМ, жандармерии, полиции и официальных сотрудников японских разведывательных органов 91 человек, из них:

а) агентов ЯВМ – 41 чел.;

б) агентов жандармерии – 12 чел.;

в) агентов полиции – 6 чел.;

г) белоэмигрантов – 6;

д) членов РФС – 1;

е) официальных сотрудников ЯВМ, жандармерии и полиции – 23 чел.

В процессе производства следствия по делам задержанных и арестованных выявлено, как агентов разведывательных органов противника, проходящих по показаниям арестованных – 151 чел., которые разыскивались.

За август было задержано 320 человек из числа военнослужащих и гражданских лиц с неправильно оформленными документами и без таковых. Производилась их тщательная проверка и фильтрация, после чего проверенные и не вызывающие сомнения военнослужащие возвращались в свои части или через военных комендантов направлялись в запасной полк для прохождения дальнейшей службы, а гражданские лица передавались в территориальные органы НКГБ.

Несмотря на то что 2 сентября состоялось подписание акта о капитуляции Японии, это не служило основанием для прекращения деятельности органов «Смерш».

Так, деятельность оперативного отдела «Смерш» 1-й Краснознаменной армии, так же как и других отделов «Смерш», была направлена на розыск и задержание на территории Маньчжурии официальных работников и агентуры японской разведки и контрразведки, изменников Родины, членов антисоветских формирований из числа белоэмигрантов, а также на захват документации.

Для этой цели были использованы списки и ориентировки по розыску, наблюдательные дела на действующие против армии разведывательные и контрразведывательные органы противника, а также розыскные дела на японских агентов с установленными связями на территории СССР. В целях организации розыска были созданы семь оперативно-розыскных групп.

Всего было разыскано и задержано 198 человек, из них: руководящих и официальных сотрудников ЯВМ – 36, руководящих и официальных работников полиции – 15, антисоветских организаций – 11, агентуры разведки и контрразведки противника – 92. Помимо общего числа (198 задержанных), захвачено 127 рядовых членов диверсионного отряда.

Задержанные сдавались в оперативные группы Управления контрразведки «Смерш» фронта в Муданьцзяне и Лишучжене. Наряду с задержанием лиц проводился захват документов японских разведывательных и контрразведывательных органов. Были захвачены: документы ЯВМ в г. Лишучжень и копиях Мут, документы полицейского отделения в г. Бамянтунь, документы отделения ЯВМ на ст. Ханьдаохэцзы[525].

Всего органами «Смерш» 1-го Дальневосточного фронта по состоянию на 1 сентября 1945 г. на территории Маньчжурии было арестовано 1711 человек, в том числе: официальных сотрудников японской разведки – 258 чел.; официальных сотрудников японской контрразведки – 368; агентов японской разведки – 316; агентов японской контрразведки – 86; сотрудников правительства – 2; полицейских – 127; изменников Родины – 163; работников БРЭМ – 109; членов Русско-фашистского союза – 38; членов РОВСа – 8; членов организации «Кио-Ва-Кай» – 67; членов организации «Сехохуй» – 83; прочих – 68.

По национальности они распределялись следующим образом: японцев – 368; корейцев – 21; китайцев – 278; русских – 947; украинцев – 35; немцев – 20; татар – 6; поляков – 6; латышей – 3; евреев – 6; грузин – 3; армян – 4; эстонцев – 2; прочих национальностей – 12.

По возрастному составу: до 20 лет – 108 чел.; от 20 до 30 лет – 480; от 30 до 40 лет – 510; от 40 до 50 лет – 352; от 50 до 60 лет – 221; свыше 60 лет – 40[526].

С началом военных действий были организованы и направлены на территорию Кореи, Маньчжурии и Южного Сахалина 5 оперативных групп Тихоокеанского флота, в состав которых входили 30 оперативных работников. 1-я опергруппа (8 чел.) – в города Расин и Юкки; 2-я (5 чел.) – в г. Сейсин; 3-я (8 чел.) – в г. Харбин; 4-я (5 чел.) – на Южный Сахалин, в г. Маоко; 5-я (4 чел.) – в г. Гензан.

В результате проведенных мероприятий по разгрому подрывной деятельности агентуры противника и их органов оперативными группами ТОФ на территории Кореи и Маньчжурии было задержано и профильтровано 1407 подозрительных лиц. Из числа задержанных: передано органам «Смерш» по их линии 62 чел.; передано командованию для направления в лагеря военнопленных 584 чел.

Арестовано 74 чел., в том числе: по шпионажу – 30; изменников Родины (не военнослужащих) – 15; активных деятелей различных эмигрантских и других организаций – 21; террористов – 3; диверсантов – 1; за контрреволюционный саботаж – 4.

Рядовой состав полиции и жандармерии после фильтрации передавался командованию для направления в лагеря военнопленных.

В процессе агентурно-следственной работы были добыты данные о деятельности отдельных разведывательных и контрразведывательных органов Японии, работающих против Тихоокеанского флота, а также о деятельности контрразведывательных белогвардейских фашистских организаций, работающих под руководством японских военных властей против СССР[527].

18 сентября 1945 г. были подведены общие итоги оперативно-боевой деятельности пограничных войск НКВД Хабаровского округа.

За время боевых действий ими было ликвидировано непосредственно на границе и в тылу маньчжурского прикордона на глубину до 50-100 км: основных погранполицейских отрядов – 5, средних погранполицейских отрядов – 23, малых погранполицейских отрядов – 144, узлов сопротивления – 7, гарнизонов – 12, вооруженных групп – 6.

Взято непосредственно на границе 125 населенных пунктов и совместно с частями Красной армии и Краснознаменной Амурской флотилии 24 населенных пункта. Всего – 149.

В пограничной полосе Маньчжурии разоблачено и изъято 215 японских агентов, принадлежащих к различным разведывательным органам противника.

В ходе боевых действий и в результате оперативных мероприятий противник потерял: убитыми – 329 человек (в том числе 39 офицеров); пленными – 979 (в том числе 174 офицера). Уничтожено: орудий – 6, тяжелых пулеметов – 4, минометов – 1, складов с оружием, боеприпасами, продовольствием и др. – 24. Потоплено: катеров – 2, шаланд – 1.

Захвачено: тяжелых пулеметов – 4; легких пулеметов – 17; минометов – 8; винтовок, автоматов и карабинов – 1912; пистолетов – 125; кавшашек – 529; патронов – 405 615; гранат – 1287; мин – 635; лошадей – 199; плав. единиц – 22 (в том числе 7 пароходов; автомашин – 7; мотоциклов – 5; складов разных с продовольствием, обмундированием, боеприпасами и др. имуществом – 36).

Потери пограничных войск округа за весь период боевых действий составили: убито – 29, ранено – 69 пограничников (в том числе убито 4 и ранено 8 офицеров).

Пограничные корабли, помимо непосредственного участия в боевых действиях, во взаимодействии с наземными войсками Красной армии и Краснознаменной Амурской флотилией в период форсирования рек Амур и Уссури переправили на сопредельный берег 12 174 человека личного состава Красной армии, 600 т грузов, в том числе боевой техники.

Кроме того, на трофейных пароходах под руководством офицеров-пограничников переправлено на сопредельный берег рек Амур и Уссури: личного состава частей Красной армии – 12 000 человек, боезапасов – 6,5 т, автомашин – 384, тракторов – 80, лошадей – 514, повозок – 312.

С началом военных действий органами «Смерш» Забайкальского фронта для работы по розыску и задержанию официальных сотрудников и агентуры противника было создано 35 оперативно-розыскных групп.

По состоянию на 8 сентября ими было задержано и арестовано 2249 человек, из них: официальных работников ЯВМ – 317, агентов ЯВМ – 349, официальных сотрудников японской жандармерии и полиции – 569, диверсантов-террористов – 5, агентов японской жандармерии и полиции – 108, руководителей и участников РФС – 35, руководителей и активных участников БРЭМ – 75, руководителей и активных участников РОВС – 1, руководителей и участников организации «Кио-Ва-Кай» – 62, руководителей и членов ФСМ – 16, сотрудников японских консульств – 20, членов национал-социалистской партии – 8, агентов немецкой разведки – 9, изменников Родины – 162, разведчиков Красной армии, перевербованных японской разведкой, – 10, крупных японских ставленников – 38, военнопленных – 465.

Были разысканы и арестованы ряд руководящих работников разведывательных и контрразведывательных органов и эмигрантских формирований, работающих в пользу Японии, так, например:

Асада[528] – полковник, начальник 2-го (разведывательного) отдела штаба Квантунской армии и его заместитель подполковник Кумазаки[529];

Янагита Гэндзо – генерал-лейтенант японской армии, начальник обороны городов Порт-Артур и Дайрен;

Амано – подполковник, начальник хайларской ЯВМ (а также другие работники миссии в количестве 21 человека);

Танака Ешихиси[530] – начальник ЯВМ г. Цицикара и его заместитель по агентурной работе Гото Калей и др.

В целях успешного розыска и задержания интересующих лиц опергруппам и органам «Смерш» фронта из числа задержанных, главным образом русских и китайцев, приобретались агенты-опознаватели, через которых был разыскан и опознан ряд лиц, представляющих оперативный интерес.

Так, отделом «Смерш» 36-й армии среди военнопленных Хайларского укрепленного района был задержан белоэмигрант Братенев, который на допросе показал, что он является старшим инструктором хайларской военной миссии и все сотрудники миссии с оружием находились среди личного состава укрепрайона. Он дал обещание выявить их, в связи с этим его поместили в лагерь военнопленных, где он опознал 21 сотрудника ЯВМ.

22 августа отделом «Смерш» 6-й гвардейской танковой армии был завербован в качестве агента-опознавателя Кухаркин, белоэмигрант, продолжительное время работал на хозяйственной работе в БРЭМ г. Мукдена. Последним было опознано 4 официальных сотрудника и 12 агентов ЯВМ. Все они арестованы.

24 августа этим же отделом «Смерш» завербован в качестве агента-опознавателя К. П. Щукин, в 1918–1920 гг. служил в белой армии в чине подпоручика, в Маньчжурию бежал в 1922 г., все время проживал в Мукдене, владелец магазина канцпринадлежностей. Им разыскано и опознано 4 руководителя РФС, которые арестованы.

12 августа Управлением «Смерш» фронта был задержан секретарь особого отделения Алтан-Эмильского пограничного участка японец Ватанабэ Хироси. На допросах он назвал 11 закордонных агентов своего участка. Для задержания названных им агентов в район Алтан-Эмиль была послана опергруппа, которая использовала Ватанабэ как агента-опознавателя. В результате он опознал двух агентов – монгола Цыдена и китайца Лю Чжуцзина[531] и установил место нахождения двух других агентов. Все они были арестованы, на допросах признались в принадлежности к японской разведке и в своей шпионской деятельности на территории СССР и МНР.

Отделом «Смерш» 39-й армии в г. Гаонань был задержан пом. начальника особой части городской полиции китаец Син Юсань, который на допросе дал подробные показания об известных ему агентах ЯВМ и официальных сотрудниках особой части городской полиции. Затем он был использован в качестве агента-опознавателя. В результате было задержано и арестовано 3 агента ЯВМ и 6 официальных сотрудников особой части городской полиции.

Всего по органам «Смерш» фронта использовалось 124 агента-опознавателя. С их помощью задержано 210 человек, из них: официальных работников ЯВМ – 29, агентов ЯВМ – 89, официальных работников и агентуры контрразведывательных органов – 51, руководителей контрреволюционных белоэмигрантских организаций – 41. Наряду с использованием агентуры для опознания интересующих лиц часть ее использовалась в разведцелях.

По данным, полученным от агентуры и местного населения, опергруппам «Смерш» фронта был выявлен и ликвидирован ряд диверсионно-террористических групп японцев. Так, 15 августа опергруппе отдела «Смерш» 17-й армии в г. Линьси стало известно от местного населения, что в тылу войск скрывается диверсионная группа японцев. Для установления места нахождения группы было выброшено два агента-монгола из пленных Девановской армии. Они установили склад диверсионной группы с минами, толом и бикфордовым шнуром, сами диверсанты скрылись в глубь гор. Склад был уничтожен.

16 августа отделом «Смерш» 316-й ШАД было установлено, что в 8–9 километрах от аэродрома на ст. Халахой скрывается диверсионно-террористическая банда в 200 человек, возглавляемая начальником полиции ст. Халахой японцем Хунхэ, которая совершала налеты на базы Красной армии и уничтожала местное население. На ее ликвидацию была выслана опергруппа. Во время боя было убито 40 японцев.

19 августа отделом «Смерш» 48-го района авиабазирования было установлено, что в 20 км от г. Ванемяо скрывается диверсионно-террористическая группа японцев. Опергруппой банда была ликвидирована. Во время боя 20 японцев было убито, 2 взято в плен.

В соответствии с планом и указаниями командования Квантунской армии по подготовке к войне с Советским Союзом ЯВМ еще в 1942 г. в местах возможного продвижения частей Красной армии на территории Маньчжурии и Внутренней Монголии создали разведывательно-диверсионные группы.

Арестованный сотрудник ЯВМ гор. Бандидегегена японец Хори Кунио на допросе от 2 сентября показал: «По указанию Харбинской военной миссии нами еще в 1943 г. был составлен план, в котором было указано, кто из агентуры, где и с каким заданием будет оставлен на территории, занятой Красной армией в случае перехода этой армией границы. В Понбекопашионе находился диверсионный отряд „Хисо“, который состоял из 10 человек. В м. Блието, что западнее на 20 км Моригу (Хортон) Сумэ, находился диверсионный отряд „Хибити“, который состоял из 20 человек. Кроме того, в диверсионные отряды включалась вся контрразведывательная агентура и большинство разведывательной агентуры. Таким образом, всего по отделу военной миссии Бандидегегена и его отделениям набиралось около 200 диверсантов».

Показания Хори Кунио[532] подтверждались показаниями арестованного заместителя начальника военной миссии Бандидегегена японца Химура Хончи. По его показаниям, разведывательно-диверсионные группы оставлены в районах Бандидегегена, Линси, Ламахурия, Чинфони и населенного пункта Узумчин. Для руководства ими в тылу Красной армии было оставлено 32 официальных работника отдела ЯВМ в Бандидегегене и его отделений.

Оставление японскими разведывательными органами для проведения диверсионно-террористической деятельности в тылу Красной армии подтверждалось показаниями других арестованных японских агентов.

Так, отделом «Смерш» 12-й воздушной армии в г. Ванемяо были задержаны агенты японской разведки, обучавшиеся в Ванемяоской разведшколе, Кубриков, Сурунган Доржи и Шахбакбай[533], которые на допросах показали, что при отступлении японских войск из Ванемяо они были оставлены в городе с заданием: устанавливать дислокацию соединений Красной армии и местонахождение крупных военачальников, разрушать средства связи советских войск и совершать террористические акты над командирами Красной армии. Оставление этой группы японских агентов было легендировано их расстрелом, для чего им были произведены различные касательные ранения[534].

Согласно докладной записке ОКР «Смерш» 39-й армии, в УКР «Смерш» 1-го Дальневосточного фронта об итогах работы по розыску агентуры японских разведывательных органов на территории Маньчжурии от 6 октября 1945 г. за период наступательных действий в армии агентурно-оперативную работу проводили четыре армейские опергруппы и 14 опергрупп отделов «Смерш» корпусов и дивизий. Позже, при отделе «Смерш» армии работали две опергруппы: первая в г. Дайрене и вторая в г. Порт-Артуре. В численности опергрупп корпусов и дивизий изменений не произошло. Одновременно весь имеющийся агентурно-осведомительный аппарат в частях и соединениях армии, и особенно розыскная агентура, была направлена на выявление и задержание вражеского элемента на территории дислокации частей.

Из задержанного контингента было приобретено 12 агентов-опознавателей. В городах и населенных пунктах в окружении воинских частей армии из числа местных жителей приобретено 29 агентов.

В результате проведенных агентурно-оперативных и следственных мероприятий за отчетный месяц задержано 378 чел. Из них: главных работников ЯВМ – 4, сотрудников контрразведывательных органов противника – 109, руководящих работников полиции и жандармерии – 114, агентов ЯВМ – 8, агентов полиции и жандармерии – 17, руководящих работников организации «Кио-Ва-Кай» – 6, руководящих работников БРЭМ – 5, крупных японских ставленников – 7, бывших агентов советско-монгольских разведорганов – 8, изменников Родины – 5, крупных белоэмигрантов-белогвардейцев – 9, руководителей контрреволюционных националистических организаций – 1, руководителей и членов РФС – 4, руководителей и членов Союза монархистов – 1, руководителей и членов Дальневосточного союза военных – 3, работников прокуратуры и суда – 7, работников концлагерей и тюрем – 17, официальных работников немецкого консульства – 3, работников немецких фирм в Дайрене – 12, прочих – 38.

Из этого числа задержанных направлено с материалами следствия в УКР «Смерш» Забайкальского фронта – 58 чел., в лагеря военнопленных – 185 чел., в местную китайскую полицию – 8 чел., в разведотдел – 4 чел.

Было арестовано 10 человек, в том числе: изменников Родины – 3, агентов ЯВМ – 6, агентов жандармерии – 1. Все арестованные – русские.

Из числа задержанных официальных сотрудников разведывательных и контрразведывательных органов наиболее интересны были следующие:

Като Дзуми, 1910 г. р., уроженец г. Кумамото (Япония), по национальности японец, из семьи торговца, майор полиции, начальник маньчжурской военной миссии в г. Эйко. На допросе показал, что после оккупации Маньчжурии Японией в 1934 г. добровольно поступил на службу в маньчжурскую военную миссию. После окончания школы сотрудников военных миссий работал в качестве секретаря миссий в гг. Тилен, Чанчунь, Папаи, Тяниси и Цицикар. В 1944 г. переведен на должность начальника Маньчжурской военной миссии в г. Тиньсен и в последнее время – в г. Эйко. Возглавляемая им миссия вела борьбу с агентурой сопредельных стран, засылаемой в Маньчжурию, а также с лицами, враждебно настроенными к японским властям как в японской армии, так и среди гражданского населения в зоне дислокации воинских частей. Для выполнения поставленных задач миссия имела штат официальных сотрудников, а последние имели у себя на связи агентуру, через которую проводили свою работу. Като Дзуми лично у себя на связи имел 10 агентов из числа военнослужащих гарнизона гор. Тиньсена и лиц гражданского населения. Кроме того, назвал ряд известных ему официальных сотрудников в маньчжурских военных миссиях.

Като Тадакуни, 1908 г. р., уроженец г. Кобе (Япония), японец, образование среднее, военное (кадетский корпус и военное училище), женат, майор японской армии. Предварительным следствием установлено, что Като после окончания кадетского корпуса в 1926 г. поступил в военное училище, которое окончил в 1930 г. со званием прапорщика. После служил в различных воинских частях японской армии. В апреле 1933 г. был отозван в Генеральный штаб японской армии (гор. Токио), откуда направлен на учебу в школу дешифровки, где обучался исключительно расшифровке шифров Советского Союза. После окончания школы в августе 1934 г. был направлен в распоряжение штаба Квантунской армии в г. Чанчунь для работы в разведывательных органах. Там был назначен в «отдел специальной информации», в функции которого входил сбор разведданных о Советском Союзе и других государствах путем авиаразведки и радиоперехвата шифрограмм. Работая в этом отделе, был послан с группой (4 человека) и радиоприемником в пограничную полосу на ст. Пограничная для организации там разведпункта, которым руководил до 1936 г. Все добытые данные направлялись в «отдел специальной информации» в г. Чанчунь. В 1939 г. работал по той же линии при штабе 6-й армии в г. Хайларе. В 1940 г. был переведен в харбинскую ЯВМ и назначен на должность начальника отделения 2-го сектора, занимавшегося легальной разведкой (обработка советских газет, журналов и других изданий). В харбинской ЯВМ в подчинении Като служили около 70 белоэмигрантов, которые путем систематического изучения печатных изданий собирали разведданные. В том же году был направлен в штаб смешанной бригады на о. Сахалин, где занимался разведкой против советских войск до октября 1943 г. В 1943 г. был послан в авиационное училище, после окончания которого в июле 1945 г. направлен в штаб 2-й воздушной армии в г. Чанчунь на должность начальника «группы специальной информации». Руководил обработкой разведывательных материалов по вопросам советской авиации, поступающих от органов специальной информации ЯВМ и других разведорганов. При капитуляции в г. Чанчунь сдался в плен Красной армии[535].

Номура Мицуо, 1923 г. р., уроженец г. Сакатона (Маньчжурия), японец, беспартийный, по специальности экономист торговой отрасли, образование незаконченное высшее, с ноября 1943 г. по май 1944 г. – солдат японской армии. В 1944 г. окончил пехотное училище в г. Канто. В совершенстве владел русским языком. Номура показал, что он после окончания пехотного училища в январе 1945 г. в числе других курсантов был направлен в распоряжение харбинской ЯВМ. По прибытии послан на учебу в разведшколу в Харбин. Она имела название «отряд № 471», а фактически называлась «учебным отрядом ЯВМ», впоследствии в ней насчитывалось свыше 300 учащихся со сроком обучения 1 месяц. После окончания разведшколы в феврале 1945 г. направлен на ст. Имяньпо в «отряд № 322» (позже он стал «отрядом № 377»), который имел действительное название «особое разведывательное отделение ЯВМ». По прибытии в отряд ему было поручено формирование так называемой 7-й группы, позже назначен на должность помощника начальника 2-й и 7-й групп. Начальником этих групп был майор Ицикава Киничи. Номура показал, что разведывательное отделение состояло из 7 групп и имело своей задачей подбор и обучение кадров для разведывательной работы против СССР. Начальником разведотделения был майор Ямагата, кличка «Асяма», его сменил майор Ицикава Киничи, кличка «Исии». В апреле 1945 г. начальником отделения стал подполковник Макино Томио.

Начальником 1-й группы (16 японцев и русских эмигрантов) был майор Иманзуми Кинзо. Группа обучалась разведывательному делу для заброски в Советский Союз в районе станций Обручи, Отважная, Анхара Дальневосточной железной дороги. Эта группа якобы в июле 1945 г. года ушла для выполнения заданий по вышеуказанному направлению.

Начальником 2-й группы (20 человек) был майор Ицикава. Группа имела ту же самую задачу, что и первая. Район действий был станции Улятки и Уруша Дальневосточной железной дороги. В июле эта группа вышла на выполнение задания по указанному направлению.

Начальником 3-й группы (20 человек) был Катаяма. Она имела задачу разведки района гг. Нерчинский Завод, Булла. На выполнение задания предположительно была направлена в середине июля 1945 г.

Начальником 4-й группы (10 человек) был капитан (фамилии не помнит). Группа имела задачу вести разведку в направлении станций Бикин и Вяземская.

Начальником 5-й группы (15 человек) был капитан медицинской службы Киносита. Предполагалась ее заброска на территорию СССР через Китай, но в апреле группа была переброшена в район г. Оуфу.

Начальником 6-й группы (50 японцев) был капитан (фамилии не помнит), куда выбыла эта группа – не знает.

7-й группой из 17 человек (4 японца, 13 русских эмигрантов) руководил сам Номура, преподавателем там был русский эмигрант Широков Виктор Мануфаилович. 20 апреля 1945 г. группа получила приказ ЯВМ из Харбина о выезде в распоряжение ЯВМ в г. Ванемяо. По приезде до 9 июля находилась на ст. Хокуро. Позже из этой группы было выделено 9 человек для выполнения разведзаданий на границе в районе г. Холун-Аршан по подслушиванию радиотелефонных переговоров советско-монгольских воинских частей. Все добытые важные данные сообщались в ЯВМ г. Ванемяо. С начала войны эта группа в количестве 16 человек прибыла в г. Ванемяо, в 20-х числах августа, не доходя до Мукдена, вся группа вместе с ЯВМ сдалась в плен. 27 сентября 1945 г. Номура была задержан в г. Порт-Артуре.

Номура назвал следующие известные ему школы ЯВМ:

лагерь «Когаин»[536], находящийся в 20 км от Харбина, где обучались только русские перебежчики;

«отряд № 345»[537] – школа переводчиков при харбинской ЯВМ;

«отряд № 471»[538] – разведшкола при харбинской ЯВМ;

«отряд № 377»[539] (ранее был «отряд № 322») – «особое разведывательное отделение ЯВМ» на ст. Имяньпо;

«Русский Сунгарийский отряд» – где обучались дети русских эмигрантов, срок обучения – 2–3 года.

Кроме того, Номура назвал 29 официальных сотрудников и агентов ЯВМ[540].

Цукада Ядзи, 1916 г. р., уроженец и житель п. Камагафуты Тоямской губернии (Япония), японец, образование среднее, женат, в партиях не состоял, майор японской армии. Предварительным следствием установлено, что Цукада в 1937 г. был призван на службу в японскую армию, где до мая 1943 г. находился на командных должностях. В 1943 г. был послан на специальные десятимесячные курсы при Генеральном штабе в Токио, по окончании направлен на работу в японские разведорганы, в «отдел специальной информации» при штабе 2-й воздушной армии (г. Чанчунь), где и работал до капитуляции японских войск. Работал по американскому военно-воздушному флоту. Имел в своем подчинении помощника – офицера, 10 радистов и 3 коротковолновых радиоприемника. Сбор сведений производился путем перехвата и дешифровки радиограмм, исходящих от частей и соединений американского воздушного флота. Цукада назвал всех руководителей «отдела специальной информации» 2-й воздушной армии, которые в числе военнопленных остались в г. Чанчунь[541].

Утида Казухира, 1898 г. р., уроженец уезда Асигара-Симо губернии Киноваки (Япония), японец, образование 6 классов, из крестьян, начальник жандармского отдела Порт-Артура. На допросе показал, что он в 1920 г. был призван на службу в японскую армию, где в течение двух лет служил в качестве рядового. После демобилизации в 1922 г. поступил добровольно на службу в жандармерию в Токио, где рядовым жандармом проработал до 1926 г. Затем работал в течение 11 лет в качестве секретаря жандармских отделений. В 1937 г. переехал в Маньчжурию, в г. Цицикар, где работал секретарем городского жандармского управления, позже был переведен на должность помощника начальника отдела жандармерии в г. Пеян, затем в г. Киньчу. В апреле 1943 г. был назначен на должность начальника жандармского отделения в Порт-Артуре, где работал по день задержания. Утида показал, что руководимым им отделением жандармерии за два последних года было арестовано 25 человек за различные преступления. Кроме того, он назвал 4 человек из числа официальных сотрудников жандармерии и двух агентов, состоящих у него на связи.

Огава Каметаро, 1895 г. р., уроженец д. Кусама-Мура, район Атацу-Гул, область Акаяма-Кен (Япония), японец, из крестьян, образование 8 классов, женат, беспартийный, заместитель начальника особого отдела управления полиции Дайрена, район Сакаку. В японских полицейских карательных органах работал с 1916 г. В 1923 г. окончил полицейскую школу в Порт-Артуре. После ее окончания служил в полицейском управлении Сакаку (Дайрен), где занимал ряд ответственных руководящих постов. С 1925 по 1937 г. работал старшим полицейским особого отдела, затем заместителем начальника особого иностранного отдела в том же управлении, где работал до момента задержания. Он осуществлял общее руководство официальными и негласными работниками полиции. Помимо этого, обслуживал в районе Сакаку ряд учреждений, имея на личной связи 17 активно работающих агентов, в том числе 6 резидентов и 3 агентов, которые выявляли антияпонски настроенных и занимающихся шпионажем лиц.

Сато Юсира, 1911 г. р., уроженец д. Оучимура, район Игугун, область Миячи, японец, из крестьян, образование 9 классов, беспартийный, начальник особого иностранного отделения портовой полиции Дайрена. В японских полицейских органах работал с 1933 г. На руководящей работе с 1940 г. В должности начальника особого иностранного отделения служил с 1943 г. Занимая ответственные должности, руководил подчиненным ему полицейским аппаратом и агентурой. На личной связи имел 22 агента, которых направлял на выявление антияпонски настроенных лиц, а также лиц, занимающихся шпионско-разведывательной деятельностью.

В числе задержанных был белогвардеец бывший генерал-майор белой армии Жуковский Евгений Дмитриевич[542], 1888 г. р., уроженец Ялты, украинец, беспартийный, образование среднее военное, белоэмигрант. На предварительном допросе показал, что в 1908 г. после окончания кавалерийского училища поступил на службу в царскую армию. После Февральской революции ездил в Петроград к Керенскому с проектом атамана Семенова по созданию воинских частей из монголов и бурят Забайкалья. В период интервенции участвовал в наступлении на Петроград войск генерала Краснова, затем возглавлял делегацию казаков в Смольный по переговорам с Лениным и Троцким. В 1918 г., прибыв в Благовещенск, по заданию председателя Совдепа Мухина[543] несколько раз ходил на разведку контрреволюционных казачьих воинских частей в Маньчжурии. Затем, осенью 1918 г., перешел на сторону атамана Семенова, был назначен генерал-квартирмейстером и офицером для личных поручений. В 1919 г. ему было присвоено звание полковника, а в 1920 г. – звание генерал-майора. В 1920 г. выехал в Японию, в г. Иокогаму, откуда вернулся в 1921 г. в Порт-Артур, обратно к Семенову, позже, до 1936 г., проживал в городах Циндау, Тянцзине и Шанхае, где являлся начальником шанхайского отдела Союза казаков Дальнего Востока (1935–1936 гг.). С 1936 г. Жуковский проживал на ст. Кокохаси, вместе с Семеновым содержал конезавод на маньчжуро-монгольской границе в районе г. Солунь. В последнее время работал в винодельческой компании дайренского БРЭМ. Одновременно писал обзоры военных действий на театрах войны и печатал их на страницах газеты, выпускаемой БРЭМ Дайрена[544].

21 сентября 1945 г. «Смерш» в гор. Мукден был арестован М. И. Смирнов, 1917 г. р., эмигрант. В сентябре 1941 г. он поступил рядовым в созданный японцами из русских эмигрантов охранный отряд «Кеби», находившийся в гор. Киси, на охране угольных копей, в 25–30 км от границы с СССР.

В апреле 1942 г. был завербован и направлен в разведшколу по подготовке агентуры для заброски в Советский Союз. Разведшкола находилась в казармах, в 3 км от г. Киси, условно именовалась «Кеби-Гако», т. е. охранная школа. Обучалось в ней одновременно до 150–170 человек русских и китайцев. В основном агентура вербовалась из лиц, прошедших предварительную военную подготовку и проверку в отряде «Кеби».

В школе имелось 4 отделения.

1. Отделение по подготовке радистов – только из русских.

2. Диверсионное отделение – из русских и китайцев.

3. Отделение агентов-разведчиков – из русских.

4. Агитационно-пропагандистское отделение из русских и китайцев.

Срок обучения в школе был до 6 месяцев.

Агенты, прошедшие подготовку в разведшколе, возвращались в большинстве в охранный отряд «Кеби», где несли службу до получения задания, т. е. переброски в Советский Союз. Охранный отряд в основном состоял из агентов, прошедших подготовку в японской разведшколе, а его командир Иванов был сотрудником японской разведки[545].

14 сентября 1945 г. Смирнов рассказал, что русские перебрасывались через Пинанжен, а японцы и китайцы через г. Пантюхе. Он привозил их в Пантюхе в ЯВМ, там сгружались вещи в больших сумках, где было обмундирование для перебрасываемых, как то: шинели, гимнастерки, сапоги кирзовые русской марки, но изготовленные в Японии, оружие. Там они получали продукты.

Радисты перебрасывались через Пинанжен. Переходили границу по выбранному начальником ЯВМ в г. Пантюхе месту, с помощью проводника, служащего данной военной миссии.

Смирнов назвал 24 человека из преподавателей и обучавшихся вместе с ним в разведшколе. Кроме того, заявил, что в школе учились три женщины, одна из них учительница со ст. Пограничная.

Переляев и Сувалов примерно в сентябре 1943 года забрасывались на территорию СССР в районе Пинанжена (Маньчжурия)[546].

27 сентября 1945 г. ОКР «Смерш» 39-й армии в процессе фильтрации военнопленных японской армии, используемых на строительных работах в Порт-Артуре, выявлен и задержан японский разведчик Номура Мицуо, он же Нокомура Мицуо, 1923 г. р., уроженец г. Сокатона (Маньчжурия), японец, по специальности экономист, окончил среднюю гимназию, 2-й курс экономического университета в Харбине и пехотное военное училище в Кантоне, в совершенстве владел русским языком.

Номура показал, что он после окончания военного пехотного училища в январе 1945 г. в числе восьми японцев – курсантов училища, владеющих русским языком, был направлен в разведывательную школу, именуемую «отряд № 471» при харбинской японской военной миссии, в которой обучался с 3 января по 3 февраля 1945 г. После окончания школы направлен на ст. Иманьпо (между Харбином и Пограничной) в особое разведывательное отделение ЯВМ, именуемое «отрядом № 322» (затем – «отряд № 377») для формирования разведывательной группы.

С 3 февраля 1945 г. занимался формированием разведгруппы и в связи с этим неоднократно выезжал в отделение русских белоэмигрантов, существовавшее при 3-м отделе ЯВМ в Харбине, для получения соответствующих указаний и за личным составом на пополнение группы. Номура укомплектовал группу из 17 русских эмигрантов и японцев и совместно с белоэмигрантом Широковым Виктором Мануфаиловичем обучал их разведывательному делу.

10 мая 1945 г. разведгруппа, получив аппарат подслушивания системы «Зоофукуки», выехала в распоряжение военной миссии г. Ванемяо и была выброшена к границе с МНР, 40 км западнее г. Халун-Аршан. В этом районе она занималась подслушиванием телефонных разговоров. Добытые сведения Номура переводил на японский язык и передавал военной миссии в Ванемяо.

В августе, в момент перехода монгольско-маньчжурской границы советскими войсками, Номура с разведчиками возвратился в Ванемяо и вместе с сотрудниками ЯВМ выехал на Восток. В 20-х числах августа в г. Факу сдался в плен. Из группы пленных японцев он был взят в военную комендатуру г. Телин в качестве переводчика, впоследствии направлен в строительный батальон в Порт-Артуре, где также работал переводчиком.

В процессе допроса Номуры выявлено: официальных сотрудников японских разведывательных органов – 25 человек; русских белоэмигрантов, состоявших на службе в японских разведорганах, – 20 человек, из них агентов, переброшенных на территорию Советского Союза со шпионскими заданиями, – 4 человека[547].

15 октября 1945 г. оперативная группа Управления контрразведки «Смерш» Забайкальско-Амурского военного округа, по подозрению в бандитизме, арестовала японцев Харито Мосачи, Сасаки Хисачи, Ичиноватори Акиру. При обыске у них изъято пять пистолетов с патронами и несколько гранат.

На допросе задержанные заявили, что они являются участниками подпольной молодежной организации, ставившей своей целью совершение диверсионно-террористических актов над военнослужащими Красной Армии. В организации состояло около 19 человек.

Материалами следствия установлено, что в конце августа 1945 г. в г. Мукден бывший военнослужащий японской армии – поручик Накояма, с момента капитуляции Японии, перешел на нелегальное положение, создал из молодежи группу в количестве 19 человек с целью проведения подпольной работы против советских войск путем совершения диверсионно-террористических актов. Группа действовала под лозунгом восстановления японской империи.

Участник группы Мария Киоси на допросе от 19 октября 1945 г. заявил:

«Наша организация была создана после капитуляции Японии через 2–3 дня. Организатором ее был поручик Накояма. Перед организацией Накояма ставил задачу, заключающуюся в том, чтобы мы как патриоты своего народа, включились в активную борьбу за восстановление независимости японского государства, для чего должны любыми способами стремиться ослаблять мощь сов. армии, в частности путем убийства солдат и офицеров. Для осуществления этой цели Накояма дал указание доставать оружие».

Накояма хотел взорвать гостиницу «Ямата», где располагались военнослужащие Красной армии, главным образом старшие офицеры[548].

Принятыми мерами 22 октября Нагано был арестован. В процессе следствия удалось выяснить, что с 1941 г. по окончании Харбинского института он работал сотрудником сахалянской, а затем мукденской ЯВМ. Являясь помощником начальника русского отдела сахалянской миссии, Нагано занимался сбором сведений о политическом и экономическом положении СССР, подбирал кадры для вербовки агентуры и переброски ее с разведывательными заданиями на советскую территорию, вел контрразведывательную работу среди русских эмигрантов, возглавлял пропагандистскую деятельность военной миссии.

Так, в октябре 1941 г. по его заданию на сторону СССР в районе Благовещенска был переброшен агент-разведчик «Туманов», который, возвратившись после выполнения задания, сообщил о собранных им сведениях экономического характера. В 1942 г. он вторично перебрасывался на территорию СССР с разведывательным заданием, которое благополучно выполнил и возвратился обратно. За что получил 600 гоби и продукты.

В феврале 1942 г. Нагано посылал на советскую территорию в Благовещенск другого агента «Рувинского», с целью установления благовещенской радиостанции, через которую велись передачи на китайском языке для Маньчжурии, сбора сведений об условиях жизни населения и постановке пропагандистской работы. «Рувинский» задание выполнил.

Кроме указанных разведчиков, им направлялись другие агенты на территорию СССР с разведывательными заданиями. Все они также были выполнены. Это свидетельствовало о большом профессионализме Нагано в плане подготовки агентуры по выполнению порученных заданий[549].

27 октября 1945 г. УКР «Смерш» Забайкальско-Амурского военного округа сообщило генерал-полковнику Абакумову о состоянии следственной работы за период с 9 августа по 9 октября 1945 г.

На 9 августа 1945 г. в производстве следствия органов «Смерш» Забайкальско-Амурского военного округа находилось 34 дела на 45 человек.

За период с 9 августа по 9 октября с. г. в течение двух месяцев, истекших с начала военных действий на территории Маньчжурии, было арестовано 502 человека, в т. ч. 480 из числа жителей Маньчжурии и 22 человека в войсках округа из числа военнослужащих.

Контингент арестованных:

Официальных сотрудников ЯВМ – 37 чел.

Агентов ЯВМ – 180 чел.

Официальных сотрудников японской жандармерии и полиции, производивших работу против СССР, – 41 чел.

Агентов жандармерии и полиции – 72 чел.

Изменников Родины – 82 чел.

Руководителей БРЭМ – 25 чел.

Руководителей РФС – 17 чел.

Руководителей других контрреволюционных белоэмигрантских организаций – 14 чел.

Руководителей организации «Кио-Ва-Кай» – 7 чел.

Террористов и диверсантов – 5 чел.

Национальный состав арестованных: русских – 278; японцев – 110 чел.; монголов – 19; украинцев – 16; бурятов – 16; китайцев – 14; татар – 8; евреев – 8; армян – 4; корейцев – 2; белорусов – 2; поляков – 1; казахов – 1; чувашей – 1.

В числе 22 человек, арестованных в частях округа, имелось: офицерского состава – 4 чел.; сержантов и рядовых – 15; из гражданского окружения – 3.

По характеру преступления: изменников Родины – 3; террористические намерения – 3; японских шпионов – 2; немецких пособников – 2; членов ОУН – 1; изменнические намерения – 1; проводивших антисоветскую агитацию – 6; баптистов – 1; членовредителей – 1; нанесение телесного повреждения другому военнослужащему – 1; растрату военного имущества – 1.

Национальный состав этих арестованных: русских – 11 чел.; бурятов – 4; украинцев – 2; белорусов – 2; молдаван – 1; поляков – 1; литовцев – 1.

За отчетный период было закончено следствием 76 дел на 119 человек. Из этого количества 2 дела на двух белоэмигрантов – японских агентов, направлены на Особое совещание при НКВД СССР, остальные на рассмотрение в военные трибуналы.

По законченным следственным делам осуждено 70 человек на сроки: к ВМН – 1 чел.; на 25 лет – 1; на 20 лет – 5; на 15 лет – 6; на 10 лет – 47; на срок менее 10 лет – 10 чел.

Кроме того, было передано в другие органы и направлены в Главное управление «Смерш» 34 следственных дела на 34 человека. Прекращено в процессе следствия за нецелесообразностью 7 дел на 7 человек. Органами Военной прокуратуры и трибунала прекращено 2 дела на двух человек. Остальные дела находились в стадии следствия.

Основными задачами следствия были: вскрытие подрывной антисоветской деятельности японских разведывательных и контрразведывательных органов и контрреволюционных формирований на территории Маньчжурии, выявление их руководителей и активных участников, гласной и негласной агентуры противника.

В результате проведенной работы вскрыта и в основном пресечена деятельность японской разведки и контрреволюционных организаций на территории, освобожденной от японцев.

Органами «Смерш» Забайкальско-Амурского военного округа были задержаны и арестованы многие руководящие работники и все начальники ЯВМ (за исключением бандидэ-гэгэнской и мукденской – их заместители арестованы), действовавших на территории, занятой войсками округа. Из них начальник цицикарской ЯВМ полковник Танако, а также задержанный бывший начальник харбинской ЯВМ генерал-лейтенант Г. Янагида – были направлены в Главное управление «Смерш», на всех остальных следствие проводилось на месте.

Так, например:

Начальник хайларской ЯВМ подполковник Амано Исаму задержан и арестован в Хайларе. Установлено, что он возглавлял хайларскую ЯВМ с июля 1944 г. До этого работал начальником отдела «пропаганды» в той же миссии, организовывал выпуск антисоветских изданий, вел идеологическую работу среди населения. Руководил агентурной работой миссии и ее отделений и разведпунктов (в г. Маньчжурия, Драгоценка, Якэши, Чжалайнор, Шивэй, Амукро и Алтан-Эмэл) против СССР и МНР. Под его руководством было завербовано до 60 агентов, которые в разное время перебрасывались на территорию Советского Союза, где собирали сведения военно-политического и экономического характера. Подготовка агентуры проводилась в отряде Пешкова, на краткосрочных курсах ЯВМ и конспиративных квартирах. В день начала войны по приказу Амано японцами были умерщвлены в Хайларе 43 человека, из них 19 были гражданами СССР, проживавшими в Хайларе, а остальные – советскими разведчиками, задержанными в 1944–1945 гг. на территории Маньчжурии.

В предъявленном обвинении по ст. 58-6 ч. 1 и 58-8 УК РСФСР Амано признал себя полностью. Законченное следственное дело вместе с арестованными направлено в Хайларскую опергруппу управления «Смерш» для объединения его с имеющимся следственным делом на 18 человек японцев – работников жандармерии, полиции и ЯВМ, принимавших непосредственное участие в зверской расправе над советскими гражданами, с тем, чтобы организовать гласный судебный процесс над ними.

Начальник ЯВМ в г. Ванемяо полковник Канагава Коусаку[550] был арестован 10 сентября 1945 г. Он возглавлял работу миссии с 1940 г. ЯВМ вела агентурную работу на МНР, для проведения шпионско-диверсионной деятельности против советских и монгольских войск. Привлекала свою агентуру для организации подслушивания телефонных разговоров между штабами советских и монгольских частей с помощью специальных аппаратов, которые устанавливались вблизи границы. ЯВМ готовила свою агентуру на специальных курсах, находившихся в населенном пункте Хандагай (недалеко от Халун-Аршана), а также в лагере-школе гор. Ванемяо. Накануне военных действий полковником Канагава был сформирован карательный отряд, предназначавшийся для проведения шпионско-диверсионной деятельности в тылу частей Красной армии, участники которого сдались в плен, а частью были задержаны. Дело направлено в судебные органы.

Наряду с оставлением в тылу частей Красной армии своей агентуры для проведения шпионско-диверсионной деятельности с той же целью японцы в ряде случаев создали и оставили специальные группы из числа работников жандармерии, полиции, ЯВМ и членов организации «Кио-Ва-Кай».

Примером такой группы может служить диверсионно-террористическая группа японца Мацумото, работавшим в течение двух лет следователем харбинской ЯВМ. Она ставила своей целью вести подрывную деятельность в тылу Красной армии, совершать убийства офицеров и бойцов, взрывать мосты и склады, перерезать телефонные и телеграфные линии и нападать на другие важные объекты. В ее состав входило 15 человек японцев – работников военной миссии, жандармерии и связанных с ними лиц. В результате розыска все эти лица были задержаны и арестованы. Диверсионно-террористическая группа имела 9 боевых винтовок, 817 патронов, 30 боевых гранат и 9 стальных шлемов, а также 2 комплекта различных ключей от автомашин. Все оружие изъято. По делу следствие продолжалось.

В процессе следствия велась работа по разоблачению арестованных. Так, была организована разработка арестованного начальника жандармского управления Ванемяо Кабаяси, который на следствии никаких показаний о своей преступной деятельности не дал. Однако было установлено, что под руководством последнего жандармерией было задержано и направлено в ЯВМ более 20 человек советских и монгольских разведчиков. Эти данные были реализованы, в результате Кабаяси был изобличен в указанном факте[551].

2 ноября 1945 г. УКР «Смерш» 2-го Дальневосточного фронта доложило генерал-полковнику Абакумову о состоянии следственной работы с 1 июля по 1 ноября 1945 г.

С началом войны против Японии управлением контрразведки было создано 9 фронтовых оперативных групп для производства розыска и изъятия контрреволюционного элемента на освобожденной территории Маньчжурии. В эти группы было включено по 2–3 следственных работника, которые в основном и вели следствие.

За отчетный период было арестовано и привлечено к уголовной ответственности 811 человек, в т. ч. на территории Маньчжурии и Южном Сахалине – 778 чел. и в частях и соединениях фронтов – 33 чел.

По характеру преступлений они распределялись следующим образом: официальных сотрудников ЯВМ – 248 чел.; агентов ЯВМ – 267; террористов – 4; диверсантов – 50; изменников Родины и перебежчиков – 141; участников контрреволюционных белогвардейских группировок, организаций и формирований – 69; антисоветчиков – 15; за прочие преступления – 17.

В числе официальных сотрудников японских разведывательных и контрразведывательных органов арестовано: начальников ЯВМ и их заместителей – 7 чел.; начальников отделов миссий и их заместителей – 12; начальников отделений и секторов миссий и их заместителей – 13; начальников провинциальных департаментов и уездных управлений полиции, особых отделов полиции и их заместителей – 36; начальников жандармских отрядов и управлений – 4.

Так, оперативной группой фронта, работавшей на территории Маньчжурии в районе действия войск 2-й Краснознаменной армии, в период с 26 августа по 27 сентября 1945 г. было арестовано и привлечено к уголовной ответственности 18 человек официальных сотрудников сахалянской ЯВМ и 34 человека ее агентов.

Для проведения широкой разведывательной деятельности против СССР сахалянская военная миссия имела свыше 50 штатных платных агентов-разведчиков из числа китайцев и русских эмигрантов.

Арестованный начальник сахалянской ЯВМ полковник Конда на допросе от 17 октября 1945 г. о задачах миссии показал: «В соответствии с господствующим положением японцев в Маньчжурии и определялись задачи японских военных миссий, находившихся в Маньчжурии, которые заключались в проведении разведывательной работы против сопредельных стран и, в первую очередь, против Советского Союза. Находясь на территории чужой страны (Маньчжурии), японская военная миссия проводила разведку против СССР с той целью, чтобы изучить и хорошо знать численность и дислокацию войск Красной армии на случай военных действий».

Агентурный аппарат миссии проходил специальную подготовку. На конспиративных квартирах были созданы краткосрочные курсы, на которых агенты-разведчики изучали топографию, военное дело, способы перехода границы и маскировки, порядок охраны госграницы Советского Союза, а в зимний период выезжали в лагеря для физической тренировки, в результате чего большинство агентов свободно ориентировались на местности, могли фотографировать, пользоваться компасом, преодолевать водные препятствия.

Подбор и вербовка агентов-разведчиков проводились руководителями русского и маньчжурского секторов разведотдела военной миссии. Основное требование при вербовке – преданность будущего агента.

Кондо по поводу подбора и вербовки агентуры на допросе от 16 октября 1945 г. показал: «Комплектование разведывательного аппарата миссии происходило путем вербовки агентов из числа русских эмигрантов и китайцев, причем непосредственно перед вербовкой этих лиц изучали и при наличии у них необходимых качеств разведчика вербовали в состав агентуры военной миссии. Основное требование, которое мы предъявляли всем будущим агентам, – это лояльное отношение к Японии, безоговорочное выполнение приказов начальников. Кроме того, будущий агент миссии должен быть физически крепким, выносливым, грамотным, решительным, способным выйти из любого затруднительного положения.

В связи с тем, что характер работы агентов-разведчиков был связан с частыми выездами, мы принимали меры к тому, чтобы агентуру вербовать из числа одиноких лиц – холостяков, которые не были бы связаны с семьей».

Разведывательную деятельность сахалянская ЯВМ проводила главным образом на территории Амурской области и в восточных районах Читинской области с задачей установления дислокации, численности и рода войск Красной армии в приграничной полосе, изучения дорог, мостов, характера перевозимых грузов по железным дорогам. Для выполнения этой задачи по указанию Кондо и его заместителя Тамура агенты-разведчики перебрасывались в Советский Союз.

С 1942 по 1945 г. в СССР перебрасывались около 45 агентов, которые после выполнения задания возвращались в Маньчжурию. Русаков Николай Павлович осенью 1942 г. принимал участие в захвате и доставке в Маньчжурию фонарщика речного флота Литвинова, а зимой 1943 г. выходил на советскую территорию для распространения контрреволюционных листовок.

Летом 1944 г. агенты миссии Максимов Николай Сергеевич и Мудровский Владимир (арестованы) из г. Мохэ были переброшены на территорию СССР с заданием установить количество проходящих поездов за сутки и характер перевозимых грузов по ж.-д. магистрали Москва – Владивосток. В период выполнения задания Максимов и Мудровский были обнаружены советскими пограничниками, вступили с ними в перестрелку, в результате чего был убит один пограничник, а им удалось уйти.

Агенты военной миссии Занфиров Михаил Васильевич и Грецев-Поротников Алексей Алексеевич (арестованы) 1 августа 1945 г. были переброшены в районе пограничного села Толбузино и прошли по территории СССР до ж.-д. магистрали Москва – Владивосток, сфотографировали полотно ж. д. На обратном пути следования фотографировали встречавшиеся им дороги и телеграфные линии.

Сахалянская миссия разведку в основном проводила в приграничном районе и в глубь страны на длительное оседание своих агентов не забрасывала.

В системе работы отдела пропаганды ЯВМ, деятельностью которого руководил арестованный Кандацу Хачиро, он же Имаи, особое внимание уделялось воспитанию населения Маньчжурии и, прежде всего, российской эмиграции, в духе ненависти к Советскому Союзу и преданности правительствам Японии и Маньчжоу-Го.

О задачах отделов пропаганды военной миссии Кондо на допросе от 19 октября показал: «Военные миссии провинций для проведения воспитательной работы среди российских эмигрантов имели специальные отделы пропаганды, которые через печать, радио, кино и другие формы агитации проводили пропагандистскую работу среди русских эмигрантов, призывая их к преданности правительству Японии, Маньчжоу-Го и всемерной поддержке политики этих правительств.

Вся эта работа отделов пропаганды военных миссий была направлена к тому, чтобы привлечь российских эмигрантов на сторону Японии, упрочить положение японцев в Маньчжурии, использовать русских эмигрантов как военную силу на случай военных действий между СССР и Японией».

В практической деятельности сотрудники отдела пропаганды среди русских эмигрантов в докладах, журналах и газетах распространяли клевету на Советский Союз, а на случай войны между СССР и Японией заготавливали различного рода контрреволюционные листовки с целью распространения их на советской территории. В здании сахалянской военной миссии было обнаружено и изъято 13 500 экземпляров червонцев советского образца, на обороте которых имелись антисоветские надписи на русском языке, направленные против советского правительства.

Проводя подготовку к войне против Советского Союза, отдел пропаганды сахалянской ЯВМ совместно с прояпонской организацией – БРЭМ, принимал активное участие в создании т. н. «русских воинских отрядов», в которых русская эмигрантская молодежь готовилась к вооруженной борьбе против Советского Союза и шпионско-диверсионной деятельности в тылу войск Красной армии.

Все арестованные сотрудники и агенты сахалянской военной миссии признали себя виновными в совершенных ими преступлениях, дали по существу своей преступной деятельности подробные показания и назвали в процессе следствия как участников преступления 76 агентов и официальных сотрудников японских разведывательных и контрразведывательных органов, материалы на которых из следственных дел выделены в отдельное производство, и принимаются меры к их розыску и аресту.

Арестованный начальник разведотдела цзямусинской ЯВМ капитан Фудзивара[552] показал, что миссия, кроме разведки дислокации, численности, вооружения и снаряжения войск Красной армии, занималась сбором сведений о промышленности, сельском хозяйстве, железнодорожном транспорте и об экономических возможностях советского Дальнего Востока.

Разведка осуществлялась в основном путем засылки на территорию СССР своей агентуры, наблюдения за советской стороной со специально оборудовавшихся погранполицейскими отрядами вышек, перехвата сообщений радиопередач и анализа советской пропагандистской литературы и газет, опроса перебежчиков и насаждения агентуры на советской стороне.

Кроме ведения разведки, в задачу ЯВМ входили организация и ведение контрразведывательной работы на территории провинции Саньцзян (Маньчжурия), т. е. выявление агентуры советских разведывательных органов и ее арест, а также выявление антияпонски настроенных лиц.

Фудзивара за время своей работы в качестве начальника разведотдела лично завербовал до 25 агентов-разведчиков для закордонной работы, из которых перебросил на территорию Советского Союза со шпионскими заданиями 17 человек и 10 агентов для контрразведывательной работы. Всего цзямусинской миссией за время его работы завербовано 110 человек и арестовано 6 советских разведчиков.

Эта миссия создавала свой агентурный аппарат преимущественно за счет лиц в чем-либо скомпрометированных. Если же кандидатов на вербовку брали из тюрьмы или со следствия, то им указывали, что если они не дадут согласия на работу, то будут вновь туда отправлены или наказаны еще строже.

При вербовке использовались методы шантажа и вымогательств. Имели место случаи, когда люди вербовались первоначально просто для какой-нибудь хозяйственной и служебной работы, а затем привозились в миссию и принуждались заниматься шпионской деятельностью.

На территории СССР вербовали лиц в основном в приграничной полосе, имевших родственные связи в Маньчжурии, или в прошлом занимавшихся контрабандой. Так, в феврале 1943 г. в с. Отрадном Вяземского района в качестве агента ими был завербован житель этого села по имени Иван, в возрасте около 50 лет, в прошлом контрабандист.

В задачу японской военной миссии, созданной в июле 1940 г. на Южном Сахалине, входило ведение разведывательной работы против СССР, в частности Северного Сахалина, и организация контрразведывательной работы в районах Южного Сахалина.

Как показали результаты проверки, следствие было проведено в большинстве своем без каких-либо грубых нарушений процессуальных норм. Для более глубокого исследования состава преступлений и быстрейшего его окончания в отделах «Смерш» армий были созданы специальные группы по ведению следственных дел раздельно: на сотрудников и агентов ЯВМ, особых отделов полиции и жандармерии.

Однако в следственной работе имели место и недостатки, одним из которых является то, что ряд дел был проведен не вполне качественно, что объясняется тем, что к работе над арестованными было привлечено значительное количество молодых оперативных работников из резерва, недостатком переводчиков китайского и японского языков. Имели место случаи неконкретной постановки вопросов, неграмотной записи ответов и небрежного оформления дел[553].

С 9 августа по 14 ноября 1945 г. органами «Смерш» Забайкальско-Амурского военного округа на территории Маньчжурии было задержано и арестовано 7396 чел., из них:

направлено в лагеря военнопленных – 5635 чел.;

передано в другие органы – 53;

передано китайской полиции – 58;

интернировано – 127;

арестовано с санкции прокурора – 662;

передано по подсудности – 275;

осуждено – 169;

находится в производстве – 1155.

В районе Трехречья арестовано 19 человек, бывших участников контрреволюционного кулацкого восстания против советской власти в мае 1931 г. в Алек-Заводском районе Читинской области. Следствием установлено, что под руководством жителя пос. Куликово Алек-Заводского района – кулака Игумнова Петра Гавриловича был организован повстанческий отряд численностью свыше 500 человек. Участники отряда были вооружены винтовками, карабинами и дробовиками. Они хотели сорвать мероприятия по проведению коллективизации.

С этой целью повстанцы совершали вооруженные налеты на села Алек-Заводского района: Кузнецово, Бахта, Куликово и Макарово, где разоружали уполномоченных по проведению коллективизации и вербовали жителей этих сел в повстанческую банду. На вторые сутки существования отряд был разбит частями Красной армии.

Через месяц повстанцы снова организовали банду 40 человек. Организатором ее был Банщиков Иван Евдокимович, который назначил командирами взводов Кокухина Семена Федоровича и Макарова Ивана Сафроновича (арестованы). Ими было принято решение ограбить золотой прииск «Боровская», но осуществить это им не удалось. Охрана прииска отбила их налет. В результате перестрелки банда потеряла двух убитыми, сам И. Е. Банщиков был ранен и с группой в семь человек скрылся в лесу.

Руководство бандой в составе 30 человек принял С. Ф. Кокухин, который принял решение бежать в Маньчжурию. По пути следования к ней присоединились скрывающиеся в лесах от раскулачивания Коликов Алексей и Шестопалов. В конце августа 1931 г. банда в количестве 32 человек с лошадьми, подойдя к границе в районе с. Мулач на реке Аргунь, под силой оружия заставила работавших в этом селе водомеров переправить их через реку Аргунь. По прибытии в Маньчжурию все участники банды во главе с Кокухиным прибыли в пос. Драгоценка в Трехречье, где сдали в полицию оружие и, получив паспорта, остались там на жительство.

Находясь в Маньчжурии, часть участников этого восстания использовалась японцами в качестве разведывательной агентуры. Арестованные А. М. Банщиков и Д. Н. Мамаев показали, что они в 1933 г. перебрасывались японцами на территорию СССР с заданием привести языка. Это задание они выполнили – привезли из пос. Куликово Читинской области председателя колхоза Машукова Степана Гавриловича, которого сдали в полицейский участок пос. Драгоценка.

В г. Цицикар была вскрыта и ликвидирована диверсионно-террористическая группа среди японцев, организованная жандармом Ито и поручиком Мацумото. По делу арестовано 17 человек. При аресте изъято 9 японских винтовок, 1 маузер, 2 пистолета, 30 гранат и 871 патрон. Установлено, что участники группы ставили своей целью уйти в Хинганские горы и начать активную борьбу против частей Красной армии. Выход группы в горы намечался на 27–28 августа, но 25 и 26 августа участники диверсионно-террористической группы были арестованы.

29 августа 1945 г. в освобожденном частями Красной армии от японских оккупантов г. Хайларе на территории специальной тюрьмы особого отдела губернской полиции и ЯВМ местными жителями были обнаружены две ямы с небрежно закопанными трупами.

Созданной городским самоуправлением комиссией в составе: головы города Зу-Дин-Тан, протоиерея Ростислава Ган, доктора Еронтьева и представителей местного населения, в присутствии оперуполномоченного отдела «Смерш» 36 армии – лейтенанта Гончаренко, указанные ямы были раскопаны, в которых обнаружено 43 трупа с отрубленными головами.

Все убитые, за исключением одного монгола, являлись русскими и евреями. У всех трупов головы полностью или частично отчленены, на глазах каждой имелась повязка. По заключению экспертов, головы отрублены острым орудием рубящего типа с применением большой силы.

Из 43 трупов 19 родственниками погибших и местными жителями были опознаны советские граждане, проживающие в Хайларе и арестованные японцами 9 августа 1945 г. В одежде многих опознанных жертв обнаружены паспорта, ценности и разные вещи. Личности остальных 24 трупов не установлены.

Допрошенные: начальник ЯВМ Хайлара подполковник Амано и начальник управления губернской полиции Кагеяма показали, что неопознанные были арестованы японцами в конце 1944 г. и первой половине 1945 г. Они содержались под стражей в вышеуказанной тюрьме. По приказанию начальника ЯВМ Амано и начальника управления губернской полиции Кагеяма им всем 9 августа отрубили головы.

Произведенным расследованием установлено, что 9 августа, в день начала войны Японии и СССР, по приказу начальника ЯВМ Амано, по заранее составленному плану (спискам) на советских граждан на случай войны с СССР сотрудниками этой миссии были произведены аресты советских граждан, проживающих в Хайларе.

Чиновник особого отдела городской полиции Ивасита на допросе 6 сентября показал, что утром 9 августа начальник особого отдела Акияма вызвал его к себе и объявил, что по указанию начальника ЯВМ Амано советские граждане в связи с началом войны должны быть немедленно арестованы.

9 августа было арестовано 22 человека. Большинство из них было схвачено прямо на улице. Закованные в наручники или связанные веревками, они доставлялись во двор губернской полиции. Арестованным, доставленным во двор управления полиции, завязали глаза, после чего 19 человек были переведены на территорию секретной тюрьмы, где в этот же день японцы их зверски умертвили перед своим бегством из города. Трое арестованных – Житкевич, Комаров и Фирсов, которые оставались во дворе управления полиции, по неизвестным причинам были освобождены.

Главными виновниками в совершении злодеяний над советскими гражданами являлись: начальник управления губернской полиции Северо-Хинганской провинции Кагеяма, который 9 августа приказал уничтожить всех содержащихся в тюрьме лиц и арестованных советских граждан; начальник особого отдела управления губернской полиции Каваками, возглавлявший зверскую расправу над арестованными; начальник особого отдела Хайларской городской полиции Акияма, начальник 6-го отдела ЯВМ Хайлара Бито и начальник секретной службы (Бунсицу) Хайларской городской полиции Кахая Кава. Последние три являлись непосредственными участниками ареста и убийства советских граждан; начальник ЯВМ Хайлара подполковник Амано, по приказанию которого 9 августа сего года были арестованы, а затем убиты 19 советских граждан вместе с 24 другими, ранее арестованными и содержавшимися в тюрьме лицами[554].

Основные виновники совершенного злодеяния над советскими гражданами были арестованы. На следствии все они признали свое участие в арестах и умерщвлении советских граждан и дали показание о вышеизложенных обстоятельствах совершенного ими злодеяния.

Органами «Смерш» округа на территории Маньчжурии разоружено 15 вооруженных отрядов общей численностью 3661 человек. При разоружении изъято оружия: орудий – 6; танков – 4; станковых и ручных пулеметов – 110; минометов – 4; винтовок – 2560; пистолетов – 75; ручных гранат – 55 ящиков; винтовочных патронов – 306 ящиков.

Указанные отряды создавались нелегально гоминьдановцами под видом отрядов самоохраны.

Кроме того, обнаружено 6 складов с оружием и взрывчатыми материалами, в которых изъято: ручных пулеметов – 5; винтовок – 85; патронов – 70 ящиков; мин – 4 ящика; тола – 36 ящиков.

Эти склады были оставлены японцами для проведения диверсионно-террористической деятельности в тылу Красной армии[555].

19 ноября 1945 г. оперативной группой Управления контрразведки «Смерш» округа Хайлар была арестована группа закордонных агентов особого отдела Чичинбаргинской японской полиции: Белегбат, Викулов, Мугдне, Былков.

Установлено, что Белегбат в октябре 1942 г. был арестован особым отделом Чичинбаргинеской полиции за кражу девушки. Три месяца находился под стражей, а затем был завербован. Его использовали в качестве закордонного агента. Начиная с апреля 1943 г. он неоднократно перебрасывался на территорию СССР по разведке наличия войск Красной армии вблизи границы. В течение 1944–1945 г. трижды перебрасывался в Советский Союз.

Викулов в марте 1945 г. в течение 10 дней проживал на конспиративной квартире особого отдела Чипчинбаргинской полиции, где обучался фотоделу, изучал методы фотографирования, затем во второй половине марта 1945 г. был переброшен вместе с Белегбатом на территорию СССР. За выполнение задания Викулов получил вознаграждение в сумме 50 гоби.

Мугдне в октябре 1942 г. за кражу лошади был арестован ОО Чапчинсбаргинской японской полиции. После 20-дневного пребывания под стражей был освобожден и оставлен при указанном отделе в качестве чернорабочего. Затем, после предварительной подготовки, летом 1944 г. был переброшен на территорию Советского Союза с разведывательным заданием.

Былков до 1931 г. проживал на территории СССР. После того как его отец был раскулачен, бежал в Маньчжурию, где и проживал до ареста. С 1940 по 1944 г. служил в японской полиции в качестве полицейского пос. Тыныхе, имел задание вылавливать советских разведчиков. В марте по подозрению в связи с советскими органами Былков был арестован Чипчинбаргинской японской полицией, затем завербован в качестве агента и в августе 1944 г. переброшен в СССР с разведывательным заданием[556].

Организация охраны тыла. Необходимо отметить, что для организации охраны тыла действующей Красной армии на Дальний Восток 17 августа 1945 г. прибыли оперативные группы.

Подразделения и отдельные разведгруппы войск НКВД по охране тыла фронтов с 20 августа по 17 сентября 1945 г. имели 11 боевых столкновений с отрядами противника. В результате было уничтожено 612 солдат и офицеров противника, пленено – 575. Захвачены трофеи: винтовок – 244, минометов – 3, ручных пулеметов – 4, пистолетов – 2, клинков – 7, патронов разных – 8885, лошадей – 3, быков – 5. Подразделения войск потеряли: убитыми – 13 человек, ранеными – 20 человек.

Войскам НКВД приходилось вести борьбу с многочисленными бандами хунхузов[557], оперирующими на территории Маньчжурии, а также разоружать отряды, незаконно формируемые центральным китайским правительством, которые предназначались для борьбы с 8-й китайской Народно-революционной армией. Войсками НКВД по охране тыла Забайкальского фронта в октябре было разоружено 5 вышеуказанных отрядов с наличием личного состава 1798 человек. При разоружении изъято: танков – 2, танкеток – 4, орудий – 6, минометов – 13, станковых пулеметов – 29, ручных пулеметов – 113, винтовок – 1745, маузеров – 9, клинков – 86, патронов разных – 544 630, гранат – 3100[558].

24 ноября 1945 г. в 21.00 группой японцев в количестве 3 человек было совершено нападение на 9-й полицейский участок г. Мукден. Выстрелами из пистолетов убиты два полицейских китайца и два ранено. Кроме того, был ранен один красноармеец, находившийся в помещении полиции. Нападавшие скрылись.

В тот же вечер, примерно в 22 часа, группой неизвестных, в количестве около 40 чел. японцев, одетых в китайскую форму, было произведено вооруженное нападение на вторую районную комендатуру Мукдена. Выстрелом из пистолета убит нач. КПП 33-го погранотряда войск НКВД мл. лейтенант Д. А. Петренко, зарублены шашками проходившие в это время около комендатуры штурман отдельного авиаполка 6-й гв. танковой армии лейтенант А. И. Сатличный и капитан, летчик, фамилия, которого не установлена. Выстрелами из винтовки ранен помощник начальника штаба 3-го стрелкового батальона 33-го погранполка лейтенант Коротков и осколками гранат офицеры погранполка № 33 мл. лейтенанты Хорюльский и Позднев. Группа нападавших, пользуясь темнотой, скрылась в направлении вокзала, унеся с собой одного убитого или раненого из числа нападавших.

Были приняты меры розыска и задержания нападавших. На основании показаний задержанного участника т. н. отряда «Центральное войско» были установлены и задержаны остальные участники отряда, осуществившие нападение на вторую районную комендатуру советских войск Мукдена.

Для задержания членов отряда была сформирована группа в составе 5 оперативных работников и 13 бойцов. Квартал, где расположен дом, был оцеплен. При попытке проникнуть в квартиру, где находились участники отряда, последние открыли сильный огонь из винтовок и пистолетов. В результате перестрелки был убит один военнослужащий Советской армии и ранены трое бойцов. Для задержания участников отряда дополнительно было выслано 50 автоматчиков и бронемашина. Проведенной тщательной проческой утром 26 ноября 1945 г. задержано 9 японцев – участников отряда, из них 2 женщины-связники. Все они были опознаны как смертники и участники отряда «Центральное войско».

При вступлении в отряд участники давали клятву на верность отряду и империи, скрепляя ее кровью из мизинца левой руки. У всех задержанных мизинец на левой руке разрезан. В квартире, где находились участники отряда, обнаружено и изъято 8 винтовок, 9 пистолетов, 9 сабель, 11 гранат и до 200 штук разных патронов[559].

Вдоль побережья Корейского залива в районах гг. Дайрен, Сидунцзягой-Ляолунто участились случаи вооруженных нападений на местных жителей со стороны разрозненных групп войск бывшей армии Дэ-Вана, которые именовали себя подразделениями 8 НРА Китая.

23 сентября 1945 г. в районе города Ляолунто разведчики 17-й гвардейской стрелковой дивизии натолкнулись на группу вооруженных китайцев, пытались задержать ее – завязалась перестрелка, в результате которой убито 5 китайцев и взято в плен 5 человек. Пленные показали, что они в составе 31 человека из города Дайрена на шхуне прибыли в район Ляолунто, где среди населения выдавали себя за военнослужащих 8 НРА Китая, прибывших для наведения порядка. В действительности все они бывшие военнослужащие армии Дэ-Вана.

Для борьбы с бандгруппами в дивизиях и корпусах были созданы специальные отряды автоматчиков[560].

Из другой аналогичной группы бандитов было задержано 4 человека, которые показали, что они находились в бандгруппе, возглавляемой бывшим начальником полиции г. Джамбей полковником Жао-Кай, который по заданию генерала Фудзио объединил японских ставленников, полицейских, хунхузов и сформировал 5 полков по 1000 человек, вооружив их японским оружием[561].

О том, что в тылу Красной армии было неспокойно, свидетельствует докладная записка от 18 декабря 1945 г. начальника УКР «Смерш» Забайкальско-Амурского военного округа А. А. Вадиса Военному совету округа. Вадис сообщал, что на территории Маньчжурии нелегально формируются вооруженные отряды из числа местных жителей под различными названиями, которые хотели подготовить вступление в Маньчжурию войск центрального правительства Китая. Наиболее активно создавались и действовали эти отряды в южной части Маньчжурии, в частности в Мукденской провинции.

5 сентября был разоружен отряд численностью 240 человек, сформированный из солдат маньчжурской армии. Изъято: 2 пулемета, 230 винтовок, 14 000 гранат и другие боеприпасы.

28 сентября в Мукдене нелегальный отряд под названием «Центральная городская охрана» численностью 327 человек, который был сформирован руководителем буддийской общины генерал-лейтенантом Го Хуафыном[562] под видом отряда городской самоохраны. При его разоружении было изъято: орудий 120-мм – 2, снарядов к ним – 20, пулеметов ручных – 6, винтовок – 330, гранат – 4 ящика, патронов винтовочных – 4 ящика.

В конце ноября 1945 г. был ликвидирован упоминавшийся выше террористический отряд, состоящий из 28 японцев (16 арестованы). Отряд создан в октябре 1945 г. сотрудником ЯВМ Мукдена японцем Иосикавой[563] и носил наименование «Смертники». Отряд произвел ряд вооруженных налетов на полицейские участки Мукдена и на советскую комендатуру, во время которых ими были убиты и ранены 8 офицеров и солдат Красной армии.

Как заявили арестованные участники отряда, руководство им осуществлялось китайскими и японскими генералами – руководителями штаба нелегальных войск, создающихся по заданию центрального правительства Китая.

Арестованный Накамура Сусуму на допросе от 28 ноября 1945 г. показал: «Мне известно, что в главном штабе отрядов находятся два представителя Китая, а также японец Мацуока».

По показаниям участников отряда «Смертники», эти китайские представители и японец Мацуока проводили с ними совещание. 23 ноября такое совещание было на квартире Иосикавы. Накамура по этому поводу рассказал: «С прибытием этих представителей в дом Иосикава собрал нас и, представив им, сказал, что это его отряд „Хиси-тай“ („Не боюсь смерти“). После этого выступил Мацуока, который заявил, что он и присутствующие на совещании китайские генералы приехали из Северного Китая по приказу Чан Кайши для того, чтобы мы соединились с приближающимися к Мукдену войсками центрального правительства».

Арестованный Мацуо Исаму на допросе 27 ноября 1945 г. показал: «После нападения на советскую комендатуру в штаб по руководству нелегальными отрядами ходил Иосикава. Как нам сказал Иосикава, руководитель штаба, генерал, передал всем участникам благодарность за проведенные операции. При этом он сообщил приказ штаба: произвести 25 ноября 1945 г. новое нападение на ту же комендатуру»[564].

В изъятых у Го Хуафына документах имелся именной список 2-го полка 71-й дивизии, он состоял исключительно из японцев.

Как показал задержанный Чжан Хайфын[565], в другом отряде, находившемся в районе Мукдена и возглавлявшемся генералом Ван Минхуа, было больше 100 японцев, а всего отряд насчитывал до 200 человек. Все японцы из этого отряда также носили повязки – 15 АС (15-й армейский корпус).

Такие же сведения, подтверждающие факт привлечения японцев в нелегальные отряды, имелись по Чанчуню и Харбину.

14 декабря выявлен и разоружен нелегальный отряд в количестве 1243 рядовых и 67 офицеров, участники которого имели опознавательный знак – 15 АС. В отряде было изъято: орудий 45-мм – 2, танков – 4, минометов – 13, пулеметов станковых – 13, пулеметов ручных – 120, винтовок – 1680, пистолетов – 38, гранат – 20, патронов винтовочных – 4000, автомашин – 4, лошадей – 20.

Проведенным расследованием установлено, что этот отряд возглавил генерал-майор бывшей маньчжурской армии Вен Сулян, который получил установки о деятельности отряда от руководителя гоминьдановской партии в Мукденской провинции Ли Гуанчена.

В нелегальные отряды, формируемые на территории Маньчжурии, в ряде случаев привлекались японцы из бандитского и диверсионно-террористического элемента.

В результате деятельности нелегальных отрядов и бандитских групп на территории Маньчжурии было убито и ранено 90 военнослужащих Красной армии, в том числе: офицеров – 20, рядовых и сержантов – 70, из них 25 человек убиты и ранены при ликвидации и разоружении указанных отрядов, а 65 человек – в результате совершенного на них нападения.

За период нахождения в Маньчжурии ликвидировано до 40 отрядов и бандитских групп численностью до 6 тысяч человек.

Кроме того, обнаружено 5 тайных складов с оружием и боеприпасами, в которых изъято: ручных станковых пулеметов – 22, винтовок – 199, патронов – 30 ящиков, гранат – 21, тола – 36 ящиков, мин и запалов к ним – 6 ящиков.

Отмечалось, что Чан Кайши идет на сближение с японскими разведывательными и контрразведывательными органами в целях использования их возможностей в борьбе с 8-й НРА Китая и войсками Красной армии в Маньчжурии[566].

После окончания Второй мировой войны были интернированы и доставлены в Хабаровск генералы, офицеры и солдаты штаба Квантунской армии. Всего 46 человек, в том числе: генералов – 13, офицеров – 12, солдат – 21 (из обслуживающего персонала)[567]. Интернированные содержались на даче в районе Хабаровска.

Список японских генералов и офицеров Квантунской армии, содержащихся в лагере «Воронеж» опергруппой ГУКР «Смерш»

Там, на даче, начальник 2-го разведывательного отдела штаба армии полковник Асада дал показания о структуре и функциях 2-го отдела, а также о намеченных планах партизанской войны в тылу войск Красной армии.

По его показаниям, второй отдел штаба Квантунской армии в своем составе имел следующие службы:

1. Служба войсковой разведки,

2. Служба контрразведки,

3. Служба пропаганды и агитации,

4. Служба политической разведки,

5. Топографическая и метеорологическая служба.

Разработкой и изучением всех поступающих в отдел материалов занималось – 120 человек, из них 30 офицеров, остальные унтер-офицеры и военные чиновники.

Все разведывательные данные о Красной армии 2-й отдел получал от военных миссий, полицейских пограничных отрядов и жандармерии. Контрразведывательная работа проводилась и через особые отделы полиции и жандармерию. Своей агентуры 2-й отдел штаба армии якобы не имел[568].

15 декабря 1945 г. Абакумов доложил Сталину, Молотову, Берии итоги деятельности органов «Смерш» в Маньчжурии и Корее.

Всего было арестовано 7810 сотрудников и агентов японской разведки, руководящих и активных участников антисоветских белогвардейских организаций, а также других вражеских элементов, проводивших подрывную деятельность против Советского Союза.

Из них: сотрудников и агентов японской разведки 5484 чел.; руководителей и активных участников антисоветских белогвардейских организаций 1303; изменников Родины и другого вражеского элемента 1023 чел.

Среди них руководители японской разведки генерал-лейтенант Янагита К., генерал-майор Акикуса Ш., генерал-лейтенант Томинага К., генерал-лейтенант Мияки М., полковники Асада С., Харада Ф., Канагава К. и ряд других руководящих сотрудников из разведывательных аппаратов.

С окончанием войны из Китая, в основном из Маньчжурии, Франции и других стран в СССР прибыло значительное количество реэмигрантов, которые были расселены в заранее определенные для них республики и области Советского Союза. Было установлено, что иностранные разведки и в первую очередь американская, английская и французская использовали возвращение в СССР эмигрантов для засылки своей старой и вновь завербованной агентуры. В целях пресечения вражеской деятельности агентуры иностранных разведок и активных участников антисоветских, белогвардейских и националистических организаций из числа реэмигрантов предлагалось усилить наблюдение за всеми реэмигрантами, прибывшими в Советский Союз, для выявления диверсантов и террористов[569].

В это время 4-м управлением МГБ СССР разыскивался Игнатенко Борис Федорович, 1918 г. р., уроженец Маньчжурии, сын белоэмигранта, журналист, проживал в гг. Харбине, Тяньцзине, Пекине и Шанхае. С 1935 г. он являлся активным участником РФС. В 1936 г. работал начальником агитационной части штаба Харбинского отдела РФС, одновременно сотрудничая с 3 отделом БРЭМ. С 1937 по 1945 г. активно работал в различных японских разведорганах. В 1938 г., находясь в г. Тяньцзине, служил в японской военной миссии, затем в г. Пекине следователем особого отдела железнодорожной полиции. В 1940 г. работал в созданном японцами в г. Шанхае Российском эмигрантском комитете. По заданию японской разведки Игнатенко создал террористическую группу, занимался выявлением советских разведчиков, имел на связи агентуру и содержал ряд конспиративных квартир.

В 1941 г. был откомандирован в г. Шанхай на службу в ЯВМ. Впоследствии являлся секретарем центрального управления РФС, одновременно сотрудничал в редакции антисоветской газеты «Наш путь». В 1942 г. под прикрытием репортера газеты «Дальневосточное время» собирал сведения о деятельности советских учреждений, занимался вербовкой агентуры из числа советских граждан.

После капитуляции Японии несколько месяцев проживал нелегально, затем был арестован американцами и освобожден после вербовки для работы в пользу американской разведки. Входил в группу американского разведчика лейтенанта Хеннинга, выполняя функции связника между японской и американской разведками.

С 1946 г. после ареста главы Русского фашистского союза К. В. Родзаевского, Игнатенко, возглавлял остатки бывшей организации РФС в Китае. Проживал в г. Шанхае, где являлся редактором антисоветской белоэмигрантской «Китайско-русской газеты». Под различными псевдонимами писал статьи и выступал по радио с антисоветскими докладами. В результате организованного розыска Игнатенко был установлен на территории Китая, арестован вместе с другими агентами американской разведки и доставлен в УМГБ по Хабаровскому краю.

18 августа 1951 г. осужден Особым совещанием при МГБ СССР по ст. ст. 58-4, 58-6 ч. 1, 58–10 ч. 2, 58–11 УК РСФСР к 25 годам лишения свободы. Умер в местах лишения свободы 14 марта 1954 г.[570]

Был арестован и бывший член БРП Пурин. На следствии он показал, что в 1922 г. эмигрировал в Японию, где установил связь с японской разведкой и по ее заданию был направлен в г. Циндао (Китай) для антисоветской работы среди белоэмигрантов. Являлся руководителем антисоветской террористической организации БРП, занимался заброской агентуры на территорию СССР. Проживая в последующие годы в Шанхае, занимался шпионажем, работая на японскую, американскую и гоминьдановскую разведки. Им были названы 19 известных ему агентов иностранных разведок, проживавших в Шанхае. Находясь под следствием, Пурин 10 августа 1952 г. умер в местах лишения свободы[571].

Учитывая эти обстоятельства, органами МГБ было дано распоряжение всех установленных в числе реэмигрантов официальных сотрудников и агентов иностранных разведок, активных участников террористической белоэмигрантской организации БРП, а также лиц, принимающих практические меры к нелегальному переходу за границу, арестовывать[572].

* * *

Анализ подрывной деятельности японской разведки в середине тридцатых годов позволяет сделать вывод о том, что именно в это время руководители спецслужб Японии стремились активизировать подрывную деятельность против СССР.

К этому времени органы государственной безопасности уже смогли организовать наблюдение за агентурой спецслужб Японии. На учет брались все советские граждане, имевшие подозрительные связи на Дальнем Востоке и в Маньчжурии. В разработку брались и отдельные японцы, проживавшие в СССР. Проводились мероприятия по укреплению государственной границы, в связи с чем количество задержанных шпионов возросло.

Однако количество завербованных советских граждан японцами в период оккупации Дальнего Востока было значительно. Несмотря на то что советскими органами безопасности велась борьба со шпионско-диверсионными организациями на многих направлениях, ОГПУ явно не хватало сил для ведения эффективной контрразведывательной деятельности.

Масштаб подозреваемых в нелояльном отношении к советской власти был велик. В связи с этим преступили к уже не раз опробованному способу зачистки границы. Вначале стали проводить выселение иностранных граждан с территории ДВК. Затем депортировали граждан СССР – корейцев, причем для придания этому мероприятию какого-то обоснования был сфабрикован краевой корейский повстанческий центр, который якобы готовил вооруженное восстание с целью отторжения ДВК от СССР. Позже репрессировали харбинцев (бывших служащих КВЖД и реэмигрантов из Маньчжоу-Го), которые еще не были своими, но уже и не были иностранцами. Таким образом, перед войной Дальний Восток был зачищен.

Япония в это время в Маньчжурии на границах с СССР построила 15 укрепленных районов, протяженностью свыше 700 километров. Сосредоточение там крупных военных сил указывало на скорые наступательные операции японской армии по захвату ДВК. Происходит и активизация деятельности спецслужб Японии.

В это время органы НКВД-МГБ на Дальнем Востоке работают в постоянном ожидании военных действий со стороны Японии.

Однако война сложилась не по тому сценарию, который был запланирован правительством Японии. После окончания Великой Отечественной войны японцы делают все возможное, чтобы сохранить нейтралитет с Советским Союзом, но осуществить это не удалось.

Перед началом военных действий с милитаристской Японией органы НКГБ приняли меры по очистке тыла Красной армии и обеспечения нормальной работы промышленности, транспорта и сельского хозяйства от шпионских, диверсионных, террористических, повстанческих и иных враждебных элементов.

После начала войны органами «Смерш» были организованы и направлены на территорию Маньчжурии, Кореи и Южного Сахалина оперативные группы. В результате проведенных мероприятий по разгрому подрывной деятельности агентуры противника этими группами были арестованы официальные сотрудники и агенты японских военных миссий, сотрудники японской жандармерии и полиции, изменники Родины, руководители БРЭМ и других контрреволюционных белоэмигрантских организаций. Захвачены документы ЯВМ со списками агентуры, сотрудников миссии и полиции, а также архивы с ценными разведывательными документами. Было задержано и профильтровано огромное количество подозрительных лиц. В результате этой работы было арестовано 7810 сотрудников и агентов японской разведки и других вражеских элементов.

Глава V

Побег начальника УНКВД ДВК Люшкова в Маньчжурию

В ночь с 12 на 13 июня 1938 г. начальник УНКВД Дальневосточного края Г. С. Люшков перешел государственную границу и сдался японским властям. Об этом побеге писалось много[573]. Вымыслы часто сочетаются с фактами, имевшими действительное место. Хотелось бы подробно остановиться на этом, явно нерядовом событии.

Генрих Самойлович Люшков родился в 1900 г. в Одессе в семье еврея – портного кустаря-одиночки. Его отец умер в 1921 году. В 1908–1915 гг. Люшков учился в казенном еврейском шестиклассном начальном училище. Небольшое время в 1916–1917 гг. работал помощником в конторе автомобильных принадлежностей Суханова. В 1917–1918 гг. учился на вечерних общеобразовательных курсах при гимназии Гуревича в г. Одессе.

Под влиянием старшего брата принимал участие в революционной деятельности. В 1917 г. участвовал в рядах социалистической молодежи в революционных событиях (установлении советской власти в Одессе). Член РСДРП(б) с июля 1917 г.

В 1917 г. вступил рядовым в Красную гвардию в Одессе. С марта 1918 г. в подполье, в феврале 1919 г. был арестован, но бежал из-под стражи. В марте того же года вновь вступил в Красную армию (красноармеец-политработник 1-го Николаевского советского полка, затем курсант Киевских военно-политических курсов Наркомвоена Украины). Участвовал в боях с петлюровцами, затем работал помощником военного организатора Киевского губернского комитета партии. После захвата Киева белыми войсками в сентябре 1919 г. служил политруком 1-й Отдельной бригады 14-й армии Южного фронта.

С 1921 г. – на работе в ВЧК. После советско-польской войны – учеба в Институте гуманитарных наук в Одессе, в ноябре этого же года отозван с учебы и направлен на работу в Одесскую губ. ЧК. С 1921 по 1924 г. служил в ряде пограничных и окружных отделов ГПУ. В 1924 г. работал начальником Проскуровского окружного отделения, а затем отдела ГПУ. В 1925 г. был переведен в центральный аппарат ГПУ Украины, где занимал должности начальника ИНФО УОУ ГПУ УССР, начальника СО СОУ ГПУ УССР, начальника СПО ГПУ УССР.

У многих историков встречается фраза, что Люшков в начале 30-х гг. занимался промышленным шпионажем в Германии, но таких фактов обнаружить не удалось, ссылки на документы в публикациях отсутствуют.

В 1931 г. при поддержке Балицкого он был переведен в центральный аппарат ОГПУ СССР на должность помощника начальника СПО ОГПУ СССР – начальника 2-го отделения СПО ОГПУ СССР. В 1933 г. назначен на должность заместителя начальника СПО ОГПУ СССР.

В ноябре 1935 г. ему присвоено звание комиссара госбезопасности 3 ранга. С 1936 г. возглавил УНКВД Азово-Черноморского края.

С 1937 г. начальник УНКВД Дальневосточного края. На январском (1938 г.) совещании работников НКВД СССР Люшков был отмечен в числе лучших чекистов страны за то, что репрессировал 70 тысяч «врагов народа».

За активную борьбу с контрреволюцией был награжден Президиумом Всеукраинского ЦИКа боевым оружием в 1927 г. и Коллегией ОГПУ двумя знаками почетного работника ВЧК-ОГПУ в 1929 и 1932 гг.

Документы свидетельствуют, что Люшков, работая в секретно-политическом отделе ОГПУ, занимался происходящими в это время в стране вопросами, связанными с коллективизацией сельского хозяйства на Украине и Северном Кавказе. Позже японцам он рассказывал, как подавлялись стихийные бунты голодных крестьян, как ему приходилось принимать участие в карательных экспедициях.

В 1932 г. включен в состав комиссии во главе с Кагановичем, инспектировавшей сельскохозяйственные районы Северного Кавказа. В казачьих станицах было введено чрезвычайное положение, они оказались изолированными от остальной страны. Не успевали рыть могилы. Умерших от голода приходилось сбрасывать в старые колодцы и засыпать землей.

Люшков в то время расследовал «случаи провокации голода» в Одесской области. 21 апреля 1933 г. совместно с начальником СПО ОГПУ Г. А. Молчановым он направил спецсообщение, в котором указывал, что по поступившим жалобам у единоличника Цихановского опухли от недоедания дети, однако произведенным обыском у него было обнаружено 54 пуда спрятанного хлеба. Единоличник Белоед, явившись в сельсовет, стал кричать о том, что умирает с голоду, в ходе обыска у него было обнаружено 2 пуда картофеля, пуд фасоли и 2 пуда бурака. В том же сельсовете якобы опухла от голода семья колхозника Писенко, у которого было обнаружено в яме 4 пуда пшеницы. Все эти лица были арестованы. Высказывалось предложение в отношении этих лиц провести показательный судебный процесс[574].

Люшков выступил в роли одного из инициаторов и исполнителей фабрикации уголовного дела т. н. Российской национальной партии (РНП). Всего по этому делу было арестовано свыше 100 человек. 29 марта 1934 г. решением Коллегии ОГПУ СССР большинство обвиняемых получили от трех до десяти лет ИТЛ, несколько человек приговорили к ссылке.

Документально подтверждается участие Люшкова в расследовании и в подготовке процесса по делу об убийстве Кирова. После отъезда из Ленинграда И. В. Сталина, который на месте расследовал обстоятельства покушения на Кирова, руководители ГУГБ НКВД СССР, оставшиеся там – Я. С. Агранов, начальник ЭКО Л. Г. Миронов, зам. начальника СПО Г. С. Люшков, помощник начальника ЭКО Д. М. Дмитриев, стали активно разрабатывать политическую версию совершенного преступления.

Ими была выявлена связь Николаева, совершившего это убийство, с оппозиционерами-троцкистами Н. Н. Шатским, И. И. Котолыновым и другими. Шатский и Котолынов были арестованы и допрошены. Через них вышли на связь с зиновьевской оппозицией, которая в это время открыто блокировалась с троцкистами. В своих показаниях арестованные не скрывали общеизвестные факты.

Сам Люшков 12 декабря 1934 г. допрашивал Колыванова, который признался ему в существовании зиновьевской организации, и то, что все декларации Зиновьева об отказе от своих антипартийных взглядов и от борьбы с партией рассматривались как маневренная тактика. С его слов, руководили организацией Зиновьев, Каменев и связанные с ними Евдокимов, Бакаев, Харитонов и Гертик. Связи с Москвой поддерживал Румянцев. Политическую и моральную ответственность за убийство Кирова Николаевым, по словам Колыванова, должна была нести эта организация, под влиянием которой воспитывался Николаев, а воспитывался он якобы в атмосфере озлобленного отношения к руководителям ВКП(б)[575].

В ходе следствия появилось новое определение причины убийства Кирова, которое было обнародовано немного позже, после ареста 16 декабря Зиновьева и Каменева. В газете «Правда» это преподносилось так, что «подлые подонки бывшей зиновьевской антипартийной группы вырвали из наших рядов тов. Кирова».

Активное участие заместитель начальника секретно-политического отдела ГУГБ Люшков принимал и в расследовании т. н. «Кремлевского дела». 7 февраля 1935 г. он допрашивал И. П. Лукьянова, коменданта Большого Кремлевского дворца, который на допросе признался, что ему было известно о распространении контрреволюционной клеветы, направленной против Сталина. Знал о завещании Ленина, а также то, что Аллилуева – жена Сталина – умерла неестественной смертью. В конце допроса Лукьянов признал, что контрреволюционные клеветнические беседы с его участием разжигали озлобленные настроения к руководству партии и к Сталину[576].

По этому же делу 10 февраля 1935 г. Люшковым была допрошена Е. К. Муханова, работавшая в правительственной библиотеке. Она показала, что официальная версия о смерти Аллилуевой в результате болезни не соответствует действительности, что на самом деле она покончила жизнь самоубийством. Это было вызвано ее несогласием с политическим курсом, проводимым в стране, в результате которого деревня была доведена до обнищания. В городе населению не хватало продуктов питания и др.

Муханова показала, что ее знакомая Розенфельд говорила, что старые и ближайшие ученики Ленина – Зиновьев и Каменев – отстранены от политической жизни, что в стране и в партии отсутствуют элементы демократии[577]. На следующий день, 11 марта, Люшковым по этому делу был допрошен Б. Н. Розенфельд[578], а 17 марта – Д. С. Азбель[579].

20 марта 1935 г. Люшков еще раз проявил себя. Он допросил Каменева Льва Борисовича, который показал, что он с Зиновьевым критиковал деятельность партии, Центрального комитета и допускал выпады по адресу Сталина. «В разное время, с большей или меньшей остротой, мы беседовали с Зиновьевым о нашем положении, при этом высказывалось убеждение, что к активной политической жизни нас не допустят. В отдельных случаях мы на безнадежность нашего положения реагировали злобными нападками на Сталина»[580].

В активе Люшкова было также расследование дела троцкистско-зиновьевского центра в августе 1936 г.

В 1937 г. Люшков назначается начальником НКВД и председателем «тройки» Азово-Черноморского края, куда входил г. Сочи. За короткий срок он сумел ликвидировать три «контрреволюционных правотроцкистских центра». Активно выявлял «врагов народа» и среди руководства Азовско-Черноморского НКВД.

По его приказу был арестован один из убийц царской семьи, начальник ростовской конторы «Заготскот» Александр Белобородов. 26 мая 1937 г. Н. И. Ежов направил И. В. Сталину заявление А. Г. Белобородова от 23 мая того же года, которое ему направил Люшков. В своем заявлении Белобородов дополнил свои показания о троцкистско-зиновьевском блоке. После прочтения этого заявления Сталин написал резолюцию: «Ежову. Можно подумать, что тюрьма для Белобородова – трибуна для произнесения речей – заявлений, касающихся всякого рода лиц, но не его самого. Не пора ли нажать на этого господина и заставить его рассказать о своих грязных делах? Где он сидит – в тюрьме или гостинице? И. Ст.»[581]. Следствие было продолжено. Белобородов рассказал о своих «грязных делах» и впоследствии был расстрелян.

В это время, 26 мая 1937 г., начальнику отдела кадров НКВД СССР старшему майору государственной безопасности Литвину был направлен рапорт помощника начальника 3-го отдела УНКВД КССР – старшего лейтенанта государственной безопасности Т.П. Глаткова. Он писал, что в свете последних событий, с учетом дела на сотрудника НКВД центра Сосновского и других предателей, считает своим долгом сообщить о Люшкове.

В своем рапорте он писал, что в июне-июле 1920 г. во время наступления на польском фронте у него в подчинении, в должности полкового уполномоченного Особого отдела дивизии работал Люшков. Он вместе с другим сотрудником отдела скрылся из расположения полка с документами об агентурной сети с оружием и обмундированием, выданным им в отделении дивизии. Эти лица были объявлены в розыск. Однако части дивизии быстро двигались вперед, и заниматься розыском пропавших не было времени. В полку вначале прошел слух, что оба были убиты в бою, позже пошли разговоры, что они якобы сбежали к полякам. Через несколько дней был отдан приказ по Особому отделу дивизии, считать Люшкова и другого сотрудника пропавшими без вести. О чем был проинформирован Особый отдел 16 армии.

До 1927 г. Глаткову ничего не было известно о пропавших. В 1927 г. он узнал, что в ГПУ Украины работает тот самый Люшков на ответственной работе. Предварительно сверившись и убедившись, что это его бывший сотрудник, сбежавший с фронта неизвестно куда, он написал об этом рапорт руководству, где он довел до сведения факт бегства Люшкова. Глатков был вызван в Харьков, где более подробно рассказал о всех обстоятельствах дезертирства бывшего своего подчиненного. Этот разговор был застенографирован. После чего ему было предложено вернуться к месту службы начальника Уманского окружного отдела ОГПУ в г. Умань.

Люшков, несмотря на этот рапорт, по-прежнему оставался в занимаемой должности. Учитывая, что Люшков находился на работе в органах НКВД и что его бегство с фронта было связано с переходом к полякам, Глатков посчитал необходимым еще раз напомнить о вышесказанном. Однако и в этот раз никакой реакции на рапорт Глаткова не последовало.

После назначения Люшкова начальником НКВД по Азово-Черноморскому краю он начинает собирать информацию о бывшем секретаре крайкома И. М. Варейкисе, который был уже переведен на работу в Дальневосточный край. По каким-то причинам Люшков его недолюбливал. Так, 27 июня 1937 г. он сообщил Н. И. Ежову о заявлении троцкиста М. М. Малинова. «Считаю необходимым информировать Вас о нижеследующем: секретарь Дальневосточного крайкома И. М. Варейкис в конце 1931 года или в начале 1932 года, идя со мной домой после заседания обкома начал мне говорить об И. В. Сталине, насколько я помню по поводу одной из его речей. В этом разговоре, наряду с оценкой блестящих качеств И. В. Сталина, Варейкис отозвался о нем как о человеке весьма тяжелом, с которым крайне трудно работать, что даже некоторые члены Политбюро в его присутствии чувствуют себя несвободно и как бы чем-то виноватыми.

После назначения Варейкиса в Сталинград он по дороге в отпуск, ожидая перецепки вагона, был у меня на квартире несколько часов. Тогда он рассказал, как произошло его назначение в Сталинград.

По его словам, ему позвонил по телефону И. В. Сталин и спросил, не обидится ли он, если его пошлют в Сталинград, на что он ответил, что сочту за честь как особое доверие ЦК, что его посылают в отстающий край для ликвидации отставания последнего.

На самом деле настроения у него были совсем иные. Он мне говорил, что И. В. Сталин его недооценивает, что выдвигают менее способных и менее заслуженных людей, что он почти единственный из старых „могикан“, т. е. секретарей, которые остались в прежнем положении, что в Сталинграде ему уже нечего делать.

Подобные же настроения были после назначения его в Дальневосточный край.

Встретились мы с ним тогда в Москве в гостинице „Националь“.

Близкое окружение Варейкиса, я имею в виду людей, которые с ним работают 10–15 лет и он повсюду возит с собой, с точки зрения партийного лица, негодные.

Малинов»[582].

Согласно постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) от 10 июля 1937 г., были утверждены «тройки» по проверке антисоветских элементов. По Азово-Черноморскому краю она была сформирована в составе Люшкова, Евдокимова и Иванова (с заменой Кравцовым). При этом утверждалось количество намеченных к расстрелу кулаков 5721 чел., уголовников 923 чел. Высылке кулаков 5914 чел. и уголовников 1048 чел. Разрешалось рассмотрение во внесудебном порядке дел о диверсионно-шпионских вылазках на уборке хлеба с применением расстрела[583]. Люшков с успехом выполнил это задание партии.

В июле 1937 г. он был награжден орденом Ленина. В ростовской газете «Молот» была напечатана личная благодарность Сталина.

В это время сложилась сложная обстановка на границе оккупированной Японией Маньчжурии. Чуть не ежедневно совершались провокации. Военное столкновение на ДВК воспринималось как неизбежное.

В это время Дальневосточный край с административным центром в Хабаровске объединял девять областей: Хабаровскую, Приморскую, Амурскую, Нижнеамурскую, Уссурийскую, Камчатскую, Сахалинскую, Зейскую и Еврейскую автономную. В центре считали, что край засорен троцкистами.

После назначения начальником УНКВД по Дальневосточному краю Люшков начал свою деятельность довольно активно. Так, 11 августа 1937 г. Н. И. Ежов переправил И. В. Сталину его шифртелеграмму, в которой он сообщал об арестах сотрудников НКВД ДВК.

Так, С. А. Барминский, сознавшись в принадлежности к правотроцкистской организации в УНКВД, называл как одного из участников этой организации Т.Д. Дерибаса, С. И. Западного, нач. отдела кадров С. И. Полозова, бывшего начальника АХО Бубенного, нач. Приморского обл. УНКВД Я. С. Визеля, нач. Амурского обл. управления Д. М. Давыдова.

«О Полозове я Вам докладывал как о троцкисте и с Вашей санкции его арестовал. Визель снят Вашим приказом как троцкист, но до сих пор Ваш приказ не был выполнен. На мой вопрос Дерибас не мог дать никакого ответа.

Давыдов – бывший белогвардеец, несмотря на выражение ему политического недоверия облпартконференции и его бездеятельности, Дерибас его не снял. Подозрительно все поведение Дерибаса. По моему приезду, несмотря на договоренность по телефону о личном свидании предварительно послал на вокзал на разведку Западного, долго не появлялся в управлении и, как установлено, высматривал на смежной лестничной клетке, что делается в кабинете Западного, где я производил операцию. В разговоре со мною проявлял растерянность и раздражение по поводу своего снятия, крайнее любопытство к характеру показаний на Западного, Барминского. Дерибас показывал харбинскую газету, где сказано о его аресте. Зная, что Западный допрашивается в своем кабинете, Дерибас появился там, объяснив мне, потому что искал меня. Подозреваем, что решил показать Западному, что он не арестован. Заслуживает внимания оттяжка Дерибасом отъезда на ДВК, несмотря на Ваши указания на поездку его во Владивосток за семьей.

Прошу телеграфировать санкцию на арест Визеля, Давыдова, Бубенного».

Ежов доложил Сталину, который на документе написал резолюцию: «Молотову Ворошилову. Дерибаса придется арестовать Ст.»; «За. В. Молотов, К. Ворошилов»[584].

Интересно то, что Варейкис, не зная до конца причин назначения Люшкова на ДВК, в своем письме Сталину от 8 сентября 1937 г. особо отметил роль вновь прибывшего начальника УНКВД: «После приезда в край Люшкова было вскрыто и установлено, что также активную роль в правотроцкистском Дальневосточном центре занимал бывший начальник НКВД Дерибас. Участником заговора являлся также его первый заместитель – скрытый троцкист Западный. Второй заместитель Барминский (он же начальник особого сектора ОКДВА) оказался японским шпионом. Арестованы как японские шпионы и участники заговора: Визель – начальник НКВД во Владивостоке, Давыдов – начальник НКВД Амурской области (г. Благовещенск). Входил в состав правотроцкистской организации Пряхин – начальник НКВД Уссурийской области, Богданов – начальник политического управления пограничных войск и значительная часть других чекистов»[585].

Только за август 1937 г. Люшков и его «коллеги» из Ростова-на-Дону арестовали более 20 руководящих сотрудников краевого Управления НКВД.

В это время на имя Варейкиса было направлено анонимное письмо неизвестной женщиной, в котором сообщалось, что на ДВК в НКВД помощником к Дерибасу из Ростова приехал польский агент Люшков. Он имел знакомство с Рожевским или Ржевским в городах Шахты и Новороссийске и через него передавал сведения в польский Генеральный штаб. Высказывалось предположение, что он продаст ДВК. Сообщалось также, что Люшков из «торговской семьи», его отец жил на проценты. В конце письма женщина писала, что боится подписываться в связи с опасением быть посаженной. С ее слов, по вышеизложенному факту уже сообщалось в Ростове. Люшков, узнав об этом письме, посадил мужа. Далее она писала, что Люшкова точно видели. По ее словам, это черненький небольшой еврей.

Реакции на анонимное письмо не последовало.

27 августа 1937 г. Н. И. Ежов сообщил И. В. Сталину о «врачах-заговорщиках», выявленных Г. С. Люшковым. Начальник санслужбы ОКДВА Короедов признался, что является участником военно-троцкистской организации и что был посвящен Аронштамом о необходимости убрать Блюхера из армии. По его словам, Сангурский, Лапин и Аронштам неоднократно давали ему задание составить фиктивное медицинское заключение о признаках психического расстройства у Блюхера для посылки заключения в Москву.

Короедов показал также о большой вредительской работе по срыву санитарной подготовки ОКДВА, в случае войны, проводившейся им по заданию начальника СУ РККА Баранова. Особое внимание заслуживали его показания о бактериально-диверсионной работе. В 1936 г. по указанию Баранова и Райнера в армию была послана вата, зараженная столбнячной палочкой, газовой гангреной, и нестерильный перевязочный материал. Впоследствии испугавшись провала, Баранов дал указание о производстве полной стерилизации этих материалов. Полищук принял эти материалы, в результате умерли два бойца Ольгинского укрепрайона. Испугавшись провала, Полищук объяснил смерть бойцов ложными причинами.

Шрайбером производилась диверсионная работа через Дальневосточный санитарно-эпидемический институт при помощи работающего там врача Антонова – участника организации. Институт весной 1937 г. выпустил для прививок армии вредительски изготовленную вакцину, давшую большую заболеваемость и даже смерть одного командира. Командование приостановило прививку и провело расследование вместе с райисполкомом. Было установлено явное вредительство.

Люшков просил санкции Ежова на арест врачей. Он полагал произвести тщательный обыск при Эпидемическом институте, с целью обнаружения бактерий для диверсионных целей. Сталин согласился с арестом врачей[586].

11 сентября 1937 г. Ежов сообщил Сталину с приложением копии телеграммы Г. С. Люшкова о диверсионных группах на оборонных заводах в ДВК. Согласно его сообщению, арестованный директор завода № 202 Сергеев показал об участии в правотроцкистском заговоре на ДВК. В троцкистскую организацию он был якобы завербован в 1932 г. в Ленинграде зиновьевцем Ждановым (бывшим директором судостроительного завода в Комсомольске; арестован). Выезжая в 1933 г. вместе с ним на Дальний Восток, получил задание от Пятакова создать троцкистскую организацию на заводе и развернуть диверсионную работу.

По шпионско-диверсионной деятельности он был связан в Москве с Муклевичем и Стрельцовым, на ДВК с краевым центром, из состава которого называл Лаврентьева, Дерибаса, Крутова, Косиора. Диверсионная организация на заводе руководилась японским консульством во Владивостоке, по прямому их заданию было сорвано строительство военных кораблей.

По состоянию на 4 сентября были дополнительно арестованы т. н. участники военно-фашистского заговора: Калнин, Гительман, Бойков, Малов, Солодухин, Юзефович, которые отвергли предъявленные обвинения[587].

В октября 1937 г. Варейкиса сняли с должности первого секретаря Далькрайкома и затем арестовали. На его место был назначен Г. М. Стацевич. С этого момента началась вторая волна репрессий, связанная с изъятием партийно-советских и хозяйственных кадров, выдвинутых уже «врагом народа Варейкисом».

Во время ареста В. И. Осмоловского при обыске у него в несгораемом шкафу был обнаружен протокол допроса Быстрых Владимира Михайловича от 16 октября 1937 г. и письмо на имя Ежова от 17 октября 1937 г. М. И. Диментмана и В. И. Осмоловского. В этих документах против Люшкова высказывались обвинения в троцкизме.

Люшков испугался, он полагал, что эти документы попали адресату. 21 апреля 1938 г. он поспешил написать Ежову, что никогда за все время пребывания в партии не только не имел никакого отношения к троцкизму, но и никаких колебаний не проявлял. В период работы на Украине, о котором писал Быстрых в своих показаниях, Люшков активно боролся против этого течения в партии.

Быстрых же писал, что в 1928 г. на закрытых собраниях сотрудников ГПУ УССР Люшков выступал как активный троцкист по вопросу строительства социализма в одной стране.

Люшков оправдывался, что в 1928 г. после XV съезда партии такие собрания вообще были не возможны. На Украине члены партии могут это подтвердить. Должны быть и архивные материалы партийной организации, при помощи которых можно установить истину. Люшков испугался также того, что Быстрых объединил его с Визелем и Тенером, действительно активными троцкистами, в одну компанию, хотя в партийной организации Люшков был одним из наиболее активно боровшихся с ними.

Далее Люшков писал, что в 1926–1927 гг. в период его работы в информационном отделе один осведомитель сообщил о прямой связи троцкистов с меньшевиками. Вместо того чтобы передать этот материал в Секретный отдел (Информотдел не имел оперативных функций), он сам довел это дело до конца. Этот факт впоследствии был широко использован в Харьковской парторганизации для разоблачения подлинных троцкистов, был использован на страницах партийной прессы.

Авторы письма на имя Ежова подкрепляли обвинения, выдвинутые против Люшкова. Быстрых утверждал, что во время совместной работы Визель был в очень близких и дружеских отношениях с Люшковым.

В ответ Люшков назвал это клеветой. По его словам, он с Визелем в близких отношениях не был. Во время работы на Украине вел с ним борьбу, а после его отъезда с Украины с ним не встречался. По словам Люшкова, авторы письма пытаются связать это с настоящим, с фактом самоубийства Визеля после ареста. Для этого они пытаются взять под сомнение очередность ареста Западного, Дерибаса и Визеля и обстоятельства самого ареста Визеля.

В оправдание этим выводам Люшков сообщал, что засоренность аппарата НКВД шпионами и заговорщиками сама за себя говорит. В этих условиях он решил, прежде чем поехать во Владивосток в незнакомую обстановку, вызвать Визеля в Хабаровск. Он инсценировал совещание начальников областных управлений НКВД и таким образом арестовал Визеля. Раньше он не мог этого сделать, т. к. приехал во Владивосток с маленькой группой в 7 человек и с первых же часов приезда развернул очень активное следствие. Тюрьмы не было, и его сотрудники сами вынуждены были охранять Дерибаса, Западного, Полозова и Барановского, так как, не разобравшись в людях, не могли оказывать слепого доверия кому бы то ни было.

Люшков признавал безобразным факт самоубийства Визеля. Он признал свою вину, что не уберег его. Он писал, что когда Везель сознался и написал заявление (это было под утро), следователь Малкевич решил отпустить его в камеру, а самому отдохнуть, ибо они сидели не выходя из кабинета двое суток. Визель, как это было установлено, заранее готовился к самоубийству в случае ареста. В портфеле у него лежали конфеты, начиненные сулемой, и кусок туалетного мыла, в который также была заделана сулема. Известно, что у ряда следователей после того, как они добивались признания арестованного, после напряжения ослабевает бдительность. Это случилось и с Малкевичем. Визелю удалось его обмануть. Сославшись на то, что он долго не мылся, он попросил дать ему в камеру мыло, которое находилось в лежавшем тут же портфеле Визеля. Малкевич согласился. Люшков принял все меры, чтобы спасти Визеля, но сулема попала в почки и врачи ничего сделать не смогли.

Осмоловский и Диментман в письме Ежову брали под подозрение деятельность Люшкова по борьбе с врагами советской власти на Дальнем Востоке. По их словам, он якобы тормозил ликвидацию заговора по Тихоокеанскому флоту. В доказательство они писали, что 18 августа перед Люшковым ставился вопрос об аресте Лаврова и Бибикова, но ничего не было сделано для осуществления их ареста.

В ответ на это обвинение Люшков пишет, что он приехал в Хабаровск 9 августа и, несмотря на то что первое время все внимание в соответствии с указаниями Ежова сосредоточил на чистке аппарата НКВД от предателей, он сразу обратил внимание и на Тихоокеанский флот. 18 августа он вызвал из Владивостока для доклада Осмоловского и по своей инициативе поставил перед ним вопрос о вскрытии заговора. В тот же день отправил в Москву телеграмму, где ставил вопрос об особо важном значении развития этого дела, прося санкции на аресты. Посылая Диментмана во Владивосток, Люшков поставил перед ним задачу по ликвидации заговора, так как считал работу неудовлетворительной. Как только 16 октября получил сообщение об Окуневе от Диментмана, в тот же день поставил вопрос об его аресте. При этом указал Диментману на то, чтобы он без его ведома не ставил вопрос об аресте Окунева. При этом Люшков исходил из директивы Ежова, указывавшей на необходимость прекратить самостоятельную постановку местными органами перед Москвой вопросов об арестах подозреваемых без ведома начальников УНКВД.

Люшков считал, что он должен нести ответственность за порученное дело и сам решать эти вопросы. Он пишет, что не сомневался в наличии заговора в Тихоокеанском флоте и не брал под сомнение показания отдельных арестованных. После выезда во Владивосток он перед руководством еще шире поставил вопрос о существующем заговоре. 12 декабря 1937 г. Диментману были даны указания о своей позиции в ликвидации этого заговора.

В отношении ссылок на заявление Люшкова о чересчур близких отношениях с Военсоветом руководства УНКВД, то оно основывалось на том, что Диментман и Осмоловский пытались создать такое положение, когда Военсовет был полностью в курсе всех чекистских мероприятий, зная обо всех решениях раньше Люшкова, решая вопросы оперативно-чекистской работы (аресты и т. п.). Люшков считал такое положение неправильным, полагая, что аппарат НКВД не может быть информатором у Киреева. Осмоловский и Диментман сознательно извращали его разговор. Их заявление, что мероприятия НКВД по разоблачению изменников и врагов в народе встречали как запугивание, является клеветой.

В заключение Люшков извинялся, что занял у Ежова дорогое время, но выдвинутые против него обвинения были настолько тяжелые, что он не мог не задержать внимание Ежова на своих объяснениях. Он заверил наркома, что никогда никаких колебаний в борьбе с врагами народа он не проявлял и не проявляет.

Вместе с тем существует версия, что Люшков действительно испугался показаний арестованного начальника УНКВД по Приморской области Я. С. Визеля, с которым работал в конце 1920-х гг. в ИНФО ГПУ Украины. При обыске у Визеля был изъят портфель, в котором, помимо бумаг, лежали полотенце, кусок туалетного мыла и две шоколадные конфеты. Осмотрев мыло, в нем нашли тщательно замаскированное отверстие, наполненное неизвестным порошком, предположительно ядом. В одной из шоколадных конфет также оказался яд (сулема). О находке сообщили Люшкову, тот приказал ядовитый порошок не извлекать, а отверстие аккуратно заделать. После того как Визель начал давать показания о своей антисоветской деятельности на Украине и Дальнем Востоке, ему передали в камеру отобранные кусок мыла и конфеты. Спустя час Визель отравился. Его в тяжелейшем состоянии доставили в тюремную больницу, где спустя несколько дней он скончался.

По-видимому, Люшков решил не испытывать судьбу и дал возможность отравиться своему бывшему коллеге. Ведь неизвестно, что бы он мог наговорить[588].

26 мая 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение произвести перестановки в органах НКВД. Согласно этому постановлению, большая группа лиц перемещалась на другие должности в этой структуре. Так, Г. С. Люшков освобождался от работы начальника УНКВД Дальневосточного края. Его отзывали для работы в центральном аппарате НКВД СССР. На его место был утвержден начальником УНКВД ДВК Г. Ф. Горбач, освобожденный от должности начальника УНКВД Новосибирской области[589].

Через два дня, 28 мая 1938 г., за № 1155 Люшков получает шифровку из Москвы от Ежова, в которой последний писал, что «в ближайшее время, в связи с реорганизацией ГУГБ НКВД предполагаю Вас использовать центре. Подбираю Вам замену. Сообщите Ваше отношение к этому». В ответ Люшков пишет «Считаю за честь работать Вашим непосредственным большевистским руководством. Благодарю за оказанное доверие. Жду приказаний».

Несмотря на то что решение о работе Люшкова в центральном аппарате было принято, он по своим каналам получил информацию о якобы предполагавшемся своем аресте при приезде в Москву.

Данная информация об этом вызывает сомнения. К чему такая подготовка? Люшкова можно было вызвать в Москву и под множеством других предлогов, а не готовить специальный приказ о его откомандировании. Или арестовать на ДКВ. Ни раньше, ни позже таких липовых приказов для ареста сотрудников органов безопасности никогда не готовилось. Тем не менее Люшков испугался и совершил побег к японцам.

Вне всякого сомнения, принятию этого решения способствовал арест И. М. Леплевского и М. А. Когана, близких ему людей. Бывший нарком внутренних дел УССР И. М. Леплевский 26 апреля 1938 г. был арестован по обвинению в «активном участии в правотроцкистской антисоветской организации и проведении контрреволюционной предательской деятельности». По его показаниям проходил друг Люшкова Коган, которого срочно откомандировали из ДВК в распоряжение центра. Заподозривший что-то недоброе, Люшков попросил Когана позвонить из Москвы в Хабаровск и сообщить о причинах вызова, но обещанного звонка не дождался. Коган по прибытии в столицу был арестован.

После побега Люшкова к японцам проведенным расследованием было установлено, что он использовал свое служебное положение под предлогом якобы предстоящей встречи с крупным агентом на сопредельной территории. В ночь с 12 на 13 июня 1938 г. он своим приказом открыл государственную границу на участке заставы им. Косарева 59-го Посьетского пограничного отряда и совершил нелегальный переход границы.

План нелегального ухода за границу им был заранее тщательно разработан. С этой целью он три раза в течение месяца приезжал на эту заставу, где детально знакомился с прохождением линии границы и с путями, ведущими к японской заставе Пензау и маньчжурскому городу Хуньчун.

В первый раз Люшков приехал на заставу в сопровождении начальника пограничного отряда – полковника Гребенника, в ночь с 12-е на 13-е мая 1938 г. Вместе с ним и начальником заставы лейтенантом Дамаевым Люшков вышел на линию государственной границы, где ознакомился с местностью сопредельной стороны, прилегающей к границе.

В тот же день Люшков в сопровождении начальника оперативного отдела Штаба пограничных и внутренних войск ДВО полковника Иванова, заместителя начальника 7-го отдела УНКВД лейтенанта государственной безопасности Стрелкова, начальника Гродековского погранотряда майора Порховникова, заместителя начальника Особого отдела Приморской группы войск Сквозникова и коменданта участка Гродековского погранотряда Соловьева посетил заставу Ушагоу Гродековского погранотряда. На этой заставе Люшков интересовался расположением японских гарнизонов, их наблюдательно-разведывательными пунктами и путями движения нарушителей границы на участке этой заставы.

Вторично Люшков выехал на границу в сопровождения лейтенанта госбезопасности Стрелкова 28 мая 1938 г. Перед выездом Люшков вызвал к себе начальника пограничных и внутренних войск НКВД ДВО комдива Соколова. Им был зачитан якобы полученный телеграфный приказ народного комиссара внутренних дел СССР Ежова о том, что лично ему Люшкову предлагается принять крупного агента, который должен был прийти с сопредельной территории на участке заставы 59-го Посьетского пограничного отряда. Об этом он заявил и лейтенанту госбезопасности Стрелкову. Выезжая с Люшковым на границу Стрелков по его поручению взял с собой 15 000 разной иностранной валюты для передачи агенту, с которым Люшков якобы должен был иметь встречу.

29 мая 1938 г. Люшков в сопровождении начальника погранотряда полковника Грибенника и лейтенанта госбезопасности Стрелкова приехал на заставу. Его приезд на заставу конспирировался от личного состава заставы, в том числе и от его начальника лейтенанта Дамаева. Перед самым выходом на линию государственной границы Люшков через полковника Гребенника отдал лейтенанту Дамаеву приказание пограничных нарядов в район пограничного знака № 8 не высылать. Что и было выполнено.

На линию государственной границы Люшков вышел в сопровождении полковника Гребенника, лейтенанта Дамаева и лейтенанта государственной безопасности Стрелкова. После ознакомления с участком границы Люшков выбрал место для своего расположения против распадка на сопредельной территории, на удалении от линии государственной границы примерно в 200 метрах. Он приказал полковнику Гребеннику занять позицию влево от него на расстоянии 300 метров, а лейтенанту госбезопасности Стрелкову – вправо на 100–150 метров. Лейтенанту Дамаеву Люшков приказал вернуться на заставу и прибыть к нему в 3 часа 30 мая. Таким образом Люшков остался один на приготовленной им позиции, имея при себе портфель, в котором находилось 15 000 разной иностранной валюты, взятой им у Стрелкова перед уходом с заставы на границу.

В 3 часа 30 мая, согласно полученным указаниям, лейтенант Дамаев подошел к месту расположения Люшкова. На месте его не было. После двухчасовых поисков он был обнаружен у пограничного знака № 8. Свое пребывание там Люшков объяснил тем, что он якобы ночью поднялся с места, отошел в сторону, где-то упал. Заметив сопку и опасаясь заблудиться, забрался на нее и стал ждать рассвета. Мотивируя оперативными соображениями, отдал приказ полковнику Гребеннику, лейтенанту Дамаеву и лейтенанту госбезопасности Стрелкову хранить в секрете его посещение заставы и блуждания на линии границы.

Позже, 9 июня Люшков вместе с начальником штаба ОКДВА комкором Штерном выехал в гор. Ворошилов и далее в гор. Гродеково. Эта поездка мотивировалась серьезными происшествиями на участке 58-го Гродековского погранотряда, выражавшимися в убийстве одного и уводе за границу другого красноармейца частей ОКДВА. По приезде в отряд Люшков выходил на линии границы застав: Рассыпная Падь, Банная, им. Котельникова и Кордонка, где он интересовался путями движения за кордон, месторасположением г. Пограничного (Маньчжурия) и т. п.

12 июня 1938 г. возвратившись в Ворошилов, Люшков выехал оттуда в сопровождении полковника Иванова и лейтенанта госбезопасности Стрелкова на участок 59-го Посьетского погранотряда. Начальник штаба отряда майор Алексеев, замещавший начальника отряда полковника Гребенника, находившегося в это время в Хабаровске, о предстоящем приезде Люшкова был поставлен в известность заранее по телефону. Люшков предлагал лейтенанту Дамаеву неотлучно находиться на заставе.

Майор Алексеев принял меры к обеспечению безопасности проезда Люшкова по шоссе на участке отряда. Дал указание об усилении охраны государственной границы, назначил для сопровождения Люшкова лейтенантов Карташова и Агевича. Сам к 17 часам выехал для встречи Люшкова на разветвление дорог Барабаш – Посьет – Краскино, где он и встретил его в 18.00 ехавшего в сопровождении полковник Иванова и лейтенанта госбезопасности Стрелкова.

В селении Краскино Люшков пересел на машину Посьетского пограничного отряда, при этом майору Алексееву и лейтенантам Карташову и Агевичу, а также полковнику Иванову Люшков приказал выехать в Посьет и ждать его приказаний. Сам в сопровождении Стрелкова поехал на заставу им. Косарева. Выезд на заставу вновь мотивировал предстоящей встречей с агентом, который не пришел в первый раз. Стрелков по приказанию Люшкова взял всю наличную валюту ИНО уже в сумме 4500 гоби и иен, которую ему передал на заставе.

Охрана государственной границы в районе пограничных знаков № 7 и № 8 была построена следующим образом. Один секрет в составе 3 человек с 17 часов 12 июня до 3 часов 13 июня высылался к погранзнаку № 8. Такой же секрет в составе 3 человек с 21 часа 12 июня до 5 часов 13 июня высылался к погранзнаку № 7. Остальные наряды высылались на другие направления и участки государственной границы. Резерва на случай назначения новых дополнительных нарядов на заставе не было. План этот передан был по телефону в штаб Краскинской комендатуры, оттуда никаких изменений не последовало.

Около 19 часов Люшков приказал лейтенанту Дамаеву вести его и лейтенанта госбезопасности Стрелкова к линии государственной границы, где он располагался в прошлый раз в ночь с 29 на 30 мая. Нарядов в район его расположения приказал не высылать. Этим приказом Люшков заставил лейтенанта Дамаева заранее выработанный план охраны границы в ночь на 13 июня аннулировать и открыть границу в районе погранзнака № 8.

На границе подробно расспрашивал лейтенанта Дамаева о прохождении линии государственной границы, о месте расположения японской заставы Пензау и г. Хуньчун. Получив исчерпывающие ответы, Люшков выбрал себе для расположения место в десяти метрах от линии государственной границы рядом с распадком.

Приблизительно в 23 часа Люшков, надев поверх формы штатское черное пальто и кепку, расположился на выбранном им месте. В связи с тем что ожидаемый им агент якобы мог, несколько отклонившись, выйти вправо или влево от него, он приказал лейтенанту Дамаеву расположиться слева от себя в 600 метрах, а лейтенанту госбезопасности Стрелкову – справа на 250 метров, для наблюдения за сопредельной территорией с правого фланга.

Позже было установлено, что фактически Дамаев расположился от места залегания Люшкова на 300 метров, а Стрелкова на 24 метра.

Местность в районе перехода Люшкова за границу была пересеченная. В 10 метрах от того места, где располагался Люшков, начинался распадок со средним падением. Человек скрывался в нем примерно через 20 шагов. Он просматривался только с точки залегания Люшкова.

В это время было пасмурно, облачно и темно. С 5 часов до 7 часов 30 мин. стоял большой туман. Видимость была ограниченная. Силуэт человека можно было заметить не более как на 25–30 метров. Место расположения Люшкова с позиции Дамаева из-за складок местности не просматривалось, а с позиции Стрелкова просматривалось только в условиях хорошей видимости.

Около 2 ч. 30 м. 13 июня Дамаев, считая, что Люшков уже закончил операцию по связи с агентом, снялся со своей позиции и пошел к месту, где оставался Люшков. Однако последнего он там не нашел. Дамаев сообщил об этом Стрелкову. Полагая, что Люшков, как и в прошлый раз, заблудился или же где-нибудь спит, они не приняли мер к немедленному сообщению о чрезвычайном происшествии, решив искать его самостоятельно.

Лишь после 7 часов утра, когда разошелся туман и стало светло, Стрелков и Дамаев отчетливо увидели идущий след от места залегания Люшкова по пади за границу. Полагая, что Люшков заблудился и находится где-нибудь поблизости, Дамаев дал с промежутками 2 ракетных выстрела. Затем они обследовали весь участок границы и лишь в начале 9-го часа, по распоряжению Стрелкова, Дамаев отправился на заставу и по телефону сообщил в Посьет полковнику Иванову о происшествии. После чего Дамаев возвратился к месту залегания Люшкова и пошел по обнаруженному следу через линию государственной границы на сопредельную территорию на расстояние в 1 километр от линии границы. При выходе на дорогу, идущую от погранзнака № 8 к японской заставе Пензау, след терялся. Осмотрев в этом районе местность, Дамаев около 10 часов вернулся обратно. Японских нарядов во время нахождения на сопредельной территории он не встретил.

При обследовании места, где располагался Люшков, никаких других следов или признаков его насильственного увода на сопредельную территорию обнаружено не было. Люшковым была оставлена зеленая пограничная фуражка, которой он маскировался, направляясь с заставы на линию границы, форменный плащ, коробка к пистолету маузер и бутылка от нарзана.

На сопредельной территории в течение дня 13 июня пограничными нарядами отмечалось необычное оживление, это выражалось в движении автомашин и в том, что с японской заставы Пензау в сторону государственной границы на машине были выброшены 2 наряда – один в составе 4 человек в направлении погранзнака № 8, второй – в составе 7 человек в направлении погранзнака № 7, что ранее не отмечалось.

Факт бегства начальника УНКВД Дальневосточного края к японцам был очевиден, хотя информации о нем первое время никакой не было.

Как и следовало ожидать, после этого события была арестована жена Люшкова – Письменная Нина Васильевна.

15 июня 1938 г. на допросе она сообщила заместителю наркома НКВД Фриновскому, что с Люшковым она познакомилась в 1931 г. в Харькове и через месяц-полтора после знакомства вышла за него замуж и уехала с ним в Москву, по месту его новой службы.

Рассказала, что у Люшкова живут в Харькове мать, брат Семен, две сестры – Лиза и Нюра. Семен Люшков работает инженером, за принадлежность к троцкистам его в 1935 или в 1936 г. исключили из партии. До этого муж был с ним в хороших отношениях, Семен гостил у них в Москве. Со своими сестрами Люшков был менее близок, но тем не менее всегда заботился о них, посылал им и матери деньги. Нюра была им устроена на службу в ПК (перлюстрация корреспонденций). Вторая сестра, Лиза, – врач.

Наиболее близкими друзьями Люшкова были: И. М. Леплевский, М. А. Коган, Г. М. Осинин. С этими людьми у него была политическая дружба и между ними, особенно между Люшковым и Леплевским и Люшковым и Коганом, не было секретов.

До осени 1931 г. Люшков был в очень хороших отношениях с В. А. Балицким, но со времени его переезда в Москву в качестве зампреда эти отношения ухудшились. Люшков объяснял этот поворот во взаимоотношениях тем, что последний поддерживал, как он выражался, выскочку – Письменного и его преследования меня, как бывшей жены Письменного. В самом деле, как потом оказалось, Люшков изменил свои отношения к Балицкому потому, что он начал сближаться с Ягодой и его группой. Когда И. М. Островский сблизился с его домом, он неоднократно подчеркивал хорошие отношения и доверие Ягоды к Люшкову.

Люшков установил также хорошие отношения с Я. А. Дейчем, Б. Д. Берманом, бывая друг у друга на дому; кроме того, бывали иногда у Л. Д. Вуля. Он был в хороших отношениях с Дейчем Максом, Бельским Яшей и Западным Семеном. В 1935 г. они с мужем отдыхали в Сочи совместно с А. А. Андреевой, с которой близко сошлись. Позже бывали друг у друга на дому.

Отметила, что до 1936 г. у Люшкова была троцкистская литература: собрание сочинений и несколько книг Троцкого, изданных за границей. Эту литературу он частично сжег дома в 1936 г., а часть книг, по его словам, отнес в НКВД. Вместе с троцкистской литературой хранилось несколько журналов «Социалистического вестника».

Как Люшков реагировал на снятие Ягоды, жена Люшкова не вспомнила, но арест Молчанова, по ее словам, очень взволновал и Люшкова, и Когана. Этот период работы Люшкова она характеризует большой нервозностью с его стороны. Я. А. Дейч ежедневно, иногда по нескольку раз в день звонил Люшкову в Ростов по ВЧ и информировал его о московских новостях. Эти новости и служили причиной его волнений. Если эти разговоры по телефону происходили в ее присутствии, но они носили условный характер, так что ей трудно было догадаться, о чем и о ком идет речь. С назначением Люшков на ДВК он успокоился, считая, что Н. И. Ежов относится к нему хорошо, но в январе 1938 г. в настроениях Люшкова произошла перемена – он начал нервничать и беспокоиться. Появилось большое беспокойство и у Когана.

Будучи с Люшковым в январе 1937 г. в Москве, Нина спрашивала его, не боится ли он ареста в связи с арестами ряда его близких знакомых и сослуживцев. На что он ответил: «да, странно, все может быть». Она неоднократно спрашивала, что же будет с ним, на что он обычно отвечал лаконически: «да, все может быть». В этот период времени Люшков сделал ей предложение разойтись с ним.

В середине мая 1938 г. Люшкову стало известно об аресте И. М. Леплевского. Внешне Люшков делал вид, что он не реагирует на этот факт, тем не менее было видно, что он очень волнуется. С тех пор он стал задумчив и замкнут. Его сильно беспокоил отзыв Когана из ДВК и отсутствие от него писем и телеграмм. К этому времени относится вызов Осинина в Москву и его возвращение в ДВК. Возвращению его Люшков был очень рад, ждал его с нетерпением.

Перед отъездом Когана в Москву Люшков сказал в Хабаровске на вокзале, что не исключена возможность его ареста, что вместо нового назначения попадет в Лефортовскую тюрьму.

В мае 1938 г. Люшков начал уговаривать Нину поехать в Москву с дочерью и, несмотря на ее возражения, настоял на этой поездке. Люшков советовал взять все свои вещи, мотивируя это тем, что за время ее отсутствия его, возможно, переведут в Москву. Перед отъездом дал ей восемь тысяч рублей и облигаций на шесть тысяч рублей.

Далее она сообщила, что в последних числах мая Люшков уехал на границу и взял с собой штатский плащ и кепи. При нем был его портфель, наполненный документами, который он привез обратно. Из вещей он брал одну смену белья, носовые платки, носки. Все это он привез обратно в неиспользованном виде, хотя был в дороге около 8 дней. Плащ был запачкан якобы в машине, где он валялся. С ее слов, это был первый случай в ДВК, когда он брал с собой штатскую одежду.

Уезжая на границу, Люшков сказал, что приедет не позже 3 июня, т. к. на это число был назначен день отъезда Нины. Однако Осинин сообщил, что Люшков задерживается и просит перенести отъезд на 5 июня, что и было сделано. Люшков вернулся в Хабаровск 4 июня в подавленном состоянии. Прощался с женой сверх ожидания, очень тепло, как бы зная, что расстается с ней навсегда. Поведение Люшкова в течение 4 и 5 июня было очень странным, чувствовалось, что в нем происходит какая-то борьба. На вокзале он просил жену телеграфировать ему с пути и сам обещал сделать то же. В Иркутске 8 июня она получила в поезде телеграмму от Люшкова и ответила ему.

Люшков говорил жене, что собирается на месяц поехать на границу, а затем в ближайшее время на Сахалин. Никаких поручений к своим родным не давал и не говорил о них.

О своем выезде Нина с дороги телеграфировала в Москву воспитаннику Люшкова Ройфе Александру Владимировичу на его служебный адрес – АХУ НКВД. Ройфе опоздал на вокзал к приходу поезда и приехал 13 вечером к ней домой. Люшков рассказывал ей, что ранее Ройфе был беспризорным, он его воспитал.

Жена Люшкова рассказала, что муж дважды был за границей на лечении, в 1927 и 1928 гг., и то, что он был в большой дружбе с секретарем Леплевского – Инсаровым.

На следующий день, 16 июня 1938 г., она показала, что за семь лет своей совместной жизни с Г. С. Люшковым она не наблюдала случая, чтобы он чем-нибудь выражал свою радость по поводу достижений советской власти. По ее словам, он был страшным карьеристом и по своим человеческим качествам был весьма отрицательным типом: лицемером, злопамятным и завистливым чиновником. За годы их совместной жизни Люшков никогда не читал и не интересовался политической литературой, хотя очень увлекался художественной. До 1933 г. Люшков, выполняя некоторые общественные и партийные обязанности, ими не тяготился. Но с 1933 г. в нем произошла большая перемена – он стал относиться равнодушно к политической жизни. К факту его избрания в Верховный Совет СССР отнесся безразлично, не переживал радости по поводу принятия Сталинской Конституции. Также равнодушно относился к работам 1-й сессии Верховного Совета. Больше того, в отношениях Люшкова к большим и важным достижениям советской власти сквозила ирония. Ей особенно запечатлелось его ироническое отношение к стихотворениям Джамбула, посвященным Сталину. По поводу процессов правотроцкистских шаек Люшков не выражал никакого негодования и не реагировал на них ни единым словом, хотя дома подымался этот разговор.

Оценивая семь лет их совместной жизни, Нина рассказала, что Люшков носил маску, при помощи которой старался скрыть от людей, от партии и советской власти свою пошлость, свое двурушничество и предательство. По ее мнению, Люшкова и Когана связывала какая-то тайна. Люшков в душе не любил Когана, так же как Коган не был искренен к Люшкову, но тем не менее они стремились работать вместе. В январе 1938 г. Люшков говорил, что он ставит вопрос об отзыве Когана, но причины этого жене не объяснял.

Аресты Молчанова и других лиц, с которыми Люшков был в близких отношениях, огорчали его. Однако по поводу арестов Балицкого и его группы он злорадствовал. О ходе следствия по делу украинских чекистов его ориентировал по телефону из Киева И. М. Леплевский. С 1936 г. Люшков старался конспирировать от жены свои встречи с ним. Нине казалось, что это объяснялось его отрицательным отношением к нему, на почве его вмешательства в их семейную жизнь. Когда позже Люшков сообщил ей в мае 1938 г. об аресте Леплевского, Нина задала ему вопрос, а как с Инсаровым? На что Люшков ответил, что, наверное, арестован и Инсаров.

В заключение она рассказала, что Люшков условился писать ей в Москву не на адрес квартиры, а до востребования, на имя ее матери, которую она предполагала пригласить к себе в гости из Кисловодска. На вопрос жены, зачем он это делает, Люшков не ответил.

По ее словам, в Хабаровске у них дома бывали только Коган и Осинин.

С Блюхером Люшков был в плохих отношениях. Она однажды невольно слышала разговор Люшкова с Осининым о Блюхере, после чего ей стало ясно, что Люшков не ладит с Блюхером и не любит его.

Жена Люшкова рассказала все. Было ясно, что о готовящемся побеге она ничего не знала. Тем не менее 19 января 1939 г. она как «член семьи изменника Родины» была осуждена на восемь лет лишения свободы. Через восемь лет она была освобождена.

НКВД спешно проводил расследование бегства Люшкова. Ежов докладывал Сталину предварительные результаты расследования обстоятельств измены бывшего начальника НКВД по ДВК. Писал, что НКВД располагал сведениями, что он был близок к Молчанову и Ягоде и являлся для них своим человеком. В силу этого им было принято решение Люшкова с Дальнего Востока отозвать. Ежов считал, что по ряду выявленных теперь признаков можно судить, что решение бежать за кордон созрело у него давно, а самый побег тщательно подготовлялся в течение длительного времени. При этом он ссылается на показания жены Люшкова, изложенные выше.

Он сообщал, что 13 и 22–29 мая Люшков под различными служебными предлогами один, без секретаря, выезжал на границу, на участки Гродековского и Посьетского пограничных отрядов и обстоятельно занимался вопросами работы иностранного отдела и, в частности, вопросами переброски и приема закордонной агентуры. До этого Люшков на границе никогда не был и работой Иностранного отдела особенно не интересовался.

По показаниям заместителя начальника Иностранного отдела УНКВД по ДВК Стрелкова, 28 или 29 мая Люшков вызвал его к себе с докладом. Не слушая доклада, Люшков взял со стола несколько телеграфных бланков, исписанных его рукой, и задал Стрелкову вопрос: «Вы знаете, как может ИНО перебрасывать свою агентуру без пограничной охраны?» На этот вопрос Стрелков ответил отрицательно. Тогда Люшков сказал, что от народного комиссара им получено задание, которое лично им было расшифровано, – принять важного агента, ожидаемого из Хунчуна на участке заставы имени Косарева.

Люшков приказал Стрелкову для проведения операции достать 15 тысяч валюты и строго предупредил никому, даже его заместителю Осинину, ничего об операции не говорить. Если кто-либо будет интересоваться поездкой, то сказать, что он едет обследовать Приморское управление НКВД и одновременно для того, чтобы подобрать кандидатуры для вербовок и для участия в областной партийной конференции.

Заехав в Ворошилов на полтора часа, Люшков сразу же выехал на заставу имени Косарева. На заставе Люшков по карте участка границы выбрал дорогу, идущую с территории СССР на г. Хунчун, и приказал начальнику заставу вести его на участок. Вместе с собой взял начальника Посьетского пограничного отряда Гребенника, Стрелкова и начальника заставы, которым приказал пограничные наряды на избранном участке не выставлять.

По истечении условленного времени Люшков на месте мнимой встречи с агентом обнаружен не был. Его нашли через 2 часа, примерно в трехстах метрах от границы. Люшков причину своего отсутствия объяснил тем, что заблудился, и категорически приказал никому об этом не говорить. Стрелков, Гребенник и начальник заставы это приказание выполнили.

Ежов делает вывод, что Люшков еще 28–29 мая подготовил свой побег за границу, а вернувшись в Хабаровск, ускорил свои домашние дела, отправив жену и дочь в Москву вместе с их имуществом.

Далее Ежов пишет, что 9 июня Люшков, совместно с начальником штаба ОКДВА комкором Штерном, полковником Ивановым, заместителем начальника Иностранного отдела Стрелковым и сотрудником УГБ Простокулаковым, выехал в Гродеково. Эту поездку он мотивировал необходимостью личной проверки обстановки в Гродековском укрепленном районе в связи с захватом и уводом японцами красноармейцев. Одновременно приказал подготовить к переброске за кордон агента и 2 группы партизан для действий против белых в Пограничной.

Из Гродеково ночью 10 июня Люшков выехал на заставу Рассыпная Падь, где интересовался степенью защищенности границы. 11 июня он заявил, что ночью на участке Рассыпная Падь, или Падь Этапная, на территорию СССР должен выйти агент, прибывающий из Харбина. Приказал полковнику Иванову выехать на заставу Кордонка и обследовать территорию. Позже Люшков сам прибыл на заставу Кордонка и оттуда направился к границе к Пади Щель. При этом Люшков пытался приблизиться к линии границы, но предупреждался в нецелесообразности этого. Ночью 11 июня Люшков еще раз выезжал на границу к Рассыпной Пади.

В 7 часов утра 12 июня Люшков прибыл в Ворошилов и направился в областное Управление НКВД, откуда в 9 часов прибыл в свой вагон, где, запершись в салоне, вел продолжительную беседу с командиром корпуса Штерном. В 11 часов вместе с Ивановым и Стрелковым Люшков выехал в Посьет и в 19 часов прибыл на заставу имени Косарева, где приказал начальнику заставы Дамаеву вести его к границе. Там он в бинокль тщательно изучал местность, спрашивал, где находится город Хунчун, где расположена японская застава.

Далее описывался побег Люшкова. Сообщалось, что никаких ценных документов при себе он не имел. Однако, обладая достаточной памятью, он хорошо и подробно помнит все основные данные, касающиеся вопросов обороны Дальнего Востока, работы органов НКВД и охраны границы.

Из беседы с комкором Штерном Люшкову также могли стать известными и намечаемые по ОКДВА организационные мероприятия.

По данным закордонного агента хунчунской жандармерии, было выяснено, что Люшков был обнаружен на территории Маньчжоу-Го при обходе японской пограничной стражи в 5 часов 13 июня. При нем было 2 пистолета и свыше 3 тысяч гоби. На месте не было переводчика, и Люшкова направили в Хунчунскую жандармерию, где он стал сообщать важные военные данные, о чем сразу было сообщено штабам Корейской и Квантунской армий.

Из-за границы были получены сведения, что 19 июня в Хунчун прибыл командующий японской армией в Корее генерал Койса якобы для инспектирования войск в Хунчуне. Однако можно предположить, что его приезд связан с нахождением в Хунчуне Люшкова.

Ежовым были даны указания усилить охрану границы, принять меры к сохранению агентуры в Корее, свернуть резидентуры, непосредственно подчиненные Хабаровску.

Люшков после своего бегства был доставлен в Японию, тайно помещен в так называемую «контору Кудан», где систематически допрашивался.

При переходе границы у него действительно никаких документов не было. При себе имелось лишь служебное удостоверение, два пистолета (системы Маузера и «дерринджер»), часы «лонжин», черные очки, папиросы, 4153 иены в японской, корейской и маньчжурской валюте, 160 рублей, орден Ленина и еще две награды (имеются в виду почетные знаки: V лет ВЧК и XV лет ВЧК-ОГПУ), фотография жены, телеграмма и несколько документов на русском языке. Все остальное он «хранил» у себя в голове.

«Как ни старались японцы сохранить в секрете побег Люшкова, об этом (до сих пор неизвестно, каким образом) пронюхали агенты польской разведки. Но их собственное руководство в это не поверило. Сведения были очень расплывчатыми. Впервые анонимная информация о переходе Люшкова к японцам была помещена в одной из газет Риги 24 июня. Через неделю аналогичная заметка появилась в немецкой прессе. Советские власти „железобетонно“ молчали, хотя им уже стало ясно: Люшков сбежал. О том, что Люшков находился в Японии, не знали даже сотрудники японского посольства в Москве. Уже после разгрома Японии американские исследователи нашли в материалах японского МИДа несколько нот советского посла в Японии с требованием выдачи Люшкова[590]».

Вот что вспоминал о первых допросах Люшкова бывший начальник военной разведки в Сеуле Матасаки Онухи: «Допрос проходил в здании штаба, в комнате для высоких гостей… Люшков был человеком среднего телосложения, среднего роста, с усиками, как у Гитлера, волосы на голове курчавились и были взлохмачены. По лицу генерала было видно, что возбужден и напряжен. По документам Люшкову было 38 лет, но выглядел он старше. Первый допрос продолжался до ужина и носил формальный характер. Возраст, профессия, мотивировка побега и т. д. Что касается мотивировки побега, то было сказано, что побег продиктован опасениями в связи с чистками по приказу Сталина. После допроса сели за обеденный стол. На ужин была подана традиционная японская пища. Люшков, видимо, оказался голоден и без какого-либо неудовольствия съел все, хотя впервые пробовал японские блюда».

Во время второго допроса Люшков выдвинул условия, на которых он согласен был сотрудничать с японцами. Он требовал обещаний освобождения и возможности выезда в третью страну, возвращения изъятых у него денег, а также выплаты дополнительно 500 тысяч японских иен и обеспечения ему безопасности на весь период пребывания в Японии. Также бывший комиссар ГБ 3-го ранга просил получить подтверждения того, что его семья успела бежать в Финляндию. Если же хоть одно условие не будет выполнено, Люшков обещал держать свои секреты при себе.

Японцы пригрозили перебежчику, в случае молчания он будет либо предан суду за незаконный переход границы, либо депортирован в Советский Союз. На эти угрозы Люшков, как вспоминал Матасаки Онухи: «Не меняясь в лице… сказал, что, если подобное произойдет, японской армии, видимо, впоследствии придется раскаиваться, и спокойно пояснил, что 500 тысяч иен – небольшие деньги по сравнению с затратами на войну в Китае. Я сказал, что сам не уполномочен принять такие условия. В ответ Люшков заявил, что в таком случае не скажет больше ничего до подтверждения его условий. И хотя я убеждал его, что японская армия ничего плохого не сделает, все это напрасно. Поэтому и на втором допросе он ничего не раскрыл».

Тем временем в Сеул прибыл представитель 2-го отдела Квантунской армии подполковник Тацуро Утагава. Он ознакомился с протоколами первых допросов, дополнительно опросил Люшкова и забрал его с собой в штаб Квантунской армии.

В Харбине Люшков практически все время проводил на допросах. Его шантаж японцев оказался бессмыслен, и он был вынужден уступить требованиям своих новых хозяев. Он стал выдавать всю известную ему информацию о военном и политическом положении в Советском Союзе[591].

По свидетельству бывшего офицера 5-го отдела японского Генштаба Коидзуми Коитиро: «Сведения, которые сообщил Люшков, были для нас исключительно ценными. В наши руки попала информация о вооруженных силах Советского Союза на Дальнем Востоке, их дислокации, строительстве оборонительных сооружений, о важнейших крепостях… В полученной… информации нас поразило, что войска, которые Советский Союз мог сконцентрировать против Японии, обладали, как оказалось, подавляющим превосходством…» Офицеру японского Генштаба вторил и начальник разведывательного отдела Корейской армии Масатака Онуки: «В его информации было такое, что являлось для нас серьезным ударом. Советская Дальневосточная армия неуклонно наращивала свою мощь, а… японская армия… совершенно не была готова к военным действиям с Советским Союзом»[592].

Вскоре Люшкова перевезли на самолете в Токио. В японской столице его вначале передали в распоряжение специального отдела безопасности министерства внутренних дел, а затем вновь вернули военным разведчикам. Для уединенного и безопасного проживания ему был выделен небольшой особняк в токийском районе Кудан. Допросы Люшкова продолжились. Теперь их вели сотрудники специальной группы, состоявшей из представителей военной разведки и иностранного отдела МВД (главным образом специалистов по Советскому Союзу). В дальнейшем эту группу в донесениях японского разведывательного сообщества стали именовать «конторой Кудан», по месту ее постоянного нахождения[593].

Представленные Люшковым сведения позволили руководству Японии по-иному взглянуть на своего западного соседа. Сведения Люшкова о том, что Советский Союз намерен дождаться момента, когда Япония истощит свои силы в войне с Китаем, а затем осуществит на нее нападение, во многом изменили внешнеполитические и военные планы Японии.

После того как Люшков был переброшен в Токио, начальник восьмого отдела Кояма Ясуо решил использовать его для активизации антисоветской пропаганды. Его назначили старшим консультантом в совершенно секретном отделе, который занимался пропагандой, разведкой и психологической войной против СССР. «В ноябре 1937 г. было утверждено „распределение обязанностей между управлениями центрального аппарата императорской армии в военное время“. В соответствии с этим распределением „ведение пропаганды, организация подрывных действий и контрразведка возлагаются в основном на начальника второго отдела с привлечением в необходимых случаях к выполнению этих функций начальника восьмого отдела, начальника управления информации и других работников“. Таким образом, ведение пропаганды возлагалось на Кояма.

Восьмой отдел составил проект пропагандистских мероприятий, а организация их проведения была возложена на управление информации военного министерства. В этом управлении имелся отдел планирования, который также составлял различные планы пропагандистских мероприятий. Однако в случае с Люшковым эти планы были разработаны восьмым отделом, а выполнялись они управлением информации, поскольку Кояма рассчитывал использовать бегство Люшкова в целях развертывания антисоветской пропаганды в международном масштабе.

Отдел планирования управления информации принял предложения Кояма и приступил к их реализации. 1 июля японским корреспондентам, аккредитованным в пресс-клубе военного министерства, была передана информация о бегстве Люшкова. Одновременно эта же информация была распространена иностранными телеграфными агентствами Ассошиэйтед пресс; Юнайтед пресс, агентством Байас, ДНБ, а также опубликована в выходящей в Японии на английском языке газете „Джапан адвертайзер“. Сообщения вызвали громадный отклик. Задачей этой пропагандистской акции было показать тоталитарный характер сталинского режима, убедить всех в опасности коммунизма. Цель была достигнута. В американских и немецких газетах также появились статьи, осуждающие сталинский режим произвола и насилия»[594].

«После того как побег Люшкова перестал быть секретом, а также с целью поколебать престиж Советского Союза японцы решили устроить пресс-конференцию и показать Люшкова, так сказать, живьем. Ровно через месяц после побега, в центре Токио, в отеле „Санно“, Люшков предстал перед японскими и зарубежными корреспондентами. Так как он слабо владел иностранными языками, то пресс-конференцию разделили на две части – один час он выступал перед иностранцами, а затем, несколько больше, – перед корреспондентами японских газет.

Все репортажи об этой пресс-конференции отмечали: Люшкова очень сильно охраняли – в зале было значительно больше переодетых агентов охраны, чем корреспондентов. Во вступительной части Люшков опроверг заявление советских властей, что на пресс-конференции покажут подставное лицо. А настоящий Люшков-де находится на территории СССР. Он предъявил корреспондентам свое служебное удостоверение, удостоверение депутата Верховного Совета, другие документы. На вопросы отвечал уклончиво. Поэтому многие сомневались. Даже такая солидная газета США, как NevYorkTimes, в своей редакционной статье назвала пресс-конференцию „дневником японского школьника“. Разумеется, в Советском Союзе никаких комментариев не последовало[595]».

После этих интервью и пресс-конференций сомнений в умышленном бегстве к японцам начальника Управления НКВД по Дальневосточному краю отпали.

Заместитель наркома М. П. Фриновский вынужден был сам ехать наводить порядок в ДВК. 6 июля 1938 г. в своей директиве он отметил, что, несмотря на относительно высокие цифры арестованных в Дальневосточном крае, анализ проведенной оперативной работы указывает на явное неблагополучие в деле разгрома врагов. Отмечались следующие ошибки: так, лица, которые прошли по показаниям арестованных, не были учтены и не были репрессированы, следственная работа велась поверхностно; арестованные троцкисты и правые якобы не допрашивались об их организационных преступных связях с эсерами, меньшевиками и др. Не все жены заговорщиков арестовывались. Приказывалось усилить следствие и в семидневный срок провести массовую операцию, тщательно подготовив аресты всех врагов в промышленности, войсках, укрепрайонах.

9 июля 1938 г. приступили к составлению оперативных списков на весь антисоветский элемент, подлежащий репрессированию. В оперативные списки подлежал включению весь контингент, предусмотренный приказом НКВД № 00447, как то: бывшие офицеры, бывшие белые офицеры, бывшие белые добровольцы, купцы, помещики, кулаки, бежавшие из ссылки и возвратившиеся из лагерей, бывшие чиновники, бывшие военнопленные, эсеры, меньшевики, анархисты, казачьи авторитеты, белые эмигранты, церковники, контрабандисты и другие. На харбинцев, латышей, поляков, немцев, финнов, иранцев, болгар, румын, афганцев, греков, итальянцев и других составлялись отдельные оперативные списки, так как данная категория лиц должна была «проходить по альбомам».

12 июля 1938 г. Н. И. Ежов предоставил М. П. Фриновскому под его председательством право рассмотреть на месте по согласованию с прокурором дела по «альбомным» операциям, то есть упрощенно. На каждой странице т. н. альбома значились имя, отчество, фамилия, год рождения и совершенное преступление арестованного. Этого было достаточно, чтобы утвердить приговор к высшей мере наказания или к длительному сроку лишения свободы.

На правах Особого совещания таким же образом было организовано рассмотрение дел по арестованным женам заговорщиков и антисоветским элементам[596].

Из-за бегства Люшкова руководство НКВД СССР действовало безжалостно, только бы самим уцелеть. Так, 27 июля М. П. Фриновский просит утвердить для ДВК дополнительный лимит на 15 тысяч человек по первой категории и 5 тысяч по второй, о чем 29 июля было доложено Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину. Эта просьба нашла одобрение.

Через неделю после утверждения лимита Н. И. Ежов направляет в Хабаровск шифртелеграмму с просьбой сообщить о ходе операции по представленным дополнительным лимитам в 20 тысяч человек. Особо подчеркивалась необходимость очистить оборонные объекты, такие как органы связи, склады, госсооружения, дороги и другие[597].

18 августа 1938 г. И. В. Сталин получил телеграмму из Хабаровска от М. П. Фриновского, в которой он докладывал о невозможности в установленный срок рассмотреть все дела, подлежащие передаче в Военную коллегию и на рассмотрение Особого совещания. Это объяснялось отдаленностью от центра, перегрузкой тюрем и необходимостью использовать пребывание на ДВК выездной сессии Военной коллегии для рассмотрения максимального количества дел. М. П. Фриновский просил санкционировать право на предварительное рассмотрение законченных следствием дел, подлежащих передаче в Военную коллегию, начальнику УНКВД по ДВК и прокурору выездной сессии Военной коллегии. Кроме того, он также просил предоставить начальнику Управления на три месяца права Особого совещания для рассмотрения дел на жен осужденных участников правотроцкистской и военно-заговорщической организаций[598]. Такие права были предоставлены.

В это же время Фриновский активно занимался расследованием обстоятельств бегства к японцам бывшего начальника Управления НКВД по ДВК. Так им был выявлен антисоветский краевой общезаговорщический центр. В ходе следствия было установлено, что Люшков, оказывается, долгие годы являлся скрытым троцкистом и особо законспирированным членом этого центра. Было сделано предположение, что он, предвидя провал своей преступной деятельности, разработал план нелегального ухода за границу. С этой целью он и изучал возможности бегства.

Материалы расследования не давали никаких оснований к подозрению кого-либо из военнослужащих пограничной охраны в способствовании Люшкову совершить бегство. Он как начальник Управления НКВД по ДВК имел право отдавать приказание командному составу пограничной охраны по делам службы. Его распоряжения не носили явно преступный характер, и командный состав пограничного Посьетского отряда обязан был выполнять эти распоряжения. Однако начальник 52-го Посьетского пограничного отряда полковник Гребенник в то же время обязан был максимально обеспечить неприкосновенность начальника УНКВД от захвата его с сопредельной территории. Он не должен был оставлять Люшкова одного. Нарушением службы полковника Гребенника являлось также сокрытие им перед начальником войск пограничной и внутренней охраны ДВО комдивом Соколовым этого чрезвычайного происшествия.

В сентябре 1938 года Фриновский направил Сталину свое заключение по делу измены Родине, бывшего начальника Управления НКВД по ДВК Люшкова. Согласно этому заключению, на основании материалов, собранных на ДВК, а также показаниям арестованных в Москве: бывшего начальника Экономического отдела НКВД СССР Миронова и бывшего заместителя Люшкова Когана было установлено, что Люшков являлся старым скрытым троцкистом и участником ранее существовавшего в НКВД антисоветского заговора, возглавлявшегося Ягодой.

Приехав в начале августа 1937 г. на Дальний Восток, Люшков связался на преступной основе с секретарем крайкома ВКП(б) ДВК Стацевичем, возглавлявшим после ареста Варейкиса правотроцкистскую организацию на Дальнем Востоке. Якобы по договоренности с ним Люшков, оставаясь на особо законспирированном положении, включился в антисоветскую работу, проводившуюся дальневосточным заговорщическим центром.

Арест ближайших друзей Люшкова – Леплевского в апреле и Когана в мае 1938 г. – свидетельствовал о том, что окончательный план бегства у Люшкова созрел в мае 1938 г.

28 мая 1938 г. Люшков получил от Ежова телеграмму о том, что предполагается его отзыв в Москву для ответственной работы в центральном аппарате. Усмотрев в этом ускорение развязки, Люшков приступил к выполнению плана бегства за кордон. Он дал ответную телеграмму Ежову о готовности работать в центральном аппарате в тот же день, 28 мая выехал на границу, где сделал свою первую неудавшуюся попытку перехода границы.

Связи Люшкова с японцами установлены не были. Тем не менее анализ его поведения давал основания считать, что он был уверен в том, что японцы окажут ему приют. Никаких признаков, которые указывали бы на наличие у него пособников среди личного состава войск пограничной охраны не установлено. Начальствующий состав пограничной охраны старался, как можно более четко и лучше выполнять все его приказания и обеспечить его безопасность.

Фриновский предложил необходимым в новом уставе пограничной охраны предусмотреть следующее принципиальное положение, что ни один человек, какое бы он положение ни занимал, кроме лиц, назначаемых в пограничный наряд или для проверки наряда, не могли быть допущены или оставлены на линии государственной границы, без сопровождения лиц начальствующего состава пограничной охраны. До издания нового устава считал необходимым эти положения ввести в действие приказом народного комиссара внутренних дел СССР.

Далее Фриновский писал, что в связи с уходом за кордон Люшкова были арестованы заместитель начальника 7 отдела УНКВД ДВК лейтенант госбезопасности Стрелков и начальник заставы имени Косарева лейтенант Дамаев. К моменту его приезда в расположение Посьетского погранотряда начальник отряда – полковник Гребенник был болен воспалением легких. Во время событий у озера Хасан он, не оправившись от болезни, принимал активное участие в боевых действиях, где проявил геройство и отвагу в боях с японцами за дело защиты социалистической Родины – представлен к награждению орденом Красного Знамени. Лейтенант Дамаев, находившийся под арестом в помещении Посьетского погранотряда, во время событий у озера Хасан, несколько раз обращался с просьбой направить его на передовые позиции, где бы он мог доказать свою преданность партии и советской власти и, если нужно, умереть. Фриновский хорошо характеризовал полковника К. В. Гребенника и лейтенанта И. И. Дамаева, считая не целесообразным привлекать их к ответственности.

Люшков же в это время рассказывал японцам, что прибыл на Дальний Восток в августе 1937 г. Перед выездом из Москвы был вызван к Сталину, где застал Молотова, Ворошилова и Ежова. При встрече Сталин сказал, что война с Японией неизбежна и Дальний Восток рассматривается японцами как плацдарм для ведения этой войны. В связи с этим он предлагал принять самые решительные меры к очистке армии и тыла от враждебных шпионских и японофильских элементов. Заговор Тухачевского, арест Сангурского, Аронштама, Кащеева показал, что в армии не все благополучно. Руководители НКВД на Дальнем Востоке Дерибас, Западный и Барминский – японские шпионы. Япония располагает большой базой для шпионской и повстанческой деятельности в лице корейцев и китайцев.

Сталин заявил, что заговорщики в армии возлагали основные надежды на Дальний Восток. Гамарник все время ездил туда, создавая там основную базу заговорщиков. Поездки Рыкова на Дальний Восток были также организованы заговорщиками. План их сводился к тому, чтобы вызвать столкновение с Японией и по соглашению с ними повернуть войска против Сталина. Особую роль в этом плане играли Дерибас и Западный, т. к. было выяснено, что Гамарник и Сангурский были связаны непосредственно с ними. В связи с этим Сталин считал, что удар необходимо начать с них, чтобы парализовать их планы.

Сталин считал, что на Дальнем Востоке хозяйничают японцы. Обратил внимание на чистку партийного и советского аппарата, при этом остановился на секретаре крайкома партии Варейкисе. Сказав, что он был в т. н. рабочей оппозиции и имелись сведения, что он не вполне надежен. Варейкис собрал группу близких, преданных ему людей.

В отношении Блюхера Сталин выразил мнение, что при Сангурском и Аронштаме он фактически не командует. Однако после его вызова в Москву Блюхер обещал исправить свои ошибки. Сталин полагал, что Блюхер очень популярен на Дальнем Востоке и должен быть сохранен.

После совещания Ежов сказал Люшкову, чтобы он под видом усиленной охраны Блюхера, объясняя это его личной безопасности стал наблюдать за ним и сообщать о его контактах в Москву. Подводя итог беседе, Сталин предложил, очищая тыл, терроризировать край и границу, чтобы не дать японцам никакой возможности вести шпионскую работу на территории ДВК. Был предварительно решен вопрос об увеличении численности пограничных войск для усиления охраны границы.

После совещания Ежов еще раз подчеркнул необходимость быстрых и решительных мер к очищению Дальнего Востока, в предстоящей войне с Японией, так как мы можем очутиться в таком положении, что тыл будет в огне. Ежов предположил, что если удастся быстро очистить тыл и армию, возможно, будет целесообразным при выгодно сложившейся обстановке не ждать, пока Япония нападет на СССР, а самим взять инициативу в свои руки.

Он заявил, что, по мнению Ворошилова и военных, Гитлер пока не готов к войне. Оказывая активную помощь Испании, преследовалась цель втянуть немцев в более широкие операции. В то же время Япония не начнет войну против СССР, прежде чем не обеспечит себе тыл со стороны Китая, а если она сцепится как нужно с Китаем, то надо использовать эту обстановку для активных действий.

Ежов сказал, что Сталин хочет прежде всего очистить страну от оппозиционных и враждебных элементов, тем самым создать более устойчивое положение. Он вынужден был проявлять большую осторожность в международных вопросах в связи с заговорами. Поэтому и спешил очистить Дальний Восток.

Операция в Хабаровске по НКВД была разработана совместно с Ежовым. Предлагалось начать с ареста Западного и Барминского. Дерибасу предлагалось передать письмо Ежова, в котором ему сообщалось о его вызове в Москву. Пока он будет готовиться к поездке, необходимо было установить за ним наблюдение, чтобы выяснить, с кем он встретится. Одновременно ускоренным следствием Западного и Барминского установить связи и роль Дерибаса в заговоре, а также его связи с заговорщиками в армии. Затем, получив разрешение Москвы, арестовать его.

Ежов предложил Люшкову выехать на Дальний Восток негласно, взяв с собой группу работников НКВД. По приезде начать немедленно аресты в НКВД. Предлагалось арестовать всех руководящих работников, чтобы пресечь все агентурные связи с японцами. При этом Ежов высказал опасение, как бы Дерибас и Западный, узнав о приезде Люшкова, не убежали к японцам.

Люшков с группой сотрудников прибыл в Хабаровск в отдельном вагоне в ночь на 9 августа. Со станции он связался Дерибасом, объяснил ему свое прибытие поручением, которое имел для него и предложил ему прибыть в управление на личное свидание. При разговоре по телефону Дерибас волновался. После разговора он послал на станцию автомашину, в которой были Западный и секретарь Дерибаса Соловьев. Дерибас послал Западного, чтобы узнать о цели прибытия Люшкова. Однако узнать тот ничего не успел, так как по прибытии со станции в управление Западный был арестован в своем кабинете.

Дерибас ждал, что Западный сообщит ему цель прибытия Люшкова. Не дождавшись, два раза позвонил по телефону в кабинет Западного, но получил ответ, что тот вышел. Подозревая что-то плохое, он пришел в управление, поднялся на леса (здание было в постройке), чтобы посмотреть через окно, что произошло в кабинете Западного. Однако проходившие сотрудники, заметив, что кто-то лазит по лесам, начали кричать. Он был вынужден сойти вниз и войти в здание.

В здании Люшков встретился с Дерибасом, дал ему письмо Ежова. Сказал, что арестовал Западного. При этом предложил ему вызвать к себе Барминского. Дерибас вынужден был позвонить на квартиру Барминского и вызвать его по срочному делу. Когда тот явился в управление, он был также арестован. Дерибас, сдавая дела, сказал Люшкову, что не может выехать в Москву, прежде чем не увидится с семьей, которая находилась во Владивостоке. Люшков настойчиво ему рекомендовал не лететь самолетом, как он хотел, а ехать поездом или автомашиной, так как в противном случае он лишился бы возможности наблюдать за ним. Кроме того, Люшков опасался, как бы тот не улетел за границу. Дерибас учел рекомендации Люшкова и выехал во Владивосток на машине, под наблюдением. Как впоследствии оказалось, он ездил туда к бывшему начальнику областного Управления НКВД Визелю, также участнику заговора, чтобы вместе с ним выяснить возможность бегства за границу, но из этого ничего не вышло. Дерибас вернулся в Хабаровск. Люшков, предварительно связавшись с Москвой, арестовал его.

Из показаний Дерибаса, Западного и Барминского устанавливалось, что в войсках НКВД и в погранохране существовал заговор, созданный в результате их связей с Гамарником. Дерибас давно был лично связан с Рыковым. Он вместе с бывшим секретарем крайкома партии Лаврентьевым, бывшим предрайисполкома Крутовым и группой заговорщиков в армии в лице Сангурского, Аронштама и других предполагал совершить переворот на Дальнем Востоке и договориться с японским правительством о помощи и совместных действиях против CCCР.

Ими были завербованы в НКВД пять начальников отделов, комендант управления, начальник Приморского облуправления – Визель, его заместитель – Кондратьев, начальник Амурского управления – Давыдов, начальник Нижне-Амурского облуправления – Липовский, начальник Уссурийского облуправления – Пряхин, начальник управления Еврейской области – Лавтаков, начальник Комсомольского горотдела – Голянов, особоуполномоченный управления – Кричинский, заместитель начальника Сахалинского облуправления – Домарев, начальник горотдела города Оха (Сахалин) – Балицкий, заместитель начальника Особого отдела Тихоокеанского флота – Новицкий, начальник Особого отдела 51 авиабригады – Коган и многие другие руководители органов НКВД, начальники отделений и уполномоченные в краевом управлении НКВД и в районах.

В пограничных войсках также была создана организация, во главе которой стоял начальник политуправления этих войск Богданов. В нее были вовлечены начальник оперативного отдела штаба погранвойск – Груздь, зам. начальника политотдела – Катцент, инструктор политотдела – Шестовский, начальник Камчатского погранотряда – Лев и другие командиры и политработники.

Сотрудники японской разведки отмечали добросовестность и усидчивость Люшкова. Он сочинял доклады, антисталинские памфлеты и листовки. Переводчики сетовали, что за Люшковым не угнаться – он писал в день до сорока страниц текста. Все это надо было быстро перевести на японский и передать в соответствующие отделы.

«По некоторым источникам, требующим уточнения, в конце 1938 – начале 1939 г. Люшков в качестве советника японской военной разведки принял участие в ликвидации закордонной агентурной сети советских спецслужб. Он выехал из Токио в г. Чаньчунь, где расположился штаб Квантунской армии. Японские источники ничего не сообщают о количестве разоблаченных бывшим чекистом агентов НКВД и РУ РККА, ограничиваясь пространной фразой, что „русской разведке был нанесен серьезный удар“»[599].

Японские офицеры, сопровождавшие Люшкова в этой командировке, вспоминали «о бывшем чекисте, как человеке безжалостном и бессердечном». Он лично принимал участие в допросах подозреваемых в сотрудничестве с советскими спецслужбами корейцев, русских и китайцев. Если на допросе захваченный агент медлил с ответом, то Люшков «…сразу тыкал ему в лицо нож, или плескал на него керосин, а затем чиркал спичкой и говорил допрашиваемому, что если тот не заговорит, пока спичка догорает в его пальцах, то он бросит эту горящую спичку ему на голову». Причину такой жестокости бывшего чекиста японцы связывали с его переживаниями о судьбе своих близких, оставленных в Советском Союзе. Их арест и осуждение якобы и сделали Люшкова ожесточенным и беспощадным человеком[600].

Жил Люшков довольно уединенно. Не любил гулять в людных местах. Много читал. Просил начальство обеспечивать его текущей советской периодикой. Доклады Люшкова по военным вопросам публиковались в японской военной печати, некоторые статьи переводились в США.

Люшковым заинтересовался начальник немецкой военной разведки «Абвер» адмирал Канарис. «Он немедленно направил в Японию своего представителя, с которым японцы обещали поделиться разведывательной информацией, полученной от Люшкова. Об этом стало известно советской военной разведке. При аресте Зорге и его помощников японцам удалось захватить шифр, и они сумели прочитать ряд посланных из Москвы телеграмм. Одна из них, от 5 сентября 1938 года, гласила: „Сделайте все возможное, чтобы достать копии документов, которые специальный представитель Канариса получил от японской армии (или копии документов, полученных этим представителем у Люшкова). Передайте их немедленно“»[601]. Зорге смог скопировать наиболее важные страницы. Пленка была направлена в Москву, куда была доставлена в начале 1939 г.

Для немцев и японцев показания Люшкова были очень ценны, особенно сведения о частях Красной армии и о политико-экономической обстановке в СССР.

23 ноября 1938 г. Н. И. Ежов направил в Политбюро ЦК ВКП(б) на имя И. В. Сталина письмо с просьбой освободить от работы наркома внутренних дел. В числе прочих причин своего освобождения с поста он указал, что «вина моя в том, что, сомневаясь в политической честности таких людей, как бывший нач. УНКВД ДВК предатель Люшков и последнее время Наркомвнудел Украинской ССР предатель Успенский, не принял достаточных мер чекистской предупредительности и тем самым дал возможность Люшкову скрыться в Японию и Успенскому пока неизвестно куда, и розыски которого продолжаются.

Все это вместе взятое делает совершенно невозможным мою дальнейшую работу в НКВД»[602].

25 ноября 1938 г. И. В. Сталин направил шифртелеграмму руководителям парторганов, проинформировав их о неблагополучном положении в НКВД. Он писал, что в середине ноября текущего года в ЦК поступило заявление из Ивановской области от т. Журавлева (начальник УНКВД) об ошибках в работе НКВД, о невнимательном отношении к сигналам с мест, о том, что нарком Ежов не реагировал на эти предупреждения. Одновременно в ЦК поступали сведения о том, что после разгрома банды Ягоды в органах НКВД СССР появилась другая банда предателей, вроде Николаева, Жуковского, Люшкова, Успенского, Пассова, Федорова, которые запутывали следственные дела, выгораживая заведомых врагов народа.

ЦК ВКП(б) потребовал от Ежова объяснений. Ежов признал, что не справился со своими задачами в НКВД и просил освободить его от обязанностей наркома НКВД, сохранив за ним посты по НКВоду и по линии работы в органах ЦК ВКП(б). ЦК ВКП(б) удовлетворил просьбу Ежова.

Таким образом побег Люшкова стал основным поводом смещения наркома НКВД Н. И. Ежова.

Люшков семь лет работал на японский Генеральный штаб в составе Бюро по изучению Восточной Азии. Он занимался проработкой данных советской прессы, был участником планирования работ местной разведки и входил в состав сотрудников по психологической войне. Жил в Токио, носил фамилию Маратов, а в самом конце войны сменил ее на Ямогучи.

Сотрудник разведки японского Генштаба М. Сагуэса так характеризовал Люшкова: «В нем было что-то демоническое. Под его взглядом хотелось съежиться, спрятаться. Руки и ноги делались вялыми. Мысли путались. Вероятно, подобное чувство испытывает кролик, встречаясь взглядом с удавом. Я безоговорочно верил рассказам Люшкова о том, как он добивался признаний у арестованных оппозиционеров. Ему, конечно, ничего не стоило загнать человеку иголку под ногти или прижечь тело горящей папиросой».

В начале 1941 г. Люшкова перевели на работу в гражданское учреждение «Това кенку дже» (Бюро по изучению Восточной Азии), являющееся фактически филиалом японской военной разведки. В обязанности входило изучение и анализ агентурных материалов, сведений радиоразведки и приграничных наблюдательных пунктов, а также показаний перебежчиков из Советского Союза. На основе этих материалов бывший чекист готовил аналитические сводки о положении в СССР. Так, в частности, Люшков подготовил критические заметки к «Краткому курсу истории ВКП(б)», проанализировал материалы стенографического отчета XVIII съезда партии[603].

«Японцы активно использовали Люшкова и в пропагандистской войне против СССР. Подготовка антисоветских пропагандистских материалов и документов концентрировалась в 8-м секторе разведывательного отдела японского Генштаба. Сотрудники этого сектора привлекали в качестве эксперта Люшкова. При его участии было подготовлено несколько радиовыступлений, которые в дальнейшем японцы распространяли с передвижных радиостанций и громкоговорительных установок на территорию Советского Союза. В конце 1942 – начале 1943 г. по просьбе японского командования Люшков неоднократно выезжал в районы действия Квантунской и Корейской армий. Здесь он участвовал в разработке разведывательных и контрразведывательных операций, направленных против советских спецслужб.

К этому времени уже мало кто знал, что этот эксперт по Советам, работающий в „Това кенку дже“, в недалеком прошлом бывший чекист, комиссар госбезопасности 3-го ранга и орденоносец Генрих Самойлович Люшков. Благодаря японской разведке Люшков получил новые документы на имя некоего Маратова, обзавелся несколькими квартирами в разных районах Токио, постоянно переезжая с одной на другую. Маратова – Люшкова постоянно сопровождала вооруженная охрана (японцы всерьез опасались за жизнь перебежчика). Обустроена была и личная жизнь бывшего начальника УНКВД. Его познакомили с вдовой-японкой, которая в прошлом жила во Владивостоке и немного говорила по-русски. Теперь все свободное время Люшков проводил в окружении этой женщины, четырех полицейских охранников и личного переводчика. Если приходилось выезжать на материк, то, как правило, Люшкова снабжали документами на другое имя. Так, во время своей командировки в 1944 году в Харбин он проживал в гостинице „Нью-Харбин“ под видом японского служащего Като Тадаси»[604].

Органы «Смерш» в период Великой Отечественной войны, после оккупации Маньчжурии предприняли поиски изменника Родины Люшкова.

В ходе допроса арестованного японского гражданина Такеока Юсаки было установлено, что 26 ноября 1941 г. он встречался с Люшковым в Дайрене. С его слов, о нем много писали в японских газетах и журналах как о перебежчике из Советского Союза. Он занимал в СССР большой пост и имел высокое военное звание. Вместе со статьями в газетах и журналах помещались его фотографии.

Такеока рассказал, что в середине января 1945 г. на его имя от старшего офицера харбинской военной миссии Асада поступило распоряжение, согласно которому он должен был прибыть в Порт-Артур и подобрать подходящую квартиру для жительства некоего Маратова, связанного со 2-м отделом штаба Квантунской армии. С этой целью им был подобран отель «Огонзан». В конце июня 1945 г. по делам службы в Дайрен приехал офицер 2-го отдела подполковник Нахара, во время встречи он рассказал, что Маратов – это вторая фамилия Люшкова.

В середине июля 1945 г. Такеоке поступила телеграмма, в которой сообщалось о том, что 2-й отдел хочет использовать Маратова в своих целях. При этом указывалось, что с целью засекречивания места пребывания Маратова необходимо разместить его в Порт-Артуре. При этом предлагалось все расходы, связанные с устройством Маратова, Дайренской военной миссии взять на себя. Было обещано, что эти затраты будут компенсированы дополнительным ассигнованием. Подчеркивалось, что содействие в устройстве Маратова окажет начальник штаба обороны Квантунского полуострова генерал-лейтенант Янагита Тендзо.

6-7 августа 1945 г. от 2-го отдела штаба Квантунской армии была получена вторая телеграмма, предупреждающая о том, что 7 или 8 августа Маратов прибудет из Чанчуня в Дайрен в сопровождении сотрудника харбинской военной миссии японца Такая.

8 августа утром Маратов вместе с Такая на пассажирском поезде приехал в Дайрен. Встретив их вместе с сотрудником дайренской миссии Ивато Каици на вокзале, вчетвером направились в миссию. Такая во время пребывания в миссии рассказал, что Люшков – Маратов имеет еще и японскую фамилию Като Тадаси и что в Чанчунь он прилетел из Токио на самолете. После двухдневного пребывания в Чанчуне они выехали в Дайрен. Во время встречи Такеока рассказал Люшкову, что в Порт-Артуре подобрал для него хорошую квартиру в отеле «Огонзан» и что за ее благоустройство и конспиративность может не беспокоиться. Кто он такой и с какой целью следует в Порт-Артур, Такеока у Люшкова не спрашивал, желая подчеркнуть тем самым серьезность конспирации в разведывательной работе.

Примерно через час Люшков вместе с Такая, в сопровождении сотрудника дайренской военной миссии Уэно Кэнтаро выехал в Порт-Артур. В тот же день Уэно вернулся обратно в Дайрен и доложил, что разместил их в отеле «Огонзан» в ранее подобранном отдельном домике.

10 августа, т. е. через три дня, Люшков с Такая вернулись обратно. Это было сделано по настоянию Люшкова, т. к. он узнал, что начались военные действия СССР с Японией и, не желая рисковать жизнью, не захотел более оставаться в Порт-Артуре. Будучи возмущен самовольными действиями Люшкова, Такеока в день их возвращения из Порт-Артура направил Такая в Чанчунь с задачей связаться с 2-м отделом штаба Квантунской армии и доложить о самовольном выезде из Порт-Артура Люшкова. Самого Люшкова временно решили поместить в Дайрене в отеле «Ямато». Такая из Чанчуня не вернулся, а телеграфная связь тем временем была прервана. В связи с этим никаких указаний от 2-го отдела штаба Квантунской армии о Люшкове получить не удалось.

16 августа Такеока встретился с начальником штаба обороны Квантунского полуострова генерал-лейтенантом Янагита. Штаб обороны Квантунского полуострова находился на улице Хигаси-Коэн-Це. Его кабинет представлял ближнюю комнату с тремя широкими окнами. Обстановка кабинета: три прямоугольных стола, поставленных в форме буквы Ж, за которыми он работал, один из них был покрыт зеленым сукном, а другой имел форму бюро. На левой стороне при входе в кабинет и прямо стояли две ширмы, справа в углу помещался несгораемый шкаф, там же стояла и вешалка. В левой части кабинете стоял еще круглый стол, покрытый белой скатертью, обставленный 5 стульями.

В беседе с Янагита Такеоке необходимо было выяснить вопрос об отправке на пароходе в Северный Китай атамана Семенова и решить вопрос о том, как поступить в дальнейшем с Люшковым. Указав при этом на 4 возможных варианта решения этой проблемы, а именно:

1. дать ему возможность бежать в Китай;

2. в случае требования правительства СССР выдать его им;

3. убить его или же предложить покончить жизнь самоубийством;

4. бросить на произвол судьбы.

Несмотря на то, что Такеока настаивал на первом варианте, Янагита Тендзо предложил убить Люшкова, если он сам не захочет покончить жизнь самоубийством. Рекомендовал отравить его ядом. Каким образом поступить с трупом, вопрос не поднимался.

Янагита знал Люшкова плохо, именно поэтому он предложил его уничтожить в то же время, как к атаману Семенову проявлял большую заботу и предпринимал все меры к тому, чтобы тот удачно мог бежать в глубь Китая. Безусловно, он знал, что Люшков изменил Советскому Союзу и занимался разведывательной работой в пользу Японии, но лично они не встречались.

Возвратившись от Янагита, Такеока в первую очередь занялся вопросом подготовки побега атамана Семенова в Северный Китай, на что потратил 3 дня. Прекратив подготовку, в связи с тем, что Семенов категорически отказался бежать, решил заняться Люшковым.

В 21 час. Такеока вместе со своим сотрудником Ивамото пошел в отель «Ямато» и предложил Люшкову зайти с ними в помещение миссии переговорить по вопросу, касающемуся его лично.

Далее Такеока показал, что, придя втроем в военную миссию, в свой кабинет, который находился на втором этаже, около двух часов вели разговор о том, как лучше поступить с Люшковым, в связи с тем что части Красной армии скоро могут быть в Дайрене. Так как Такеока не владел русским языком, а Люшков плохо говорил по-японски, всю беседу переводил Ивамото.

Планировалось вначале отравить Люшкова там же в кабинете, с этой целью у Такеока при себе в боковом кармане брюк было заранее приготовлено в маленьком флакончике около 5 граммов цианистого калия в кристалле. Цианистый калий он приобрел у начальника жандармского отряда гор. Дайрен подполковника Мориясу для себя на случай, если японская армия в войне с Советским Союзом потерпит поражение. Пытаясь реализовать свой план отравления Люшкова, в процессе беседы с ним Такеока предложил ему чай, рассчитывая незаметно подложить в стакан яд и, таким образом, отравить его. Однако Люшков пить чай отказался, заявив, что у него болит желудок.

Видя, что отравить Люшкова не удается, Такеока стал вести разговор к тому, чтобы он покончил жизнь самоубийством, указывая на безвыходность создавшегося положения, хотя прямо об этом не говорил ему. Люшков вел себя по-прежнему так, что настоятельно требовал создать ему благоприятные условия для побега, высказывая при этом мысль, что, если, мол, поймают во время побега, то, значит, такова его судьба. Жалея Люшкова, как человека и имея к тому же приказание уничтожить его, Такеока очень волновался, в связи с чем в процессе беседы с ним выходил неоднократно на веранду. Будучи твердо уверен, что сегодня Люшков должен быть убит, Такеока согласился для видимости, что не возражает против его побега, и предложил пойти вместе с ним в порт, чтобы подыскать подходящее судно, на котором Люшков мог бы уплыть в Китай.

Спустившись со второго этажа на ступеньки при выходе во двор военной миссии, огороженный каменным забором, Такеока зашел вперед и внезапно из имевшегося при нем браунинга выстрелил в левую сторону груди Люшкова. Он упал, после чего Такеока вторым выстрелом в правый висок убил его. Ивамото при этом был рядом. Во время убийства Люшкова других сотрудников миссии рядом не было, все они находились в помещении. Люшков был убит примерно в 23 час. 30 мин.

Сразу же после того, как Люшков был убит, Такеока приказал Ивамото принести одеяло, завернуть в него труп Люшкова и положить его возле каменного забора с внутренней стороны ограды. Сам Такеока поднялся на второй этаж к себе в кабинет с намерением вызвать из квартиры шофера миссии – китайца Ли-Ге-Юй, который перед убийством Люшкова был отправлен домой. На его вызов потребовалось около часа времени. После его прибытия Такеока с сотрудником миссии Аримицу Кацуо на машине поехали к Янагита доложить о выполнении его приказа.

Янагита в это время находился у себя на квартире в доме на улице Каэдэ. Квартира его размещалась на втором этаже. С внешней стороны дом был построен в европейском стиле, а внутренняя часть квартиры оборудована по-японски. Янагита спал. На звонок вышел его адъютант Оказаки в чине поручика, которому Такеока сообщил о необходимости срочно переговорить с генерал-лейтенантом. Последний принял без промедления. Был одет в спальный японский халат, клетчатого узора, синеватого цвета в одной из своих передних комнат. Извинившись за беспокойство, Такеока доложил об убийстве Люшкова и предложил свой план ликвидации его трупа, заявив, что целесообразнее предать труп Люшкова кремации, выполнив все необходимые формальности не от имени военной миссии, а от военного госпиталя, в котором якобы скончался своей смертью Люшков. Янагита не возражал, одобрив этот план. Он тут же позвонил начальнику госпиталя полковнику Йосимура, согласовав с ним вопрос о кремации Люшкова.

Побеседовав с Янагита еще около 6 минут в части и о том, что 2-й отдел штаба Квантунской армии безответственно поступил и уклонился от окончательного решения вопроса о Люшкове, Такеока попрощался и поехал к полковнику Йосимуре.

Договорившись с ним относительно выполнения формальностей по кремации трупа Люшкова, не назвав его фамилии, упомянул, что человек, которого будут кремировать, является большим политическим преступником. Йосимура вызвал поручик Иносьта и приказал, чтобы тот перевез труп из миссии в госпиталь. После чего Такеока вернулся к себе в военную миссию.

20 августа примерно к 4 часа утра из госпиталя прибыла закрытая санитарная машина и забрала труп Люшкова. Грузили его в машину сотрудники военной миссии Аримицу, Каджуо, Уне Нобу, Такая Сюнжо, Хасилюто Тарижо. Сам Такеока в это время находился на втором этаже в своем кабинете.

В этот же день в 10 часов утра в госпитале была произведена похоронная церемония трупа Люшкова вместе с трупом умершего в тот же день в госпитале японца. По окончании ее оба трупа сотрудники госпиталя отвезли в Дайренский крематорий. Формальности в части сожжения этих трупов были заранее соблюдены, этим занимался обслуживающий персонал госпиталя.

Вся одежда Люшкова была сожжена вместе с ним в крематории.

В 16 часов военнослужащий госпиталя принес урну с прахом Люшкова в военную миссию. При ее передаче присутствовало большинство сотрудников миссии, в том числе и Такеока. Кто-то из сотрудников миссии принял урну с прахом Люшкова и поставил ее на полку домашней божницы на третьем этаже в здании миссии.

Утром 25 августа Такеока отдал приказание Ивамото урну с прахом Люшкова поместить в японском храме (буддийском) в Дайрене, предварительно согласовав этот вопрос с властями городской управы.

Ивамото взял урну и на машине отправился в управу. Как Ивамото договорился в управе с ее администрацией, Такеока не интересовался. Примерно в 14 часа 30 минут Имамото доложил, что урну с прахом Люшкова поместили в буддийском храме на хранение под фамилией Кимура или Киносьта. Была ли указана на урне дата смерти Люшкова, Такеока не знал, но когда еще урна находилась в миссии, на ней никаких дат не было.

В дальнейшем Такеока сообщил, что из разговора с сотрудником харбинской военной миссии Такая он понял, что Люшков выехал из Токио, с одной стороны, по причине участившихся налетов на Токио американской авиации. В это время население Токио рассредоточивалось во избежание больших человеческих жертв. А главное, этот выезд необходим был для использования Люшкова 2-м отделом штаба Квантунской армии в разведывательной работе против Советского Союза.

Он также знал, что в Токио Люшков занимался разведывательной и информационной работой против Советского Союза при Генеральном штабе японской армии.

Такеока описал внешние приметы Люшкова – среднего роста, около 45 лет, брюнет, волосы вьющиеся, зачесывал их назад, нос прямой, большой, глаза темные, лоб высокий и широкий, рот тоже широкий, лицо брил, шея нормальной длины, голос средний, говорил не громко, плечи сравнительно широкие, походка обыкновенная. Такеока слышал от Такая, что с Люшковым было трудно договориться, страдал нервозностью. На руке как будто носил золотое обручальное кольцо. Одет был, когда прибыл в Дайрен, в черный костюм, мягкую шляпу серого цвета, в галстуке, без пальто, в руках нес узелок с книгой на русском языке и газетами «Правдой» и «Красной звездой».

Такеока перечислил сотрудников миссии, которые знали об убийстве Люшкова: Ивамото Каицы работал в дайренской военной миссии в качестве переводчика русского языка и в то же время являлся начальником сектора по руководству, белоэмиграции; Аримицу Кацус – сотрудник разведотделения; Унэ Нобуо – сотрудник сектора белоэмиграции; Такая Сюнжо, он же сотрудник белоэмиграции; Хасимото Тарижо – сотрудник разведотделения, по совместительству заведовал финансовой частью.

Все они вместе с Такеока 22 августа были задержаны в Дайрене отделом контрразведки «Смерш» 22-й мотомехбригады.

Ивамото Каицы, по информации Унэ Нобуо, 24 августа бежал из-под стражи. Остальные до 25 августа находились в заключении. Позже Такеока слышал от белоэмигрантов, что всех содержавшихся под стражей якобы отпустили домой.

Все эти 5 сотрудников знали о том, что Люшков был убит Такеокой.

Кроме вышеперечисленных об этом знал также начальник разведотделения Андо Эйдзи, начальник разведотделения белоэмиграции Нива Павло, сотрудник информационного отделения Уэно Кэнтаро, сотрудник отделения разведки Харадэ Мицуо, сотрудники общего отделения Танигуцы Томео и Томиеси Ивакицы.

Нива и Уэно 22 августа были вместе с Такеокой задержаны в Дайрене. Уэно в последний раз Такеока видел под стражей в Дайрене 29 сентября, а Нива 30 сентября был в Мукдене, куда их переправили из Дайрена.

22 августа задерживались и остальные 4 сотрудников, но 25 августа их освободили.

Иосимура и Иносьта должны были оставаться в Дайрене, так как военнослужащие госпиталя не подвергались задержанию органами советской разведки. Оказаки, видимо, был задержан и направлен на содержание в лагерь военнопленных, Такеока предполагал, что в Рюдзютон, в 30 километрах севернее Дайрена. Такая он не видел с тех пор, как его послали в Чанчунь для установления связи с 2-м отделом штаба Квантунской армии.

29 ноября 1945 г. был допрошен осужденный к высшей мере наказания Погрешяков-Нива Павел Михайлович, 1900 г. р., уроженец Приморской области, который работал в дайренской военной миссии, выполняя обязанности начальника разведывательного отделения по сбору информации. Эту должность он занимал с июля 1944 года.

Он сообщил, что Люшкова знал как перебежчика из Советского Союза, о котором много писалось в японских и русских газетах. От японцев он слышал, что тот проживал в Токио, где работал в Генеральном штабе. В 1940 г., когда Погрешяков-Нива сопровождал в Токио в качестве переводчика атамана Семенова, тот рассказал, что Люшкова передали Советскому Союзу в обмен на плененного какого-то принца императорской крови. По возвращении в Дайрен он слышал такую же версию от других сотрудников военной миссии.

Примерно с лета 1944 г. в дайренскую военную миссию стали поступать сводки из штаба Квантунской армии о внешней и внутренней политике Советского Союза, с обоснованными данными о мнении советских военных кругов по вопросам хода войны на Тихом океане. Особо интересные сводки зачитывал капитан Андо, который работал с Погрешяков-Нива за одним столом. На вопрос, кто пишет такие ценные сводки, Андо ответил, что пишет их Маратов.

Погрешяков-Нива рассказал о дальнейшей судьбе Маратова. Примерно 17 августа 1945 г., со слов, солдата дайренской военной миссии Такая, он узнал, что из Токио прибыл Маратов – перебежчик из Советского Союза и что он секретно проживает в Дайрене в отеле «Ямато», его хотят отправить куда-то дальше. С этого дня между японцами из числа сотрудников велись скрытные разговоры, в которых часто приходилось слышать фамилию Маратов.

19 августа в 9 часов утра сотруднику военной миссии Аримицу было приказано Такеоке провести какое-то оформление, какое – Погрешяков-Нива не понял, но дело касалось крематория. Аримицу несколько раз уходил в госпиталь и всегда возвращался возмущенным тем, что администрация госпиталя не соглашается с оформлением, и только под вечер он добился положительного результата.

Ивамото с утра 19 августа готовил какой-то ранец. Погрешяков-Нива обратил внимание, что вещи в этом ранце не его, а принадлежали кому-то из европейцев. Примерно в 9 часов вечера он заметил, что в кабинете Такеоки очень ярко горит свет. Будучи в это время дежурным по военной миссии, он спросил у кого-то из других дежуривших сотрудников – что, мол, делается в кабинете начальника миссии. Ему ответили, что Такеока ведет разговор с одним из посетителей, а с кем именно – не сказали.

В 22 часа 30 минут поочередно раза по два-три в кабинет Такеоки вызывали Ивамото и Аримицу. Последний раз Ивамото пробыл в кабинете минут 30.

Примерно в 23 час. 30 мин. Такеока с посетителем и Ивамото со второго этажа стали спускаться вниз. Такеока шел рядом с посетителем, а Ивамото сзади. Как только они втроем сошли со ступенек первого этажа, раздался выстрел, затем последовало падение тела, послышался стон раненого человека. Погрешяков-Нива в это время сидел в дежурной комнате. На выстрел несколько сотрудников сразу же выбежали на улицу. Погрешяков-Нива и Андо перепугались и никуда с места не пошли. Внизу, раздавался шепот, он, мол, жив, его надо оттащить во внутрь двора. В это время в дежурную комнату бледный и трясущийся вбежал Ивамото. У него был в руках револьвер системы Браунинга. Тут же его позвали снизу, и он выбежал опять на улицу.

Примерно через полминуты раздался второй выстрел, дальше послышались слова: скорей несите одеяло. Кто-то из сотрудников схватил в дежурной комнате два-три одеяла и унес во двор. Слышно было, как Такеока тихим голосов отдавал приказание отнести труп в подвал. Но там натолкнулись на служанку, как потом Погрешяков-Нива узнал, и бросили труп около каменного забора на уголь. Затем унесли труп дальше во двор. Погрешяков-Нива спросил у сотрудника Андо, кто это такой. Он ответил, что это Маратов, и добавил, как подло с ним поступили, ведь он большие услуги сделал японскому государству, а его убили.

Во время этого разговора в дежурную комнату вбежала из подвала прислуга-японка Кояма и стала говорить, что происходит, что-то странное во дворе миссии, что она слышала два выстрела и стоны человека в углу двора. Андо ее стал успокаивать, заявляя, что ничего особенного не случилось и, чтобы она продолжала свою работу. Через минуту она снова пришла и заявила, что не может больше находиться в подвале, что в столовой на столе она видела револьвер, значит, не так все просто. Тут же в дежурную комнату пришли со двора два сотрудника миссии во главе с Такеокой. Увидев прислугу Кояма, Такеока предложил ей уйти домой. После чего она ушла. Затем Такеока собрал всех вокруг стола и заявил, что сегодня ему впервые пришлось совершить гнусное дело. Не хотелось, чтобы это пятно легло на дайренскую военную миссию. Он сказал, что командующий войсками генерал-лейтенант Яногито Кендзо дал категорический приказ ликвидировать Маратова. Его приказание исполнено. Это является государственной тайной и никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах никто из присутствующих не должен об этом рассказать. Далее он продолжал, что Маратов – перебежчик из Советского Союза. Его никто здесь не знает, потому тело Маратова должны перевезти в военный госпиталь. Завтра он будет погребен, как японец. Тело Маратова сожгут в крематории по буддийскому обряду, отслужат по нему панихиду. Возможно, что выстрел кто-нибудь слышал на улице и если в будущем возникнет какое-либо следствие, то все должны сказать, что это покончил жизнь самоубийством военный чиновник Северной Маньчжурии. Остальные пояснения по этому вопросу дам сам, сказал Такеока.

Для погрузки трупа на машину, которая прибыла из госпиталя вместе с врачом, в чине капитана или поручика, Такеока выделил Хасимото, Такая, Унэ, Аримицу и, кажется, еще прапорщика Уэно. Когда труп грузили в машину, Такеока говорил врачу о том, чтобы они оформили сожжение тела в тот же день, и сказал, что на урне надо написать фамилию, точно не помню, но как будто Сано. Как только труп увезли, Такеока распорядился никуда не расходиться и отдыхать всем в помещении миссии. Револьвер, который лежал в столовой на столе, был разряжен и спрятан в сейф.

На следующий день, 20 августа Погрешяков-Нива слышал из разговоров сотрудников некоторые детали убийства, Маратова. Якобы сначала Маратову в кабинете Такеоки предлагали выпить яд, но он категорически отказался и просил дать ему возможность бежать. Возмущались тем, что Такеока первый выстрел нанес неудачно в грудь, в область живота и, растерявшись, передал револьвер Ивамото, а тот, в свою очередь, передал его Аримицу, который выстрелом в голову и убил Маратова.

В этот же день Погрешяков-Нива обратил внимание, что Аримицу очень беспокоится о скорейшем сожжении трупа Маратова в крематории. В конце дня он заявил, что все формальности соблюдены. Погрешяков-Нива указал, что урны с прахом Маратова он не видел.

10 марта 1946 г. УКР «Смерш» был задержан бывший начальник русского отдела дайренской японской военной миссии Ивамото Кончи, который ранее 23 августа арестовывался, но сумел в тот же день бежать. Ивамото дополнил рассказ об обстоятельствах убийства Люшкова. Он рассказал, что после убийства Люшкова лично ходил в госпиталь, где оформил акт смерти Люшкова под вымышленной фамилией Рейчи.

Утром 23 августа 1945 г. Такеока вручил Ивамото удостоверение о смерти Ямагучи Рейчи, полученное из городского самоуправления, и приказал захоронить прах Люшкова на кладбище. Ивамото получил в крематории завернутый в белую материю ящик с прахом Люшкова, после чего совместно с работником похоронного бюро Мальцо поместил его в особый памятник умерших, не имеющих родственников.

УКР «Смерш» был проверен факт кремации Люшкова. Согласно выписке из книги регистрации Дайренского крематория за 20 августа 1945 г., порядковый номер записи 2391, в этот день было действительно дано разрешение на кремацию за № 2277 Ямагучи Рейчи, 10 января 1916 г. р., японца, мужчины, вольнонаемного служащего японской армии. Время смерти было обозначено: 1 час дня 19 августа 1945 г. Причина смерти – пулевое ранение сердца. Проситель кремации: начальник отряда Маньчжоу-Го 15518 Иосимура Фумио.

Сотрудниками органов «Смерш» была изъята урна с прахом Люшкова. Ивамото урну опознал. Сторож кладбища Нисияма Фуку в свою очередь опознал Ивамото как человека, принесшего урну на имя Ямагучи Рийчи для захоронения на кладбище. 5 декабря 1945 г. бывшего начальника Дайренского специального агентства доставили и в Москву. Здесь его допрашивал сам Абакумов. Он обвинил Такеоку в неискренности. Капитан спросил, что тот имеет в виду, – оказалось, что чекисты знают: добивал Люшкова кто-то другой. Выяснилось, что Аримицу тоже был допрошен и признался, что второй выстрел произвел именно он. Такеока стал оправдываться, что хотел только подчеркнуть: всю ответственность за убийство перебежчика взял на себя как старший начальник и потому не упоминал своего подчиненного. Он полагал: Москве важно знать, жив Люшков или мертв, а не то, выстрелили ли в него один или два раза. Абакумов раздраженно заметил: «Что важно, а что нет – решать советскому правительству, а не вам». Год Такеока провел в тюрьме на Лубянке. В августе 1946 г. был вызван свидетелем на процесс по делу бывшего атамана Забайкальского казачьего войска Г. М. Семенова, которого судил военный трибунал. Затем Такеока два года сидел в Лефортовской тюрьме. В июне 1948 г. его осудили на 25 лет тюрьмы за шпионаж против Советского Союза, перевели во Владимирскую тюрьму.

В 1956 г. Такеока был репатриирован на родину. По возвращении в Японию он молчал до 1979 г. и только после публикации книги Хиямы о несостоявшихся покушениях на Сталина рассказал журналисту газеты «Сюкан асахи» Кавагати Нобокжи о том, как убил высокопоставленного советского перебежчика[605].

Таким образом, тайна смерти Люшкова УКР «Смерш» была раскрыта, отдельные разночтения в показаниях не имеют существенного значения.

Заключение

Рассмотренный период во взаимоотношениях Советского Союза и Японии является важной вехой в истории двухсторонних отношений. Отношения регулировались и строились в соответствии с Пекинской конвенцией 1925 г., устанавливавшей основы взаимоотношений между двумя странами. Однако их нельзя назвать дружественными. Маньчжурские события начала тридцатых годов и последующие конфликты их еще более обострили.

В это время основную угрозу Советскому Союзу И. В. Сталин видел в Японии, проводящей ярко выраженный агрессивный курс против СССР. В связи с этим он принимал меры по укреплению обороноспособности ДВК. Большое финансирование получает Красная армия и Военно-морской флот, которые были перевооружены новейшей военной техникой. Была улучшена работа транспорта. Созданы мобилизационные резервы на случай войны.

Однако И. В. Сталина не удовлетворяла сложившаяся обстановка на Дальнем Востоке. С середины 30-х гг. XX в. с учетом укрепления экономики СССР он предпринимает попытки по стабилизации политико-экономической обстановки в регионе. Идет «чехарда» переназначений как по партийной линии, так и по линии органов госбезопасности. Его не удовлетворял и командный состав Красной армии.

По сообщениям партийных и чекистских органов следовало, что Дальний Восток находился под влиянием японцев, где они безраздельно хозяйничали. При этом местное население, в особенности корейцы, благосклонно к ним относились.

В связи с этим предпринимались меры по выселению с ДВК корейского населения. Репрессиям также подверглись китайцы и харбинцы, замешанные в связях с японцами. Происходила чистка приграничных территорий. Выселялись семьи репрессированных. Проводились массовые репрессии партийных деятелей, руководящего состава органов НКВД, командиров Красной армии.

Им на смену присылались новые кадры. Вкладывались новые огромные средства, направлявшиеся на модернизацию армии, пограничные войска, социально-культурные нужды края.

Необходимо отметить, что запущенный Политбюро механизм массовых репрессий не пощадил Дальневосточный регион. Несмотря на свою отдаленность от центра, он пострадал, пожалуй, более других. В это время органы госбезопасности превратились в карательный инструмент государственного управления.

Почти все материалы по партийной линии и по линии органов госбезопасности, связанные с Дальневосточным краем, направлялись И. В. Сталину на доклад. Именно он принимал окончательные решения, касающиеся этого стратегически важного региона страны.

Четко прослеживается, что каждый вновь назначаемый руководитель края стремился показать засилье врагов на ДВК, с которыми до его назначения боролись недостаточно успешно.

Особое внимание уделялось армии, флоту и НКВД. По мнению Сталина, во главе этих структур должны были стоять преданные ему люди. Однако многие его назначенцы не справлялись, да и не могли в реалиях того времени справиться с возложенными на них обязанностями.

Нарастание международной напряженности вело к повышению роли спецслужб в реализации внутренней и внешней политики страны. Приоритетным направлением органов госбезопасности стало обеспечение обороноспособности государства[606].

В исследуемый период были проведены результативные контрразведывательные операции по нейтрализации и пресечению подрывных замыслов японских спецслужб и белоэмигрантских центров. Органы госбезопасности сумели сыграть свою роль и обеспечить условия для наращивания военного потенциала.

Тем не менее наша контрразведка не всегда работала эффективно. Созданные японскими спецслужбами массовые агентурные позиции во время оккупации Дальнего Востока, а также агентура белоэмигрантских организаций, да и просто недовольных советской властью граждан, способствовали тому, что японская разведка довольно эффективно действовала против органов государственной безопасности СССР. Слабо была обеспечена экономическая безопасность Дальнего Востока. Процветало браконьерство японцев в советских территориальных водах. Велась разведывательно-подрывная деятельность на японских концессиях.

В это время японцы стали уделять большое внимание своим спецслужбам. Стремясь активизировать информационно-разведывательную деятельность, в августе 1940 г. была проведена реорганизация разведывательных органов и сделан акцент на совершенствование и развитие структур подразделений, проводивших подрывную работу против Советского Союза. Был увеличен кадровый состав японских военных миссий в Маньчжурии, Северной Корее и на Южном Сахалине.

Органы госбезопасности СССР прилагали большие усилия по получению разведывательной информации о проведенной ими реорганизации. Однако достаточно полных данных по этому вопросу не было получено вплоть до окончания Второй мировой войны. Структура японских разведывательных органов была уточнена только после окончания боевых действий на Дальнем Востоке в результате изучения трофейных документов и материалов допросов сотрудников и агентов японских спецслужб.

С началом Великой Отечественной войны японцы в надежде на успех гитлеровской доктрины «блицкрига» против Советского Союза максимально активизировали подрывную деятельность в отношении СССР. Основное внимание уделялось проведению разведывательно-подрывных акций, формированию новых диверсионно-разведывательных подразделений и групп, активизации сбора военной, экономической и политической информации. Япония была в преддверии начала войны, политическое руководство ждало падения Москвы, чтобы начать военные действия против нашей страны.

В это время система специальных служб Японии состояла из органов высшего руководства и координации, к которым относились созданные в 1937 г. Специальное исследовательское бюро при кабинете министров Японии и его военный филиал при императорской военной ставке – Главное разведывательное управление. Органом, объединявшим военную, политическую и экономическую разведки, стало 2-е управление ГШ японской императорской армии и 3-й отдел морского Генерального штаба.

В разведывательные органы ведомственного подчинения входили органы военной разведки и контрразведки, разведка министерства иностранных дел, министерства внутренних дел, министерств торговли и промышленности, железных дорог, колонизации и финансов. Кроме того, разведывательными органами использовались государственные и негосударственные учреждения и организации.

Организацией подрывной деятельности против Советского Союза непосредственно занимался 5-й (русский) отдел 2-го управления Генерального штаба японской армии, в состав которого входило шесть отделений. А также 7-й (русский) сектор 3-го отдела Морского Генерального штаба.

2-й отдел штаба Квантунской группировки войск осуществлял общее руководство деятельностью японских разведывательных органов в Маньчжурии, занимавшихся подрывной работой против Советского Союза. Руководил работой разведывательных подразделений (секторов) войсковых дивизий и отдельных воинских частей, подчиненных КГВ. Непосредственный контроль его деятельности осуществлял начальник штаба КГВ, информируя о состоянии оперативной работы русский отдел 2-го управления ГШ японской императорской армии.

ИРУ КГВ, созданное на базе главной ЯВМ в г. Харбине, в августе 1940 г. стало основным разведывательным органом Японии на континенте, который занимался организацией и проведением агентурной разведки против СССР. Ему подчинялись 12 периферийных ЯВМ, находившихся в различных городах Маньчжурии, на которые замыкались более 20 миссий и их отделений на местах. Организация периферийных ЯВМ, замыкавшихся непосредственно на ИРУ, в основном повторяла структурные звенья центрального органа.

В связи с победами Красной армии над фашистской Германией японская разведка внесла существенные коррективы в свою подрывную работу против Советского Союза. Предвидя затяжной характер войны, японские спецслужбы максимально ограничили проведение акций по непосредственному подрыву политического и военного потенциала СССР. Они продолжали решать задачи по сбору сведений о советских войсках, но активнее стали использовать легальные возможности в сборе сведений политико-экономического характера.

В период окончательного разгрома фашистской Германии японская разведка перешла к оборонительной тактике. Максимально снижалось проведение активных мероприятий против СССР, сокращалось количество агентов, забрасываемых на территорию Советского Союза. Происходило усиление политической разведки для получения сведений о позиции СССР в отношении Японии после окончания войны на Западе.

Предвидя поражение фашистской Германии, руководители японской разведки приняли решение о переподчинении периферийных ЯВМ штабам армий и фронтов, в районе действия которых они дислоцировались. Фактически эти миссии оказались в двойном подчинении, т. к. кроме штабов армий и фронтов, они поддерживали прямую связь с ИРУ. Проведение этих реорганизационных мероприятий объяснялось необходимостью быстрого получения разведывательной информации соответствующими штабами японских войск в Маньчжурии, чтобы оперативно ее использовать в оборонительных мероприятиях против возможного выступления Красной армии на Дальнем Востоке.

Реорганизация не затрагивала ИРУ КГВ, в непосредственном подчинении которого оставалась только абаганская ЯВМ, осуществлявшая разведывательно-подрывные акции против Монгольской Народной Республики.

Эта структура в Маньчжурии просуществовала до конца июля 1945 г., когда была предпринята новая попытка его усовершенствования.

В это время спецслужбы Японии в борьбе против Советского Союза перешли на оборонительные позиции. Они возвратились к тактике использования массовой агентуры. Стремились реорганизовать свои разведывательные органы, для того чтобы эффективнее использовать их в возможной оборонительной войне против СССР.

Последние предвоенные реорганизационные мероприятия сводились к созданию на территории Маньчжурии т. н. особых отрядов охраны. Предполагалось, что они будут являть собой мобильные военизированные подразделения японских спецслужб с наделением их функциями бывших ЯВМ, жандармерии и особых отделов управления полиции.

Реорганизацией предусматривалось переподчинение всех периферийных ЯВМ командирам вновь создававшихся отрядов охраны с окончательным выходом из подчинения ИРУ. Однако в связи с началом и скоротечностью боевых действий она не была осуществлена до конца, что отрицательно сказалось на эффективности реализации разведывательно-подрывных акций противника в ходе боевых операций на Дальнем Востоке.

9 августа 1945 г. Советский Союз, верный своим обязательствам по антигитлеровской коалиции, объявил Японии войну. Подчеркнем, что для японского правительства это было неожиданным, т. к. разведывательные органы ориентировали, что советские Вооруженные силы смогут выступить против Японии только к концу зимы – началу весны 1946 г. В результате стремительного наступления Красной армии японские спецслужбы не смогли осуществлять управление разведывательно-подрывной деятельностью, применить преступные средства ведения бактериологической войны.

Особо хочется отметить большую эффективность деятельности контрразведывательного аппарата советских органов госбезопасности в годы войны с Японией. В ходе наступления частей Красной армии на территорию Маньчжурии пограничными войсками НКГБ СССР были разгромлены японские гарнизоны, дислоцировавшиеся на приграничной с СССР территории.

Командование Советской армии своевременно получало объективную информацию о дислокации, численном составе, вооружении, передвижении частей и соединений Квантунской группировки войск и японской Корейской армии, что способствовало быстрому разгрому японских войск.

В это время органам военной контрразведки «Смерш» удалось полностью разгромить специальные службы Японии, которые в течение почти 30-летнего временного периода занимались организацией и осуществлением подрывной деятельности против СССР.

Иллюстрации

Приезд в Читу из Верхнеудинска правительства ДВР. Октябрь 1920 г.

Представители ДВР и японского командования на переговорах. Станция Гонгота, около Читы. 24 мая 1920 г.

Бойцы Народной Республиканской Армии Дальневосточной Республики

Кавалеристы Народной Республиканской Армии Дальневосточной Республики

Отправка японских войск в Шанхай

Японские пехотинцы во время японо-китайской войны

Ёсукэ Мацуока

Ёсидзиро Умэдзу

Мититаро Комацубара

Рихард Зорге

Японские военнослужащие во время боев на озере Хасан

Японские артиллеристы во время боев на озере Хасан

Советские солдаты у японской техники после боев на Халхин-Голе

Комкор Г. К. Жуков среди командиров РККА во время боев на Халхин-Голе

Ё. Мацуока и А. Гитлер в марте 1941 г.

Подписание Пакта о советско-японском нейтралитете. Апрель 1941 г.

Г. Г. Ягода

Н. И. Ежов

Л. П. Берия

В. М. Абакумов

Р. Н. Ким

Дуглас Макартур

Луис Маунтбеттен

Чан Кайши

Листовка БРП

К. В. Родзаевский (сидит второй слева), Л. Ф. Власьевский (сидит четвертый справа), справа от него – Акикуса Сюн, на банкете в Харбине по случаю учреждения БРЭМ. Декабрь 1934 г.

Г. С. Люшков

Г. М. Семенов

К. В. Родзаевский

А. А. Вонсяцкий

А. М. Василевский

Ёсидзиро Умэдзу подписывает Акт о капитуляции Японии

К. Н. Деревянко подписывает Акт о капитуляции Японии

Японцы слушают речь императора Хирохито о капитуляции страны

Советские и американские матросы празднуют капитуляцию Японии

Примечания

1

Мозохин О. Б. Сталин и Дальний Восток. М., 2020.

2

Правда. 1945. № 189.

3

Материалы судебного процесса по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М., 1950. С. 413.

4

Аварин В. Я. «Независимая» Маньчжурия. М., 1934; Болдырев Г. И. Японские милитаристы провоцируют войну. М., 1938; Иоган Е., Танин О. Когда Япония будет воевать. М., 1936; и др.

5

Болдырев Г. И. Указ. соч.; Его же. Как мы били японских самураев. M., 1938; Хамадан А. Япония на путях к «большой войне». Военно-фашистский заговор в Токио. 26–29 февраля 1936. М.-Л., 1936.

6

Кутаков Л. Н. История советско-японских дипломатических отношений. М., 1962; Степанов А. С. В борьбе за мир в АТР (1917–1933). М., 1996; Кошкин А. А. Россия и Япония: Узлы противоречий. М., 2010.

7

Горбунов Е. А. 20 августа 1939. М., 1986; Его же. Схватка с Черным Драконом. Тайная война на Дальнем Востоке. М., 2002; Кошкин А. А. Крах стратегии «спелой хурмы». Военная политика Японии в отношении СССР. 1931–1945. М., 1989; Кутаков Л. Н. Россия и Япония. М., 1988. Молодяков В. Э. Несостоявшаяся ось: Берлин – Москва – Токио. М., 2004. Панасовский В. Е. Уроки Хасана и Халхин-Гола. М., 1989; Победа на реке Халхин-Гол. М., 1981; Шкадов И. Н. Озеро Хасан. Год 1938. М., 1988; и др.

8

Соколов Б. В. Охота на Сталина, охота на Гитлера. Тайная война спецслужб. М., 2000; Георгиев Ю. В. Рихард Зорге и тайны Второй мировой войны. М., 2007; и др.

9

Горбунов Е. А. Схватка с Черным Драконом…; Егоров Н. А. Деятельность органов государственной безопасности СССР на Дальнем Востоке по пресечению разведывательных и диверсионно-террористических акций белоэмиграции в 1922–1941 гг.: дис. … канд. ист. наук. Владивосток, 2010; Линдер И. Б. Прыжок самурая. М., 2008; Лота В. И. За гранью возможного: военная разведка России на Дальнем Востоке, 1918–1945 гг. М., 2008; Шинин О. В. Деятельность органов государственной безопасности в межвоенные годы 1922–1941 гг.: на материалах Дальневосточного региона СССР: дис. … докт. ист. наук. М., 2007; Шульженко А. Б. Противодействие органов ГПУ – НКВД антисоветской деятельности японских спецслужб и белоэмигрантских центров на Дальнем Востоке России в 20-30-е гг. XX в. // Труды общества изучения истории отечественных спецслужб. Т. 4. М., 2008. С. 73–84; Его же. Борьба органов ОГПУ советского Дальнего Востока с иностранными спецслужбами в 20-х годах XX в. // Вестник ДВО РАН. 2008. № 5. С. 94–99; Тужилин С. В. Деятельность органов государственной безопасности СССР на Дальнем Востоке по обеспечению обороноспособности страны накануне Великой Отечественной войны (1938–1941 гг.): дис. … канд. ист. наук. Хабаровск, 2012; и др.

10

Полутов А. В. Работа японских военных миссий против России и СССР на Дальнем Востоке в 1916–1945 гг. (по материалам японских источников) // Органы государственной безопасности Приморья: взгляд в прошлое во имя будущего: Материалы науч. – теор. конфер. (Владивосток, 3–4 февраля 2003 г.). 2-е изд., испр. Владивосток, 2003. С. 55–66; Черевко К. Е. Серп и молот против самурайского меча. М., 2003; и др.

11

Николаев С. Выстрелы в спину // Дальний Восток. 1991. № 2. С. 136–143; № 3. С. 132–144, Маки-Мираж. Из истории отечественных спецслужб. Хабаровск, 2000; Мильбах В. С. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия (Краснознаменный Дальневосточный фронт). Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. СПб., 2007; Чернолуцкая Е. Н. Принудительные миграции на советском Дальнем Востоке в 1920-1950-е гг. Владивосток, 2011; и др.

12

Платонов В. В. Боевые действия пограничных войск на Дальнем Востоке в 1945 г. М., 1961; Егоров Е. П. Действия пограничных войск дальневосточных округов накануне и в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1965; Буракшаев В. Я. Действия войск пограничного округа по охране государственной границы на Дальневосточном театре военных действий в угрожаемый период: дис. … канд. воен. наук. М., 1978; Умнов Ю. И. Управление соединениями и частями пограничных войск в первой армейской операции на Дальневосточном театре военных действий: дис. … канд. воен. наук. М., 1983; Акулиничев А. А. Действия войск пограничного округа в системе оперативного прикрытия армии в условиях Дальневосточного театра военных действий: дис. … канд. воен. наук. М., 1988; Краснощеков И. А. Участие пограничных войск Приморского округа в разгроме сил милитаристской Японии (август-сентябрь 1945): дис. … канд. ист. наук. М., 2016 и др.

13

Тужилин С. В. «Провокаторы»: тайная война на Дальнем Востоке (конец 1930-х – начало 40-х гг.) // Проблемы Дальнего Востока. 2011. № 3. С. 134–138; Его же. Из истории советской контрразведки: «дальневосточный „Трест“» (1939–1945 гг.) // Социальные и гуманитарные науки на Дальнем Востоке. 2011. № 1. С. 67–70; Его же. Сложные предвоенные годы // Хабаровские чекисты. История в документах и судьбах / Авт. – сост. А. С. Колесников. Хабаровск, 2011. С. 48–51; Его же. Борьба тяжеловесов: хабаровские чекисты против японских спецслужб // Тихоокеанская звезда. 2012. 18 декабря, 19 декабря, 20 декабря; Его же. Японские военные миссии на советском Дальнем Востоке // Великая Отечественная война. 1945 год: Исследования, документы, комментарии / Отв. ред. В. С. Христофоров. М., 2015. С. 183–226; Его же. Заслон от интервентов: органы ВЧК – ГПУ на Дальнем Востоке в 1917–1922 гг. // ВЧК (1917–1922 гг.): к столетию создания. Сб. ст. и док. / Отв. ред. В. С. Христофоров. М., 2017. С. 283–316; Его же. Националистический путч в Токио 26–29 февраля 1936 г. Предыстория, ход и последствия события в архивных документальных материалах // Исторические чтения на Лубянке. 100 лет ВЧК-ФСБ. Сб. ст. и материалов XXI науч. – теор. конф. 28 ноября 2017 г. М., 2018. С. 240–255; Его же. «Куда в действительности пошло это количество взрывчатых веществ, установить невозможно». Деятельность японских концессий на Северном Сахалине в сообщениях НКВД СССР. 1936–1939 гг. // Исторический архив. 2018. № 6. С. 113–119; Его же. «Было бы наивно верить в искренность „дружбы“ японских империалистов». Военно-политические и социально-экономические факторы обеспечения государственной безопасности на советском Дальнем Востоке (1938–1941 гг.) // Военно-исторический журнал. 2019. № 6. С. 4–13 и др.

14

Тэраяма К. Маньчжурский инцидент и СССР. Acta Slavica Japonica // 1996. T. XIV. Р. 179–198; Егоже. Soviet policy toward Mongolia in the 1930s – From the Manchurian Incident to the Nomonhan. Sendai City, 2008; Его же. Советская мобилизационная политика на Дальнем Востоке в начале 1930-х гг. // Урал и Сибирь в сталинской политике. Сб. ст. Новосибирск, 2002. С. 98–125 и др.

15

Мозохин О. Б. Противоборство. Спецслужбы СССР и Японии 1918–1945 гг. М., 2012.

16

Преображенский Евгений Александрович (1886–1937) – секретарь ЦК и член Оргбюро ЦК РКП(б) в 1920–1921 гг.

17

Крестинский Николай Николаевич (1883–1938) – в 1920–1921 гг. член Политбюро и секретарь ЦК РКП(б), в 1921–1930 гг. советский представитель, полпред в Германии.

18

Никифоров Петр Михайлович (1882–1974) – член правительства ДВР в 1920–1921 гг., председатель Совета министров ДВР в 1921–1922 гг., член Дальбюро ЦК РКП(б) в 1920–1922 гг.

19

Чичерин Георгий Васильевич (1872–1936) – нарком иностранных дел РСФСР (СССР) в 1918–1930 гг.

20

Архив Президента Российской Федерации (АП РФ). Ф. 3. Oп. 66. Д. 999. Л. 1.

21

АП РФ. Ф. 3. Oп. 66. Д. 999. Л. 16.

22

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 558. Оп. 11. Д. 404. Л. 1–2.

23

АП РФ. Ф. 3. Oп. 66. Д. 999. Л. 191.

24

АП РФ. Ф. 3. Oп. 66. Д. 1000. Л. 153.

25

АП РФ. Ф. 3. Oп. 66. Д. 1000. Л. 169.

26

АП РФ. Ф. 3. Oп. 66. Д. 1001. Л. 17–18.

27

АП РФ. Ф. 3. Oп. 66. Д. 1001. Л. 20.

28

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 404. Л. 6

29

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ). Ф. 3. Оп. 61. Д. 311. Л. 176.

30

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 311. Л. 178.

31

АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 1004. Л. 231.

32

АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 1009. Л. 212.

33

АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 1010. Л. 6.

34

АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 1008. Л. 216.

35

АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 1009. Л. 62.

36

Тэраяма К. Маньчжурский инцидент и СССР… С. 189.

37

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 185. Л. 1–9.

38

Мукден (Шэньян) – город на северо-востоке Китая, административный центр провинции Ляонин. 18 сентября 1931 г. оккупирован японскими войсками, освобожден Красной армией 20 августа 1945 г.

39

Тэраяма К. Маньчжурский инцидент и СССР… С. 125.

40

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 185. Л. 15–36.

41

Шишов A. B. Россия и Япония. История военных конфликтов. М., 2001. С. 432.

42

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 33. Л. 72.

43

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 212. Л. 55, 59–78.

44

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 6.

45

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 7–8.

46

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 9-20.

47

Наумов Л. Сталин и НКВД. М., 2007. С. 184.

48

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 23–24.

49

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 25.

50

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 34–43.

51

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 304. Л. 110.

52

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 30–33.

53

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 44.

54

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 50–52.

55

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 65–70.

56

Имеются в виду Г. М. Стацевич и П. К. Легконравов.

57

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 71–72.

58

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 73.

59

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 63–64.

60

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 62.

61

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 126.

62

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 304. Л. 127.

63

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 304. Л. 128.

64

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 100–102.

65

РГАНИ. Ф.3. Оп. 61. Д. 306. Л. 107–108.

66

РГАНИ. Ф.3. Оп. 61. Д. 306. Л. 109.

67

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 110–111.

68

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 112–116.

69

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 322. Л. 99-120.

70

Подробнее о выявленных работниками военной контрразведки недостатках в подготовке советских войск в период боев у оз. Хасан см.: Тужилин С. В. Органы и войска НКВД СССР в вооружённом конфликте у озера Хасан // Исторические чтения на Лубянке. «Органы обеспечения государственной безопасности России в годы Второй мировой войны и послевоенный период. Ч. 2. 2014 год». М., 2015. С. 37–54.

71

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 322. Л. 126–127.

72

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 122.

73

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 123–125.

74

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 126.

75

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 404. Л. 83–88.

76

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 404. Л. 91-101.

77

Ямпольский В. П. Ё. Мацуока: «Мы должны двинуться на север и дойти до Иркутска». О плане блицкрига японской военщины на Советском Дальнем Востоке в 1941 году // Военно-исторический журнал. 2000. № 3. С. 50–55.

78

Там же.

79

Там же.

80

Семенов Григорий Михайлович (1890–1946), российский военный деятель. Генерал-лейтенант (1919). Эмигрировал в 1921 г. Активный деятель белоэмигрантского движения в Маньчжурии. Глава Дальневосточного союза казаков. Задержан 22 августа 1945 г. Военной коллегией Верховного суда СССР 30 августа 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, ч. 1 ст. 58-6, 58-8, 58-9, ч. 2 ст. 58–10, 58–11 УК РСФСР и Указом Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г., приговорен к смертной казни через повешение. В 1994 г. обвинение по ч. 2 ст. 58–10 (антисоветская агитация и пропаганда) снято.

81

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 17–18.

82

Ямпольский В. П. Ё. Мацуока: «Мы должны двинуться на север и дойти до Иркутска»… С. 50–55.

83

Япония объявила войну США и Великобритании 8 декабря 1941 г.

84

Тани Масаюки – японский дипломат, в 1941–1943 гг. – директор правительственного комитета информации, в 1942–1943 гг. – министр иностранных дел Японии, в 1943–1945 гг. – посол Японии при марионеточном правительстве Ван Цзинвея в г. Нанкине.

85

История Второй мировой войны 1939–1945. В 12 т. Т. 6. М., 1975. С. 460.

86

Министром иностранных дел Турции являлся Нуман Рифат Менеменжиоглу.

87

Макиавеллиевская политика («макиавеллизм») – термин для определения политики, пренебрегающей нормами морали. Введен по фамилии итальянского политического мыслителя Н. Макиавелли (1469–1527), который считал, что политическую раздробленность государства способна преодолеть лишь сильная государственная власть. Ради ее упрочения допустимы любые средства.

88

История Второй мировой войны 1939–1945. М., 1976. Т. 7. С. 438.

89

Там же. С. 444.

90

История Второй мировой войны 1939–1945. Т. 7. С. 337–381.

91

Архив Службы внешней разведки России (СВР России). Д. 246. Л. 609.

92

Грю Джозеф Кларк – бывший американский посол в Японии, в 1944–1945 гг. занимал пост заместителя госсекретаря США.

93

Сансом Джордж Бейли – советник английского посольства в Вашингтоне в ранге посланника.

94

Каирская англо-американо-китайская декларация от 1 декабря 1943 г. касалась вопросов ведения боевых действий против Японии и послевоенного мирного урегулирования на Дальнем Востоке. В документе, в частности, указывалось, что цель политики трех держав состоит в том, чтобы остановить и «покарать агрессию Японии», лишить ее «всех островов… которые она захватила или оккупировала с начала Первой мировой войны», а также вернуть Китайской Республике все отторгнутые у нас Японией территории. В дальнейшем в 1945–1950 гг. Великобритания и США нарушили многие принятые на себя в соответствии с Декларацией обязательства.

95

Имеется в виду вступление Японии в Организацию Объединённых Наций.

96

Архив СВР России. Д. 247. Л. 726–727.

97

Судзуки Кантаро – японский адмирал в отставке. Возглавлял правительство в Японии с 7 апреля 1943 г. по 15 августа 1945 г.

98

Временная столица Китая в 1937–1945 гг.

99

Архив СВР России. Д. 246. Л. 194.

100

Архив СВР России. Д. 246. Л. 678.

101

Бьонди Фумасони Пьетро – высший дипломатический представитель папы. Соответствует дипломатическому рангу чрезвычайного полномочного посла.

102

Высший дипломатический представитель папы.

103

Ямамото Исороку – главнокомандующий японским ВМФ во Второй мировой войне. Погиб в 1943 г. в самолете, сбитом американскими истребителями.

104

Архив СВР России. Д. 247. Л. 3.

105

Архив СВР России. Д. 251. Л. 757–773.

106

Архив СВР России. Д. 249. Л. 712–713.

107

Гувер Джон Эдгар – бессменный руководитель ФБР с 1924 по 1972 г.

108

Гибсон Джон Стриклэнд – американский юрист, с 1935–1947 гг. – депутат Конгресса США.

109

Имеется в виду Объединенный комитет начальников штабов.

110

Архив СВР России. Д. 250. Л. 339.

111

Великая Отечественная война. 1941–1945 г. Кн. для чтения. В 2 ч. Ч. 2. М., 2005. С. 401.

112

Центральный архив Министерства обороны России (ЦАМО России). Ф. 32. Оп. 11318. Д. 196. Л. 107–107 (об.).

113

Юй Южень (1879–1964) – китайский политик, писатель, журналист, каллиграф. Член ЦИК Гоминьдана.

114

У Течэн – видный деятель Гоминьдана, ярый антикоммунист, постоянно выступающий против сотрудничества с КПК; в августе 1945 г. – заместитель министра, а в дальнейшем – министр иностранных дел в правительстве Ли Цзунжэня.

115

Петров Аполлон Александрович (1907–1949) – советский дипломат, в 1942–1943 гг. – первый секретарь – советник посольства СССР в Китае, в 1943–1945 гг. зам. заведующего, заведующий отделом НКИД СССР, в 1945–1948 гг. – посол СССР в Китае.

116

Хёрли Патрик Джей (1883–1963) – американский солдат, политик и дипломат от Республиканской партии США. 51-й военный министр США (1929–1933). Прибыл в Китай в августе 1944 г., в качестве личного посланника президента Ф. Рузвельта к Чан Кайши. С ноября 1944 г. по 26 ноября 1945 г. посол США в Китае.

117

Ведемейер Альберт – американский генерал, командующий американскими войсками в Китае и главный военный советник Чан Кайши.

118

Цзян Цзинго (1910–1988) – старший сын Чан Кайши. Китайский тайваньский общественный деятель, президент Китайской Республики (о. Тайвань) в 1978–1988 гг.(6-й и 7-й президентские сроки).

119

Фу Цзои – командующий 8-м военным районом Китая, охватывающим пять провинций в Северном Китае, в т. ч. и провинцию Суйюань. Впоследствии перешел на сторону коммунистов.

120

Новая 4-я армия создана КПК на территории Восточного Китая, оккупированного японцами.

121

К середине 1945 г. в США были изготовлены три атомные бомбы, две из них были сброшены на г. Хиросиму и Нагасаки.

122

Килгор Харлей Мартин – американский юрист, с 1933 г. – член Уголовного суда, с 1940 г. – член сената США.

123

В ответе правительств СССР, США, Великобритании и Китая от 11 августа союзники вновь подтвердили свое требование о безоговорочной капитуляции Японии.

124

Архив СВР России. Д. 251. Л. 559.

125

14 августа японское правительство сообщило о согласии на безоговорочную капитуляцию.

126

Сисисты – приверженцы и члены наиболее влиятельной в гоминьдановском Китае политической группировки «Центральный клуб» (аббревиатура от названия по-английски – «Си-Си»). Клуб был создан в 1929 г. и отражал интересы прежде всего высшего и среднего звена партийной бюрократии. Сисисты выступали против каких-либо соглашений с японскими оккупантами и активно участвовали в антияпонском движении.

127

Ли Пинсянь – один из командующих гоминьдановскими войсками в Восточном Китае. В начале 1941 г. его войска участвовали в попытке чанкайшистов разгромить военные формирования КПК в этом районе.

128

Архив СВР России. Д. 251. Л. 34–35, 41, 47–48.

129

Леги Уильям Дэниель – начальник штаба президента США, председатель комитета начальников штабов.

130

Изоляционизм – направление во внешней политике США с середины XIX в., означавшее их невмешательство в вооруженные конфликты вне американского континента. Изоляционизм ловко использовался правящими кругами США для сохранения ими свободы действий на международной арене. Полностью потерял свое значение после Второй мировой войны.

131

Архив СВР России. Д. 251. Л. 571–576.

132

Архив СВР России. Д. 251. Л. 433–436.

133

Речь идет об императоре Японии Хирохито.

134

Архив СВР России. Д. 251. Л. 507–508.

135

ЦАМО России. Ф. 55. Оп. 178499. Д. 9. Л. 61.

136

Галицкий В. П., Зимонин В. П. Десант на Хоккайдо отменить! // Военно-исторический журнал. 1994. № 3. Л. 5-11.

137

Правда. 1945. 3 сентября.

138

Известия Советов депутатов трудящихся СССР. 1945. 4 сентября; Правда. 1945. 5 сентября; Госполитиздат. 1945 г. Типографский экземпляр.

139

Известия Советов депутатов трудящихся СССР. 1945. 4 сентября; Госполитиздат. 1945 г. Типографский экземпляр.

140

История Второй мировой войны 1939–1945. Т. 11. С. 415–426.

141

АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 1065. Л. 11.

142

Подробнее о роли высшего военно-политического руководства в создании, разработке и реализации японской военно-бактериологической программы в 30–40 гг. XX в. см.: Тужилин С. В. Роль японской императорской семьи в создании и деятельности военно-бактериологических формирований в Маньчжурии (1930-1940-е гг.) // Исторические чтения на Лубянке. 2015 год. Деятельность отечественных спецслужб в XIX–XXI веках. М., 2016. С. 86–104; Его же. Из истории применения Японией бактериологического оружия против СССР и союзных ему стран // Неоконченная война – незаживающие раны: сб. науч. ст. Владивосток, 2016. С. 96–106.

143

Тужилин С. В. Из истории применения Японией бактериологического оружия… С. 99.

144

АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 1065. Л. 22.

145

АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 1065. Л. 31.

146

Первого осужденного освободили в 1951 г., последние вышли на свободу в 1956 г., накануне подписания Советско-японской совместной декларации о восстановлении дипломатических и консульских отношений.

147

Ямпольский В. П. Роль японских спецслужб в борьбе против Советского Союза (1918–1945) // Труды Общества изучения истории отечественных спецслужб. Т. 2. М., 2006. С. 174.

148

Ямпольский В. П. Роль японских спецслужб в борьбе против Советского Союза… С. 175.

149

Горбунов Е. А. Схватка с Черным Драконом… С. 46–47.

150

Ямпольский В. П. Роль японских спецслужб в борьбе против Советского Союза… С. 175.

151

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 1122. Л. 17.

152

Центральный архив ФСБ России (ЦА ФСБ России). Ф. 66. Оп. 1. Д. 262. Л. 61–62.

153

Эпов Георгий Герасьевич (1884-?), генерал-майор (1919). Командир 1-го Забайкальского казачьего полка (с марта 1919), начальник штаба (с конца 1919) – командир (с 1922) 1-й Забайкальской казачьей дивизии, действовавшей в районе г. Владивостока. С 1922 г. в эмиграции. В 1933 г. работал в разведоргане штаба японской Квантунской армии в качестве радиоинформатора. Руководитель БРЭМ в г. Чанчуне (с 1934), затем в г. Хайларе. Арестован 8 сентября 1945 г. Решением Особого совещания при МГБ СССР от 30 ноября 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, 58-6 ч. 1 и 58–11 УК РСФСР, заключен в ИТЛ на 25 лет. В 1956 г. мера наказания снижена до фактически отбытого срока. Освобожден в 1956 г.

154

Цит. по: Тужилин С. В. Организация и содержание подрывной деятельности японских спецслужб против СССР на Дальнем Востоке. 1938–1941 гг. // Исторические чтения на Лубянке. 2017 год. 100-летие ВЧК: уроки истории. Материалы XXI Всеросс. науч. конф. (Москва, 7–8 декабря 2017 года). М., 2018. С. 231.

155

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 262. Л. 63–65.

156

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 1.

157

Схема не прилагается.

158

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 2-15.

159

Быкин (Беркович) Яков Борисович (1888-10.02.1938) – партийный деятель. Родился в местечке Крестовое Витебской губернии. С 1912 г. член РСДРП(б). В 1912–1918 гг. в эмиграции. С 1918 г. на партийной и профсоюзной работе в Белоруссии. Участник Гражданской войны, политработник. В 1922–1925 гг. ответственный секретарь Воронежского губкома ВКП(б). С 1926 г. в аппарате ЦК ВКП(б). В 1927–1934 гг. член Центральной ревизионной комиссии ВКП(б), с 1934 г. кандидат в члены ЦК ВКП(б). В 1927–1929 гг. ответственный секретарь, в 1929–1930 гг. первый секретарь Ярославского окружкома ВКП(б). В 1930–1937 гг. первый секретарь Башкирского обкома и Уфимского горкома ВКП(б). Арестован 16 октября 1937 г. Расстрелян. Реабилитирован 14 марта 1956 г.

160

Так в документе. Правильно: Курбангали Мухамед-Габдулхай (1889-?), деятель белоэмигрантского движения. С сентября 1919 г. фактически главный мулла армии атамана Г. М. Семёнова. Лидер татаро-башкирской белой эмиграции в Японии. Глава Союза мусульман в г. Токио, имам Токийской мечети, редактор журнала «Яни Япон Мохбери». В 1938 г. выслан в Маньчжурию. Арестован 22 апреля 1946 г. Решением Особого совещания при МГБ СССР от 24 мая 1947 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4 УК РСФСР, заключён в ИТЛ на 10 лет. 3 января 1948 г. наказание заменено на тюремное заключение. Реабилитирован.

161

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 17.

162

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 18–20.

163

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 22–31.

164

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 32–33.

165

Янагида Гэндзо (1983–1952), японский военачальник, сотрудник разведки. Генерал-лейтенант (1942). С 1940 по 1943 г. – начальник ИРУ Квантунской армии. Командир 33 пехотной дивизии Бирманского фронта Японии (1943–1944). Прикомандирован к ГШ (16.05.1944-22.06.1944). 22.06.1944 выведен в резерв из-за провала военных операций в Бирме. 23.06.1944 восстановлен на военной службе. Командир крепости Порт-Артур (23.06.1944-30.05.1945). Командующий Квантунским военным округом с местом пребывания в г. Дайрене (30.05.1945-08.1945). 08.1945 взят в плен частями Красной армии. 30.07.1951 арестован органами МГБ СССР по ст. 58-4 и 58-6 ч. 1 УК РСФСР. Умер, находясь под следствием во Владимирской тюрьме, 7 октября 1952 г. 12 января 1953 г. дело прекращено в связи со смертью. Реабилитирован.

166

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 34–35.

167

Архив УКГБ СССР по Хабаровскому краю. Д. 10226. Т. 3. Л. 102–105 (перевод с японского).

168

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 40–44.

169

Суражкевич Борис Евгеньевич (1896–1946), деятель белоэмигрантского движения. Член БРЭМ. Арестован 31 августа 1945 г. ОКР «Смерш» 6-й гвардейской танковой армии. 4 ноября 1945 г. Военным трибуналом Забайкальско-Амурского военного округа приговорен по ст. 58-2, ч. 1 ст. 58-6 и 58–11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Реабилитирован.

170

Ямпольский В. П. Роль японских спецслужб в борьбе против Советского Союза… С. 190–192.

171

Вагнер Вильгельм Генрих (1884–1949), посол в г. Чанчуне (1938–1945). Бишов Эрнест Теодор (1880-?), генеральный консул в Дайрене (1936–1945). Арестованы 17 января 1946 г. УНКВД СССР по Хабаровскому краю. 29 июня 1946 г. следствие прекращено за недоказанностью обвинения, направлены в лагерь для военнопленных. В 1949 г. В. Вагнер вновь арестован, умер 4 ноября 1949 г.

172

Рамм Эрнст Карлович (1898-?), генеральный консул в г. Мукдене (1939–1945). Арестован 17 января 1946 г. УНКВД СССР по Хабаровскому краю. 15 октября 1946 г. следствие прекращено, направлен в лагерь МВД СССР для интернированных.

173

Кюльнборн Георг Георг (1888-?), сотрудник посольства в Маньчжурии (1941–1945). Шрейдер Фриц Эмильевич (1904-?), секретарь консульства в Мукдене (с 1937). Шуман Эдмунд Фридрих (1899-?), секретарь консульства в Дайрене. Арестованы 17 января 1946 г. УНКВД СССР по Хабаровскому краю. 29 июня 1946 г. следствие в отношении них прекращено за недоказанностью обвинения, направлены в лагерь для военнопленных. В 1949 г. Г. Кюльнборн вновь арестован. Военным трибуналом войск МВД СССР Московской области 28 ноября 1949 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, 58-6 ч. 1 УК РСФСР, приговорен к 25 годам ИТЛ.

174

Кюнцель Вилли (1901-?), бывший лектор медицинского института в г. Мукдене. Свобода Гидо Эдуард (1907-?), бывший сотрудник торговой фирмы Круппа в Мукдене. Арестованы 17 января 1946 г. УНКВД СССР по Хабаровскому краю. 29 июня 1946 г. следствие в отношении них прекращено за недоказанностью обвинения, направлены в лагерь для военнопленных.

175

Горбунов Е. А. Схватка с Черным Драконом… С. 104.

176

Ямпольский В. П. Роль японских спецслужб в борьбе против Советского Союза (1918–1945) //Труды Общества изучения истории отечественных спецслужб. Т. 2. М.: Кучково поле, 2006. С. 177.

177

АП РФ. Ф. З. Оп. 58. Д. 242. Л. 2–7.

178

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 36–37.

179

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 38.

180

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 39.

181

Морозов С. В. К вопросу о секретном приложении к польско-германской декларации от 26 января 1934 года // Юрист-международник. 2004. № 4. С. 45–56.

182

Документы внешней политики СССР. T. XVII. 1 января – 31 декабря 1934 г. М., 1971. С. 828.

183

ЦА ФСБ России. Ф. 4. Оп. 3. Д. 1512. Л. 79–80 об.

184

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 169–180.

185

Члены организованных китайских банд, действовавших в Маньчжурии и на прилегающих территориях российского Дальнего Востока.

186

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 1122. Л. 18–20.

187

Ямпольский В. П. Роль японских спецслужб в борьбе против Советского Союза… С. 184.

188

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 1. Накануне (ноябрь 1938 г. – декабрь 1940 г.). М., 1995. С. 366.

189

Ямпольский В. П. Роль японских спецслужб в борьбе против Советского Союза… С. 185–186.

190

Тужилин С. В. Японские военные миссии на советском Дальнем Востоке… С. 196.

191

Акикуса Шун (1894–1949), генерал-майор (1945). В 1933–1936 гг. помощник начальника ЯВМ в г. Харбин. Помощник начальника 5-го отделения 2-го отдела Генерального штаба (с 1936 г.), заведующий секретариатом военного министерства. Организатор специальных курсов по подготовке разведчиков в токийском пригороде Накано (1938). Проходил службу в пограничных войсках на р. Уссури (с декабря 1942), начальник главной ЯВМ в г. Харбине (на февраль 1945). Арестован 10 сентября 1945 г. Решением ОСО при МГБ СССР от 30 декабря 1948 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-6 и 58–11 УК РСФСР, заключен в тюрьму на 25 лет. Умер 22 марта 1949 г. во Владимирской тюрьме.

192

Ямпольский В. П. Ё. Мацуока: Мы должны двинуться на север и дойти до Иркутска… С. 50–55.

193

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. Начало (22 июня – 31 августа 1941 г.). М., 2000. С. 233; Ямпольский В. П. Ё. Мацуока: Мы должны двинуться на север и дойти до Иркутска… С. 50–55.

194

Ямпольский В. П. Взгляды японского военного и военно-морского атташе в СССР на ход советско-германской войны и перспективы японо-советских отношений // Труды Общества изучения истории отечественных спецслужб. Т. 1. М., 2006. С. 126–138.

195

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 78. Оп. 1. Д. 16. Л. 34–41.

196

Шерин А. В., 1907 г. р., 12 января 1944 г. осужден по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 20 лет лишения свободы.

197

Киблис Н. И., 1922 г. р., 6 ноября 1943 г. военным трибуналом войск НКВД Хабаровского края осужден по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 15 лет лишения свободы.

198

Загородний (Сергеев) Е. А., 1918 г. р., 7 сентября 1943 г. военным трибуналом Хабаровского округа осужден по ст. 58-1 «б» УК РСФСР к высшей мере наказания.

199

Индзима Иосио арестован 19 июня 1948 г. 22 октября 1948 г. и военным трибуналом войск МВД Дальневосточного округа осужден по ч. 1 ст. 56-6 УК РСФСР на 25 лет лишения свободы.

200

Ямагиси Кендзи, заместитель начальника лагеря «Когаин» и начальник агентурно-следственного отделения. Арестован 2 июля 1948 г. 21 октября 1948 г. и военным трибуналом войск МВД Дальневосточного округа осужден по ч. 1 ст. 56-6 УК РСФСР на 25 лет лишения свободы.

201

Касахара Тосабуро – поручик японской армии. Являлся помощником начальника агентурно-следственного отделения лагеря «Когаин». Арестован 25 октября 1948 г. 27 декабря 1948 г. военным трибуналом войск МВД Дальневосточного округа осужден по ч. 1 ст. 56-6 УК РСФСР на 20 лет лишения свободы.

202

Сиода Сиро арестован 8 августа 1949 г. Военным трибуналом войск МВД Дальневосточного округа осужден по ч. 1 ст. 56-6 УК РСФСР и ст. 1 Указа Президиума Совета СССР от 19 апреля 1943 г. на 25 лет лишения свободы.

203

Сеноо Макото 21 октября 1948 г. военным трибуналом войск МВД Дальневосточного округа осужден по ч. 1 ст. 56-6 УК РСФСР на 20 лет лишения свободы.

204

Икеда Сабуро 19 октября 1945 г. военным трибуналом 36-й армии осужден по ч. 1 ст. 56-6 УК РСФСР на 15 лет лишения свободы.

205

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 21–25.

206

Иванов И. И., он же Митрофанов И. И., 21 декабря 1945 г. военным трибуналом войск НКВД Забайкальского округа приговорен по ст. 58-1 б УК РСФСР к высшей мере наказания.

207

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 4. Д. 3. Л. 161–169.

208

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 26–36.

209

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. 9401 сч. Оп. 2. Д. 97. Л. 151–152.

210

Тужилин С. В. Японские военные миссии на советском Дальнем Востоке… С. 198.

211

Дубровин К. М., Войлошников И. Ф. и Гребенкин К. К. арестованы 14 июля 1945 г. Признали себя виновными в преступлениях, предусмотренных ч. 1 ст. 58-6 и 84 УК РСФСР. По постановлению УНКГБ по Хабаровскому краю от 11 августа 1945 г. дело было приостановлено, из-под стражи освобождены.

212

Охотин Лев Павлович 26–30 августа 1946 г. Военной коллегией Верховного суда СССР осужден по ст. 58-4, 58-6, 58-8, 58-9, 58–10 и 58–11 УК РСФСР на 15 лет лишения свободы.

213

17-я армия сформирована в июле 1940 г. в Забайкальском военном округе. 15 сентября 1941 г. вошла в Забайкальский фронт. В августе 1945 г. участвовала в Хингано-Мукденской операции, в ходе которой к концу августа вышла на побережье залива. Начальником ОКР «Смерш» армии являлся подполковник Чугунов.

214

Такано Иосио (он же Хон Хи, он же Тояма Хи) и Исикава Мийко (он же Пак Бен Хен) 15 мая 1946 г. ОСО при МВД СССР осуждены за шпионаж на 10 лет лишения свободы каждый.

215

Цирик – монгольский солдат.

216

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 90. Оп. 10. Д. 149. Л. 87–92.

217

Белосков Андрей Петрович (1912-?), член РФС с 1935 г., руководил агитационно-пропагандистской работой на территории Чинхэйского района (1936), председатель Союза фашистской молодежи, начальник организационного отдела Центрального управления и член верховного совета РФС. С 1939 г. официальный сотрудник 2-го отдела ГЯВМ в г. Харбине. Решением ОСО при МГБ СССР от 30 ноября 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, ч. 1 ст. 58-6, 58-8, ч. 2 ст. 58–10 и 58–11 УК РСФСР, заключен в ИТЛ на 25 лет. В 1956 г. срок наказания изменен на 15 лет.

218

Куклин Михаил Васильевич (1889–1946), арестован 22 августа 1945 г. УКР «Смерш» 1-го Дальневосточного фронта. Военным трибуналом Центрального округа ПВО 12 июля 1950 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных п. «а» ст. 58-1 и 58-6 УК РСФСР, приговорен к высшей мере наказания.

219

Смирнов Яков Яковлевич (1890-?), командующий русским воинским отрядом на ст. Сунгари-2. Арестован 6 сентября 1945 г. УКР «Смерш» Приморского военного округа. Решением ОСО при МВД СССР от 18 июля 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-2, 58-4, ч. 1 ст. 58-6 и 58–11 УК РСФСР, заключен в ИТЛ на 15 лет. В 1955 г. из обвинения исключена ч. 1 ст. 58-6, наказание снижено до 10 лет.

220

Пуркаев Максим Алексеевич (1894–1953), генерал армии (1944). Командующий 60-й армией (ноябрь-декабрь 1941), 3-й ударной армией (декабрь 1941 – август 1942), Калининским фронтом (август 1942 – апрель 1943), Дальневосточным – 2-м Дальневосточным фронтами (апрель 1943 – октябрь 1945).

221

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 1122. Л. 22–25 об.

222

Между ними распределялись районы их деятельности.

223

По другим сведениям, в ЯВМ г. Хайлар было 6 отделов: административный; информационный; разведывательный; отдел организации вооруженных белогвардейских отрядов; пропагандистский и особый. Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 943. Л. 61–62.

224

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 943. Л. 197–198.

225

Минадзума Джунди 15 февраля 1947 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФР к высшей мере наказания.

226

Бирюков С. Н. задержан 25 августа 1945 г. опергруппой ОКР «Смерш» Тихоокеанского флота. 3 октября 1945 г. военным трибуналом ТОФ осужден по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 15 лет лишения свободы.

227

Янковская Т.П. 8 октября 1946 г. военным трибуналом Южного морского района Тихоокеанского флота осуждена по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы. Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 1 декабря 1966 г. дело прекращено за отсутствием состава преступления.

228

Сиганума Хачиро 16 ноября 1945 г. военным трибуналом Тихоокеанского флота осужден по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 8 лет лишения свободы. 28 ноября 1953 г. репатриирован и передан правительству Японии.

229

Койсо Куниани – в 1942 г. генерал-губернатор Кореи, с июля 1944 г. по апрель 1945 г. премьер-министр Японии.

230

Танака Тосихару 29 декабря 1945 г. военным трибуналом Южного морского района Тихоокеанского флота осужден по ч. 1 ст. 58-6 и 58–11 УК РСФСР на 15 лет лишения свободы. Освобожден 23 декабря 1956 г. по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 13 декабря 1956 г. и передан представителям японских властей.

231

Булгаков С. А. 29 ноября 1945 г. военным трибуналом Тихоокеанского флота осужден по ст. 58-4 УК РСФСР на 8 лет лишения свободы.

232

Голиков Г. С. 29 ноября 1945 г. военным трибуналом Тихоокеанского флота осужден по ст. 58-4 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы.

233

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 92. Оп. 18. Д. 43. Л. 151–161.

234

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 86.

235

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 8 б. Д. 30. Л. 180, 277, 278.

236

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 1. Л. 6-10.

237

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 940. Л. 102–103.

238

Хироно Дзиро, он же Гуан Е Цуран (1909-?), сотрудник уездной полиции г. Фуцзинь. Арестован 18 августа 1945 г. ОКР «Смерш» 15-й армии. Военным трибуналом Дальневосточной армии ПВО 4 июня 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-6 и 58–10 УК РСФСР, приговорен к 15 годам лишения свободы.

239

Масаока Тэру (1904–1947), начальник полицейского департамента Сахалянской провинции (с 1939). Арестован 10 сентября 1945 г. Решением ОСО при МВД СССР от 2 июля 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР, заключен в ИТЛ на 15 лет. Умер 21 июня 1947 г. в Карагандинском ИТЛ.

240

Хидака Харугаро (1902-?), начальник особого отдела управления полиции в г. Цзямусы. Арестован 5 сентября 1945 г. ОКР «Смерш» 15-й армии. Военным трибуналом 15-й армии 19 октября 1945 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-6 УК РСФСР, приговорен к 10 годам лишения свободы.

241

Хато Хироси (1915–1947), начальник контрразведывательного отдела управления жандармерии Сахалянской и Бейаньской провинций (с 1941), начальник жандармских отделений. Арестован 9 сентября 1945 г. Военной коллегией Верховного суда СССР 5 марта 1947 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР, приговорен к высшей мере наказания.

242

Яги Тадами (1904-?), сотрудник японской жандармерии в г. Сахалян. Арестован 8 августа 1945 г. ОКР «Смерш» 2-й армии. 13 ноября 1945 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-6 УК РСФСР, приговорен к 10 годам лишения свободы.

243

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 1209. Л. 247–253 об.

244

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 107–109.

245

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 115–116.

246

Муто Хидеоси (1890-?), генерал майор. Зам. начальника главного полицейского управления ЮМЖД. Арестован 15 октября 1945 г. Решением ОСО при МГБ СССР от 4 декабря 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4 УК РСФСР, заключен в ИТЛ на 10 лет.

247

Ямомото Сиро (1904-?), сотрудник полицейского управления в г. Хайларе. Арестован 11 марта 1946 г. Военным трибуналом 36-й армии 9 апреля 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-6 УК РСФСР, приговорен к 15 годам лишения свободы.

248

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 940. Л. 63–63 об.

249

Подробнее о выявленных на основе документальных архивных материалов структуре и деятельности этого хорошо законспирированного органа японской разведки см.: Тужилин С. В. Русский отдел Бюро экономических исследований при Управлении Южно-Маньчжурской железной дорогой // Исторические чтения на Лубянке. 2018 год. Отечественные и зарубежные спецслужбы: история и современность. Материалы XXII междунар. науч. конф. (Москва, 6–7 декабря 2018 года). М., 2018. С. 202–209.

250

Танака Иосимару (он же К. Обунаи, К. Кафунаи) (1903-?), сотрудник японской разведки. С октября 1944 г. начальник 1-го экономического подотдела русского отдела Бюро экономических исследований при Управлении ЮМЖД. Арестован 20 октября 1945 г. Решением ОСО при МГБ СССР от 30 ноября 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-6 ч. 1 УК РСФСР, заключен в ИТЛ на 15 лет.

251

Уэно Томозо (1911-?), сотрудник японской разведки. Сотрудник, начальник подотдела в русском отделе Бюро экономических исследований при Управлении ЮМЖД в г. Дайрен (1933–1937, декабрь 1939 – апрель 1942), в г. Чанчунь (апрель 1944 – август 1945), представитель того же отдела в ГШ японской императорской армии в г. Токио (апрель 1942 – апрель 1944). Декабрь 1937 – июль 1939 гг. – переводчик японского посольства в г. Москве. В августе 1945 г. мобилизован рядовым. Пленен 14 августа 1945 г. Арестован 15 июня 1947 г. Решением ОСО при МГБ СССР от 28 августа 1948 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-6 ч. 1 УК РСФСР, заключен в тюрьму на 25 лет. Освобожден досрочно 23 декабря 1956 г. на основании Указа Президиума ВС СССР от 13 декабря 1956 г.

252

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 940. Л. 170–175.

253

Эсперов Н. Е. 5 ноября 1945 г. военным трибуналом 6-й гвардейской танковой армии осужден по ст. 58-2 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы.

254

Ояма Такео (1898-?), сотрудник японской разведки. Заместитель начальника русского отдела Бюро экономических исследований при Управлении ЮМЖД (1923–1939, 1942–1945). Арестован 20 октября 1945 г. Решением ОСО при МГБ СССР от 30 ноября 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-6 ч. 1 УК РСФСР, заключен в ИТЛ на 15 лет.

255

Такахаси Бонсей (1896-?), сотрудник японской разведки. Переводчик русского отдела Бюро экономических исследований при Управлении ЮМЖД (с апреля 1935, г. Дайрен). Начальник материального подотдела (с марта 1938 г., г. Дайрен). Начальник окраинного подотдела (с октября 1944 г., г. Чанчунь) и по совместительству с 8 августа 1945 г. начальник материального подотдела. Арестован 20 октября 1945 г. Решением ОСО при МГБ СССР от 30 ноября 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-6 ч. 1 УК РСФСР, заключен в ИТЛ на 15 лет.

256

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 940. Л. 27–29.

257

Ханжин Михаил Васильевич (1871-?), генерал-лейтенант русской армии. Командир 3-го уральского стрелкового корпуса армии Колчака, затем командующий Западной армией, в 1919 г. назначен военным министром, в 1928 г. создал на территории Маньчжурии и Китая антисоветскую террористическую организацию Российский общевоинский союз. Арестован 15 сентября 1945 г. Решением ОСО при МГБ СССР от 30 ноября 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, 58-8 и 58–11 УК РСФСР, заключен в тюрьму на 10 лет.

258

Кабояси Масао (1902-?), сотрудник японской разведки. Арестован 27 мая 1950 г. УМВД по Хабаровскому краю. Военным трибуналом войск МВД СССР 10 июня 1950 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-6 УК РСФСР, приговорен к 20 годам ИТЛ.

259

Ацуми Сабуро (1892-?), генерал-майор. Начальник мукденской ЯВМ. Задержан 20 августа 1945 г. Арестован 6 апреля 1950 г. УМВД по Хабаровскому краю. Военным трибуналом Дальневосточного военного округа 5 июня 1950 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, ч. 1 ст. 58-6 и 58-9 УК РСФСР, приговорен к 25 годам лишения свободы.

260

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 940. Л. 64–65.

261

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 940. Л. 30–30 об.

262

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 940. Л. 31–35.

263

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 940. Л. 66–70.

264

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 366–370.

265

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 404–410.

266

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 399–401.

267

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 86. Д. 30. Л. 281–318.

268

Ооки Сигеру 1 марта 1947 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР к высшей мере наказания.

269

Минаи Муненао Каметаро 19 ноября 1948 г. военным трибуналом Приволжского военного округа осужден по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 25 лет лишения свободы. Освобожден 23 декабря 1956 г. по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 13 декабря 1956 г. и передан представителям японских властей.

270

Ямагучи Тосихиса арестован 8 апреля 1950 г. 19 июня 1950 г. военным трибуналом войск МВД Хабаровского края осужден по ст. 58-4 и ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 25 лет лишения свободы.

271

Оомари Санхико арестован 15 октября 1949 г. 31 декабря 1949 г. военным трибуналом войск МВД Дальневосточного округа осужден по ст. 58-4, ч. 1 ст. 58-6 и 58-9 УК РСФСР на 25 лет лишения свободы.

272

Кубо Мунэхару – генерал-майор, командующий мукденским особым охранным отрядом японской армии. Арестован 7 апреля 1950 г. 17 июня 1950 г. военным трибуналом Приморского округа осужден по ч. 1 ст. 58-6 и 58-9 УК РСФСР на 25 лет лишения свободы.

273

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 15–20.

274

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 8 б. Д. 25. Л. 148–149.

275

Усироку Дзюн (1884-?), генерал-полковник. Командующий 3-м фронтом КГВ. Арестован 6 апреля 1950 г. УМВД по Хабаровскому краю. Военным трибуналом Приморского военного округа 28 июня 1950 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-6 УК РСФСР, приговорен к 25 годам ИТЛ.

276

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 941. Л. 67–68.

277

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 78. Оп. 1. Д. 16. Л. 42–44.

278

Ким Ван Лен и Ма И Сон 13 января 1946 г. военным трибуналом Южного морского района Тихоокеанского флота осуждены по ст. 58-4 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы каждый.

279

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 78. Оп. 1. Д. 16. Л. 92.

280

Братство русской правды – это русская монархическая белоэмигрантская организация, которая была образована в 1921 г. в Берлине. БРП ставило целью борьбу с СССР любыми средствами. Основное направление деятельности – террор: взрывы пороховых складов, мостов, устройство крушений поездов, поджоги крупных фабрик и заводов, убийства видных партийных, советских работников и селькоров, подготовка партизанского движения.

В предвоенные годы появились сведения о том, что в боях под Халхин-Голом участвовал диверсионный отряд Асано, состоявший из нескольких сот человек, и что ядро отряда было сформировано японцами из членов БРП. Но в данном случае в большей степени присутствуют элементы дезинформации или выдавалось желаемое за действительность, т. к. основная масса эмиграции крайне негативно в это время относилась к японским властям. В докладе руководства БРП в 1939 г. отмечалось, что в случае войны с СССР значительная часть эмиграции выступит против Японии. ЦА ФСБ России. Оп. 4. Д. 469. Л. 48–51.

281

Подробнее см.: Егоров Н. А. Дальневосточные чекисты в борьбе с подрывной деятельностью белоэмиграции и иностранных спецслужб // Хабаровские чекисты… С. 25–45.

282

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 262. Л. 63–64.

283

Кобылкин Иннокентий Васильевич – 1888 г. р., уроженец г. Читы, проживал в ст. Джалайнор Сев. Маньчжурия. Русский, отец казачий офицер-полковник, умер в 1907 году. Мать по смерти отца унаследовала два дома в г. Чите. До революции служил в забайкальских казачьих войсках, последняя должность перед революцией командир каз. сотни, после революции – командир сотни войск атамана Г. М. Семенова. Состав семьи: мать – Кобылкина Александра Игнатьевна, проживала в Иркутске, ст. брат – Кобылкин Алексей Васильевич проживал в г. Иркутске, служил бухгалтером, мл. брат – Кобылкин Василий Васильевич был студентом ВУЗа в г. Красноярске. Сестры: Евгемтьева Капитолина Васильевна, проживала в г. Иркутске, дом. хозяйка, и Нечаева Мария Васильевна, проживала в г. Иркутске, служащая. Образование – среднее, окончил Хабаровский кадетский корпус в 1907 г., окончил Николаевское кавалерийское училище – казачий отдел в Петербурге в 1909 г. Беспартийный. Служба в белых армиях: принимал участие в качестве офицера белогвардейской армии Семенова, с которой отступил в Маньчжурию. Принимал участие в бандах. Член РОВС.

Переладов Евлампий Лукьянович, 1906 г. р., уроженец Тобольской губернии. Местожительство – Харбин, Частный затон, 73. Русский. Прибыл нелегально в СССР. Работал в качестве полицейского в пограничном полицейском отряде Маньчжоу-Ди-Го. Из мещан, отец получал пенсию от царского правительства за участие в Русско-японской войне. До революции учился. После – служил и учился. Отец Переладов Михаил Лукьянович, с 1919 г. связи с ним не имел. Брат – Переладов Михаил Лукьянович, 1904 г. р., связи с ним не имел. Образование – 4 класса Омского кадетского корпуса – 1 год в смешанной гимназии в Никольск-Уссурийске. Окончил двухгодичное Шаньдунское военно-инструкторское училище в Цы-Нань-Фу, выпущен в чине подпоручика. Репрессиям не подвергался. Наград не имел. В Красной армии не служил. В 1920 г. служил в Енисейском казачьем дивизионе атамана Патанина (каппелевские войска), затем в Омском полку войск Каппеля в чине штаб-трубача. С 1929 г. член РОВС.

284

АП РФ. Ф.3. Оп. 58. Д. 247. Л. 105–107.

285

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 247. Л. 108–112.

286

Бакшеев Алексей Проклович (1873–1946), деятель белоэмигрантского движения. Генерал-лейтенант (1919). Эмигрировал в 1920 г. Член Дальневосточного казачьего союза. Руководитель БРЭМ (1937–1938), начальник Захинганского БРЭМ в г. Хайларе (с 1938). Военной коллегией Верховного суда СССР 30 августа 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, ч. 1 ст. 58-6, 58-8, 58-9, ч. 2 ст. 58–10, 58–11 УК РСФСР, приговорен к высшей мере наказания. В 1998 г. обвинение по ч. 2 ст. 58–10 снято.

287

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 247. Л. 113–117.

288

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 247. Л. 118–122.

289

Белоэмигрантская террористическая организация Народно-трудовой союз нового поколения была создана в 1927 г. при Русском общевоинском союзе. На втором съезде было изменено название союза. Он стал именоваться Национальным союзом нового поколения (НСНП), позже Национально-трудовым союзом нового поколения. НТСНП, вначале примыкавший к РОВС, из-за возникших разногласий в конце 1935 г. отошел от него. С 1932 до 1942 г. центр организации находился в Белграде (Югославия), пользовался поддержкой регента Югославии принца Павла. НТСНП имел свои филиалы (отделы) во Франции, Германии, Чехословакии, Польше, Бельгии, Югославии, Болгарии, Румынии, Голландии, Финляндии, Японии, Китае, Англии, США. Руководство союза поддерживало связь с рядом иностранных разведок (польской, японской, румынской, югославской, французской), которые финансировали НТСНП, снабжали оружием, фиктивными документами и организовывали переброску его эмиссаров в СССР.

290

Ушаков Геннадий Алексеевич (1905–1946), деятель белоэмигрантского движения. Эмигрировал в Китай в 1922 г. Член НТСНП, РОВС, РНС. Редактор газеты «За Россию». В 1937–1938 гг. по заданию японской разведки совершал террористические акты против советских дипломатических работников. Секретный сотрудник японской жандармерии (с 1944). Арестован 5 сентября 1945 г. Военным трибуналом Московского военного округа 25 июля 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, ч. 1 58-6, 58-8 и 58–11 УК РСФСР, приговорен к высшей мере наказания. Частично реабилитирован (по ст. 58-8 признан осужденным обоснованно).

291

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 247. Л. 123–126.

292

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 247. Л. 104.

293

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 247. Л. 128.

294

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 247. Л. 127.

295

Письмо изъято у убитого 28 мая 1935 г. при нелегальном переходе границы разведчика-террориста В. Кустова. Автор письма «Михаил» – Петунов Михаил Карпович – представитель НСНП в г. Харбине.

296

Письмо обнаружено у убитого при переходе границы террориста В. Кустова 28 мая 1935 г. Автор письма «Д.» является секретным сотрудником ЯВМ в г. Харбине Д. И. Тимофеевым. Письмо адресовано Кобылкину И. В.

«О» – редактор газеты «Харбинское время», активный разведчик.

«С» – секретарь ЯВМ в г. Харбине.

297

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 247. Л. 129–155.

298

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 247. Л. 156.

299

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 247. Л. 158.

300

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 247. Л. 157.

301

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 247. Л. 160.

302

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 1. С. 58–59.

303

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 11. Д. 1680. Л. 1–3.

304

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1-т. д. 73. Л. 18–19.

305

В следующем составе: Родзаевский Константин Владимирович, Сиваченков Федор Степанович, Арсеньев Константин Владимирович, Мартынов Николай Андреевич, Петлин Николай Николаевич, Винокуров Сергей Степанович, Тараданов Геннадий Викторович.

В 1941 г. отдел РФС в Маньчжурии влился в БРЭМ. В Шанхае и Европе РФС продолжал действовать как самостоятельная организация вплоть до разгрома фашистской Германии и милитаристской Японии.

306

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 6. Д. 228. Л. 106–110.

307

Пацковский Игорь Павлович, 7 декабря 1945 г. военным трибуналом Дальневосточной армии ПВО осужден по ч. 1 ст. 58-6 и 58–13 УК РСФСР на 15 лет лишения свободы.

308

Никитин Иван Никитович – генерал-лейтенант белой армии, монархист. В 1908 г. окончил Николаевскую военную академию Генерального штаба. В царской армии служил с 1908 по 1917 г., занимал должности от командира роты до офицера Генерального штаба. В 1917 г. эмигрировал в Маньчжурию. В 1918 г. возглавил белогвардейский Амурский отряд, который в сентябре 1918 г. занял Благовещенск. В 1919–1921 гг. служил в белой армии атамана Дутова. В 1921 г. вернулся в Приморье и был назначен на должность помощника командира корпуса, в 1922 г. бежал в Маньчжурию. С 1938 г. – помощник начальника 7-го отдела БРЭМ и начальник штаба ДВСВ. В мае 1944 г. назначен начальником союза. Умер в 1945 г.

309

Левицкий Сергей Фомич – генерал-майор белой армии, помощник начальника ДВСВ, монархист-легитимист. В 1893–1917 гг. служил в царской армии, занимал должности от младшего офицера до командира полка и военного коменданта Харбина. Принимал участие в боях с частями Красной армии в составе колчаковской армии, командовал кавалерийском полком. В 1921 г. эмигрировал в Маньчжурию. С 1938 г. – делопроизводитель 7-го отдела БРЭМ и начальник учетного отделения по дежурной части ДВСВ.

310

Вюрглер Александр Эмильевич (1901–1943) – один из руководителей НТС, сотрудник «Зондерштаба-Р». Уроженец Екатеринослава, из семьи обрусевших швейцарцев. В 1920 г. выехал в Швейцарию, где получил среднее образование, в 1923 г. переехал в Берлин, где поступил в Русский Коммерческий институт, который окончил в 1928 г. Позднее переехал в г. Быдгощ, затем в Варшаву. Председатель отдела НТС в Польше, член Совета Союза. Подданный Швейцарии. Сотрудник «Зондерштаба-Р». Был убит 23 декабря 1943 г. в Варшаве, предположительно агентами гестапо.

311

Виктор Михайлович Байдалаков (1900, Конотоп – 1967, Вашингтон, США) – русский политический и военный деятель, участник Гражданской войны и Белого движения на Юге России. Идеолог части русской эмиграции, активный участник НТС, основатель и первый руководитель Национального трудового союза нового поколения (1931–1955). Автор воспоминаний «Да возвеличится Россия, да погибнут наши имена».

312

ЦА ФСБ России. Д. Н-20569. Т. 1. Л. 166–181, 185.

313

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 205. Л. 136–141.

314

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 205. Л. 134.

315

«Се-Хо-Хой» – Общество мира и справедливости, члены которого воспитывались в духе преданности Японии и враждебного отношения к СССР. В организации состояло свыше миллиона человек, её филиалы имелись почти во всех уездных и районных центрах Маньчжоу-Ди-Го.

316

Власьевский Лев Филиппович (1884–1946), деятель белоэмигрантского движения. Советник русского отдела Кио-Ва-Кай (с 1941), руководитель БРЭМ (1944–1945). Военной коллегией Верховного суда СССР 30 августа 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, ч. 1 ст. 58-6, 58-8, 58-9, ч. 2 ст. 58–10, 58–11 УК РСФСР, приговорен к высшей мере наказания. В 1998 г. обвинение по ч. 2 ст. 58–10 (антисоветская агитация и пропаганда) было снято.

317

Цит по: Ямпольский В. П. Роль японских спецслужб в борьбе против Советского Союза… С. 193.

318

Решением Ставки ВГК от 10 сентября 1945 г. Забайкальский фронт был расформирован и образован Забайкальско-Амурский военный округ. Он включал территорию Бурят-Монгольской АССР, Читинскую область, часть Хабаровского края (без Камчатки и Сахалинской области), районы Нижнеамурской области (к востоку от р. Амур). Управление округа находилось в Хабаровске. 22 мая 1947 г. переименован в Забайкальский военный округ.

319

Коссов Николай Борисович на службе ЯВМ состоял до 1943 г. С 1943 г. начальник 2-го (военного) отдела ГБРЭМ. В августе 1945 г. бежал из Харбина в составе группы генерала Л. Ф. Власьевского. С 1946 г. сотрудничал с американской разведкой.

320

Носов Михаил Михайлович (1903-?), член Всероссийского фашистского союза (1935–1938). В 1938–1940 гг. служил в ЯВМ на ст. Пограничная, затем – в г. Муданьцзяне. Начальник канцелярии Восточного бюро по делам российских эмигрантов (июнь 1940 – ноябрь 1942), начальник отделения БРЭМ на ст. Ханьдаохэцзы (с ноября 1942), начальник ЯВМ в г. Муданьцзяне. Арестован 1 сентября 1945 г. УКР «Смерш» 1-го Дальневосточного фронта. Решением ОСО при МГБ СССР от 30 ноября 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, ч. 1 ст. 58-6 и 58–11 УК РСФСР, заключен в ИТЛ на 25 лет. В 1956 г. срок наказания снижен до 15 лет ИТЛ.

321

Яскорский Александр Андреевич (1897–1951) в 1935 г. вступил в БРЭМ. Начальник районного БРЭМ в г. Чанчуне (с 1937), в 1942 г. принимал участие в создании Союза молодежи – организации «Кио-Ва-Кай» в г. Чанчуне. Арестован 18 сентября 1945 г. Решением ОСО при МГБ СССР от 30 ноября 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, ч. 1 ст. 58-6, ч. 2 ст. 58–10 и 58–11 УК РСФСР приговорен к заключению. Умер 25 февраля 1951 г. в лаготделении комбината «Воркутауголь».

322

Нечаев Константин Петрович (1883–1946), генерал-лейтенант китайской армии Чжан Цзолина. Арестован 7 сентября 1945 г. Военным трибуналом 6-й гвардейской танковой армии 2 ноября 1945 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-2 и 58–11 УК РСФСР, приговорен к высшей мере наказания.

323

Корнилов Петр Семенович (1892-?), деятель белоэмигрантского движения. Эмигрировал в 1922 г. Член РОВС (с 1924), Союза казаков на Дальнем Востоке (с 1935) и Союза военных. Руководитель БРЭМ в г. Мукдене (с 1939). Арестован 7 сентября 1945 г. Решением ОСО от 30 сентября 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, ч. 1 ст. 58-6 и 58–11 УК РСФСР, заключен в ИТЛ на 15 лет.

324

Попов Александр Владимирович – отставной полковник лейб-гвардии Семеновского полка царской армии. При создании эмигрантского объединения в г. Маньчжурия входил в состав правления и ревизионной комиссии Русского национального эмигрантского общества.

325

Вдовкин Василий Васильевич, 2 июля 1946 г. военным трибуналом Центрального округа ПВО осужден по ст. 58-4, 58-6 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы.

326

Такахата Кунисига, 28 февраля 1950 г. военным трибуналом войск МВД Дальневосточного округа осужден по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 25 лет лишения свободы.

327

Аршеневский Евгений Владимирович, 29 октября 1945 г. военным трибуналом Забайкальско-Амурского военного округа осужден по ст. 58-2 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы.

328

Генерозов-Мациевский Борис Вячеславович, 25 октября 1945 г. военным трибуналом Забайкальско-Амурского военного округа приговорен по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР к высшей мере наказания.

329

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 254–261.

330

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 8 б. Д. 25. Л. 30–31.

331

Рычков Николай Вениаминович, 1901 г. р. Окончил 2-й Московский кадетский корпус (1917). В 1916 г. бежал на фронт, но через два месяца, как несовершеннолетний, был возвращен домой. Учился в Алексеевском военном училище (1917). Участвовал в восстании юнкеров в Москве, был арестован и несколько недель находился в Лефортовской тюрьме. В 1918–1922 гг. работал в составе 4-го эпидемического врачебно-питательного подвижного отряда в Малороссии, Оренбургской губернии и Сибири. В 1922 г., будучи призван в Красную армию, перешел на нелегальное положение. В августе 1923 г. нелегально выехал к семье в Маньчжурию. Сын генерала В. В. Рычкова. Окончил Харбинские электротехнические курсы и 2 курса Юридического факультета. Содержал небольшую электротехническую мастерскую в Харбине, работал на электростанции АО «Сунгарийские мельницы», в торговом доме «Чурин и Ко». Член Харбинской дружины Русских Соколов (1926–1933), командир 1-го стана. В 1932–1933 гг. служил в самоохране Харбина. С 1933 г. – на службе в погранично-полицейском отряде на ст. Пограничная, старший полицейский.

332

Подробнее см.: Смирнов С. В., Буяков А. М. Отряд Асано: русские эмигранты в вооружённых формированиях Маньчжоу-Го (1938–1945). М., 2015. С. 193–194; Смирнов С. В. Русская военная эмиграция в Китае (1920 – конец 1940-х гг.): дис. … докт. ист. наук. Екатеринбург, 2018. С. 409–410.

333

Тырсин Василий Васильевич, 1906 г. р., из оренбургских казаков. До 1920 г. учился в Оренбургском кадетском корпусе. Окончил советскую школу в Иркутске (1922). В ноябре 1923 г. нелегально перешел границу СССР в районе ст. Пограничная. Работал на лесной концессии на ст. Шитоухэцзы, позднее выехал в Шанхай. Учился в Хабаровском кадетском корпусе (1924). В сентябре 1924 г. направлен в португальскую речную полицию в г. Кантон, нелегально на пароходе уехал во Францию. Работал матросом на французских пароходах, сельскохозяйственным рабочим, сборщиком на автомобильном заводе «Рено» (1924–1926). В сентябре 1926 г. с разрешения советского консульства во Франции вернулся в СССР, жил с матерью в Оренбурге, работал сторожем музея. В декабре 1926 г. по приказу ОГПУ направлен в Кызылорду, служил архивариусом в Центральном архиве Казахстана. В июле 1927 г. уволен по сокращению штатов, в августе нелегально перешел границу СССР и Маньчжурии в районе г. Маньчжурия. Переход, вероятно, был подготовлен советской разведкой, с которой позже Тырсин отношения разорвал. Служил в Русской группе войск Шаньдунской армии, в русской роте ШВК. Член Союза казаков в Шанхае (1927–1933). Содержал частную механическую мастерскую по ремонту автомашин в Шанхае (1929–1930). С мая 1930 г. – на службе в английской морской полиции Гонконга. Уличен в провозе контрабанды (1932), осужден на 10 мес. тюрьмы. В январе 1933 г. выехал в Шанхай, работал наблюдающим по ремонту автобусов во французской трамвайной компании. С августа 1933 г. – в Харбине, полицейский ж.-д. охраны Мукден-Гиринской ж. д. Член ВФП. С апреля 1934 г. – старший полицейский поселковой полиции в Трехречье, начальник 1-го участка пограничной охраны в г. Келари. Позднее сотрудник японской жандармерии и негласный агент в трехреченском отделении ЯВМ. Участвовал в вылазках на советскую территорию.

334

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 92. Оп. 8 б. Д. 25. Л. 167–168.

335

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 65. Д. 1709. Л. 19.

336

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 65. Д. 1662. Л. 44.

337

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 65. Д. 4749. Л. 56–56 об, 57 об.

338

См.: Попов И. В. Операция «Альфа» // Хабаровские чекисты… С. 112–113.

339

Речь идет о Маньчжурской, Хингано-Мукденской, Харбино-Гиринской, Сунгарийской операциях 1945 г.

340

36-я армия сформирована в июле 1941 г. в Забайкальском военном округе. В сентябре 1941 г. включена в Забайкальский фронт и в его составе обороняла государственную границу СССР в Забайкалье. В августе 1945 г. армия участвовала в Хингано-Мукденской операции.

341

ЦА ФСБ России. Ф. 14. Оп. 5. Д. 840. Л. 219–221.

342

8 августа 1945 г. Военным трибуналом войск НКВД Хабаровского округа осуждены: Бондаренко А. Д. – по ст. 58-1 а и ч. 2 ст. 58–10 УК РСФСР, Бондаренко М. Д. (заочно) – по ст. 58-1 а УК РСФСР, Зайцев Д. С. – по ст. 58-1 а УК РСФСР к высшей мере наказания, Белоногов С. Е. и Бондаренко Л. И. – по ст. 58-1 а УК РСФСР, Орехович А. Е. – по ст. 58-1 а УК РСФСР соответственно на 20, 15 и 10 лет лишения свободы, Ковалева Т.Д., Ткаченко М. Ф., Кучинская А. Н. – по ст. 58–12 УК РСФСР соответственно на 6,5 и 3 года лишения свободы.

Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 18 сентября 1945 г. приговор был изменен: Бондаренко А. Д. и Зайцеву Д. С. высшая мера заменена соответственно на 15 и 10 лет лишения свободы; Бондаренко Л. И. и Белоногову С. Е. срок наказания снижен до 5 лет лишения свободы, а Ковалевой Т.Д. и Ткаченко М. Ф. – до 3 лет лишения свободы. Этим же определением был отменен приговор в отношении заочно осужденного к высшей мере наказания Бондаренко М. Д. и дело направлено «на дополнительное расследование и для его розыска».

12 июля 1990 г. Военная прокуратура ДВО, рассмотрев материалы архивного уголовного дела в отношении Бондаренко А. Д., Бондаренко М. Д., Белоногова С. Е., Зайцева Д. С., Бондаренко Л. И., Ореховича А. Е., Ковалевой Т.Д., Ткаченко М. Ф. и Кучинской А. Н., признала, что приговор военного трибунала в отношении указанных лиц является обоснованным, а квалификация инкриминируемых осужденным преступлений правильной и оснований для постановки вопроса о принесении протеста в порядке надзора на состоявшиеся судебные решения в отношении всех осужденных не имеется.

343

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 226–227.

344

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 65–66.

345

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 317–318.

346

Сиваченков Федор Степанович, 30 ноября 1946 г. осужден по ч. 1 ст. 58-4, 58-6, ч. 1 ст. 58-8, 58–10 и 58–11 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы.

347

Долов Сергей Иванович – полковник, официальный сотрудник ГЯВМ в г. Харбине, начальник общего отдела ГБРЭМ. Работал инструктором-преподавателем в харбинской школе разведчиков, затем был помощником начальника школы. Являлся начальником штаба РФС в Харбине.

348

Василенко Владимир Иосифович, 30 ноября 1946 г. осужден по ч. 1 ст. 58-4, 58-6, 58-8, ч. 2 ст. 58–10 и 58–11 УК РСФСР на 20 лет лишения свободы. Определением военного трибунала МВД от 28 апреля 1960 г. мера наказания снижена до 10 лет лишения свободы.

349

Военным трибуналом Забайкальско-Амурского военного округа Кропочев и Козицкий осуждены по ст. 58-2 и 58–11 УК РСФСР к 10 годам ИТЛ каждый.

350

Гизатулин Ахмедша Набиулович (1901-?), деятель белоэмигрантского движения. Председатель Национального центра тюрко-татарских мусульман «Меркез Идель-Урал». Арестован 24 августа 1945 г. Военным трибуналом Московского военного округа 3 июня 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4 и 58–11 УК РСФСР, приговорён к 10 годам лишения свободы. Реабилитирован.

351

Девлет-Кильди Ибрагим (1901-?), деятель белоэмигрантского движения. Секретарь Национального центра тюрко-татарских мусульман «Меркез Идель-Урал» и редактор газеты «Милли Байрак» («Национальное знамя») (с 1935). Арестован 24 августа 1945 г. Военным трибуналом Московского военного округа 3 июня 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4 и 58–11 УК РСФСР, приговорён к 10 годам лишения свободы. Реабилитирован.

352

Девлет-Кильди Рукия (1908-?), деятель белоэмигрантского движения. Сотрудник газеты «Милли Байрак». Арестована 8 октября 1945 г. Военным трибуналом Забайкальско-Амурского военного округа 5 января 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-2 и 58–11 УК РСФСР, приговорена к 10 годам лишения свободы. Реабилитирована.

353

Михайлов Иван Адрианович (1891–1946), министр финансов правительства А. В. Колчака (1918–1919). Руководитель финансового отдела ГБРЭМ. Военной коллегией Верховного суда СССР 30 августа 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, ч. 1 ст. 58-6, 58-8, 58-9, ч. 2 ст. 58–10, 58–11 УК РСФСР, приговорен к высшей мере наказания. В 1998 г. обвинение по ч. 2 ст. 58–10 (антисоветская агитация и пропаганда) снято.

354

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 940. Л. 207–229.

355

Гольцов Владимир Ефимович (1916-?), эмигрировал в Китай в 1930 г. Член Всероссийской фашистской партии (с 28 июля 1937 г. РФС) с 1937 г. Инструктор харбинской разведшколы (1938–1942), сотрудник 5-го отделения 2-го отдела Генерального штаба японской императорской армии, сотрудник ГЯВМ (с 1941). Арестован 1 октября 1945 г. Решением ОСО при МГБ СССР от 8 февраля 1947 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, ч. 1 ст. 58-6, 58-8 и 58–11 УК РСФСР, заключен в ИТЛ на 25 лет.

356

Шевляков Константин Александрович (1916-?), житель Монголии. Арестован 28 августа 1945 г. ОКР «Смерш» 17-й армии. Решением ОСО при МВД СССР от 2 июля 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных п. «а» ст. 58-1 и 58–11 УК РСФСР, заключен в ИТЛ на 8 лет.

357

В предъявленном обвинении по ч. 1 ст. 58-6 и 58–11 УК РСФСР все обвиняемые признали себя виновными. Военным трибуналом округа Бомбрянэ Дамдин Сурун осужден на 25 лет ИТЛ, Базорын Дондок и Пунцугын Бабу – на 20 лет ИТЛ каждый.

358

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 1223. Л. 100–135.

359

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 1209. Л. 247–253 об.

360

Блохин Петр Иванович (1886-?), генерал-майор. Арестован 14 сентября 1945 г. УКР «Смерш» Забайкальского военного округа. Решением ОСО при НКВД СССР от 20 июня 1945 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4 УК РСФСР, заключен в ИТЛ на 10 лет.

361

Москалев Трофим Павлович (1892–1946), арестован 21 августа 1945 г. УКР «Смерш» 1-го Дальневосточного фронта. Военным трибуналом Центрального округа ПВО 20 июня 1945 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, 58-6 и 58–11 УК РСФСР, приговорен к высшей мере наказания.

362

Ухтомский Николай Александрович (1895–1953), эмигрировал в 1920 г. Член Дальневосточного казачьего союза. Руководитель БРЭМ (1937–1938), начальник захинганского БРЭМ в г. Хайларе (с 1938). Военной коллегией Верховного суда СССР 30 августа 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4, ч. 1 ст. 58-6, ч. 2 ст. 58–10, 58–11 УК РСФСР, приговорен к высшей мере наказания. В 1998 г. обвинение по ч. 2 ст. 58–10 снято.

363

Перов Евгений Митрофанович (1888-?), член БРЭМ. Арестован 8 сентября 1945 г. Военным трибуналом 12-й воздушной армии 6 декабря 1945 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-2 УК РСФСР, приговорен к 10 годам лишения свободы.

364

Барышников Виктор Семенович (1906-?), с 1927 г. член молодежно-монархической организации Союз мушкетеров, в 1938–1945 гг. старший чиновник особого отдела биньцзянского штаба «Кио-Ва-Кай». Сотрудничал с ГЯВМ в г. Харбине. Арестован 13 октября 1945 г. Решением ОСО при МВД СССР от 18 июля 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-4 и 58–11 УК РСФСР, заключен в ИТЛ на 10 лет. Освобожден в 1954 г.

365

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 842. Л. 239–246.

366

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 285. Л. 13–14.

367

Портнягин П. М., арестован 24 ноября 1945 г. УНКГБ по Читинской области. 7 февраля 1946 г. военным трибуналом войск НКВД Забайкальского округа приговорен по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР к высшей мере наказания.

368

Гармаев Уржин, арестован 20 сентября 1945 г. 1 марта 1947 г. Военной коллегией Верховного Суда СССР приговорен по ст. 58-2, 58-4, ч. 1 ст. 58-6 и 58–11 УК РСФСР к высшей мере наказания.

369

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 285. Л. 15–33.

370

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 285. Л. 34–49.

371

Правда. 1946. 31 августа.

372

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 262. Л. 66–67.

373

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 240. Л. 153–154.

374

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 101.

375

АП РФ. Ф.3. Оп. 58. Д. 240. Л. 159 а, 159 б.

376

Шульженко А. Б. Борьба органов ОГПУ советского Дальнего Востока… Л. 97–98.

377

Николаев С. «Маки-Мираж». Из истории отечественных спецслужб. С. 200–210, 225–235; На защите Отечества. Из истории Управления ФСБ РФ. Воспоминания сотрудников органов госбезопасности Хабаровского края в очерках, документах, рассказах, стихах и фотографиях. Хабаровск, 2001. С. 88–91.

378

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 240. Л. 141–144.

379

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 30–31.

380

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 32–37.

381

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 57.

382

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 38–50.

383

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 54–56.

384

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 79–81.

385

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 82–91.

386

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 92–94.

387

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 95–98.

388

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 75–78.

389

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 101.

390

АП РФ. Ф. 3. Оп.58. Д. 245. Л. 67–67 об.

391

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 80–92.

392

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 79.

393

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 93.

394

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 94–95.

395

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 97–98 об.

396

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 99–99 об.

397

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 100.

398

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 250. Л. 118–123.

399

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 250. Л. 117.

400

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 404. Л. 232–236.

401

Шпигель Мориц Львович, 1894 г. р., с 1911 по 1914 г. состоял в РСДРП меньшевиков. В конце 1915 г. вернулся в Россию через Швейцарию и Финляндию. Проживая в Москве, в 1918 году был арестован ВЧК за служебные преступления и контрабанду. В 1919 году вступил в КП(б)У в Чернигове (УССР). Факт ареста скрыл. С 1925 по 1929 г. был председателем Туркшелка, с 1930 по 1933 г. – заместителем председателя Всесоюзного объединения Союзшелк. Последнее время работал в качестве начальника капитального строительства Центросоюза СССР.

402

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 11–18.

403

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 19–29.

404

Фик Николай – 1910 г. р., комсомолец, прибыл в СССР с КВЖД, в 1931 г… служил в авиаотряде на ст. Бочкарево, и Пукас Иван Иванович – 1912 г. р., бывший комсомолец, работал в тресте Примзолото в Хабаровске слесарем.

405

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 58–74.

406

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 100.

407

Нагаки Андрей Федорович – 1881 г. p., на Камчатку прибыл из Японии в 1919 г., в прошлом офицер японской армии. В момент ареста – охотник-промысловик. С 1922 г. гражданин СССР. 2. Сасада Павел Кириллович – 1884 г. р., на Камчатку прибыл из Японии в 1913 г. В момент ареста служащий на рыбных промыслах Акционерного Камчатского общества (АКО). Гражданин СССР с 1924 г. 3. Кесики Циция – 1893 г. р., на Камчатку прибыл из Японии в 1918 г. В момент ареста служащий на рыбных промыслах АКО. Гражданин СССР с 1924 г. 4. Отани Сынсабуро – 1885 г. р., на Камчатку прибыл из Японии в 1907 г. В момент ареста – старшина катера АКО. Гражданин СССР с 1923 г. 5. Абе Сионхару – 1890 г. р., на Камчатку прибыл из Японии в 1919 г., кустарь-портной. Японский подданный. 6. Харимо Исизо – 1904 г. р., на Камчатку прибыл из Японии в 1926 г., до ареста работал поваром в различных столовых. Называл себя японским подданным, но документов не имел, ссылаясь на их утерю. 7. Судзуки Бсизо – 1889 г. р., на Камчатку прибыл из Японии в 1924 г., по профессии охотник-промысловик. Называл себя гражданином СССР, документов не имел. 8. Кайзава Тыцигоро – 1885 г. р., на Камчатку прибыл из Японии в 1921 г., по профессии охотник-промысловик. Называл себя гражданином СССР, документов не имел. 9. Тирао Саджюро – 1901 г. р., на Камчатку прибыл из Японии в 1920 г., в момент ареста работал плотником-кунгасником АКО. Кандидат в члены ВКП(б), гражданин СССР.

408

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 102–103.

409

Лукашевкер – 1882 г. р., с 1901 по 1908 г. принимал участие в работе РСДРП, являясь членом Петербургского, Харьковского, Крымского и Киевского комитетов РСДРП. С 1917 г. по 1928 г. служил в различных советских хозяйственных учреждениях в Ленинграде. С 1928 г. директор харбинской конторы Дальгосторга, начальник Земельного отдела КВЖД. Вернувшись в СССР осенью 1931 г., Лукашевкер работал помощником начальника отдела кадров Наркомтяжпрома, а с февраля 1933 г. по момент ареста – заместителем управляющего Всесоюзным объединением текстильного машиностроения.

410

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 104–107.

411

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 108–119.

412

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 120–124.

413

Саввин Владимир Пантелеймонович, 1894 г. р., уроженец г. Краснодара.

414

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 125.

415

Офицер японской армии – военный разведчик.

416

Орлов Николай Евгеньевич, 1895 г. р., член ВКП(б) с 1918 г., окончил Военно-политическую академию им. Толмачева, был в троцкистской оппозиции. С января 1930 г. по декабрь 1931 г. консул СССР в г. Хайларе, а затем вице-консул в г. Харбине. Работник 4-го управления Штаба РККА. Проживая в Харбине, Орлов вел разгульный образ жизни, тратил крупные суммы денег, завязывая неразборчивые знакомства, имел любовницу-белоэмигрантку. Были сведения о возможном отказе Орлова от возвращения в СССР. О недопустимом поведении Орлова за границей ОГПУ информировало соответствующие директивные инстанции. Вернувшись в СССР, Орлов по сентябрь 1933 г. работал в Ленинградском автодоре. Мобилизован ЦК на транспорт, зам. нач. политотдела 4-го района Закавказских ж. д. в Ленинакане.

417

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 244. Л. 126–143.

418

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 245. Л. 104–105.

419

Саввин член партии с 1917 по 1933 г., исключен за составление ложной автобиографии – присвоение подпольного партстажа. В 1917 г. был в Красной гвардии, участвовал в Гражданской войне до 1921 г., был ранен, награжден орденом Красного Знамени. С августа 1928 г. до сентября 1929 г. работал директором Дальгосторга в Харбине, затем в течение года приемщиком Амторга в Нью-Йорке; с марта 1931 г. до апреля 1933 г. пом. нач. бронетанковых сил в Ленинграде. После исключения из партии – преподаватель автобронетанковой школы в г. Орле.

420

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 246. Л. 119–121.

421

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 246. Л. 122–127.

422

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 247. Л. 161–164.

423

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 246. Л. 82.

424

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 246. Л. 89–90.

425

Латкин Николай Васильевич (б. пом. нач. доменного цеха по шахте КМК), 1904 г. р., русский, б/п, гр-н СССР, горный инженер. В прошлом имел кустарную мастерскую с применением наемной рабсилы. Арестован 30 апреля 1934 г.

426

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 246. Л. 9-14.

427

Давыдов Георгий Савельевич, 1899 г. р., уроженец Уральской области, из крестьян-середняков, работал ст. инженером Центрального бюро машиностроения НКТП. Несудим, гр. СССР, б/п, служил в колчаковской армии рядовым в 3-м артиллерийском дивизионе до 1920 г. Арестован 26 апреля 1934 г.

428

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 246. Л. 15–19.

429

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 246. Л. 20–23.

430

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 246. Л. 24–27.

431

Дампель Леонид Николаевич, 1902 г. р., урож, г. Харькова, сын учителя, личный дворянин, русский, гр. СССР, б/п, инженер, окончил Ленинградский Политехнический ин-т в 1930 г. В 1920 г. арестован с отцом Тульской губ. ЧК по обвинению в шпионаже в пользу белых и попытке перехода линии фронта.

432

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 246. Л. 28–33.

433

Саров Даниил Иванович, 1892 г. р., урож. г. Ленинграда, служащий, б/п, русский, гр. СССР инженер, металлург, пом. техн. инженера по эксплуатации металлургического завода им. Томского, несудим.

434

Эджиро Ранзо – японский разведчик.

435

АП РФ. Ф.3. Оп. 58. Д. 246. Л. 34–41.

436

АП РФ. Ф.3. Оп. 58. Д. 246. Л. 42–50.

437

Издер Николай Александрович, 1880 г. р., ур. г. Москвы, из мещан-кустарей, русский, б/п, гр-н СССР, среднее техническое образование, техник-строитель, гл. инженер Стройлентрелл, Кабажевского Горлемхоза, судим по делу аварии на Мотовилихинском заводе, осужден к 3 годам заключения.

438

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 246. Л. 51–54.

439

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 246. Л. 1.

440

Регион был указан ошибочно. Вышинскому было указано на эту ошибку.

441

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 246. Л. 79.

442

АП РФ. Ф. 3. Оп. 50. Д. 38. Л. 12–13.

443

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 250. Л. 103–104.

444

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 250. Л. 141–142.

445

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 405. Л. 182–184.

446

Кисима Исабуро, 1899 г. р., уроженец о. Хоккайдо г. Сибеду, житель поселка Эннай (Южный Сахалин).

447

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 254-а. Л. 23.

448

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 254-а. Л. 47.

449

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 254-а. Л. 46.

450

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 254-а. Л. 45.

451

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 254-а. Л. 76–77.

452

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 254-а. Л. 78.

453

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 250. Л. 154–155.

454

В 1930-х он был сотрудником ИНО ОГПУ, работал по Японии. 2 апреля 1937 г. арестован. 9 июля 1940 г. осужден по статье 58-1 а УК РСФСР на 20 лет ИТЛ.

455

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 250. Л. 156–171.

456

АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 302. Л. 158–162.

457

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 250. Л. 183–184.

458

Клетный Александр Леонтьевич, 1889 г. р., уроженец г. Киева, беспартийный, русский, работал драгоманом в полпредстве СССР в Токио.

Асков Аркадий Борисович, 1897 г. р., уроженец г. Чернигова, русский, член ВКП(б) с 1918 г., работал первым секретарем полпредства СССР в Японии.

Янковская Мария Михайловна, 1900 г. р., уроженка г. Москвы, исключена из партии в 1930 г., как элемент, имеющий связь с белогвардейцами. Работала инспектором Электропромимпорта в Москве.

Яковлев Николай Михайлович, 1900 г. р., уроженец г. Иркутска, беспартийный.

Орлов Николай Евгеньевич, 1895 г. р., уроженец г. Казани, член ВКП(б) с 1918 г.

Климов Анатолий Яковлевич, 39 лет, русский, уроженец г. Тюмени, член ВКП(б) с 1918 г. Назначен консулом во Львов.

Давыдов Василий Васильевич, 1888 г. р., урож. Смоленской губ., русский, член ВКП(б) с 1918 г., находился в распоряжении Разведупра.

459

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 250. Л. 185–186.

460

Мельников Борис Николаевич, 1895 г. р., урож. Забайкальской области, чл. ВКП(б) с 1916 г., из служащих. Арестован 4 мая 1937 г.

461

Псевдоним советского разведчика Рихарда Зорге.

462

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 250. Л. 187–203.

463

АП РФ. Ф. 3. Оп. 50. Д. 47. Л. 5–6.

464

АП РФ. Ф. 3. Оп. 50. Д. 47. Л. 6.

465

Зорге Р. Статьи, корреспонденции, рецензии. M., 1971.

466

АП РФ. Ф. 3. Оп. 50. Д. 47. Л. 6–7.

467

АП РФ. Ф. 3. Оп. 50. Д. 47. Л. 7.

468

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 250. Л. 99-102.

469

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 250. Л. 98.

470

13 марта 1936 г. в проекте постановления ЦК ВКП(б) «О положении в корейской части Дальневосточной организации ВКП(б)» говорилось, что в ходе проверки партийных документов в приграничных районах со значительным корейским населением было установлено, что в Посьетском и Буденновском районах, среди руководящего корейского актива разоблачено много националистов, фракционеров, т. н. «шанхайцев», поддерживающих связь с японцами, а в ряде случаев прямо смыкавшихся со шпионами и диверсантами. На пост начальника политотдела совхоза им. Сунь-Ят-Сена Уссурийской области «пробрался» Ким Михаил, бывший офицер царской армии, связанный в период интервенции на ДВК с начальником военной японской миссии Такомори. Ким периодически выезжал за границу, участвовал в 1933 г. в Москве в совещании японской диверсионно-разведывательной организации. Попал в партию через бывшего заведующего корейской секцией Приморского обкома Лиен-Шеня, оказавшегося японским шпионом (расстрелян). Присвоил себе с помощью секретаря Посьетского райкома ВКП(б) Кима Афанасия фиктивный партстаж с 1920 г.

Была выявлена масса и других нарушений в среде корейского населения, что вызывало к ним определенную настороженность. РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 306. Л. 1–5.

471

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 139. Л. 22.

472

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 139. Л. 23.

473

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 139. Л. 3–4.

474

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 139. Л. 49–51.

475

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 254. Л. 203–215.

476

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 994. Л. 18.

477

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 212. Л. 157.

478

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 139. Л. 101.

479

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 139. Л. 103–104.

480

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 139. Л. 106–107.

481

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 139. Л. 110.

482

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 139. Л. 109.

483

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 254. Л. 223–228.

484

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы / В. С. Христофоров, В. К. Виноградов, О. К. Матвеев и др. М., 2003. С. 244.

485

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 4. Кн. 1. Секреты операции «Цитадель» (1 января – 30 июня 1943 г.). М., 2008. С. 632.

486

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 4. Кн. 2. Великий перелом (1 июля – 31 декабря 1943 г.). М., 2008. С. 99.

487

Пограничные войска СССР в годы Второй мировой войны 1939–1945. М., 1995. С. 278.

488

Логинов Г. П., он же Беляев Г. А., Моисеев А. Я., Кайгородов С. М., 19 февраля 1944 г. ОСО при НКВД СССР осужден по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 15 лет лишения свободы.

489

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 4. Кн. 2. С. 365–366.

490

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 4. Кн. 2. С. 452.

491

Там же. С. 466–468.

492

Сунь Юньгуй, он же Суньдика Владимир и Ли Фучжан, 7 декабря 1944 г. Военным трибуналом войск НКВД Хабаровского края осуждены по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР соответственно к 20 и 15 годам лишения свободы. В марте 1956 г. оба репатриированы и переданы правительству КНР.

493

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 90. Оп. 3. Д. 304. Л. 16–47.

494

Центральный пограничный музей ФСБ России. Д. ДНВ-1655. Л. 4-76.

495

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 78. Оп. 1. Д. 16. Л. 4.

496

ЦА ФСБ России. Ф 4. Оп. 3. Д. 1021. Л. 1-3а.

497

ЦА ФСБ России. Ф 4. Оп. 3. Д. 1021. Л. 13.

498

«Эмигранты-оборонцы» – патриотически настроенные русские эмигранты, проживавшие на территории Маньчжурии, выражавшие поддержку и сочувствие советскому народу в его борьбе против фашистской Германии и враждебно настроенные к японским милитаристам.

499

Архив УФСБ России по Хабаровскому краю. Ф. 2. Д. 4749. Л. 177–178.

500

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 78. Оп. 1. Д. 16. Л. 75–76.

501

АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 1061. Л. 180–181.

502

ЦА ФСБ России. Ф. 14. Оп. 5. Д. 840. Л. 272–273.

503

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 78. Оп. 1. Д. 16. Л. 79–80.

504

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 937. Л. 61.

505

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 937. Л. 60.

506

Ким В. Г. арестован 28 августа 1945 г. ОКР «Смерш» Тихоокеанского флота. 11 января 1946 г. военным трибуналом Южного морского оборонительного района Тихоокеанского флота осужден по ст. 58-4 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы.

507

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 92. Оп. 1 б. Д. 38. Л. 157–163.

508

Кимура Кодзабура – с 1944 г. по 1945 г. начальник особого отдела муданьцзянского жандармского отряда. 1 декабря 1945 г. военным трибуналом 5-й армии осужден по ст. 58-4 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы.

509

Икихата Тоси 10 июля 1946 г. осужден по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы.

510

Кондо Таксо 10 января 1946 г. военным трибуналом Дальневосточной армии ПВО осужден по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 20 лет лишения свободы. 2 декабря 1956 г. досрочно освобожден и передан представителю японского общества Красного Креста.

511

Окадо Макото 10 июля 1946 г. «за службу в японских карательных органах и контрреволюционную деятельность» осужден на 10 лет лишения свободы.

512

Иосимару Сиканосуке, 2 июля 1946 г. осужден по ч. 1 ст. ст. 58-6 УК РСФСР на 15 лет лишения свободы. 6 июня 1956 г. репатриирован и передан правительству Японии.

513

Дмитриевский Г. В., 18 июля 1946 г. осужден по ст. 58-6 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы.

514

Кадочников Б. П., 29 января 1946 г. военным трибуналом Приморского военного округа осужден по ст. 58-6 УК РСФСР на 15 лет лишения свободы.

515

Хадо Хидоси, 5 марта 1947 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен по ч. 1 ст. ст. 58-6 УК РСФСР к высшей мере наказания.

516

Судзуки Икузиро, 19 июля 1947 г. осужден по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 20 лет лишения свободы.

517

Амано Исаму, 11 ноября 1945 г. военным трибуналом Забайкальского военного округа приговорен по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г. и по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР к высшей мере наказания.

518

ЦА ФСБ России. Ф. 14. Оп. 5. Д. 837. Л. 140–144.

519

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 78. Оп. 1. Д. 16. Л. 83–84.

520

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 941. Л. 38.

521

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 92. Оп. 1б. Д. 37. Л. 165–169.

522

15 февраля 1947 г. Военной коллегией Верховного суда СССР Минодзума был приговорен к высшей мере наказания – расстрелу. Приговор был приведен в исполнение 7 марта 1947 г. Но на этом его дело не закончилось. В ходе процесса демократизации в России дело японского разведчика было пересмотрено. 19 июля 2001 г. Главная военная прокуратура, оценив собранные по делу доказательства, пришла к выводу, что Минодзума Дзюндзи, осужденный по ч. 1 ст. 58 УК РСФСР, «являясь офицером военно-морских сил Японии, занимался выполнением своих профессиональных обязанностей, не нарушая законов своего государства. На территории СССР он преступлений не совершил и под юрисдикцию советских законов не подпадает, а поэтому в соответствии с п. а ст. 3 Закона РФ „О реабилитации жертв политических репрессий“ от 18 октября 1991 г. подлежит реабилитации». См.: «Смерш»: Исторические очерки и архивные документы / В. С. Христофоров, В. К. Виноградов, О. К. Матвеев и др. Изд. 2-е, испр. и доп. М., 2005. С. 284–290.

523

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 8 б. Д. 7. Л. 34–41.

524

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 78. Оп. 1. Д. 16. Л. 81–82.

525

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 8 б. Д. 27. Л. 43–45.

526

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 78. Оп. 1. Д. 16. Л. 87–88.

527

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 92. Оп. 18. Д. 43. Л. 150.

528

Асада Сабуро (1903-?), полковник, помощник начальника ГЯВМ в г. Харбине (сентябрь 1940 – октябрь 1941), начальник 11-го отделения (СССР) 8-го отдела (изучение международной обстановки; агитация и пропаганда против стран мира) 2-го (разведывательного) управления японского Генерального штаба (октябрь 1941 – июль 1943), начальник ЯВМ в г. Тойохара (июль 1943 – март 1944), офицер при штабе Северной японской армии в г. Саппоро (март-декабрь 1944), ст. помощник начальника ГЯВМ в г. Харбине (декабрь 1944 – апрель 1945), начальник 2-го (разведывательного) отдела штаба КГВ (апрель-сентябрь 1945). Задержан 5 сентября 1945 г. в г. Чанчуне УКР МГБ Приморского военного округа. Арестован 25 апреля 1949 г. МГБ СССР. Решением ОСО при МГБ СССР от 25 июня 1949 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-6 УК РСФСР, заключен в тюрьму на 25 лет. Досрочно освобожден 23 декабря 1956 г. и передан японским властям.

529

Кумазаки Такадзе, 7 января 1946 г. военным трибуналом Забайкальско-Амурского военного округа осужден по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 20 лет лишения свободы.

530

Танака Ешихиси, 5 марта 1947 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР к высшей мере наказания.

531

Лю Чжуцзин и Цыден Дамба 11 сентября 1945 г. военным трибуналом Забайкальского фронта осуждены по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР соответственно на 15 и 10 лет лишения свободы. Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 29 мая 1953 г. Лю Чжуцзин досрочно освобожден 21 декабря 1953 г. и 23 декабря 1953 г. выдворен в Китай.

532

Хори Кунио, 11 декабря 1945 г. военным трибуналом Забайкальско-Амурского военного округа осужден по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы.

533

30-31 октября 1945 г. военным трибуналом Забайкальско-Амурского военного округа осуждены: Кубриков Доржи Данзанович по ст. 58-1 б УК РСФСР – 25 лет лишения свободы; Сурунган Доржи и Шахбакбай Кульчай по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР – на 15 лет лишения свободы каждый. Сурунган Д. 20 декабря 1945 г. репатриирован и передан правительству МНР. Кубриков Д. Д. освобожден из-под стражи 3 августа 1956 г. по решению Комиссии Президиума Верховного Совета СССР «за нецелесообразность дальнейшего содержания».

534

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 4. Д. 3. Л. 161–169.

535

Като Тадакуни 5 марта 1947 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен по ч. 1 ст. 58-6Р к высшей мере наказания.

536

Лагерь-«приют» (условное наименование «Когаин»).

537

Имеются в виду курсы переводчиков с русского языка при ИРУ КГВ (ГЯВМ в г. Харбине), где обучались военнослужащие японской армии для последующей работы в качестве переводчиков при ЯВМ в городах Маньчжурии.

538

Под таким названием была зашифрована диверсионная школа (условное наименование «Юкегисен»), формирование которой закончено в 1943 г. В школе в течение 5 мес. обучалось одновременно около 140 военнослужащих японской армии, которые отбирались из различных частей и соединений КГВ. Школа готовила агентов-диверсантов для действий в тылу Красной армии в случае войны между СССР и Японией.

539

«Особый отряд № 377» (условное наименование «Облако-900») был создан в 1944 г. на базе существовавших до него учебных подразделений ИРУ КГВ. Основной задачей отряда была активизация разведывательно-диверсионной деятельности в период возможных боевых действий против Советского Союза. Постоянным местом дислокации отряда являлась ст. Имяньпо. Отряд был укомплектован тремя ротами и семью боевыми группами. Личный состав двух рот состоял из японцев-смертников, которые были обучены парашютно-десантному делу и готовились для заброски в тыл советских войск в целях совершения диверсионно-террористических актов. Группы комплектовались смешанным личным составов (японо-русские и японо-китайские). Каждая группа включала от 10 до 20 чел. Среди них были диверсанты, радисты, переводчики, санинструкторы и другие специалисты.

540

Номура (Нокомура) Мицуо Такекута, 20 ноября 1948 г. военным трибуналом войск МВД Приволжского военного округа осужден по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 25 лет лишения свободы. Освобожден досрочно 23 декабря 1956 г. и передан представителям японских властей.

541

Цукада Ядзи, 5 июня 1950 г. военным трибуналом войск МВД Хабаровского края осужден по ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 20 лет лишения свободы. Досрочно освобожден в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 июля 1956 г. и 15 августа 1956 г. передан представителям японского общества Красного Креста.

542

Жуковский Евгений Дмитриевич 24 декабря 1947 г. военным трибуналом войск МВД Среднеазиатского округа осужден по ст. 58-2 и ч. 1 ст. 58-6 УК РСФСР на 25 лет лишения свободы.

543

Мухин Ф. Н. (1878–1919) – один из руководителей борьбы за советскую власть на Дальнем Востоке. В 1918 г. – председатель Амурского облисполкома. В 1919 г. расстрелян белогвардейцами.

544

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 8 б. Д. 34. Л. 3-15.

545

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 277–278.

546

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 6. Л. 299–300.

547

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 1. Л. 14–16.

548

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 1. Л. 41–43.

549

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 1. Л. 76–77.

550

Канагава Коусаку (1892–1950), начальник ЯВМ в г. Ванемяо. Арестован 10 сентября 1945 г. УКР «Смерш» Забайкальского фронта. Военным трибуналом Забайкальско-Амурского военного округа 31 октября 1945 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-6 УК РСФСР, приговорен к 25 годам ИТЛ. Умер в Озерлаге 30 декабря 1950 г.

551

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 1223. Л. 100–135.

552

Фудзивара Кэй (1918-?), капитан, зам. начальника цзямусинской ЯВМ. Арестован 7 сентября 1945 г. ОКР «Смерш» 15-й армии. Военным трибуналом Хабаровского гарнизона 8 января 1946 г. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58-6 УК РСФСР, приговорён к 20 годам лишения свободы.

553

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 1209. Л. 247–253 об.

554

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7б. Д. 3. Л. 43–45.

555

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 78. Оп. 1. Д. 16. Л. 5-11.

556

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7б. Д. 4. Л. 13–16.

557

Хунхузы (от китайск. хунхуцзы – «краснобородый») – участники вооруженных банд в Маньчжурии с середины XIX в. до 1949 г.

558

Внутренние войска в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М., 1975. С. 685–686.

559

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 4. Л. 4–5.

560

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 4. Л. 18.

561

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 4. Л. 94.

562

Го Хуафын, командующий 4-й китайской армией 15-й армией группировки, арестован 14 декабря 1945 г. УКР «Смерш» Забайкальско-Амурского военного округа. 11 января 1946 г. военным трибуналом Забайкальско-Амурского военного округа осужден по ст. 58-8 и 58–11 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы.

563

Иосикава Икан – владелец часовой мастерской в г. Мукдене, руководитель террористической организации «Смертники».

564

Накамура Сусуму и Мацуо Исаму 12 декабря 1945 г. военным трибуналом 6-й гвардейской танковой армии приговорены по ст. 58-8 УК РСФСР к высшей мере наказания. Были осуждены и другие участники отряда «Смертники»: Хоси Сеокичи, Секикава Такая, Эзаки Котаро, Муозоно Сезо, Нанго Кеничи, Симозава Тосияки, Накаяма Кензи, Хирота Синдзи, Киаи Сигеру – к высшей мере наказания; Иида Лицуко, Ямара Харуко, Ямаучи Тадзаки, Огава Хидео, Синозаки Масааки – на 10 лет лишения свободы каждый.

565

Чжан Хайфын, он же Кун Чанцик, – генерал китайской армии, командир вооруженного отряда 15 АС, арестован 8 декабря 1945 г. 11 января 1946 г. военным трибуналом Забайкальско-Амурского военного округа приговорен по ст. 58-8 и 58–11 УК РСФСР к высшей мере наказания, замененной 10 годами лишения свободы.

В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 25 октября 1955 г. передан 10 марта 1956 г. правительству КНР как военный преступник.

566

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 91. Оп. 7 б. Д. 4. Л. 210–224.

567

По прилагаемому списку 14 генералов и 13 офицеров.

568

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 78. Оп. 1. Д. 16. Л. 12–17.

569

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1-Т.Д. 118. Л. 313–315.

570

ЦА ФСБ России. Ф. 4. Оп. 8. Д. 1495. Л. 12–14.

571

Архив УФСБ РФ по Хабаровскому краю. Ф. 90. Оп. 3. Д. 665. Л. 15.

572

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1-Т.Д. 118. Л. 313–315.

573

«„Я счастлив, что принадлежу к числу работников карательных органов…“, или Истинные причины побега чекиста Люшкова за кордон» // Новый часовой. 1998. № 6, 7; Николаев С. Выстрелы в спину // Дальний Восток. 1991. № 2, 3; Его же. Комиссар, перебежчик, предатель // Труд. 1990. 5 августа; Хияма Е. Японские планы покушения на Сталина // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 3, 4, 5; 1991. № 3, 5, 6, 7; Куксин И. Побег столетия // Вестник. 1999. № 17; Соколов Б. В. Охота на Сталина, охота на Гитлера. Тайная борьба спецслужб. М., 2000 и др.

574

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 11. Д. 42. Л. 153.

575

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 198. Л. 8–9.

576

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 231. Л. 32–36.

577

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 230. Л. 67–75.

578

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 232. Л. 168–176.

579

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 233. Л. 80–87.

580

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 234. Л. 1–6.

581

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 305. Л. 104–111.

582

РГАСПИ. Ф.17. Оп. 171. Д. 311. Л. 83–84.

583

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 212. Л. 37.

584

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 317. Л. 112–114.

585

Сутурин А. С. Дело краевого масштаба. Хабаровск, 1991. С. 47–48.

586

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 319. Л. 115–118.

587

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 321. Л. 38–40.

588

Буяков А. М. Репрессии против сотрудников органов НКВД Приморья во второй половине 30-х гг. // Политические репрессии на Дальнем Востоке в 1920-1950-е гг. Материалы 1-й Дальневосточной научно-исследовательской конференции. Владивосток. С. 68.

589

РГАСПИ. Ф. 3. Оп. 17. Д. 999. Л. 50–51.

590

Куксин И. Побег столетия // Вестник. 1999. № 17.

591

Хияма Е. Японские планы покушения на Сталина // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 3. С. 142.

592

Хияма Е Указ. соч. // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 4. С. 135.

593

Хияма Е. Указ. соч. // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 5. С. 111.

594

Беседа писателя Хияма Есиаки и Коидзуми Коитиро об информации невозвращенца Г. С. Люшкова 1937 г. // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 5.

595

Куксин И. Указ. соч.

596

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 5. Д. 87. Л. 428.

597

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 5. Д. 87. Л. 578.

598

ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 5. Д. 1674. Л. 572–573.

599

Хияма Е. Указ. соч. // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 5. С. 117–118.

600

Хияма Е. Указ. соч. // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 5. С. 119.

601

Куксин И. Указ. соч.

602

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1003. Л. 82–84.

603

Николаев С. Выстрелы в спину // Дальний Восток. 1991. № 3. С. 139.

604

Стефан Д. Тайна ночного побега // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 6. С. 149.

605

Соколов Б. В. Охота на Сталина, охота на Гитлера. Тайная борьба спецслужб. М., 2000.

606

Тужилин С. В. Деятельность органов государственной безопасности СССР на Дальнем Востоке по обеспечению обороноспособности страны накануне Великой Отечественной войны (1938–1941 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. Хабаровск, 2012. С. 20, 22–24.

Content

Олег Борисович Мозохин
Сталин и Дальний Восток

На тайной линии огня

Введение

Глава I Контроль Сталина за политико-экономической обстановкой на Дальнем Востоке

Глава II Направления деятельности и структура спецслужб Японии, осуществлявших подрывную деятельность против Советской России

Взаимодействие спецслужб Японии с разведками иностранных государств

Основные направления деятельности спецслужб Японии в предвоенный период

Перестройка деятельности спецслужб Японии в годы Второй мировой войны

Подготовка Японии к войне с СССР

Структура специальных служб Японии

Жандармерия

Главное полицейское охранное управление при ЮМЖД

Бюро экономических исследований при управлении ЮМЖД

Особые отряды охраны

Глава III Направления деятельности и структура белоэмигрантских организаций Маньчжурии

Использование белоэмигрантов спецслужбами Японии после захвата Маньчжурии

Белоэмигрантские организации

Бюро по делам российских эмигрантов

Белогвардейские вооруженные отряды

Мероприятие «Альфа»

Возмездие

Глава IV Советские органы государственной безопасности в борьбе со спецслужбами Японии

Деятельность органов ОГПУ – НКВД в предвоенные годы

Борьба со шпионско-диверсионными организациями на железнодорожном транспорте

Борьба со шпионско-диверсионной деятельностью на объектах народного хозяйства СССР

Разоблачение «японской агентуры» в органах НКВД

Рихард Зорге

Выселение иностранных граждан с территории ДВК

Великая Отечественная война

Война с Японией

Глава V Побег начальника УНКВД ДВК Люшкова в Маньчжурию

Заключение

Иллюстрации

Примечания