Чужими голосами

Память о крестьянских восстаниях эпохи Гражданской войны

© А. Кравченко, Н. Ломакин, состав, введение, 2023,

© Авторы, 2023,

© И. Дик, дизайн обложки, 2023,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

Посвящается памяти Т. Шанина. С надеждой на то, что настанет время, когда гражданские и прочие войны, а также массовые убийства станут исключительно достоянием прошлого.

Введение[1]

(Кравченко А. В., Ломакин Н. А.)

Тема крестьянских выступлений периода Гражданской войны[2] не нуждается в представлении широкому читателю. В последние 30 лет вышло множество первоклассных трудов, посвященных ей, — монографий[3], сборников статей и документов, изданий источников[4]. Благодаря работе исследователей этот еще недавно полускрытый и плохо осознаваемый пласт истории становится все более изученным. Географический ареал, история отдельных выступлений, социальный состав участников восстаний, их лозунги, отношения внутри народных армий и дружин, действия красноармейцев против восставших — все это постепенно обретает более отчетливые черты. Важную роль в этом играет проделанная за эти десятилетия огромная работа в архивах, наконец открытых исследователям, и публикация источников.

Особенность нашей коллективной монографии в том, что ее авторы изучают не историю восстаний как таковых, а тот след, который эта история оставила в памяти разных поколений: как о них вспоминали сразу после завершения, спустя десятилетия, спустя столетие. Авторов интересуют не боевые столкновения между повстанцами и их противниками, не социальные предпосылки выступлений или их характер, а памятники, художественные и краеведческие сочинения, публикации в прессе и то, как люди вспоминают и забывают о событиях Гражданской войны и восстаний.

В разговоре о памяти мы опираемся на теоретические представления А. Ассман, которая выделяет три измерения памяти: нейронное, социальное и культурное[5]. В рамках настоящего издания в фокусе внимания оказываются последние два: социальная и культурная память. По А. Ассман, ключевым носителем социальной памяти является социальная коммуникация, а культурной памяти — символические медиаторы. Социальная коммуникация — передача памяти «из уст в уста» — может, например, оставлять следы в виде зафиксированных интервью, писем, дневников, в которых люди размышляют о прошлом. Символические медиаторы — это произведения литературы и публицистики, кинофильмы, мемориалы и пр. Также может идти речь о «коллективной памяти», под которой понимается «формат памяти, связанный с сильными императивами лояльности и крайне унифицирующей „Мы“-идентичностью»[6]. Используемый авторами книги термин «историческая память» не связан с методологией А. Ассман. Однако мы сочли возможным использовать его в значении совокупности разных форм памяти о хронологически отдаленных событиях.

А. Ассман считает, что передача информации через социальную коммуникацию может осуществляться в пределах трех или четырех поколений (то есть 80–100 лет)[7], а культурная память не имеет ограничения по времени. Это, впрочем, не означает, что с годами происходит только однонаправленный переход от памяти социальной к памяти культурной. Культурная память через производимые ею символические медиаторы влияет на социальную. Известные произведения литературы, кино, живописи, монументы могут служить отправной точкой социальной коммуникации и тем самым расширять горизонт социальной памяти.

В обыденной жизни память сталкивается с огромным количеством ограничений и предписаний о том, как вспоминать можно, а как — нельзя или не подобает. Такие ограничения распространяются и на социальную, и на культурную память, хотя механизм их работы различается. Обративший внимание на влияние подобных ограничений на память М. Хальбвакс предложил называть их социальными рамками памяти[8]. Динамика изменения рамок памяти в СССР и постсоветской России — одна из ключевых проблем для авторов этой книги.

Авторы глав книги также обращаются к таким категориям, как «поминовение», «памятование» и «коммеморация». Под поминовением и коммеморацией подразумевается набор практик (ритуалов, традиций), направленных на воссоздание связи между настоящим и прошлым. Памятование же понимается нами как более широкая категория, включающая не только регулярные практики, но и ситуативное воспроизводство памяти в любых формах.

Еще одной важной для нас категорией является забвение. Памятование и забвение мы понимаем не как противоположные, а как взаимодополняющие явления. Провести грань между ними зачастую бывает сложно или вовсе невозможно. Поэтому в рамках книги память и забвение рассматриваются как части единого процесса по отбору и отсеву того, что оказывается в (со)обществе стóящим или не стóящим сохранения.

Коллективная монография «Чужими голосами» сосредоточена прежде всего на памяти о событиях двух масштабных крестьянских восстаний: Тамбовского (1920–1921) и Западно-Сибирского (1921–1922)[9]. Произошедшие почти одновременно, эти восстания являются частью гораздо более широкого как географически, так и хронологически процесса вооруженных выступлений крестьян. Границы и характер этого процесса можно описывать по-разному, следуя, например, за выдвинутой В. П. Даниловым и поддержанной Т. Шаниным концепцией «крестьянской революции»[10] 1902–1922 годов или апеллировать к идее «великой крестьянской войны»[11], позднее предложенной А. Грациози. В то время как фактическая история обоих восстаний представляется сейчас уже довольно хорошо изученной, современная и советская память о них лишь в последнее время становится объектом исследований[12].

Фокус на этих двух восстаниях — одинаково знаковых для начала 1920‐х и столь по-разному вспоминаемых в начале XXI века — сборник унаследовал от проекта «После бунта: память о Тамбовском и Западно-Сибирском восстаниях»[13], в котором участвовала заметная часть авторов книги, которую вы сейчас читаете. В рамках проекта в 2018 году исследователи собрали корпус из около двух сотен интервью в Тамбовской и Тюменской областях, была проведена фотофиксация многих сельских памятников, изучена местная периодика, собрана библиография краеведческой литературы. Респондентами были современные жители городов и деревень разного возраста — от 20 до 100 лет[14]. В большинстве случаев исследователи брали интервью у людей, которые в силу работы, увлечений или социального статуса (старожилы, хранители памяти) могли сказать что-то определенное о событиях восстаний или традиции поминовения[15].

При анализе материалов, собранных в рамках этого проекта, и родилась идея настоящего издания. Основной акцент на памяти о событиях крестьянских восстаний именно в Западной Сибири и Тамбовской губернии был сохранен, но для задания более широкого контекста нам показалось уместным включить в книгу и главы, исследующие память о схожих по многим параметрам выступлениях (семеновцев в трансграничных регионах, Казымском восстании), а также уделить внимание общим тенденциям формирования мемориальной культуры. Несколько иной фактический материал и исследовательская оптика этих глав позволяют прояснить многие процессы, которые характерны для памяти о крестьянских восстаниях. Кроме того, благодаря этим главам память о восстаниях встраивается в более широкий контекст культурной политики и политики памяти.

Для исследователя памяти крестьянские восстания представляют весьма необычный материал. Коротко говоря, в условиях устанавливающегося советского строя уже в начале 1920‐х и социальная коммуникация, и культурная память отражали односторонний и очень специфический образ восстаний — образ, заданный победившей в Гражданской войне стороной и активно внедряемый через разнообразные государственные и партийные институты. Этот образ — представления восстаний как кулацко-эсеровских мятежей — был в большей степени продуктом внутренней эволюции большевистской идеологии, чем результатом консенсуса среди жителей регионов, где происходили события. Формирование именно таких рамок и особенностей памяти о восстаниях — результат действия нескольких факторов.

Первый из них — это специфическая культура памяти, характерная для неграмотного в своей массе крестьянства. Эта память опиралась на устную традицию: даже умевшие читать и писать крестьяне редко создавали воспоминания, предпочитая рассказывать свои истории «на печи» (как часто выражаются их современные потомки, вспоминая о процессе общения с бабушками и дедушками). Устные воспоминания касались в основном истории семьи, деревни, редко затрагивая политические вопросы. И исследователи, и наши респонденты отмечают избирательность сюжетов и намеренное замалчивание политических тем. Другие характерные для крестьян вернакулярные формы культурной памяти (песни, заговоры и т. п.) либо не смогли зафиксировать вспышку сопротивления, либо были маргинализированы и вытеснены из массового употребления в условиях активной культурной политики советской власти и невиданного прежде административно-репрессивного давления в послереволюционные десятилетия.

Ситуация противостояния правительству создавала определенную внедеревенскую и внесемейную общность, однако главными выразителями ее идей становились не крестьяне, а эсеровские или иные активисты. Сохранилось несколько программ восставших, множество воззваний, приказов, обращений[16]. За отдельными исключениями, все они написаны профессиональными революционерами (хотя многие из них были крестьянского происхождения). Уже после подавления основной массы восстаний за рубежом было записано несколько воспоминаний их участников — обычно эсеров. Отражают ли эти произведения видение целей восстания основной массы его участников — большой и до сих пор дискуссионный вопрос[17]. С точки зрения исследователя памяти, однако, более существенным представляется вопрос распространения и известности подобного рода литературы уже после подавления восстания, ее возможности стать символическим медиатором для социальной памяти. И здесь ответ очевиден: практически все повстанческие листовки и обращения были изъяты силами большевиков или уничтожены самими крестьянами из соображений безопасности после подавления восстаний[18]. О доступности эмигрантских газет в советском селе не стоит и говорить.

Второй фактор — это жесткая рамка памяти о восстаниях, сформированная большевиками сразу после подавления выступлений. Новая власть быстро установила контроль за издательским делом, введя систему цензуры и не допуская публикаций, идеологически несовместимых с режимом[19]. Такими в любом случае считались бы любые сочинения, не вписывающиеся в сформулированную в основных чертах уже в 1920‐х схему объяснения крестьянских восстаний как кулацко-эсеровских мятежей против советской власти[20]. Эта трактовка закрепилась в большевистском дискурсе и уже в 1930‐х была окончательно канонизирована в «Кратком курсе истории ВКП(б)» И. В. Сталина, откуда перешла во все школьные учебники страны.

В этой ситуации память о восстаниях, сохранившаяся только на устном уровне, оказывалась под запретом. Участники и свидетели восстаний сами избегали этой темы. Сходным образом на десятилетия будет табуирована в деревне тема коллективизации и раскулачивания. Неудивительно, что многие прямые потомки восставших вспоминают лишь о том, что их родители не желали говорить о восстании.

В то же время советская культурная политика и политика памяти были направлены на маргинализацию восставших. Образ восстаний как локальных «кулацко-эсеровских» мятежей или «бандитских погромов» формировался через монументальную политику (многочисленные коллективные захоронения жертв «кулацких восстаний» в центрах сел и городов), прессу, систему начального образования, художественные романы (например, роман Н. Вирты «Одиночество»), постановки в театрах и т. п. За «правильной» интерпретацией восстаний следила не только цензура, но и система литературной и театральной критики.

Третьим фактором стало постепенное исчезновение деревенского и, более широко, негородского мира в том виде, в котором он более или менее устойчиво существовал на протяжении столетий. Процесс стремительной урбанизации играл существенную роль во многих обществах XX века, но Советская Россия стала одним из примеров наиболее радикальной и агрессивной модели трансформации аграрного мира и отказа от его наследия. Коллективизация и урбанизация способствовали миграции населения, нарушению связей между поколениями, стремительным изменениям идентичности многих людей. Бывшие крестьяне, а теперь «советские люди» переставали связывать свою историю с социально малопрестижной историей негородского, в том числе крестьянского, мира. Таким образом размывалась сама крестьянская идентичность и связи внутри крестьянских семей и сельских сообществ, которые могли бы быть носителями альтернативной памяти о восстании.

Этому способствовали и другие катаклизмы, обрушившиеся на деревню: раскулачивание, голод и, наконец, война. Не случайно в воспоминаниях наших современников горизонтом социальной памяти выступает в большинстве случаев Великая Отечественная война, реже — коллективизация. Более отдаленное прошлое обычно представляют лишь по книгам и фильмам, иногда — по расхожим образам деревенской жизни (жили голодно, ходили стирать на речку и т. п.), встраивая в них фигуры своих родственников.

Все названные выше обстоятельства порождают ситуацию почти полного отсутствия «голосов» крестьян в памяти о крестьянских же восстаниях. За три или четыре поколения, сменившихся с начала 1920‐х годов, свидетельства очевидцев были забыты. В этом смысле мы обречены слышать рассказы о восстаниях только «чужими голосами». Сама ситуация размывания памяти о недавних событиях не редкость для многих групп во второй половине XX века. Как отметил Э. Хобсбаум, «разрушение прошлого или, скорее, социальных механизмов, связывающих современный опыт с опытом предыдущих поколений, — одно из самых типичных и тягостных явлений конца двадцатого века»[21]. Возможно, память и забвение о столь драматических событиях, как крестьянские восстания времен Гражданской войны, — одно из самых ярких и характерных проявлений этого процесса.

При анализе современного состояния памяти о событиях эпохи Гражданской войны нельзя не учитывать динамику рамок памяти в СССР и постсоветской России[22]. На протяжении прошедших десятилетий эти рамки заметно менялись, предоставляя то больше, то меньше пространства для интерпретации и памятования разных событий и групп, принимавших участие в восстании. После подавления восстаний наступил период жесткой регламентации пространства публичного высказывания на эту тему. Контроль над публичным полем был усугублен действовавшими в деревне репрессивными механизмами, голодом и миграцией населения эпохи индустриализации и войны. Затем последовало относительно либеральное «оттепельное» время: к периоду 1960‐х годов относится бум краеведческих исследований, впервые поднявших многие вопросы истории восстания. Разумеется, советское краеведение (подтверждение этому можно найти во многих главах этой книги) не претендовало на создание альтернативной картины истории восстаний. Однако, восстанавливая историю подвигов коммунистов и чекистов, исследователи не могли не столкнуться с различными версиями истории и не актуализировать память о восстаниях. К этой эпохе относятся многие записи воспоминаний участников подавления восстаний, хранящиеся в основном в фондах областных архивов (прежде всего — партийных). Немалую роль в этом процессе сыграло особое внимание к юбилеям революции, широко отмечавшимся во всей стране как в 1950–1960‐х, так и в 1970–1980‐х годах.

Следующим этапом осмысления темы стала перестройка и 1990‐е годы, когда на смену односторонней «советской» картине крестьянских восстаний стали приходить романтизированные образы повстанцев — народных героев — олицетворение крестьянства, ставшего жертвой советской политики. Смена полярности оценок совпала с открытием архивов и началом более фундированного исторического изучения событий восстаний. Однако к тому моменту подобные исследования были уже скорее фактом историографии, чем реального общественного интереса: в большинстве случаев результатом предшествовавшей советской политики памяти стало либо полное забвение истории о восстаниях в регионах, где они происходили, либо самая общая осведомленность на уровне, вынесенном с уроков истории. Восстания окончательно стали делом «давно минувших дней».

Хронологическая динамика рамок памяти дополнялась их неоднородностью в отношении разных восстаний. Так, Тамбовское восстание уже в 1930‐х годах вошло в канон истории Гражданской войны. В то же время не менее многочисленное выступление крестьян Западной Сибири долгое время было обойдено вниманием историков, авторов учебников и художественной литературы. Этот пробел начал восполняться лишь с 1970‐х годов.

Определенная непоследовательность в изображении восстаний влияла не только на общенациональный исторический нарратив, но и на региональные рамки памяти и осведомленность жителей разных областей СССР о происходивших на этих территориях событиях. Одной из задач этой книги было показать различия в памяти о событиях восстания, вызванные подобной ситуацией.

Рассмотрение ключевых для авторов книги вопросов о крестьянских восстаниях (механизмы памяти и забвения, взаимодействие и взаимовлияние различных форм памяти, методология работы с уходящей памятью) неизбежно происходит на разных «уровнях» существования памяти: национальном, региональном и локальном. Не всегда грани между этими «слоями» очевидны, и кажется, что почти никогда невозможно составить более или менее полную картину происходящего, действуя только в одном из этих условных «регистров». Поэтому мы предпочли не пытаться создать общую картину памяти и забвения о крестьянских восстаниях на региональном (или тем более общенациональном) уровне, а предложили набор кейсов, которые позволяют увидеть многообразие факторов, влияющих на память и забвение. Мы надеемся, что в этих небольших историях внимательный читатель сможет увидеть отражение тех черт более общих процессов, полноценное описание которых еще нуждается в усилиях многих исследователей.

Девять глав книги тематически объединены в три части: «Память и места коммеморации», «Память и тексты», «Память и речь». Это разделение, адресующее к разным носителям памяти, в значительной мере условно — так или иначе все авторы этой монографии затрагивают разные медиаторы и формы памяти. Каждый раздел состоит из двух глав, касающихся памяти о Западно-Сибирском или Тамбовском восстаниях, и одной — о памяти и забвении о событиях Гражданской войны за пределами ареалов этих восстаний.

Первая часть, «Память и места коммеморации», начинается с главы, написанной Е. Л. Рачевой и посвященной анализу сельских сообществ и групп активистов, стоящих за созданием «вернакулярных мемориалов» в Инжавинском районе Тамбовской области. Автор прослеживает связь между активистской деятельностью и представлениями об индивидуальной и групповой идентичностях, регистрируя новую волну интереса к событиям восстания и созданию новых коммеморативных практик.

Вторая глава представляет собой исследование судьбы захоронения большевиков — жертв крестьянского восстания в городе Уварово Тамбовской области. Ее автор, Е. И. Миронова, прослеживает историю захоронения с 1921 по 2020 год и связь локальной коммеморации с изменением общенациональных рамок памяти. Последняя трансформация — замена памятника погибшим коммунистам на православную «стелу единства». Она по-разному воспринимается современными жителями Уварова. Изложению их точек зрения на вопрос также уделяется значительное внимание в этой главе.

В заключительной главе первой части А. Д. Соколова рассматривает в широком, общенациональном контексте формирование в эпоху Гражданской войны (и первые годы после нее) культуры красных похорон и коллективных захоронений. Зародившись еще в предреволюционную эру, эти традиции стали определяющими для монументов жертвам и героям Гражданской войны в 1920‐х и во многом задали рамки более поздних советских практик. В главе демонстрируется неоднозначность восприятия красных и коллективных похорон даже непосредственно в большевистской среде того времени.

Вторая часть, «Память и тексты», начинается с главы об истории памяти о событиях крестьянского восстания в селе Новорусаново Жердевского района Тамбовской области. По мысли Н. А. Ломакина, записанные в 1960‐х годах воспоминания о создании новорусановцами коммуны «Дача» и ее истории в 1920‐х сформировали специфическую культуру памяти. Она резко отличалась от памятования в соседних селах. Во многом благодаря этой книге, имевшей очень ограниченное хождение, в Новорусанове сохранилась семейная память о восстании и культура частной коммеморации событий 1920‐х годов.

В пятой главе А. В. Кравченко пишет об истории публикации и восприятия художественных произведений о Тамбовском и Западно-Сибирском восстаниях в советское время. Он приходит к выводу, что именно раннее включение произведений о восстании в Тамбовском регионе в соцреалистический канон (и в то же время — ограниченность корпуса текстов о событиях в Западной Сибири) в значительной степени определило состояние как позднесоветской, так и современной социальной памяти о восстаниях.

В шестой главе Н. Б. Граматчикова исследует особенности дискурса краеведческой литературы о Казымском восстании коренных народов приобской тундры (1932–1934) и его связь с воспоминаниями свидетелей восстания, записанными в конце 1970‐х годов. Сопоставляя этот блок источников с вводимыми ею в научный оборот дневниками участников подавления восстания, исследовательница ищет путь восстановления многосоставного нарратива о восстании и показывает, насколько глубоко сложившиеся рамки памяти о событиях влияют на более поздние биографические нарративы.

Третья часть, «Память и речь», начинается с методологических размышлений И. Е. Штейнберга и В. П. Клюевой. Авторы описывают метод опроса, разработанный в ходе полевой работы в Тюменской области, где уровень осведомленности многих респондентов о восстании оказался невысоким[23]. Предложенные исследователями методики позволяют вовлечь респондентов в процессы рефлексии и воспоминания о событиях восстания.

В восьмой главе Н. А. Лискевич анализирует материалы интервью, собранные в Приишимье Тюменской области. Акцентируя внимание на связи языка современных респондентов с официальным советским языком, исследовательница обращается к анализу публикаций местной прессы. Она приходит к выводу, что низкая степень осведомленности о восстании связана со слабостью межпоколенческой передачи памяти, а восприятие событий восстания ее респондентами все еще определяется доминированием именно советских описательных категорий.

Заключительная, девятая глава посвящена формированию идентичности казаков семеновцев в Забайкалье и роли в этом процессе памяти о Гражданской войне. Автор главы, И. О. Пешков, описывает, как в 1960–1970‐х годах складывание мифологического образа семеновцев на границе с Монголией и КНР повлияло на идентичность казаков региона. Взаимодействие с «фантомной» памятью советского приграничья актуализировало память о Гражданской войне и создавало новые формы идентичности и интерпретации прошлого.

Авторы не претендуют на создание обобщающей картины памяти об исследуемых восстаниях (даже если полагать, что подобная задача в принципе выполнима). Представленные истории — это скорее иллюстрации различных механизмов социальной коммуникации, бытования культурной памяти в советскую и постсоветскую эпохи. Делать далекоидущие выводы на их основе было бы наивно и самонадеянно. Тем не менее эта книга, как мы надеемся, могла бы способствовать развитию дискуссии о состоянии памяти о Гражданской войне и об эпохе 1920‐х годов в целом. Потенциально полезным в дальнейших исследованиях представляется компаративный подход. Сравнительное рассмотрение схожих процессов в разных регионах страны позволяет сделать шаг к созданию общего словаря для описания процессов памяти и забывания о трагических событиях XX века. И наконец, больше всего мы как составители этой книги ценим поставленные в ней вопросы, ответы на которые не были найдены. Таких вопросов много, а значит, все еще впереди.

Часть I. Память и места коммеморации

Глава 1. ИНЖАВИНО: КАМЕНЬ АНТОНОВА, ТАНК ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ И КУСТ СИРЕНИ

Память о Тамбовском восстании в деревнях Инжавинского района

(Рачева Е. Л.)

Глава основана на материалах полевой работы, проведенной в мае 2018 года преимущественно на территории Инжавинского и Уваровского районов Тамбовской области. Эти территории были в значительной степени затронуты событиями восстания, здесь же в 1922 году был убит Александр Антонов. Респондентами стали жители сел, занимающиеся сохранением памяти о восстании. Часть из них — в силу профессиональных обязанностей (учителя истории, сотрудники сельских краеведческих музеев и библиотек и т. п.), часть — благодаря тому, что память о предках, затронутых восстанием, сохранялась в их семье. Чаще всего респондентами становились люди, которые профессионально начали заниматься сохранением памяти о восстании из‐за связи с ним их предков. Как показала полевая работа, именно эти люди во многом формируют локальные нарративы об антоновщине, влияют на формирование местной социальной памяти, бывают инициаторами установки мемориалов и т. д.

Основываясь на собранных мной интервью, я хочу проанализировать способы репрезентации восстания через монументы и связанные с ними мемориальные практики. Помимо того, мне интересно понять характер вспоминания об Антоновском восстании: какую роль оно играет в памяти местных жителей и формировании их частной и коллективной идентичности, как строится образ прошлого и как осуществляется его присутствие в настоящем. Я планирую рассмотреть, как складывалась мемориализация восстания, описать сопровождавшую ее «войну памяти» и понять, удалось ли каким-либо из мемориалов стать «местами памяти»[24].

Важно отметить, что моя полевая работа проходила в сельской местности: как в больших поселках (например, Инжавино), так и в деревнях с несколькими десятками жителей. Большинство моих респондентов — потомки крестьян, продолжающие жить в тех же селах, что и несколько поколений их предков. Несмотря на то что многие из них получили высшее и среднее образование (учителя сельских школ, руководители краеведческих музеев и другие), их социальное и экономическое положение изменилось мало. Они, как и прежде, ведут натуральное хозяйство и выстраивают собственные представления о прошлом, опираясь на опыт предыдущих поколений и локальную социальную память. Они с детства слышали воспоминания и рассказы о крестьянском восстании. Я предполагаю, что влияние памяти о нем на них было гораздо больше, чем на горожан, оторванных от мест, где проходило восстание. Я предполагаю, что именно краеведы, учителя и музейщики являются основными акторами памяти в местах, где проходила моя полевая работа.

У полевой работы в сельской местности есть еще одно важное отличие. Поскольку это пространство слабо регулируется государством, местные жители обладают широкими возможностями для создания собственных коммеморативных практик. Они оказываются вольны возводить мемориалы, поддерживать (или создавать новые) ритуалы и более радикально по сравнению с горожанами формулировать локальную память с опорой на семейную. Особенно в условиях, когда отчетливая государственная мемориальная политика, связанная с событиями восстания, отсутствует и на общенациональном, и на региональном уровнях.

Как показала моя полевая работа, жители сел Инжавинского района активно устанавливают собственные монументы на местах гибели восставших или подавлявших восстание красноармейцев, используют государственную коммеморацию для частного поминовения и создают свои нарративы восстания.

Прежде чем перейти к дальнейшему рассмотрению, я хочу ввести еще два понятия. Первое — это: «политика памяти» — в значении, предложенном историком Алексеем Миллером. Он понимает под ней набор различных общественных практик и норм, связанных с регулированием коллективной памяти: сооружение памятников и музеев, коммеморацию, акцентирование внимания на одних сюжетах истории и замалчивание или маргинализацию других[25]. Соответственно, меня будут интересовать официальные практики коммеморации восстания, связанные с государственной политикой памяти.

Кроме того, я хочу рассмотреть вернакулярную мемориализацию восстания в местах моей полевой работы. В противоположность официальным практикам коммеморации, я предлагаю называть вернакулярными «места памяти» и ритуалы, созданные местными жителями или их сообществами вне каких-либо институтов и без санкций властей, в память о родственниках или односельчанах, чтобы обозначить их место гибели или захоронения.

Этот термин — как и синонимичные ему «спонтанная мемориализация»[26] и «народная мемориализация»[27] — используется для описания стихийно возникающих комплексов из поминальных приношений на местах массовых смертей (терактов, катастроф и т. д.) как способа оплакивать тех, кто погиб внезапной или шокирующей смертью, а также сообщать об обстоятельствах такой смерти[28]. Согласно культурологу Эрике Досс, спонтанные мемориалы размещают непосредственно на месте смерти или как можно ближе к нему; они представляют собой места социальной активности, воплощают стремление людей отдать дань уважения погибшим, а также подтвердить конкретные политические, культурные и социальные позиции[29]. Все это также сближает спонтанные мемориалы с рассматриваемыми ниже.

СООБЩЕСТВА ВСПОМИНАЮЩИХ

Поскольку ничто не является «памятником в себе» — коммеморативным свойством его наделяет наблюдающий,[30] — для начала я хочу рассмотреть сообщества памяти[31] в Инжавинском районе. Моя полевая работа показала, что даже спустя три поколения память о крестьянских восстаниях хорошо сохраняется и служит жителям мест, где проходило восстание, для конструирования собственной идентичности. При этом я предполагаю, что именно семейная память является определяющей для формирования локальных нарративов о восстании. При этом в подавляющем большинстве случаев респонденты рассказывают о тех предках, биография которых подтверждает их собственную позицию.

Память о восстании очень поляризованна, однако нарративы оказавшихся на противоположных полюсах групп выстроены похоже: местные жители, симпатии которых оказались на стороне восставших, называют «коммунистов» преступниками, антоновцев — «мстителями», восстание — народным бунтом. Обвиняют государство в слишком жестоком подавлении восстания, утверждают, что оно было массовым, захватило всю область, а восставшие шли единым фронтом. К примеру, респондент И. Д. называет это признаком социальной правоты восставших:

Когда я посмотрела, столько много народу было за Антонова, я просто поразилась. <…> Ну, бандитские, я понимаю, там сто человек, ну, двести человек, ну, тысяча, но у них же доходило до многих тысяч человек. <…> Это было собранно, организованно… Организованное движение даже, может быть, я хочу назвать, возглавляемое Антоновым. И я думаю, что сколько надо сил было и мужества, чтобы вот это движение возглавить. <…> И люди были недовольны, и поэтому они сплотились[32].

Среди причин восстания респонденты, симпатизирующие сторонникам Антонова, называют продразверстку, голод, описывают случаи, когда красноармейцы отбирали у крестьян последнюю еду и одежду, подчеркивают благополучие сельской жизни до продразверстки, часто отмечают, что их регион был среди самых плодородных и благополучных в стране:

Когда началась продразверстка, у крестьян выгребали все. Я потом прочитал только, оказывается, считалось, что Тамбовская губерния более процветающая, и тут больше всего производится хлеба. На самом деле, по статистике, так, который продавался в том числе в Европу. Ну, зерновых я имею в виду. И в связи с этим размер и изъятия зерновых по губернии был очень высоким, непомерно высоким. Но планы надо было выполнять, и вот все здесь эти отряды продразверстки забирали все[33].

Респонденты, чьи симпатии лежат на стороне красноармейцев, называют восставших «бандитами», восстание — «бунтом», утверждают, что оно состояло из разрозненных, не связанных между собой очагов, приводят примеры грабежа и убийства крестьян участниками восстания, отмечают, что не видят серьезных причин для подъема крестьян, подчеркивают зажиточность сельской жизни и жестокость антоновцев:

Безвинных убивали-то, грабили, убивали. <…> Грабили: и скот уводили, и лошадей, и все грабили, и овцы. А что, тогда была корова, овцы, у людей. И последнее брали. <…> Антонов, он тут свирепствовал везде. Он зверь был[34].

На основе моих интервью можно выделить два основных нарратива, к которым обращаются местные жители при рассказе о событиях восстания: героический (о предках-антоновцах, боровшихся за свободу народа, или, реже, красноармейцах, ценой собственной жизни подавлявших бандитский мятеж) и, более частый, нарратив жертвы — о безвинно погибших в ходе восстания и о преступной политике государства в отношении крестьянства. Разница между нарративами заключается не в излагаемых респондентами фактах и не в избираемой ими стороне (восставших или красноармейцев). Герои их рассказов часто одни и те же: расстрелянные заложники (крестьяне, отказавшиеся выдать своих ушедших с антоновцами родных), сброшенные живыми в колодец красноармейцы, мирные инжавинцы, жившие в условиях постоянно сменяющих друг друга сил. Разница в нарративах заключается в эмоциональном отношении к событиям восстания. Респонденты, придерживающиеся героического нарратива, гордятся и восхваляют своих предков, находят убедительные причины для оправдания антоновцев или красноармейцев, представляют их участие в восстании как искренний порыв или подвиг. Авторы жертвенного (к ним относятся все противники восстания) жалеют, оплакивают, в своих рассказах рисуют мир несправедливости и насилия, участие в восстании или его подавление считают не свободным выбором, а стечением обстоятельств.

Героический нарратив воспроизводили в основном респонденты, которые во взрослом возрасте начали восстанавливать историю своего рода и искать образы и личности, на которых они могли опереться в конструировании собственной идентичности. Для нескольких (пять-шесть человек) такими личностями стали Антонов, другие руководители восстания (в частности, уроженец Инжавинского района Иван Ишин) или предки респондентов, участвовавшие в нем. Эта группа людей образовала отдельное сообщество памяти. Его члены хорошо знакомы или находятся в дружеских отношениях, вместе занимаются мемориализацией восстания, обмениваются литературой о нем и т. д. Опираясь на книги краеведов (в частности, Владимира Самошкина, Бориса Сенникова, Николая Тюрина), это сообщество памяти сконструировало нарратив сопротивления несвободе и борьбы с обстоятельствами. В его центре оказалась фигура участника восстания, с которой респонденты себя идентифицировали. В частности, в интервью респондента Н. С., бизнесмена из села Карандеевка, прослеживался лейтмотив гордости тем, что он является потомком крестьян-бунтовщиков:

Горжусь тем, что мои земляки были гордыми людьми, мужественными людьми, нашли в себе смелость оказать реальное, фактическое сопротивление той несправедливости, которая творилась в то время. И они ушли воевать за святое: за свою семью, за своих детей, за свое благополучие, за свое будущее лучшее, за свою деревню[35].

Яркий пример «героического» нарратива представляет интервью А. Е., одного из лидеров неформального объединения сторонников Антонова. В интервью респондент назвал подавление восстания «международным геноцидом против русского мужика» силами «эстонского корпуса и латышских „красных“ стрелков». В отличие от остальных респондентов в интервью А. Е. прослеживается националистский и антисемитский нарратив: «Возьмите 69… 69, повторяю, фамилий руководителей уничтожения Антоновского восстания, и почитайте их фамилии и национальность. <…> 49 евреев, остальные — поляки, немцы, эстонцы». Антонов противопоставляется подавителям восстания как представитель «интеллигенции русской в России»:

Да, он безбашенный, да, убийца, убил полицейского, был приговорен к смертной казни, только благодаря вмешательству Столыпина он был помилован. Но это был еще интересный человек, и он, и его брат. Брат писал стихи, брат играл на скрипке, играл на рояле. Понимаете, это были еще интересные люди[36].

Как отмечает антрополог Оксана Головашина, в общественной дискуссии о Тамбовском восстании предметом разговора является не личность участников восстания или его подавления, а модель прошлого для настоящего[37], при этом само восстание оказывается референтной точкой, к которой апеллируют и его сторонники, и противники[38].

Как показали интервью, члены описываемого сообщества памяти к настоящему относятся критически и высказывают инвективы как в адрес советских властей (см., например: «Эта власть была кровожадная по отношению к простолюдинам. Простые люди быстро поняли, что их просто обманули в 17‐м году»[39]), так и нынешних политиков. В интервью они использовали антоновщину для легитимации своего критического отношения к современным российским властям, которые они характеризуют как наследников советской власти, подчеркивая «бандитскую» природу государства как такового[40].

К примеру, говоря об упадке сельской жизни, закрытии деревенских больниц и школ, Н. С. объяснял их продолжением советской политики, с которой боролись еще участники восстания:

Вот это все отголоски той тупой политики, которую проводили в 20‐е годы. Те люди сами, по своей природе, бандиты, которые заняли ключевые посты в государстве. И они бандитскими методами насаждали новую власть, не понимая последствий. <…> И поэтому народ стал мигрировать. Сегодня мы по Тамбовской губернии видим, демографический провал таков, что просто меня шокирует. Ежегодно порядка двадцати тысяч населения недосчитывается Тамбовская область[41].

В интервью члены проантоновского сообщества памяти (во время полевой работы мне удалось обнаружить всего одно подобное сообщество, но, вероятно, их больше) часто апеллируют к тому, что, раз в Тамбовской области существуют памятники красноармейцам, необходимо уравновесить эту «коммунистическую» память крестьянской. Не вернакулярными памятниками (речь о которых пойдет ниже), широко представляющими «крестьянскую» память о восстании, но официальными государственными мемориалами. По словам жителя Инжавино В. К., то, что память о восстании официально не представлена в Тамбовской области, «не обозначена на исторической родине этих событий, это по меньшей мере, на мой взгляд, странно, странно по меньшей мере. А по большей мере это преступное, не побоюсь этого слова, преступное по отношению к своей истории, нашей Тамбовщины»[42].

Как упоминалось выше, частные практики поминовения не оказывают сопротивления государственной политике, но могут сталкиваться и конфликтовать с памятью других общественных групп и сообществ памяти. Так, в частности, помимо сообщества памяти, апологетического по отношению к Антонову, мне удалось найти респондентов, придерживающихся антиантоновской позиции. Их нарративы различались лексически. Восставших они называли «банда антоновская», говорили, что «красные — это наши» («никого не убивали, ничего, они друг за друга»), самого Антонова называли «зверем»: «Зверь был, как говорили, убивал всех. Безвинных убивали-то, грабили, убивали»[43]. Помимо того, респонденты подчеркивали благополучие жизни при «красных» («Хлеб был, картошка была, корова была, молоко, все, и детей кормили, — говорит, — не голодали»[44]), говорили о жестокости восставших и отрицали встречную жестокость красноармейцев, а также утверждали, что восстание не завоевало широкой популярности в селах: «У нас колхоз, все дружные были»[45]; «Какое там восстание. <…> Отдельные были люди, может быть, два-три могли заехать, и все. А так никакого восстания в нашей [местности] не было»[46].

Важно отметить, что большинство «красных» респондентов воспроизводили упомянутый выше нарратив жертвы и описывали своих предков и их односельчан как жертв насилия и несправедливости со стороны антоновцев. Они говорили, что даже годы спустя после того, как восстание было подавлено, местные жители все еще вспоминали, кто из соседей поддержал восставших. К примеру, М. П., внучка председателя комбеда, убитого восставшими крестьянами, рассказывала, что «мама моя все время воевала с Борисовыми. „Ваш отец моего отца живым в колодец запихал“»[47].

Однако полевая работа показала, что нынешний конфликтогенный потенциал памяти о восстании низок. Во-первых, респонденты, придерживающиеся антиантоновского нарратива, не объединены в сообщества памяти и пассивны. Во-вторых, в сельских поселениях, значительно затронутых событиями восстания, до сих пор не принято обсуждать семейную историю соседей. Респонденты, называвшие антоновцев «бандитами», уверенно заявляли, что в их населенном пункте нет людей, которые бы придерживались иного мнения, и наоборот. В селе Караваино я проинтервьюировала и внучку погибшего в восстании красноармейца, и потомков восставших. Выяснилось, что они никогда не обсуждали между собой восстание, не знали, что их семьи были равно затронуты им и что они сами придерживаются полярных мнений о восстании. Можно предположить, что молчание о прошлом становится залогом мирных отношений в настоящем либо же советское табу на оправдание восставших так и не было снято.

Как считает Оксана Головашина, память об антоновщине до сих пор существует как определенный связанный нарратив, продолжающий заложенные советской историографией представления, язык описания или борьбу с ними. Для активистов характерны полярные оценки и эмоциональность восприятия аргументов противоположной стороны. При этом споры идут не о коммеморации восстания, а об оценках государственной политики, отношениях власти и народа, двух полярных образах истории и роли отдельного человека в ней[48].

Ниже я хочу рассмотреть мемориализацию (официальную и вернакулярную) Антоновского восстания в местах, где проходила моя полевая работа, и проследить, как вышеописанная дихотомия оценок восстания и разные модели исторического нарратива влияют на нее.

УНИВЕРСАЛЬНЫЕ МЕСТА ПАМЯТИ

В Инжавинском и Уваровском районах, где проходила основная часть моей полевой работы, мне не удалось обнаружить постсоветских официальных мемориалов (то есть созданных под эгидой органов власти), посвященных крестьянскому восстанию. Единственный монумент, косвенно посвященный восстанию, установлен городской администрацией в Тамбове, областном центре. Это трехметровый «Памятник тамбовскому мужику», открытый в День народного единства 4 ноября 2007 года. Как заявлял его автор, архитектор Александр Филатов, фигура памятника символизирует крестьянина, который стоит над политикой и идеологией, работает на земле и хранит веру отцов[49].

Как считает тамбовский антрополог Оксана Головашина, жители Тамбова, как правило, не связывают изображение «Мужика» с антоновщиной[50]. При этом моим респондентам, считающим необходимым сохранять память о восстании и отсчитывающим собственные идентичности от его событий, кажется важным создание локальных «мест памяти» в местах, где проходили события восстания или где они сами живут (даже если там не происходило ничего, прямо связанного с восстанием). Большинство из них связывает «Памятник тамбовскому мужику» с мемориализацией восстания, но считает установку этого единственного мемориала недостаточной. К примеру, бизнесмен Н. С. называет ее «стыдливой»:

Стыдливо поставили памятник Тамбовскому Мужику или крестьянину. Так вы [городские власти] напишите, в связи с чем этот памятник и где он поставлен[51], почему в этом месте поставлен. Если уж говорить правду. А то такая вот она полуправда получается. Да, памятник есть тамбовскому крестьянину. Чего, зачем, а почему он тут стоит, а почему тамбовскому крестьянину? Почему не воронежскому крестьянину? <…> Эти места стерли из памяти[52].

Ил. 1. Памятник Великой Отечественной войне в селе Караул служит местом памяти всех погибших в этих местах в XX в. Проект Дмитрия Котова, памятник установлен в 2019 г. Фото Е. Рачевой

Удивительно, но в условиях стремления местных жителей к мемориализации событий и участников восстания любые монументы, посвященные событиям XX века, становятся «местами памяти» в том числе и о восстании. Почти в каждом поселке, где проходила полевая работа, есть памятники погибшим в Великой Отечественной войне. Как правило, это памятник Неизвестному солдату, Вечный огонь или советский танк на постаменте. Как показали интервью, в нескольких селах — Караваино, Караул, Трескино — они много лет служат местами памяти для коммеморации всех погибших в этих местах в XX веке: красноармейцев, антоновцев, репрессированных в годы Большого террора, участников Великой Отечественной войны и локальных войн. К примеру, в Караваине типовая военная стела со звездой стала единственным местом, в которое приходят потомки четырех красноармейцев, убитых восставшими, чтобы вспомнить их наравне с жертвами Великой Отечественной войны[53].

Анализируя типы «мест памяти», историк Алексей Миллер выделяет «закрытые», то есть фиксирующие строго определенную интерпретацию исторического события, и «открытые», создающие пространство для диалога и различных трактовок событий прошлого[54]. Я предполагаю, что в случае Тамбовской области монументы, посвященные Гражданской или Великой Отечественной войне, изначально созданные как «закрытые», под влиянием сельских сообществ начинают функционировать как «открытые». Жители сел, где расположены эти памятники, отлично знают, каким событиям они изначально были посвящены. Однако, испытывая необходимость в том, чтобы иметь место для коммеморации погибших односельчан и не имея возможности устанавливать новые мемориалы (это трудозатратно, дорого и т. д.), сельские сообщества оказываются вольны трансформировать официальные мемориалы в универсальные «места памяти», на которых можно оставить цветы, свечу или провести любую коммеморацию, отличную от семейной (последняя происходит преимущественно на кладбищах или в домах).

Важно отметить, что коммеморация восстания не привязана не только к конкретным памятникам, но и к датам восстания. По словам респондента Т. Х., учительницы школы села Караваино, о гибели красноармейцев здесь вспоминают тогда же, когда и обо всех других погибших, — 9 мая. В этот же день негласно, без официальных речей и парадных мероприятий, поминают и репрессированных жителей села. Как показала полевая работа, в памяти сельских жителей продразверстка, раскулачивание и Большой террор оказываются тесно связаны[55]. Иногда их путают по неведению, иногда связывают между собой осознанно. К примеру, Т. Х. рассказала, что ее дед был репрессирован в 1937 году за связь с восставшими антоновцами. Семейная память сохранила историю о том, что, проходя через село, восставшие увели 16-летнего тогда юношу с собой. Через несколько дней он сбежал от антоновцев и вернулся домой, но в Большой террор был арестован по статье 58 УК РСФСР за связь с восставшими и вскоре расстрелян. Я предполагаю, что войны, репрессии и восстание сливаются для местных жителей в единый нарратив страдания и потерь, с едиными практиками поминовения, отчужденными от государственных. Таким образом, официальные мемориалы становятся универсальными «местами памяти», посвященными всем трагическим событиям истории XX века.

ВЕРНАКУЛЯРНАЯ МЕМОРИАЛИЗАЦИЯ

В отличие от сообществ горожан, которые редко принимают участие в принятии решений об установке новых памятников, жители деревень, как показала моя полевая работа, становятся активными акторами мемориализации. Они сами устанавливают памятники и организуют независимые от государства коммеморативные практики.

Ниже я хочу рассмотреть вернакулярную мемориализацию Антоновского восстания. В отличие от официальных вернакулярные мемориалы, созданные местными краеведами или активными жителями в память об односельчанах на месте их гибели или захоронения, встречались во время моей полевой работы неоднократно[56].

К примеру, один из них находится недалеко от села Трескино Инжавинского района, в низине у ручья Пьянка. Согласно местному нарративу[57], здесь красноармейцами под руководством начальника Кирсановской уездной милиции Мина Маслакова были убиты 120 повстанцев, крестьян нескольких окрестных сел, которые вышли против красноармейцев с вилами и топорами, были расстреляны из пулемета и захоронены тут же в большой яме около ручья.

Еще в советское время родственники одного из погибших антоновцев, жителя деревни Шумиловке Ивана Егорова, установили на месте расстрела обелиск из металлических прутьев — фактически связанных вместе кусков арматуры. Как рассказала в интервью основатель краеведческого музея села Трескино и бывшая школьная учительница Т. М., памятник стоял много лет, но «однажды пьяный тракторист завалился на этот памятник, смял его весь, и мы с учениками его просто вертикально поставили и покрасили белой краской»[58]. Позже краевед нашла в сельском сарае бесхозный «обелиск для увековечивания памяти… наискось сделанный, металлический» — иными словами, кладбищенский памятник. В 2013 году вместе с членами школьного кружка «Юные краеведы» Т. М. установила обелиск на месте расстрела, написав на прикрепленной к нему стальной табличке цитату из стихотворения Максимилиана Волошина: «Наши кости сеяны, пулей мечены, саблей сечены, коньми топтаны».

Интересен пример мемориальной деятельности краеведа Н. Г. из села Калугино. С начала 1970‐х годов он записывал рассказы односельчан о событиях Гражданской войны и крестьянского восстания. Позже он издал несколько книг о восстании и сборник документальной, по его словам, прозы, посвященной любовным историям жителей Калугина. В 2010‐х годах в полях вокруг села краевед установил три памятных креста на показанных ему очевидцами местах убийств участников восстания, а также несколько памятных знаков на месте объяснений в любви или расставаний своих героев. Теперь от креста на месте расстрела красноармейцам отлично видно столбик на месте любовного объяснения местной крестьянки и заезжего цыгана. Силами Н. Г. местность вокруг Калугина оказалась размечена следами прошлого. Топография бунта оказалась привязана к топографии (вероятно, беллетризированной) истории села.

В связи с этим интересно проанализировать, каковы цели установки вернакулярных мемориалов и кто является основным адресатом мемориализации.

ЦЕЛИ СОЗДАНИЯ ВЕРНАКУЛЯРНЫХ МЕМОРИАЛОВ

Согласно Эрике Досс, вернакулярные мемориалы являются вспомогательными средствами памяти. Они работают на то, чтобы сделать потерю умерших видимой, публичной и незабываемой[59]. Описывая спонтанные «места поклонения», фольклорист Джек Сантино, предложивший термин «спонтанная мемориализация», выделяет два аспекта их создания: коммеморацию (поминовение) и перформативность — попытку повлиять на зрителей или убедить их в чем-то[60], создать социально-политическое высказывание. Также в спонтанном мемориале важна его публичность. Он приглашает к участию прохожих, которые трансформируются из пассивных наблюдателей, как в театре, в активных участников, как в ритуале[61].

При исследовании спонтанной мемориализации антропологи выделяют еще две черты актов публичного поминовения, совершаемого людьми, которые не опираются на официальные образцы и не руководимы институтами. Во-первых, такие мемориалы становятся выражением локальной идентичности — попыткой почувствовать себя сообществом, имеющим право на собственный голос и объединенным общей историей.

К примеру, памятник у ручья Пьянка, установленный краеведом, по ее словам, ради сохранения памяти о погибших, постепенно стал служить объединению местного сообщества. Родственники захороненных крестьян стали обращаться с просьбой указать на новом памятнике имена членов их семей. Жительница соседнего села Шумиловка рассказала краеведу Т. М., что навещает обелиск каждый год в поминальный день: «Каждую Пасху приходит, конфеточки кладет. Я говорю: „А кто там у вас?“ „Родственники, родственники моего мужа“. Какие-то дальние деды, вот тоже они, говорит, участвовали в этой… Даже она мне кличку [погибшего родственника] сказала — Богомол»[62].

Во-вторых, согласно Эрике Досс, вернакулярные мемориалы становятся проявлением политической позиции[63]. Однако, как показала полевая работа, память и мемориализация крестьянского восстания политизируются только сторонниками проантоновского сообщества памяти, создающего героический нарратив. Они проводят параллели между событиями современности и историей восстания. К примеру, один из респондентов, бизнесмен Н. С., сравнивал тяжелую жизнь крестьянства сейчас и в 1920‐х и, сделав вывод об их сходстве, сожалел о том, что никакой народный бунт больше невозможен из‐за урбанизации и отъезда потенциальных бунтовщиков в города на заработки.

При этом респонденты, поддерживающие «красный» жертвенный нарратив и называющие Антонова бандитом, воздерживались от того, чтобы проводить параллели между восстанием и настоящим. Упоминая о Большом терроре или раскулачивании, они также не проводили параллели между ними и восстанием, не превращали его в основу для про- или антивластной позиции, а создавали образ прошлого, оторванный от настоящего. Погибшие в 1920‐х крестьяне оказывались жертвами бессмысленной, непонятно как и зачем поднявшейся силы, больше себя не проявлявшей.

Во многих случаях политическое высказывание авторов памятников направлено на поиск путей примирения когда-то враждовавших сторон. Помимо монумента у ручья Пьянка, Т. М. установила в окрестностях Трескина еще три памятника. Один — на могиле местных жителей, предположительно братьев, по фамилии Севастьяновы. Еще один — на местах убийства заложников (родственников восставших, убитых красноармейцами за отказ выдать их), третий — на могиле одиннадцати жителей Трескина, которые, по местной легенде, отказались выдать красноармейцам убийц уполномоченного ЧК города Кирсанова по фамилии Сачко.

В случае с Севастьяновыми краеведу не удалось установить ни количество расстрелянных, ни степень их родства и выяснить, к какой стороне конфликта они принадлежали. Краевед Т. М. предполагала, что установила памятный знак на месте расстрела коммунистов восставшими, но позже нашла информацию о том, что Севастьяновы были антоновцами, казненными красноармейцами. Отношение краеведа к памятнику это не изменило, менять его внешний вид она не стала. На вопрос интервьюера, кто из погибших заслуживает мемориализации, Т. М. ответила: «Почему этих убивали и этих убивали? <…> Обозначать места надо всех»[64].

Краевед Н. Г. из Калугина также установил один из мемориалов на месте вооруженного столкновения, в котором, среди других восставших, погиб его прадед Семен Попов. Несмотря на личную связь с жертвой, надпись на памятнике нейтральна: «Погибшим антоновцам и красноармейцам».

В интервью краеведы Инжавинского района воспроизводили упомянутый выше «жертвенный нарратив», подчеркивали потребность увековечить память всех погибших, объясняли необходимость установки памятника самим фактом случившегося события и важностью примирения. Они неоднократно упоминали предложение мичуринского историка Николая Тюрина, автора романа «Антонов. Последний пожар», установить «Памятник примирения»: «Мать в центре стоит, с одной стороны сын ее — „антоновец“ с шашкой, в папахе набекрень, на коленках, или как он там стоит, а с другой стороны — второй сын, „красный“ комиссар»[65].

Выяснение деталей события, вынесение уроков или обличение виновных оказывалось менее значимо для респондентов. При этом жертвы восстания пострадали не от конкретного режима, лидера или политических событий, а стали жертвами рока.

На памятнике расстрелянным заложникам Т. М. написала цитату из стихотворения Максимилиана Волошина: «И там и здесь между рядами / Звучит один и тот же глас: / „Кто не за нас — тот против нас. / Нет безразличных: правда с нами“. / А я стою один меж них / В ревущем пламени и дыме / И всеми силами своими / Молюсь за тех и за других».

При этом важно отметить внерелигиозность вернакулярных мемориалов. Несмотря на то что многие из них представляют собой могильные камни, установка креста над ними кажется в большей степени использованием традиционной формы памятника и «языка погребального ритуала»[66], чем обращением к церковным символам. Вокруг памятников не сложилось религиозных ритуалов[67] или свойственных спонтанным мемориалам, согласно Елене Югай, магических практик[68]. Как считает исследователь памяти Михаил Немцев, православная символика появляется в оформлении публичных захоронений, поскольку других языков для символизации памяти и поминовения в современной России нет и православная церковь оказалась единственным носителем легитимной и достаточно мощной символической системы, которая смогла прийти на место советской[69].

АУДИТОРИЯ МЕМОРИАЛОВ

Я предполагаю, что основная аудитория памятников, по замыслу их авторов, — сельские сообщества. Мемориалы служат передаче исторической памяти внутри них. Интересно, что один из авторов мемориалов в интервью сожалел, что не смог привлечь достаточное внимание к ним местных жителей и родственников захороненных:

Я удивляюсь, почему у нас такой народ — не интересуется своими родственниками. <…> Вот этих погибших, я их объехал, предупредил, что будет открытие памятника. «Толя, там твой дед, прадед, ты знаешь?» «Да знаю, мне некогда». «Как некогда, ты куда?» «Я в Инжавино сейчас еду». «Толя, памятник будем ставить у оврага, сто метров от дороги, заверни в 10 часов». «Нет, мне некогда»[70].

При этом, по моим наблюдениям, чаще всего авторами вернакулярных мемориалов становятся краеведы, не объединенные в сообщества памяти.

Другая важная аудитория подобных мемориалов, в терминологии Елены Югай, — сверхъестественный адресат — «духи и души», «недавно умершие и незабытые жертвы трагедий, убийств, несчастных случаев»[71], то есть, в нашем случае, жертвы восстания. Согласно интервью, инициаторы установки могильных памятников чаще всего были заинтересованы в личностной идентификации захороненных, пытались проследить их биографии. Впрочем, если их изначальное представление о том, кто захоронен на месте мемориала (к примеру, красноармейцы, а не восставшие), расходилось с найденной информацией или легенда, стоявшая за памятником, обнаруживала свою неправдивость, отношение к мемориалу не изменялось.

Как считает Джек Сантино, спонтанные места поклонения служат коммуникации между мертвыми и живыми, возвращают умерших людей в ткань общества, помещают их в повседневность. Места поклонения предполагают присутствие отсутствующих людей в самом сердце социальной жизни[72] — в нашем случае в сельском сообществе.

Помимо погибших, аудиторией мемориалов оказывались их потомки. К примеру, среди жертв массового расстрела под Трескином Т. М. удалось узнать имя только одного человека, лавочника Александра Волчанского. Его правнуки обратились к респонденту с просьбой найти его могилу. Несмотря на отсутствие точной информации о том, что лавочник захоронен именно здесь, краевед записала на самодельном памятном знаке его имя: «Уважаемые люди Трескино (в том числе лавочник Александр Волчанский) погибли как заложники в 1920‐м». Респондент объяснила свое действие стремлением угодить правнукам погибшего, которые безнадежно разыскивали могилу предка. Именно они, наряду с жертвой, являются главными адресатами памятника[73].

«МЕСТА ПАМЯТИ» ДЛЯ ЛЮДЕЙ ИЗВНЕ И СКРЫТЫЕ «МЕСТА ПАМЯТИ»

В отличие от анализируемых выше «мест памяти» в Инжавинском районе есть два мемориала, созданные в расчете на привлечение внимания людей, не являющихся частью сельского сообщества. Владелец отеля «Русская деревня» в селе Карандеевка Н. С. установил на его территории крест в память о погибших антоновцах и стелу со звездой в честь красноармейцев.

Н. С. — уроженец Инжавинского района и один из ярких представителей сообщества памяти, симпатизирующего восставшим и транслирующего описанный выше героический нарратив. В интервью он объяснил: «Я думаю, что я потомок вот этих гордых народов. Поэтому я обязан чтить память о них. Память в том числе выражается символически, в виде памятника, который я поставил»[74].

Первым респондент решил установить на принадлежащем ему участке земли монумент восставшим крестьянам, но потом, чтобы, по его словам, «уравнять в истории сопротивляющихся, участников вот этого восстания»[75], поставил рядом памятник красноармейцам.

Хотя монументы были установлены на месте, не связанном с историей восстания[76], Н. С. было важно вписать памятники в нее, легитимировать их установку. Недостаток истории места он попытался компенсировать историей самих монументов. Для памятника красноармейцам бизнесмен использовал, как он объяснил в интервью, кирпичи от аналогичного монумента, стоявшего на территории усадьбы после революции, когда она была школой. Старого памятника антоновцам в округе быть не могло, и Н. С. использовал для него камень, на котором, по пересказанной им легенде, сидел Антонов:

Внизу, река Ворона под горой протекала, там было место у камня, где проводил Антонов «летучки», у командиров повстанческого движения «летучки». Я спросил, а какой камень, а где он. Все говорят, вот он там был, русло реки изменилось, его в болото засосало, этот камень. Примерно показали, где, мы запустили сюда бульдозер, сняли грунт, нашли этот камень. Привезли его сюда, и вот мне тем самым этот памятник, камень, не просто, как памятник, но он и как предмет, к которому прикасались руководители повстанческого движения, дорог. И вот я вместе с этим камнем сюда привнес и дух вот этого повстанческого движения. И это действительно памятник, на самом деле. Если кирпичи — это как бы символ какой-то красноармейцам, то камень — это дух реальный[77].

Ил. 2. Заливные луга вокруг реки Вороны около села Карандеевка. Фото Е. Рачевой

Ил. 3. Памятники крестьянам (слева) и красноармейцам (справа) в селе Карандеевка во дворе отеля «Русская деревня». Фото Е. Рачевой

Стоит отметить, что местные жители восприняли этот рассказ скептически, в существовании «летучек» восставших усомнились и предположили, что легенда придумана Н. С. в расчете на посещающих Карандеевку туристов.

Я предполагаю, что описанные выше памятники перформативны и призваны не столько увековечить память жертв восстания, сколько рассказать о его событиях людям, незнакомым с ними. На первый взгляд, они выполняют традиционную роль туристической достопримечательности, хорошо заметной на территории отеля. В интервью Н. С. сам характеризует памятники как рассчитанные на внешнюю аудиторию, но не столько на туристов и широкую общественность, сколько на людей, отвечающих за формирование исторической политики в Тамбовской области:

Когда приезжают сюда официальные делегации какие-то, в том числе губернатор области — господин Никитин, то я даю поручение администраторам, мы готовим какой-то букет цветов… И вот после посещения музея я подвожу эту делегацию к памятнику, рассказываю о событиях, тут же даем группе цветы, и ничего не остается губернатору, как возложить эти цветы к памятникам. Собственно, мне хотелось, чтобы его замы, помы видели, что раз губернатор это делает, значит, и они должны делать. <…> Если они будут в других районах и местах [тоже поймут], что это не зазорно, что это память и дань памяти нашим предкам[78].

Рефреном через интервью Н. С. проходит жертвенный нарратив. Респондент утверждает, что восставшие крестьяне были невинными жертвами, а подавление восстания и вообще вся советская политика в отношении крестьянства были «ошибочными, губительными, преступными»[79]. Н. С. утверждает, что добивается официального признания этой точки зрения властями. Как и другие вернакулярные мемориалы, памятники респондента не идут на конфронтацию с государственной политикой, но оказываются средством для привлечения внимания широкой публики к альтернативному нарративу и сознательной манипуляцией властями, от которых зависит выработка официальной линии памяти.

Отдельно я бы хотела выделить «места памяти» — в основном места гибели восставших, — которые были созданы местными жителями так, чтобы сохранить память о событии в своем кругу, но не привлечь внимание к нему посторонних (чаще всего еще советских властей): например, камнем на земле, посаженным деревом. Позже, с изменением политической ситуации, на некоторых из этих мест появлялись мемориалы.

К примеру, согласно локальному мифу, на месте упоминавшегося выше убийства повстанцев у ручья Пьянка под селом Трескино выросло грушевое дерево. По словам краеведа Т. М., до установки на этом месте вернакулярных мемориалов именно груша символизировала для местных жителей место расстрела. Его наполняли большим символическим смыслом и почти сакрализовали. В интервью респондент вспомнила, как водила к месту захоронения своих учеников: «У Пьянки груша стоит, и там один из учеников говорит: „Давайте ее спилим“. А я говорю: „А посмотрите, сколько у груши этих…“ Ну, как они… ствол не назовешь, как мелкие веточки. „А может быть, по количеству, — говорю, — лежащих“. Они со мной согласились, говорят, не будем»[80].

О похожем месте памяти рассказал респондент Н. С., житель Трескина. Оно посвящено молодому антоновцу, застреленному красноармейцами около деревни в 1920 году. Дед респондента похоронил убитого недалеко от своего дома. По словам Н. С., дед хотел как-то отметить место захоронения, но ставить крест побоялся, красная звезда на этом месте была неуместна. В результате дед респондента посадил у могилы куст сирени. Как объяснил в интервью респондент, власти приходит и уходят, а «сирень-то — он не пропадет, он вечный растет»[81].

Важно отметить, что оба мемориальных места создавались в условиях, когда создать «место памяти» было невозможно и оставалось рассчитывать на изменение условий в будущем. Ощущение дискретности исторического времени, жизни с осознанием изменчивости политической конъюнктуры и необходимости сохранять память до лучших времен кажется важным выводом из рассказов о подобных скрытых вернакулярных мемориалах.

ВОЙНА ПАМЯТИ

Отдельно стóит остановиться на целой «войне памяти» в селе Нижний Шибряй Уваровского (соседнего с Инжавинским) района.

На окраине села, на краю незасеянного поля находится место убийства Александра Антонова и его брата Дмитрия. Жители Тамбова и Инжавинского района, составляющие основу местного проантоновского сообщества памяти, установили на этом месте последовательно восемь памятных крестов. Первый из них, по словам респондента А. Е., был поставлен в 1975 году, но быстро исчез, как и последующие семь. Члены сообщества памяти устанавливали новые памятники раз в несколько лет, но спустя различные промежутки времени кресты пропадали.

Как рассказала в интервью И. Д., бывший (в 2013–2017 годах) директор посвященного Антонову Нижнешибряйского краеведческого музея[82], и кресты, и оставленные на месте убийства цветы и фотографии пропадали почти сразу же:

Стали там цветы класть, их разбрасывали и сжигали. Потом поставили там крест <…> Через некоторое время я повела туда делегацию, сказала, что там есть крест. Но какое же было удивление, когда ни креста, ничего не было. Ну, фотографию мы еще более-менее нашли, это там была кучка пепла, и видно было, что фотографию сожгли. Но креста… Он пропал, и даже вот место, где стоял крест, хоть бы вот ямочка какая-то была, что-то должно быть видно — вообще ничего. Как будто и не стояло ничего[83].

Ил. 4. Камень на месте убийства Александра Антонова и его брата Дмитрия на окраине села Нижний Шибряй, установленный в 2017 г. Фото Е. Рачевой

Как удалось выяснить во время полевой работы, кресты убирали жители Нижнего Шибряя. По словам местной пенсионерки Л. Л., «старшее поколение, старожилы вот эти были, они потихоньку ночью ходили и убирали. Потому что они были, ну, как, знаете, как заложено в них, в них же заложено это было, что он [Антонов] бандит. Им страшно сейчас становится, что он сейчас стал героем»[84].

Все респонденты, поддержавшие уничтожение крестов, разделяли «красный» жертвенный нарратив, при этом, как и в других местах полевой работы, не были объединены в сообщества памяти, не знали друг о друге и не верили в существование большого количества людей с противоположным отношением к Антонову и восставшим.

В итоге в 2017 году члены сообщества памяти установили на месте убийства большой мемориальный камень, который невозможно снести без использования тяжелой техники. Табличка на камне кажется ярким примером построения проантоновского нарратива: «На этом месте 24.06.1922 г ушли в Бессмертие руководитель крестьянского восстания Антонов Александр Степанович (9.08.1889 г) и его брат Антонов Дмитрий Степанович (7.11.1896 г). Вечная память»[85].

Интересно, что церемония установки памятника была рассчитана только на членов сообщества памяти и их гостей, в основном жителей Тамбова, Москвы и других больших городов. Жителей Нижнего Шибряя об установке памятника не предупредили и на него не позвали. Вероятно, авторы памятника, во-первых, предполагали, что селяне будут настроены к нему враждебно, и хотели избежать конфликта. Во-вторых, вероятно, что установка камня служила укреплению и объединению сложившегося сообщества памяти, а не (как памятники в Карандеевке) привлечению широкой аудитории и изменению локального нарратива. Вероятно, поэтому она была обставлена как частный праздник, а не общественное коммеморативное событие: на поле вокруг мемориального камня раскинули шатры, кейтеринговая компания из Тамбова привезла еду и напитки, приглашенных обслуживали официанты.

Спустя год после установки памятника, во время моей полевой работы, жители Нижнего Шибряя все еще терялись в догадках относительно того, кто установил камень. Рассказы об этом событии звучали комично. Одна из местных жительниц в интервью заявила, что ее испугал приезд в село посторонних людей. Она услышала, что они используют нецензурную брань в разговоре между собой, и на основании этого обратилась в полицию. Полицейские приехали в село, обошли шатры со столами, проверили документы у собравшихся, не нашли нарушений и уехали.

Члены «сообщества памяти» также старались не афишировать свою роль в установке памятника и признавали ее только в ответ на мой прямой вопрос. Глава Нижнешибряйского сельсовета Александр Королев заявил, что в день открытия памятника был в отъезде, не знает его инициаторов и так же растерян, как и односельчане. Однако респондент А. Е. прокомментировал это так: «[Мы] втроем ходили, место [для памятника] выбирали. Что он дурку гнет?»[86]

Парадоксально, но моя полевая работа показала, что местные жители в целом индифферентны к установке памятника. Нижний Шибряй вытянут с севера на юг, и жители южной части села говорили мне, что много лет не были в северной и не слышали ни про установку камня, ни про уничтожение крестов. Мой рассказ об установке памятника Антонову оставил равнодушными даже тех жителей, чьи предки участвовали в восстании.

В разговоре и с А. Е., и, позднее, с жителями Нижнего Шибряя удалось выяснить, что одним из основных антагонистов мемориализации памяти об Антонове оказался владелец земельного участка под местом убийства братьев Антоновых, живущий в Москве и приезжающий в родовую деревню несколько раз в год. Он отказался давать интервью и не дал разрешение на использование своей фамилии, но в неформальном разговоре подтвердил, что именно он снес несколько установленных на месте могилы крестов. В его семье сохранилась память о предках, погибших от рук антоновцев, поэтому его возмутила установка крестов и мемориала. В разговоре со мной владелец земли заявил, что планирует обнести свой земельный участок забором, чтобы помешать коммеморативным мероприятиям на нем. Помимо самозахвата чужой земли, он обвинил авторов мемориала в нарушении исторической правды: в его семье сохранилась память о том, что место убийства было расположено в 500 метрах от того места, где был установлен памятник, — в низине, где он был бы незаметен, куда сложно было бы доставить мемориальный камень и подъехать на машине ради торжественной церемонии.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Полевая работа в Тамбовской области показала, что восстание не ощущается местными жителями как произошедшее очень давно. Его следы постоянно возникают и в социальной памяти, и в топографии деревень, затронутых им, и в ландшафте.

Особенность моей полевой работы состояла в том, что она проходила в сельской местности, практически не затронутой государственной мемориальной политикой. Мое исследование показало, что у сельских жителей оставалось широкое пространство для трансформации государственных или создания собственных коммеморативных практик. Установленные местными властями монументы, изначально созданные как «закрытые», фиксирующие определенную интерпретацию исторического события — например, глорифицирующие Вторую мировую войну, они использовали как «открытые» — например, для коммеморации жертв всех войн и массовых репрессий XX века.

Мне удалось выделить два основных нарратива рассказа о событиях восстания: героический и нарратив жертвы. Первый встречался реже, воспроизводили его в основном люди, использующие образ восставших для конструирования собственной идентичности и легитимации своей нынешней политической позиции, часто объединенные в сообщества памяти и заинтересованные в мемориализации восставших. Жертвенный нарратив чаще использовали не объединенные в сообщества люди с коммунистическими взглядами, считавшие восставших бандитами и настроенные против их коммеморации.

Помимо практик мемориализации, направленных на сельское сообщество, мне удалось обнаружить памятники (мемориалы в деревне Карандеевке и камень на могиле Антонова в Нижнем Шибряе), созданные, чтобы привлечь внимание внешней аудитории и официальных властей к альтернативному нарративу восстания, сформированному местным сообществом памяти. Более того, оказалось, что в деревне Карандеевке его члены пытаются влиять на историческую политику, предлагая попадающим в деревню представителям властей возлагать цветы к памятникам восставшим и красноармейцам и провоцируя их на публичные высказывания о восстании.

В целом, как показало настоящее исследование, несмотря на прошедшее столетие события восстания под предводительством Антонова остаются важными для многих жителей мест, где они проходили, влияют на построение людьми собственной идентичности и объединение в сообщества памяти. А коммеморативные практики направлены на то, чтобы дать местным жителям возможность почувствовать себя сообществом, объединенным общей историей, общими потерями и общей борьбой.

Глава 2. УВАРОВО: «НАС ЧТО-ТО ДОЛЖНО ОБЩЕЕ ОБЪЕДИНЯТЬ»

Память о Тамбовском восстании в «красном селе»

(Миронова Е. И.)

В 1920–1921 годах село (а ныне город) Уварово Тамбовской губернии стало одной из ключевых точек вооруженного крестьянского восстания против советской власти — антоновщины. В этой главе речь пойдет об истории практик поминовения участников тех событий на протяжении последних 100 лет — с 1921 по 2020 год.

В эволюции уваровских практик поминовения можно выделить несколько фаз. Первые захоронения на центральной площади села относятся ко времени сразу после окончания восстания. В «оттепельные» годы масштабная (по сельским меркам) реконструкция площади совпала с ростом интереса к событиям почти полувековой давности и сбором новых свидетельств краеведами. На рубеже 1980–1990‐х и в 1990‐х — начале 2000‐х вновь поменялись одновременно и городской символический ландшафт (возобновление служб в православных приходах), и отношение к восстанию и восставшим. Эти фазы и будут ниже освещены.

В своем анализе я буду опираться на два основных комплекса источников. Во-первых, это материалы устных интервью, собранные в Уварове и Уваровском районе Тамбовской области во время полевой экспедиции в рамках проекта «После бунта» в мае 2018 года, и повторные интервью с отдельными информантами, проведенные в 2020 году[87]. Во-вторых, это коллекции документов и тематические подшивки[88]. В этих альбомах, сохранившихся в Уваровском краеведческом музее, собраны материалы и документы, отразившие историю крестьянского восстания в Уваровском районе, в том числе заметки об участниках борьбы с «белобандитами», тематические публикации в СМИ, отдельные воспоминания. Также в них сохранились материалы переписки очевидцев и участников событий, планы и программы создания специальных мемориалов в Уварове, фотографии действующих лиц локальной истории крестьянского восстания и героев Гражданской войны, подборка разнообразной печатной графики — открытки, иллюстрации, вырезки газетных заметок с рисунками на революционную тематику. Эти материалы вместе с собранными в экспедиции интервью позволяют проследить историю и приблизиться к пониманию логики развития памяти о крестьянском восстании с самых первых дней и до сегодняшнего времени.

УВАРОВО И ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В ТАМБОВСКОЙ ГУБЕРНИИ

Датой начала Тамбовского крестьянского восстания принято считать 21 августа 1920 года[89]. Первыми против жестоких, доходящих до иррациональности мер продовольственной политики военного коммунизма выступили жители села Каменка Тамбовского уезда[90]. Объединившись с отрядом дезертиров, они с боем изгнали из своего села советских армейцев (продотряд и отряд по борьбе с дезертирством). Так началось Антоновское восстание, названное в честь возглавившего его эсера (бывшего политкаторжанина, после Февральской революции — начальника Кирсановской уездной милиции) А. С. Антонова. Выступление в считаные недели охватило крупные уезды Тамбовской губернии. Уже первые бои показали, что новая власть столкнулась с серьезным организованным противоборством. Для подавления начавшегося бунта правительство встало на позиции жесткой репрессивной политики[91]. Тем не менее ареал восстания продолжал шириться, росла численность партизанской армии[92], а карательные действия мятежников были сопоставимы по жестокости с насилием со стороны красноармейских отрядов[93].

Зимой 1921 года одной из «горячих точек» Тамбовского крестьянского бунта стал юг губернии — Борисоглебский уезд, в частности Уваровская волость. Здесь впоследствии погибнет предводитель повстанцев — А. С. Антонов, и с его гибелью завершится одно из крупнейших выступлений крестьян против советской власти за всю ее историю.

После административной реформы 1779 года село Уварово числилось в составе Борисоглебского уезда Тамбовской губернии, а в конце следующего столетия стало волостным центром. Начиная с XIX века на повседневную жизнь крупного села большое влияние оказывало развитие сельскохозяйственного и товарного производства: здесь были спичечный, кирпичный заводы, маслобойные и крахмальный заводы, сукновалка. В селе с 1883 года действовала железнодорожная станция, школы, аптеки; через него проходил тракт Борисоглебск — Кирсанов, связывающий значимые центры губернии[94].

Революция пришла в Уварово стремительно. Уже в 1917 году земельные общества (которых в Уварове было два[95]) были преобразованы в сельсоветы и названы Первое и Второе Уварово — эти названия сохраняются и сегодня. В конце ноября 1917 года был учрежден Волостной революционный комитет, а в декабре того же года — Волостной совет. Примечательно, что первым председателем Уваровского волсовета стал Мирон Леонтьевич Кабаргин, матрос из группы вернувшихся осенью 1917 года боевых петроградских матросов, принесших «весть об Октябрьской Революции»[96] в свое родное село и вставших затем во главе новой волостной власти[97]. В 1918–1919 годах в Уварове были организованы и действовали волостной исполком, комитет бедноты, отдел по борьбе с контрреволюцией[98].

Впервые громко антоновцы заявили о себе в уваровских предместьях в конце лета 1920 года, совершив налет на село Верхний Шибряй[99]. В это же время в волость вторглись отряды мятежников под командованием полковника А. В. Богуславского. Массовые выступления повстанцев на территории волости уваровский краевед А. И. Акиндинов с опорой на данные РГВА относит к сентябрю 1920 года. Тогда антоновцами были заняты деревни Моздок, Алкалатка (Алкаладка), а также районы Шевлягинской степи, Моисеево-Алабушки, Энгуразовских выселок и окрестные с ними села. К концу месяца густые леса, опоясавшие Уварово, стали местом концентрации повстанческих отрядов[100].

В январе 1921 года восстание в губернии достигло своего пика. К этому времени оно получило отклик в пограничных уездах Воронежской и Саратовской губерний, и в феврале власти предприняли самые решительные меры по его подавлению: на борьбу с повстанцами были выделены крупные воинские формирования, передовая боевая техника[101]. Оба «больших» похода на Уварово, которое осталось в те дни одним из немногих сел Борисоглебского уезда, верных советской власти[102], преследовали цель захватить железнодорожную станцию и были частью проведенных в январе 1921 года рейдов по железнодорожной ветке[103]. Именно железная дорога стала главным инфраструктурным преимуществом советских вооруженных частей.

Первая и неудачная попытка захватить село была предпринята антоновцами 7 января: уже к вечеру этого дня они, подойдя к Уварову со стороны Петровского, были выбиты из села силами отряда ЧОН[104]. Второй поход на Уварово мятежники совершили ровно через две недели — 21 января. Отряды восставших, до этого укрывавшиеся в соседних лесах, подступили к селу со стороны Нижнего Шибряя на рассвете 21 января, уничтожили заставу на мосту через реку Ворону[105] и почти сразу продвинулись в центр села. Следом с противоположной стороны, по дороге от села Петровского подоспели части 1‐й Повстанческой армии — 5‐й Пановский (под руководством К. И. Баранова) и 6‐й Савальский (под руководством А. М. Каверина) полки[106]. Оборонявший село отряд чоновцев и члены уваровского правления (всего до пятидесяти человек) вынуждены были отступать и забаррикадироваться в здании волисполкома[107].

Ил. 1. Эскиз здания Уваровского волисполкома в 1918–1921 гг., в прошлом — дом помещика Некрасова (МБУК «Историко-краеведческий музей» г. Уварово. Лист не прикреплен к папке)

Несколько дней повстанцы убивали уваровских коммунистов, занимались мародерством, жгли дома мирных жителей, разгромили волисполком и магазины — во всяком случае, так описываются эти дни в воспоминаниях сторонников большевиков В. А. Ревелева, И. Г. Илларионова, А. Пашкова, В. Мешкова[108]. В конце 1960‐х годов очевидец А. Пашков описал трагические последствия пятидневной осады села: «Перед нами предстала картина, ужасная картина кровавых злодеяний, совершенных бандитами…»[109], «В эти дни были замучены Мирон Кабаргин, Ваня Солнцев, Захар Нехорошев, Василий Мыльцин и другие. С почестями мы их похоронили на братском кладбище»[110].

По воспоминаниям А. Пашкова, на пятый день обороны их отряду удалось покинуть свое укрытие и прорваться к железнодорожной станции, на которой к этому времени уже находились части Красной армии[111]. О том, что в 20‐х числах января восставшие стали концентрировать силы для проведения масштабных военных акций, власти были информированы заранее и готовились к столкновению. В эти дни в соседнюю Саратовскую губернию прибыла 15-я Сибирская кавалерийская дивизия под командованием А. Г. Голикова. Два эскадрона дивизии были направлены на помощь уваровским защитникам советской власти. Вскоре к Обловке подошли также отряд Н. А. Переведенцева[112] (несколькими днями ранее он вел бои в Тамбовском уезде) и бронелетучка Сергея Саленкова[113]. Силами этого подкрепления удалось оттеснить повстанцев от Уварова. Благодаря сохранившимся воспоминаниям мы знаем имена погибших в эти дни со стороны «красных». Ветеран М. П. Дроздов вписал в список погибших члена волисполкома В. П. Сибилева (по другим сведениям, он погиб еще в 1920 году), заведующего волсобесом Т. Л. Пономарева и женорганизатора Агафью Будыкину[114]. В воспоминаниях А. В. Ревелева подробно рассказывается о гибели руководителя отряда чоновцев Дмитрия Сушкова. По сведениям А. Пашкова, в эти дни погибли руководители волостного управления — председатель волостного совета Мирон Кабаргин, уполномоченный губернского исполнительного комитета Иван Солнцев, делопроизводитель волостного военкомата Захар Нехорошев, комсомолец-активист Василий Мыльцин.

Несмотря на череду неудачных операций по захвату Уварова зимой 1921 года, лидеры восстания решились на еще одну попытку штурма. Отряды под руководством влиятельного повстанческого командира Ивана Колесникова ворвались в Уварово 9 марта, в советской литературе этот эпизод получил название «налет банд Колесникова»[115], но атака была отражена силами стоявшего на Обловке 928‐го стрелкового полка ВНУСа[116] и 14‐й кавалерийской бригадой, подоспевшей к Уварову 10 марта[117]. В доступных нам исторических материалах этому эпизоду уделено значительно меньше внимания, чем январскому столкновению. Именно пятидневное противостояние Уварова повстанцам в январе 1921 года представляется в литературе ключевым событием в истории участия села в подавлении крестьянского бунта на Тамбовщине.

РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ПОХОРОНЫ. ЗАХОРОНЕНИЕ У СТЕН ЦЕРКВИ

26 января 1921 года[118] на центральной площади Уварова, у стен «Старой церкви»[119], прошли похороны. Описание похорон 26 января 1921 года мы можем найти в краеведческом очерке А. В. Евдокимова, написанном по воспоминаниям участника событий В. А. Ревелева[120]. Похороны проводились в формате политизированной «красной панихиды»:

На траурном митинге при большом стечении народа выступал председатель райкома партии Попов Иван Спиридонович. Он говорил, что эти молодые люди погибли за светлое будущее, за наше счастье. В Уварове их никогда не забудут. Ликвидируем банду Антонова и в память о них воздвигнем величественный памятник. На их могиле всегда будут живые цветы…[121]

У могил павших товарищей коммунисты поклялись не класть оружия до полной победы над всеми врагами Советской республики[122].

Место для захоронения сторонников новой власти не было случайным. До революции на центральной площади под стенами «Старой церкви» хоронили всех авторитетных и привилегированных людей Уварова, получивших при жизни признание общества и власти: духовенство[123], меценатов, местную знать. Всех же остальных жителей хоронили на кладбище за пределами села[124]. Будучи одним из двух символических центров села еще в это время, площадь вокруг Христорождественского храма претерпела изменения в первые послереволюционные годы. Так, дом священника у «Старой церкви» занял Ревком, а здание церковно-приходской школы было отдано под библиотеку (составленную из книжных коллекций, отобранных у местных помещиков и «торгашей»[125]). Тем не менее в целом площадь продолжала существовать и восприниматься в своей дореволюционной роли — первый духовный центр, место памяти о выдающихся умерших[126].

Необычное на первый взгляд сочетание «красной панихиды» и церковного кладбища — не уникальный для Тамбовской области случай. По аналогии — на площади у сельской церкви — были захоронены убитые антоновцами милиционеры в селе Бондари (памятник на месте захоронения установлен в 1920‐х годах, реконструирован в 2018 году[127]), красноармейцы в Пахотном Углу (установлен новый памятник), красноармейцы и партийные активисты в Пановых Кустах (памятник установлен в послевоенные годы). Тем более революционные похороны на площади — не уникальный случай в масштабе страны и его можно рассматривать как подражание складывающемуся и претендующему на авторитет и каноничность столичному варианту мемориальной практики[128]. С самых первых дней Советской республики пропаганда доносила до общества, что жертвенная смерть во имя идеи — возвышенное окончание жизненного пути строителя нового мира. Публичные похороны героев-жертв с массовыми демонстрациями и митингами прошли в столицах: в Москве были организованы братские могилы на Красной площади, в Петрограде — на Марсовом поле[129]. Скромная братская могила в Тамбовской губернии вписывается в пафос советской мемориальной идеологии в точности так же, как и эти грандиозные захоронения в столицах: все они оказались в центре общественного пространства и своим присутствием должны были напоминать живым о трагедии прошлого и о жертве, принесенной во имя лучшей жизни[130].

В 1930‐х годах облик Уварова заметно изменился, преобразилась и его центральная площадь со старой церковью и мемориальным кладбищем. Почти через 100 лет после постройки Христорождественского храма, в 1936 году, на площади появился символ новой эпохи — памятник В. И. Ленину. Разумеется, подобное соседство в некоторой степени противоречило идеологическим и визуальным канонам времени (хотя неоклассическая архитектура церкви хорошо вписывалась в эстетический канон большого стиля 1930‐х). Дальнейшая история храма развивалась по типичному для культовых зданий сценарию: в 1937 году церковный приход был ликвидирован, а здание церкви отобрано для нужд села. В годы Великой Отечественной войны в нем была организована школа кинологов[131], а после — Дом культуры. Фотография, относящаяся к 1940‐м годам, наглядно показывает состояние здания в эти годы (http://rozhdestvo.prihod.ru/aboutcategory/view/id/7064). На фотоснимке мы видим восточную часть полуразрушенного храма, со стен сбита штукатурка, снесены купола, заложены окна. Достаточно хорошо просматривается территория рядом с храмом и участок земли, на котором в январе 1921 года были похоронены жертвы Антоновского восстания. Но какие-либо особые знаки, указывающие на то, что в этом месте находится мемориальное захоронение местных героев Гражданской войны, отсутствуют. Нет ни сведений, ни свидетельств о том, что в эти годы сохранялась и поддерживалась особая коммеморация жертв налета антоновцев на Уварово в 1921 году и Гражданской войны в целом. Вся территория кладбища постепенно приходила в запустение, становясь, по воспоминаниям местного жителя и краеведа А. В. Евдокимова, привлекательным местом для игр школьников:

Это было старинное кладбище, здесь хоронили «сословных» людей. Учась в восьмом классе Уваровской средней школы № 3, иногда убегали с уроков, играли здесь в зарослях кустарников, встречали здесь могильные памятники, надгробья, плиты[132].

Как жила память в довоенные и первые послевоенные годы, сегодня уже сложно реконструировать. Тех, кто мог бы рассказать об этом, уже нет в живых. Но, по имеющимся у нас сведениям, полученным от уваровских респондентов (детей и внуков участников событий), мы узнаем, что вслух заговорили об антоновщине в начале 1950‐х годов.

ОБЕЛИСК НА ПЛОЩАДИ

Моими респондентами были местные жители — внуки очевидцев событий. В их рассказах о том, каким образом происходила передача памяти о Тамбовском крестьянском восстании в доперестроечные годы, присутствуют общие наблюдения. Например, оба рассказчика, фрагменты интервью с которыми приведены ниже, связывают отсутствие в 1940–1950‐х годах коммеморативных практик и даже обсуждений на обыденном уровне событий тех лет с жесткой сталинской цензурой и репрессивной политикой, а последующую возможность делиться этими воспоминаниями — с изменением идеологического дискурса в «оттепельный» период.

Ответ: Вы знаете, в 53‐м году умер Сталин. Наступило, там два года смутное время, а потом так называемая хрущевская оттепель. И люди стали посмелее. Грубо говоря, стали язык развязывать. А до этого, иногда вот так — говорят: «Закрой [рот], помалкивай». И нам, даже нам, детям, говорили: «Вы там лишнее не говорите».

Вопрос: Но ваше село было за красноармейцев?

Ответ: Да.

Вопрос: А почему же взрослые боялись говорить все равно об этом?

Ответ: Об антоновщине вообще не говорили. Вот в эти годы об антоновщине — официально как будто и не было. Это не существовало[133].

Другая собеседница в своих рассуждениях о причинах забвения Тамбовского восстания в прошлом также говорила о внушенном советской идеологической пропагандой страхе вспоминать и обсуждать эти события:

Вопрос: А бабушка вам не рассказывала? Она же, получается, все-таки застала крестьянскую войну?

Ответ: Ну а как же, ну, я вам это и сказала, что… За косы тащили, ставили к стенке и… <…> когда только я была еще маленькая, об этом не говорили вообще, это было табу. Потому что сказать лишнее — это получить срок. Ну, как…

Вопрос: А за что?

Ответ: За слова. За недовольство, за неудовольствие. А если ты рассказал детям, дети же, они несмышленые, они с кем-то еще поделятся быстренько. Как говорят, сроки-то давали. Молчали абсолютно <…> И поэтому вот об этих вещах, что это там такое есть, вообще не говорили, как будто вот, как будто этого периода жизни и не было вообще. <…> Поэтому нет, вот эти вот воспоминания об этих делах… Всегда просто плакали горькими слезами об этой теме, это однозначно. А потом — Сталин был[134].

Рассказчица упоминала еще один фактор, способствующий активизации разговоров и обсуждению эпизодов замалчиваемого прошлого:

То есть, я вам еще раз говорю, уже начали говорить об этом. Вот я в 71‐м году поступила в институт — начинали… Уже потом вот начали говорить об этом. Ну, потом уже было поздно в плане того, что они уже уходить начали все эти, вот.

Постепенно умирали прямые участники конфликта и очевидцы событий, которые, как было рассказано моими собеседниками, продолжали опасаться возмездия еще долгие годы после окончания восстания. И этот фактор — уход из жизни непосредственных носителей воспоминаний о крестьянском восстании, смена поколений, вместе с более или менее либеральным в это время отношением государства к проблемам прошлого, обусловили активизацию памяти о восстании. О том, какие формы коммеморативные практики, связанные с памятью об антоновщине, принимали в Уварове в эти годы, пойдет речь далее.

В середине 1960‐х годов Уварово получило статус города. В это время в стране реализовывался масштабный государственный проект, направленный на развитие сельской культуры, бытовой жизни и градоустроительства[135]. Для Уварова это выразилось в двух преобразованиях. Христорождественский храм был переоборудован в Дом культуры, и, как следствие, подлежало ликвидации старое кладбище, до сих пор напоминавшее уваровцам о «бывших» людях. Так, пройдя необходимую с идеологической точки зрения модернизацию, уваровская площадь продолжила свою жизнь в новом культурном измерении. Выражение «пляска на костях» буквально отражало реальность этого места в те годы: в стенах дома культуры уваровцы проводили свой досуг, под сенью памятника вождю участвовали в торжественных митингах, могилы больше не напоминали о дореволюционном жизненном мире села — на их месте построили большую современную танцплощадку-амфитеатр и детский «городок». Место упокоения превратилось в пространство, где молодые жители села знакомились, общались, начинали романтические отношения, устраивали свою жизнь.

Но захоронения погибших в январе 1921 года коммунистов были сохранены. Приближалась целая череда круглых дат — 50-летие Октябрьской революции, юбилеи начала и окончания Гражданской войны[136]. В Уварове эти праздники планировалось отметить широко. Особым актом внимания и почтения к прошлому должно было стать торжественное открытие памятного обелиска/стелы. Так было инициировано создание «величественного памятника» над братским захоронением погибших в борьбе с антоновщиной, создание которого обсуждалось еще в январе 1921 года.

Большую работу по сохранению памяти о революционном прошлом Уварова в 1960–1970‐х годах провел краевед, редактор местной газеты А. И. Акиндинов. Он играл видную роль в просветительской и идеологической работе: был председателем районной организации общества «Знание», председателем Уваровского районного совета общества охраны памятников истории и культуры, писал исторические очерки в местные газеты, издал книгу об известных уваровцах[137].

Не будучи коренным уваровцем, А. И. Акиндинов заслужил среди местных авторитет главного знатока локальной истории. В понимании современных жителей Уварова, обелиск, установленный по инициативе А. И. Акиндинова над могилами жертв антоновщины в 1967 году, вполне достоверно представляет информацию о революционном прошлом их города: он установлен над братской могилой восемнадцати (по другой версии — двадцати) коммунистов, погибших в Уварове в дни противостояния «бандам» в конце января 1921 года, и именно их имена выбиты на мемориальной доске[138]. Однако это представление не совсем соответствует действительности, что мы покажем далее.

В музее Уварова хранятся документы, которые позволяют подробнее рассмотреть историю принятия решения о создании монумента и содержании посвятительной надписи. Среди материалов, которые мы условно назвали «альбомы памяти», встречаются документы, возникшие в процессе создания обелиска в честь погибших за становление советской власти в Уварове. Речь идет об альбоме «Борьба за советскую власть в Уварове». Все материалы, вошедшие в альбом, были созданы спустя 50 лет после события, в них присутствуют ошибки и разночтения. Мы не можем говорить об этих документах как об источнике достаточно достоверной информации о прошлом времен Гражданской войны, но можем — как о комплексе материалов, отразивших специфику памяти об этом прошлом.

Первый документ, на котором мы остановим свое внимание, обозначен как «Список захороненных на Братском кладбище в Уварове» (далее — «Список захороненных…»). Неизвестно его точное происхождение, но некоторые его особенности (сведения оформлены в таблицу, данные структурированы, особенности авторского почерка) указывают на то, что его создателем мог быть А. И. Акиндинов. В список вошли десять фамилий, напротив каждой указаны год смерти и должность, которую занимал погибший при волостном управлении. Согласно этому документу, милиционер Знобищев Александр Поликарпович был убит «бандой» и захоронен на кладбище у церкви в 1920 году. Все остальные погибли в 1921 году. При этом только пятеро из них, исходя из воспоминаний участников подавления восстания, на которые опирался Акиндинов, были убиты во время январского вторжения повстанцев в Уварово.

«Список захороненных на братском кладбище Уварово. Участники становления Советской власти и гражданской войны в Уварове (погибших от рук врага)»[139]:

Благодаря сохранившейся в историко-краеведческом музее Уварова переписке краеведа с уваровскими ветеранами Гражданской войны мы можем прояснить ряд вопросов, связанных с захоронением.

В 1966 году участник событий, персональный пенсионер В. А. Ревелев получил от создателей проекта обелиска список, в который были внесены имена двадцати двух погибших в годы подавления Антоновского мятежа в Уваровской волости. Старому большевику предстояло указать: кто, когда и где погиб и был похоронен. Ветеран отнесся к просьбе очень ответственно, ведь его данные, как следует из текста письма[140], планировали использовать для создания итогового списка имен на мемориальной доске обелиска. В. А. Ревелев даже организовал работу специальной «комиссии». Вместе со своими старыми соратниками, уваровскими ветеранами Гражданской войны (Грачевым и Сушковым) они обсуждали предложенный список и решали, «чьи имена следовало бы увековечить как погибших»[141]. По итогам работы «комиссии» в списке (далее — «Список ветеранов») из двадцати двух осталось пятнадцать имен. Это те участники событий, которые, как помнили ветераны, погибли в 1920–1921 годах в столкновениях с антоновцами. При этом «Список ветеранов» согласуется со «Списком захороненных в братской могиле» в отношении лишь трех фамилий. По воспоминаниям ветеранов, непосредственно у стен церкви были похоронены Мыльцин, Солнцев, Сушков, четвертая жертва, о которой они вспомнили, — Фетисов Илья, в «Списке захороненных…» отсутствует.

Кроме того, в письме, сопровождающем «Список ветеранов», упоминается важный эпизод. Ревелев вспомнил, что решение хоронить погибших у стен церкви встретило сопротивление семьи одного из ключевых персонажей революционной истории Уварова — первого председателя Уваровского волсовета М. Л. Кабаргина. Ветеран так описал этот сюжет:

Кабаргин Мирон Леонтьевич. Все мы знаем, что погиб в банду — был зарублен. Где похоронили, мы не знаем. Я лично помню мы настаивали хоронить его у церкви, а родственники были против. Не знаю, кто победил, и где похоронен[142].

Неизвестно, в чем были причины противостояния семьи и партактива в вопросе похорон М. Л. Кабаргина. Возможно, «несознательные» родственники противились политизации похорон члена своей семьи и чести публичного поминовения предпочли для своего умершего «правильный» переход в мир иной — в соответствии с церковными обычаями и обрядами.

«Список ветеранов»[143] (по письму Ревелева В. А.):

Ил. 2. Эскиз памятной доски для обелиска/стелы, посвященной уваровцам, погибшим в годы Гражданской войны (БУК «Историко-краеведческий музей» г. Уварово. Альбом «Борьба за советскую власть в Уварове» (1967), сост. Акиндинов А. И. Без нумерации)

Другой документ, помогающий восстановить историю создания памятного места и памяти о событии, — это разработанный А. И. Акиндиновым «Эскиз мраморной доски на обелиске установленном на Центральной площади в р/п Уварово»: «В память погибших и зверски замученных белобандитами в борьбе за становление Советской власти в 1920–1921 г. г.» (см. ил. 2). Скорее всего, имеющийся эскиз не был итоговым вариантом и, судя по пометкам, редактировался после того, как было получено письмо В. А. Ревелева (в письме стоит дата его написания — 15 октября 1966 года, дата на эскизе — 24 октября 1966 года). В этом эскизе указано 17 фамилий. Среди них: Мирон Кабаргин, З. С. Нехорошев, Т. Л. Пономарев, Ваня Солнцев, Д. А. Сушков, И. Фетисов, Агафья Будыкина и В. И. Мыльцин — персонажи, известные нам по воспоминаниям о днях захвата Уварова антоновцами. Пять имен — Г. Е. Кабаргин, Е. Коновалов, Д. Н. Знобищев, И. С. Рогожин, В. Ф. Рыжков — также были подтверждены «списком ветеранов» как пострадавшие от рук антоновцев, но где их место захоронения, ветераны не знали.

Из эскиза было вычеркнуто имя А. А. Матвеева — ветераны не смогли его идентифицировать. Имя В. Д. Селезнева было вычеркнуто и заменено, а возможно, исправлено, как неверно записанное имя погибшего в 1920 году председателя Уваровского сельсовета В. П. Сибилева. По сведениям ветеранов, в братской могиле не был захоронен председатель Березовского сельсовета М. Е. Макаров, он погиб в Березовке и был похоронен там же, рядом с сельской церковью, но его имя все же сохранили в списке эскиза мемориальной доски. Выше было упомянуто о дискуссии между родственниками и товарищами о захоронении Мирона Кабаргина, которая дает повод усомниться в том, что итоговым местом его захоронения стала братская могила, но в эскизе его имя указано.

Теперь рассмотрим сам обелиск, в том его виде, в котором он существовал до 2009 года. Можно сравнить фотографии мемориала из книги А. И. Акиндинова[144] и цифровые фотографии обелиска и мемориальной доски, сделанные до 2009 года. По ним можно установить, что общий внешний облик мемориала не претерпевал существенных изменений. Это была побеленная (позже выкрашенная серебрянкой) колонна на покрашенном в бордовый цвет подиуме с черными ступеньками и массивной красной звездой в навершии. Территория «братской могилы» была ограждена по периметру невысокой изгородью.

При сравнении списков на эскизе мемориальной доски и фотографии доски на обелиске (см. выше) мы видим, что имя Е. Коновалова, «зарубленного» председателя Красно-Хуторского сельского совета, не попало на мемориал. Вместе с этим, согласно имеющейся у нас фотографии мемориальной доски, список увеличился на пять фамилий, которых не было в эскизе. Двое из них известны: это В. Я. Кузнецов и И. К. Рыжков — милиционеры, участвовавшие в подавлении Антоновского мятежа в Уваровской волости в 1920–1921 годах. Кем были М. Я. Зверев и Н. Я. Андрианов — выяснить не удалось. Также неизвестным осталось, при каких обстоятельствах и когда на доске появились эти четыре фамилии. История появления на мемориальной доске еще одного нового персонажа, Д. С. Федорченко, раскрывает интересный эпизод, связанный с развитием мемориала. По словам А. В. Евдокимова, имя Д. С. Федорченко решением горсовета было занесено на доску уже в 1980‐х годах по просьбе директора школы при Восьмой исправительной колонии, заключенные которой помогали строить Уваровский химический завод. Как считает респондент, директор школы мог воспользоваться своим влиятельным положением и просить, чтобы на мемориале значилось имя этого человека, возможно его родственника, принимавшего участие в уваровских событиях в 1920–1921 годах. Но его имя не упоминается в имеющихся у нас источниках. Появление в списке фамилии Федорченко подтверждает, что семейная память о событиях восстания сохранялась в Тамбовской области и в 1980‐х годах и стимулировала развитие коммеморации.

«Финальный список»: фамилии, размещенные на мемориальной доске обелиска 1960–1980‐х годов:

Суммируя, можно сделать вывод, что, хотя устроители планировали установить обелиск над реальной братской могилой, не все, кто был указан на нем, в действительности были погребены на этом месте и не все из списка были связаны с историей захвата села антоновцами. Происходящее можно описать как постепенное размывание границ сопричастности событию, которому был посвящен монумент.

Примечательными для понимания того, как формировался характер местных публичных коммемораций о событиях восстания, кажутся изменения, внесенные в формулировку надписи на обелиске. В эскизе мраморной доски, созданном Акиндиновым, конкретизировалось, какому событию посвящено это место: «В память о погибших и зверски замученных белобандитами в борьбе за становление Советской власти в 1920–1921 годах». Но на фотографии доски, сделанной до 2009 года, мы читаем другое название: «Памяти павшим за власть советов в Уварове (1918–1921 г. г.)». Отказ от текста посвящения, в котором упоминались события антоновщины и изменение хронологических рамок, можно рассматривать как попытку представить Тамбовское восстание не отдельным выступлением против советской власти, а одним из этапов Гражданской войны. Возможно, что новые фамилии: Андрианов, Зверев, Федорченко, о которых в доступных источниках нет сведений, могли не иметь прямого отношения к подавлению крестьянского мятежа в Уваровской волости, а быть местными жителями — участниками Гражданской войны.

Что касается практик памяти, сложившихся вокруг обелиска с момента его установления, то современные жители села говорят о том, что на важные политические праздники (7 ноября, 9 мая) к нему приносили цветы, но дополнительные ритуалы — вахты памяти и торжественные линейки не проводились. При этом местные жители могут указать другие места, на которых происходили знаковые (чаще всего трагические) события восстания, хотя там долго не было (а часто нет и сегодня) официальных монументов. Они были (и остаются) частью обжитого ландшафта. Например, место, где в январе 1921 года был казнен первый председатель Уваровского волсовета М. Л. Кабаргин (Сатинова плотина), находится недалеко от Христорождественского собора. Там, где, как считается, были зарублены крестьянскими мотыгами юные сторонники большевиков, местная молодежь в последующие годы играла в футбол. Лишь в 1988 году — к 70-летию создания комсомольской организации — на этом месте установили громадный гранитный памятник в форме пламени факела на подиуме. И на плотине купца Сатина, и на месте старых мельниц, где казнили комсомольцев, также планировали разбить памятные скверы, но до сих пор эти места остаются в запустении[145].

Сегодня в Уварове, как и в советское время, все памятные места, связанные с периодом Гражданской войны, ориентированы на фиксацию памяти сторонников советского режима. В краеведческом очерке А. В. Евдокимова, основанном на воспоминаниях В. А. Ревелева, упоминается, что верный идеям революции «народ» Уварова дал своему селу название «красное село»[146]. Речь при этом шла не о «красное» в значении «красивое», а о политических симпатиях жителей села. Когда вспыхнуло Антоновское восстание, Уварово, как и другие крупные губернские села, например Рассказово, сохранило лояльное отношение к советской власти. Этим селам, развивающимся по городскому типу, не были слишком близки проблемы крестьянства, значительная часть которого выступала против радикальной продовольственной политики большевиков. При этом их деревни-спутники сочувствовали и даже полностью поддерживали восставших крестьян. В Уварове это была, например, Семеновка, в Рассказове — Хитрово.

На примере Уварова мы встречаем практику типирования населенных пунктов в зависимости от их позиции в восстании. Так, в нескольких километрах от Уварова («красного села») находилась Семеновка — «бандитское село». Даже спустя годы обитатели Семеновки вынуждены были нести бремя моральной ответственности за то, что поддержали «бандитские» выступления в прошлом: «прозвище» села стало устойчивым ментально-топонимическим стереотипом и еще долго напоминало окружающим о поступках связанных с этим местом людей — противников большевистской власти, «бандитов». Но если в случае Семеновки очевидно, что топоним-прозвище, в котором отразился идеологический штамп о повстанцах-бандитах, — конструкция противников восстания, то «красным селом» Уварово могли прозвать не только стремившиеся утвердить свою политическую идентичность жители села, но и встретившие здесь сильное сопротивление антоновцы:

И сами антоновцы, между прочим, называли Уварово «красным селом». Вдумайтесь в это слово: «красное село» <…> Уварово, было «красным селом» в том плане, что оно достаточно активно поддерживало советскую власть, было к ней абсолютно лояльно. Многие наши земляки работали в Москве или вот в Петрограде были, прошли революцию. Поэтому вот с точки зрения надежности по отношению к советской власти его и называли «красным селом»[147].

Краевед А. В. Евдокимов также утверждает, что эти прозвища, возникшие в прошлом как определители территорий своих/чужих, прижились в коллективном обыденном употреблении:

Вот просто я слышал, что иногда вот в нашем поселке говорили: «А! Семеновка, это — „бандитское село“». И это произносилось, ну, как укор, как недостаток[148].

Важно, что здесь речь идет о воспроизводившемся долгое время (в том числе по воспоминаниям части современных жителей) представлении о «красном селе» как части локальной идентичности.

Только уже в послеперестроечный период пробольшевистская позиция в Гражданской войне перестала звучать как однозначно положительная характеристика. А вместе с этим и памятные знаки, посвященные сторонникам советской власти, хотя и оставались частью сельского ландшафта, но потеряли свою роль как символы официальной идеологии. На примере уваровского мемориала мы имеем возможность видеть один из вариантов переосмысления подобных памятных знаков в новых условиях, когда общенациональные рамки памяти существенно поменялись.

ПОСТСОВЕТСКИЕ ТРАНСФОРМАЦИИ. «ПАМЯТНИК АРХАНГЕЛУ МИХАИЛУ»

В начале 1990‐х годов Христорождественскому храму, у стен которого находилось братское захоронение, был возвращен его исторический статус. Первый молебен в возрождающемся храме был проведен в 1994 году на Рождество 7 января. Площадь вернулась к состоянию, в котором она была в 1920–1930‐х годах, когда на ней соседствовали православный храм, памятник Ленину и захоронения героев-коммунистов.

Поначалу ни официальный возврат к религиозным традициям, ни утверждение новых демократических идей, ни демонтаж Советского государства никак не отразились на присутствии на центральной площади Уварова обелиска с красной звездой. Изменения произошли лишь в 2000‐х[149]. В 2009 году обелиск в честь погибших за становление советской власти в Уварове был реконструирован в «Стелу Единства», или «памятник архангелу Михаилу».

Некоторые наши собеседники рассказали об известных им деталях переустройства мемориального пространства. По словам информантов, пожелавших остаться неизвестными, местные жители по-разному восприняли эти изменения, и вокруг памятника разразился конфликт, который пришлось разбирать в судебном порядке. Как считается, инициатива преобразования памятника целиком исходила от местных органов власти и была поддержана духовенством. Но в версии, озвученной на страницах газеты «Уваровская жизнь», активистами развития мемориального пространства в XXI веке названо местное религиозное сообщество — прихожане Христорождественского храма. Согласно тексту статьи, инициативу верующих поддержали подавляющее большинство участвовавших в обсуждении проекта организаций и депутатская комиссия[150]. Противниками новшеств стали ветераны Великой Отечественной войны и некоторые известные жители города. Сегодня доступным источником, отразившим конфликт вокруг уваровского обелиска, стал интернет-ресурс «UVAROVOJOURNAL. Уваров об Уварово». Создатель альтернативного СМИ о жизни и истории Уварова скрупулезно систематизировал и представил материалы: фотографии газетных заметок, материалы судопроизводства, собственные размышления о происходивших прениях вокруг мемориала на центральной городской площади. Одним из выразительных материалов стали опубликованные создателем портала тексты комментариев, взятые им со страниц интернет-форума телеканала «5-tv». Так, комментируя запись ток-шоу «История: руками не трогать» (телеканал «5-tv»), уваровский экс-градоначальник В. М. Ражев указал на недопустимость «переписывания истории» и привел в пример случай с обелиском:

…в России УНИЧТОЖАЮТСЯ памятники истории и объекты культурного наследия <…> В моем городке Уварово, Тамбовской области, уничтожили памятник «Павшим в боях за Власть Советов в Уварово 1918–1921 г.», установленный на месте захоронения 18 красноармейцев и отражающий исторические события 90-летней давности. Срезали с памятника «Красную звезду», с постамента сорвали доску памяти с именами Героев?! Назвали, свои «вандальные действия», «видоизменением памятника». <…> А вместо доски памяти Героям, установили доску «жертвам», цинично, причислив к ним Героев!!!.. <…> Исполнителем выступил глава города, а идеологом архиепископ Тамбовский и Мичуринский…[151]

Таким образом, в конфликте за жизнь старого памятника четко выделились две противоборствующих стороны: новые администраторы, участники возрождения приходской жизни и жители, чей жизненный опыт был тесно связан с советским прошлым Уварова. Кроме того, для некоторых людей это место оставалось могилой их предков, поэтому, как мы узнаем из текста статьи из «Уваровской жизни», в ходе обсуждений было уделено внимание и семейной памяти:

Свое мнение высказали и потомки и родственники тех, чей прах покоится под обелиском или рядом с ним: внучка М. А. Кабаргина, проживающая в Санкт-Петербурге, Т. И. Куницина, сестра покоящейся в этом месте Д. И. Сатиной (захоронение в районе обелиска, примеч. мое. — Е. М.), Т. С. Усова, внучка И. С. Солнцева, племянник В. П. Знобищева В. Янков. Они — за установку на месте обелиска Архангела Михаила в виде памятника всем, кто погиб в 1918–1921 годах, а также всем жертвам Гражданской войны[152].

Таким образом, легитимность обновленному дискурсу памяти должно было придать мнение потомков местных большевиков, убитых антоновцами. Участие в этом обсуждении потомков с «другой стороны» не подразумевалось.

По задумке, новый памятник должен был символизировать общую скорбь живых по жертвам братоубийственной войны, признание их страданий равноценными, символическое примирение сторон конфликта. Несогласные с этим новым прочтением пытались обжаловать решение Уваровского городского совета народных депутатов по видоизменению памятника в Тамбовском областном суде в 2010–2011 годах (дело: 33–307 ч/ж), но жалобы не были удовлетворены[153].

Новый образ памятника приведен в соответствие с идеями религиозного возрождения: на месте красной звезды (сейчас эта часть обелиска хранится в запасниках Уваровского краеведческого музея) была установлена скульптура архангела Михаила с крестом и мечом в руках. Изменилось послание и текст мемориальной доски. Вместо прежней надписи «Павшим за становление Советской власти в 1918–1921 гг.» сегодня можно прочитать «В память погибшим в 1918–1921 г. А также всем жертвам Гражданской войны». Список из восемнадцати имен оставлен без изменений. Текст сопровождается строками из стихотворения М. Волошина «А я молюсь за тех и за других… Всех убиенных помяни Россия», на отдельной доске выгравирован тропарь архистратигу Михаилу.

Вместе с новым образом обелиска возникли и новые местные практики поминовения. Ниже приведено одно из типичных для части жителей села высказывание о новом обелиске:

В силу того, что пересмотрели позицию революции, Гражданской войны и так далее, был создан памятник Архангелу Михаилу. Переосмысление. Это было белое пятно истории. В том смысле, что Гражданская война — это братоубийственная война. В принципе, это скорбь. Что действительно, единственное, что может примирить все народы, это вот чувство единения, чувство то, которое должно объединять всех людей, это вера в светлое, это вера в то, что нас что-то должно общее объединять. Само слово вера, то есть религия, святыня, вера и так далее, и рядом Христорождественский храм. И это вот, это стела объединения, единения. Мы всегда вот, когда День единения, у нас там проходит вначале… Да, это у нас уже традиция города. У нас проходит служба. Сразу же после службы весь народ выходит, подходим к этому памятнику[154].

Но молебен у обелиска архангела Михаила лишь часть поминальной практики. Молитвенное стояние продолжается крестным ходом до мемориального комплекса «Победа», посвященного погибшим в Великой Отечественной войне уваровцам. В День народного единства в провинциальном городке в рамках одного коммеморативного мероприятия объединяется память о воинах, погибших в совершенно разных по характеру военных конфликтах. В обобщающем дискурсе памятования присутствует скорбь о жертвах братоубийственной и межнациональной войн. И молебен, и крестный ход обеспечивают и идейное, и пространственное слияние двух воинских мемориалов.

С такими действиями связана особенность, замеченная в полевой работе: о новых практиках поминовения нам рассказывали исключительно женщины. «Женское» восприятие этих практик ярко раскрылось при обсуждении с группой сотрудниц уваровской библиотеки:

Участница 1: Не только День единства. Это же еще и этот самый, как это праздник-то… иконы Казанской Божьей Матери, это праздник. Поэтому люди идут в храм, на службу, а потом уже все и выходят сюда на Крестный ход. Ну, конечно, наверное, дань памяти есть, когда вот там проводится молебен, люди молятся, люди стоят службу, все это. Но в основном, мне кажется, что все-таки…

Участница 2: Основная масса, конечно, идет по религиозным…

Участница 3: Это не то, что там небольшая, у нас приличная такая [процессия] идет, очень быстро идет, и как-то это… Все мы уже забыли, первомайских праздников нет у нас, все это, поэтому колонной пройти как бы, сообщество почувствовать.

Участница 3: Понимаете как, вот мы по этому сообществу соскучились. Потому что мы в нем выросли и нам его не хватает. Демонстраций-то нет. Раньше на демонстрации, праздник был, собирались, шли, вот. Счас нет. После праздников этих было всегда настроение, очень долго было настроение[155].

Мероприятия становятся возможностью проявить религиозность и патриотизм и одновременно ощутить солидарность с другими, стать частью «сообщества». А с учетом однообразия городского досуга — еще и вырваться из повседневной рутины в атмосферу праздника. Впрочем, мы должны учитывать и влияние социального статуса респонденток. Об этих коммеморациях с охотой рассказали работницы системы образования и сферы культуры — учительница и библиотекари — бюджетники, в неофициально предписанную общественную нагрузку которых входит участие в поддержанных администрацией города акциях и мероприятиях.

«ЧУВСТВО ТО, КОТОРОЕ ДОЛЖНО ОБЪЕДИНЯТЬ ВСЕХ ЛЮДЕЙ»

Даже спустя столетие после этапных для провинциального Уварова событий (дней столкновения уваровцев с повстанцами А. С. Антонова) память о них остается важным ресурсом для сохранения образа героического прошлого города и для консолидации местного сообщества.

Место группового захоронения сторонников большевиков в центре села с самого начала оказалось в центре формирующихся советских коммеморативных практик. Как мы помним, идея «красных» похорон не была поддержана родственниками одного из ключевых персонажей революционной истории Уварова — погибшего первого председателя Уваровского волисполкома. Этот конфликт интересов показывает, что новые ритуалы и способы посмертного поминовения в эти дни только начинали формироваться и не были однозначно приняты членами общества. При этом очевидно, что уваровские сторонники новой власти при выборе ритуала похорон героев опирались не столько на формирующуюся модель советской коммеморации, сколько на существующую и плотно вплетенную в ткань повседневности села традицию. Общепризнанным центром поминовения был некрополь Христорождественского собора, ставший местом упокоения важных и значимых жителей Уварова еще в дореволюционное время. К кругу этих почетных людей теперь были причислены новые герои, подвиг которых аргументировался заслугами в системе новых ценностей — смертью за «светлое будущее». Сочетание новой формы революционной панихиды (с принесением клятв, обетом отмщения) и старого места захоронения указывает на то, что советский язык мемориальной культуры еще только обретал свое специфическое звучание.

За непосредственным периодом военного противостояния во время восстания и похорон погибших у Христорождественского храма наступает время ослабления символической значимости захоронения. Вероятно, тут играет роль острота пережитого насилия и отсутствие консенсуса между жителями села. Можно предположить и существование отдельной линии раскола в восприятии событий восстания, в числе прочего между более урбанизированным Первым Уваровом и фактически крестьянским Вторым Уваровом. Правда, источники не позволяют нам проверить это предположение в достаточной степени — послереволюционный период становится во многих смыслах именно периодом молчания. Характерно, что символической доминантой площади становится при этом памятник Ленину, а мемориал погибшим местным жителям так и не появляется.

Постсталинский период, по свидетельствам жителей Уварова, становится временем возобновления публичных разговоров о погибших во время восстания. Разумеется, обсуждение прошлого происходило в рамках памяти, заданных наследниками победителей. Территория у храма, в это время переустроенного в Дом культуры, с одной стороны, частично была занята новыми объектами (танцплощадка-амфитеатр, детский «городок»), а с другой — стала местом мемориала погибшим коммунистам.

Созданный мемориал — стела над могилами погибших за становление советской власти — вполне вписался в общий ландшафт «центрального» места, но при этом не был пространством заметных коммемораций — скорее знаком «красного села» и местом перечисления имен погибших граждан. Десятилетия молчания сделали свое дело, и для большинства современников сами имена захороненных на этом месте, как и погибших непосредственно при взятии Уварова, уже не были очевидны. Показательно, сколь явно уже в это время размываются границы связи монумента с конкретным событием в прошлом. Не только потому, что имена действительно захороненных сложно точно установить, но и потому, что довольно быстро появилась (и как минимум частично реализовалась) идея «вписать» на монумент дополнительные имена. Ко всему прочему сюжет с вписыванием нового имени выявляет влияние местных элит на состояние и развитие памяти в период застоя: упомянутым в списке героев, «по просьбе» влиятельного функционера, мог быть персонаж, не связанный с общеизвестной историей революционного Уварова. Даже изменение хронологической рамки в надписи (вместо «1920–1921» — «1918–1921») не только скрывает локальное событие восстания, но и создает расширенную рамку коммеморации. Стеле приписывается роль символа всех большевиков и сочувствующих, которые погибли в революционную эпоху.

Наконец, в постсоветский период вновь происходит существенное переструктурирование места захоронения и изменение ритуалов, связанных с ним. При этом, превратившись в «памятник архангелу Михаилу», стела стремится не столько низвергнуть большевистских героев-жертв, сколько включить их в хронологически и тематически расширяющийся контекст поминовения. Современный ритуал поминовения, приуроченный ко Дню всенародного единства, начинается с молебна у «памятника архангелу Михаилу», продолжается крестным ходом-«демонстрацией» и завершается митингом у мемориального комплекса «Победа». Тем самым все отчетливее проявляется объединяющая коммеморация погибших в совершенно разных войнах и в разные эпохи.

Ил. 3. Скульптура архангела Михаила у Христорождественского собора. 2022 г. Автор скульптуры Виктор Остриков. Фото Е. Мироновой

На примере одного городского объекта мы можем увидеть динамику развития представлений о Тамбовском крестьянском восстании и специфику практик его поминовения. Характер этой динамики проявлялся в частичном переосмыслении местной традиции почетных захоронений и колебался от установки на забвение до попыток поименного сохранения памяти о героях/жертвах. В наши дни «стела единства» представляет местным жителям новое, «примирительное» прочтение трагических событий 100-летней давности. Нынешний монумент продолжает тенденцию к расширению хронологического контекста поминовения. Память о красноармейцах, погибших во время крестьянского восстания, не только расширена за счет памяти всех жертв Гражданской войны, но и стала памятью о всех жертвах этого конфликта, и более того — герои и жертвы войны Гражданской все более отчетливо соединяются в коммеморациях с погибшими во время Великой Отечественной войны.

Ил. 4. Территория вокруг Христорождественского собора после реконструкции. 2022 г. Фото Е. Мироновой

Глава 3. ПОХОРОНЫ РЕВОЛЮЦИИ: МЕМОРИАЛЬНЫЕ КЛАДБИЩА 1920‐Х ГОДОВ[156]

Память о революционной эпохе в пространстве большевистских некрополей

(Соколова А. Д.)

После революции 1917 года одной из важнейших задач, вставших перед большевиками, стала задача формирования нового пространства смыслов и символов, преобразование капиталистической страны в витрину социалистической революции. Несомненно, важнейшей частью этой работы стал ленинский план монументальной пропаганды: на смену монументальным символам прошлой эпохи должны были прийти символы, прочно утверждавшие наступление новой. Повсеместно создавались и новые памятники, закреплявшие символическое значение событий недавнего прошлого. Одной из их форм стали революционные некрополи, возникавшие даже в самых небольших поселениях страны.

Появление новых революционных некрополей было связано с новым похоронным ритуалом, который берет свое начало в похоронах революционеров XIX века. События 1917 года и победа большевиков способствовали институционализации новой формы похорон и обрядности. Красные похороны, организованные комсомолом и ячейками РКП по всей стране, воспроизводили все основные черты старых революционных похорон. Красные гробы, ленты и флаги, оружейные залпы и речи на могиле — все это подчеркивало преемственность этой практики с похоронами значимых деятелей революционного движения в прошлом. Слова похоронного гимна «Вы жертвою пали в борьбе роковой» свидетельствовали о том, что революционная борьба продолжается и те, кого хоронят сегодня, — ее новые жертвы. В небольших, особенно деревенских сообществах красные похороны для немногочисленных партийных ячеек были также важным способом мирно говорить о своих идеалах, предлагать альтернативную традиционной картину жизни. В то же время для самих большевиков это было одним из способов конструирования собственной новой идентичности, новой советской субъективности.

После революции похороны стали одной из частей новой антиклерикальной коммунистической обрядности. Первые опыты «коммунистического ритуала» носили стихийный характер. Однако уже к концу Гражданской войны сформировались основные сценарии так называемых красных крестин, красных свадеб и красных похорон[157]. В 1920‐х годах идея новой обрядности (равно как и праздничной культуры) становится частью государственных агитационных кампаний по атеистической пропаганде и движения за новый быт. Обряды становятся своеобразной демаркационной линией между старым и новым миром, что хорошо бросается в глаза в публицистике того времени[158]. Кроме того, новые обряды имели важнейшее политическое значение, поскольку каждый такой эпизод являлся перформативным актом, утверждавшим ростки новой жизни в старом мире.

ОБРЯД КРАСНЫХ ПОХОРОН

Судя по газетным публикациям того времени, каждый случай коммунистических похорон воспринимался местными сообществами как событие резонансное. Красные похороны собирали большое количество любопытных[159] — вплоть до нескольких тысяч человек[160], «пришедших посмотреть, как коммунисты хоронят своих товарищей без попа и заунывного пения, без кутьи, поминок и плакальщиц»[161]. В похоронах принимали участие не только жители того населенного пункта, где жил умерший (часто — рабочие-сослуживцы с фабрики или завода), но и жители окрестных деревень[162]. Среди них были как идейно близкие (рабочие, комсомольцы, коммунисты), так и простые крестьяне[163] и беспартийные рабочие[164], «и не только что молодежь, но и мужики, и бабы все пошли, даже старухи и те пошли смотреть»[165]. Корреспонденты часто отмечали, что число участников и зрителей похорон превышало число людей в церкви даже на самые большие религиозные праздники — на Крещение[166] и Пасху[167].

Организаторами красных похорон чаще всего выступали комсомольцы[168], реже — местная ячейка партии[169]. Также к участию в похоронах могли привлекать военные оркестры[170]. Подготовка к похоронам начиналась заранее. Активисты готовили знамена[171], разучивали похоронные марши и «на флаг нашивали черный материал — в честь траура»[172]. В назначенный час организаторы собирались в помещении Союза молодежи[173] или у дома умершего[174]. В доме у гроба покойного стоял почетный караул[175].

Церемония представляла собой торжественное шествие на кладбище. «Впереди шли музыканты, потом комсомольцы несли красный гроб, и за телом шли комсомольцы и коммунисты с флагами»[176]. Революционные песни[177] и похоронный марш[178] перемежались с торжественной музыкой в исполнении оркестра[179]. Кульминацией и наиболее значимой частью похорон была так называемая гражданская панихида — торжественно-траурные речи о жизненном пути умершего. Чаще всего она происходила на кладбище у могилы[180], но могла дополняться речами у дома покойного[181] или у клуба[182]. Гроб опускали в могилу под оружейные залпы и звуки оркестра[183]. Присутствовала непременная революционная символика — гроб красного цвета[184], красные повязки на рукаве, красные флаги. Несомненно, символичным являлось не только место захоронения, но и остановка траурного поезда у сельского клуба. Обратный путь с кладбища мог также проходить в форме строевого марша под музыку[185].

Место захоронения могло быть связано с конкретными обстоятельствами похорон и/или особенностями личности и биографии умершего. В обычной ситуации хоронили, как правило, на кладбище. Однако в случае похорон людей, которых можно было отнести к категории «новых героев», память о которых необходимо увековечить, а самим похоронам придать «большое общественное значение», захоронение могло быть перенесено в не совсем обычное пространство. Например, во владимирской газете «Смена» упомянуто захоронение в парке имени 20-летнего юбилея РКП(б)[186]. Коммунистов, комсомольцев, красноармейцев, погибших в столкновениях с различными антибольшевистскими силами, будь то отдельные эпизоды Гражданской войны, крестьянские восстания или какие-то локальные выступления, хоронили в значимых публичных пространствах — в центре села или деревни, у школы, сельсовета или иного важного общественного места. В будущем вокруг этого захоронения-памятника зачастую формировалось рекреационное пространство советского типа — парк культуры, центральная площадь и т. д. Так или иначе, эти захоронения надолго сохранялись в местном символическом ландшафте.

В некоторых публикациях описывается и «заочный» ритуал. В этом случае также проводилась гражданская панихида, произносились памятные речи[187] и пелся похоронный марш[188]. Смерть товарищей могла стать поводом к добровольному пожертвованию на увековечение памяти погибших[189].

ВОСПРИЯТИЕ КРАСНЫХ ПОХОРОН

Новый ритуал резко контрастировал с традиционными похоронами: «Все было для крестьян ново и ошеломляюще»[190]. Красные похороны, по-видимому, действительно производили сильное впечатление на окружающих: «Никогда я не видывала ничего такого интересного, как на этот раз, когда музыка заиграла, — я даже испугалась, — так громко и хорошо, что все оцепенели. <…> Когда пришли домой, то только и разговора было, что про похороны. Все пять верст только и говорили об этом»[191].

Впечатление, несомненно, усиливалось из‐за отсутствия на похоронах духовенства: «Бабы — те говорят, что всем хороши коммунистические похороны, только одним плохи — батюшки нет! Если бы был батюшка, то кажись все стали бы хоронить как Ваганову жену. Мне самой эти похороны понравились куда лучше, чем по-церковному. Там батюшка гнусавит себе что-то под нос, и не разберешь ничего интересного; зароют в землю, с тем и конец, а так, как коммунистов хоронят, и умереть не страшно и приятно»[192].

Зачастую новый похоронный обряд четко разделял деревенское общество на два лагеря — стариков и баб, все еще увлеченных поповским дурманом, и молодежь, которая приходит к выводу, «что с музыкой лучше, чем с попом»[193]. Тем важнее были для агитаторов обратные примеры, такие как 65-летний крестьянин Г. В. Блохин, принесший председателю волисполкома заявление «Запиши в книге, чтоб в случае моей смерти меня родственники без попа хоронили. На родственников и не глядите, они еще в поповской обман верят»[194].

Несмотря на то что авторы газетных заметок стараются нарисовать как можно более широкий круг лиц, похороненных по новому обряду, — это не только коммунисты и комсомольцы, но и дети, и старики, и беспартийные, и рабочие, и крестьяне, — красные похороны все же оставались политической манифестацией крайне узкого круга коммунистической молодежи и в 1920‐х годах широкого распространения не получили[195].

По газетным заметкам, красные похороны устраивались преимущественно для представителей идеологизированных групп — комсомольцев[196], коммунистов[197] или членов их семей[198]. Анализ дневниковых записей 1920‐х годов также свидетельствует о том, что подавляющее большинство упоминаний о красных похоронах вне зависимости от личной оценки автора относится к случаям погребения лиц с активной политической позицией. Активные коммунисты — партийцы, комсомольцы, пионеры — составляли небольшую прослойку в обществе 1920‐х годов. Их число в деревенском обществе было особенно невелико, хотя и имело тенденцию к увеличению. В 1922 году по всей стране насчитывалось лишь 11 200 партийных ячеек, в которых состояло 110 тысяч членов и кандидатов в члены партии. К 1923 году число ячеек увеличилось до 12 тысяч, а число членов и кандидатов в члены партии до 280 тысяч человек[199] (согласно переписи населения 1926 года, в СССР проживало 147 миллионов человек). По всей видимости, реальная степень распространения красных обрядов соотносима со средним числом «революционной молодежи» в Советской России того времени.

Распространение «красной обрядности» среди населения позволяет оценить статистика по Тамбовской губернии. По данным Губернской рабоче-крестьянской инспекции за 1924 год, в Рассказовской волости было зафиксировано 7 случаев гражданских похорон, 2 — октябрин, 13 — рождений без крещения, 2 комсомольские свадьбы, 30 случаев свадеб без венчания. За I квартал 1927 года во всей губернии в целом было зафиксировано 13 октябрин, 35 красных свадеб и 9 гражданских похорон[200]. Для сравнения — согласно переписи населения 1926 года, в губернии проживало чуть более 2,7 миллиона человек, в том числе 2,4 миллиона сельского населения[201]. Показательно, что статистика по Москве за 1925–1926 годы разительно отличается: «На всю Москву в 1925 г. из 66 541 (общее число зарегистрированных актов гражданского состояния за год в городе. — А. С.) приходится 34 791 (52,3 %) актов, освященных религией, и 31 750 (47,7 %) — безбожных. В 1926 г. соотношение таково: из 74 092 (100 %) церковных приходится — 36 523 (49,3 %) и безбожных, уже больше, — 37 506 (50,7 %)»[202]. Автор очерка отдельно приводит статистику по религиозным и безрелигиозным похоронам: в 1925 году «без церковного погребения обошлись» 39,9 %, а в 1926‐м — 40,4 %[203].

Как следует интерпретировать эту статистику? Означают ли эти цифры, что попытка создать и распространить новую обрядность провалилась? И предполагалось ли вообще ее распространение за пределами круга «настоящих коммунистов»? Некоторые факты говорят в пользу того, что данные практики изначально воспринимались как элитарные, уместные только для «прошедших обращение» — настоящих коммунистов. Но такой подход разделяли не все. В 1923 году в газете «Безбожник у станка» была опубликована серия заметок. Первая из них — письмо П. Я. Хлынова, атеиста из Московской губернии, в котором рассказывается об отказе местной ячейки партии участвовать в организации и проведении гражданских похорон его беспартийного соседа-атеиста. В результате сосед был похоронен «с попами». Корреспондент «Безбожника у станка» считает, что местная ячейка партии поступила неверно, отказавшись участвовать в похоронах беспартийного «хотя бы с целью агитации», поскольку «партия должна бы помочь, должна научить, как обходиться без попов во всех таких случаях»[204]. Спустя несколько номеров журнал опубликовал ответное письмо, в котором говорилось, что «ячейка отказ мотивировала тем, что „гражданские похороны не должны теперь быть редкостью“. Может быть и „не должны“, но надо считаться с фактами: в деревне они, все-таки, редкость»[205]. Корреспондент, подписавшийся как Городской, считает решительно неверным отказ ячейки партии от участия в похоронах, поскольку «нужно пользоваться всяким случаем и поводом, чтобы убеждать крестьянство в бесполезности, ненужности поповского участия в жизни и смерти и в прочих делах. Надо отказаться от излишней „застенчивости“, надо действовать по своей инициативе. Тогда гражданские похороны, действительно, не будут редкостью, а паразиты-агенты небесных царей — лишены будут возможности вытряхивать у бедняков, порой, последние крохи»[206].

Гражданские красные похороны были распространены мало и большей частью среди активных коммунистов — членов партии, комсомола или пионерского движения[207]. Более того, коммунистические активисты не стремились к экспансии данной практики за пределы своей узкой группы. Это свидетельство того, что красные похороны (и красная обрядность в целом) представляли собой в 1920‐х годах специфическую большевистскую практику, которая имела особое значение, выходящее за пределы собственно похорон.

«КРАСНЫЕ» МОГИЛЫ И МЕМОРИАЛЬНЫЕ КОМПЛЕКСЫ

Новое видение человека и конечности его существования, лежащее в основании коммунистических ритуалов, порождает и другую коллизию. Если с физической жизнью человека его бытие полностью прекращается, под вопросом оказывается не только необходимость ритуала похорон как таковая, но и необходимость могилы. Имеют ли хоть какой-то смысл ее поддержание и посещение? Будет ли иметь какое-то значение индивидуальное захоронение в общинном мире будущего или коммунистические некрополи должны образовать некое общее место памяти, важное для потомков? Вопрос о том, как следует обращаться с революционными захоронениями, был неизмеримо более сложным и многомерным, чем вопрос о том, каковы должны быть практики обращения с мертвыми телами и обряды. Ведь обряд — это то, что происходит здесь и сейчас, а коммунистические площадки и другие захоронения останутся надолго, переживут переходный период и продолжат существовать в мире будущего.

В сентябре 1924 года на дереве внутри коммунистического квартала Ваганьковского кладбища появился наивный и слегка нескладный «стихотворный набросок» рабочего Мухина:

Братьям на встречу…

На братских могилах растет пустота,

В изделиях видно, одна простота;

И частные лица срывавшие зло

Топчат могилки чтоб их не было

Стараясь изделать могилки в равнину,

Думая этим открыть их вину;

В камне сорвали вкрепленный портрет,

А кто все проделал виновного нет.

Вам пролетария слово скажу…

Как видеть невежу сейчас укажу;

Идешь сбок могилок, братьев своих,

Увидишь сидящих злодеев на них;

Гони без оглядки… чтоб не было духа;

вот чем окончится эта разруха

—

К вам приходящие,

Кто станет читать:

Коммунисты, молящие

Прошу не срывать[208].

Сообщение народовольца Коронина на заседании Общества старых большевиков в сентябре 1924 года также ставит вопрос о состоянии «дорогих могил». Кокорин начинает свое выступление с того, что говорит о политической значимости революционного некрополя:

Что же может сказать и рассказать наше молодое поколение при виде разрушаемых скромных могил революционеров. Какой урок оно извлечет из создаваемого вандализма, основанного при явном попустительстве кладбищенской администрации и духовенства, враждебно настроенного против коммунистов. И не в праве ли оно, это поколение, послать нам горьчайший упрек — и справедливый упрек — в небрежении «коммунистического пантеона». Этим вынужденным выступлением, предисловием, я подчеркиваю психологическую ценность погребенных здесь революционеров[209].

Он детально описывает состояние «коммунистического квартала» и те угрозы, которым подвержены захоронения:

На нем два ряда могил — это песчаные сыпучие холмики, без дерна, без каких-либо по бокам заграждений, вроде досок, без надписей; просто оголенные холмики, не могущие противостоять погоде, а тем более человеческой ноге, старательно утрамбовывающей могилы. Все совершается просто — хоронят, кладут цветы, венки — и этим заканчивается весь ритуал, а с ним и оканчивается дальнейшее внимание. О надзоре — никакого понятия, как будто не существует вражеского «кладбищенского» фронта, а между тем, могилы в окружении хулиганов и их родителей. Все, что приносится на могилы, постепенно исчезает или превращается в жалкие остатки[210].

При этом, по словам Коронина, такому разрушению подвергаются лишь коммунистические захоронения:

По словам завсегдатаев кладбища, похищения венков, портретов и пр. происходит только на могилах «коммунистического квартала»; между тем, тысячи венков и других украшений православного культа, не малой ценности, крепко сохраняются и оберегаются кладбищенской администрацией. Следовательно, только этот «квартал» является, так сказать объектом местного хулиганства. И скорбно было слушать оброненное обывателем погоста слово: «Это — коммунисты». Значит, допустимо тайное оскорбление могил. Прислужники, сидящие у дверей конторы, недалеко ушли от кладбищенских бандитов и явно выражают озлобление: «Так, мол, и на-до»: Из ряда могил — скоро могил десять совершенно исчезнут. При каждом погребении сотни людей, не подлежащих процессии, взбираются на могилы, мнут их, песок осыпается и могилы оседают; при этом могилы уничтожаются погодой, а осенние дожди докончат разрушение. Что же нужно сделать, чтобы сохранить дорогие нам могилы? Как нужно уничтожить хулиганство у могил, — чтобы не было тайного огробления, — чтобы все было в целостности и сохранилось не дни, а годы[211].

В описании Коронина коммунистический квартал предстает настоящим полем сражения на «кладбищенском фронте» между «озлобленным» и «извращенным» сознанием и «дорогими могилами» «коммунистического пантеона». Он становится не только местом декларации новых смыслов, но и местом сопротивления, столкновения старого мира и нового. Но важнее другое. И в пламенной речи Коронина, и в нескладном стихе Мухина могилы революционеров в первую очередь брошены своими же соратниками. В противовес остальным могилам, которые навещают родственники (представители старого мира), о «дорогих могилах» «коммунистического пантеона» должны заботиться не «частные лица», а «братья», «наше революционное молодое поколение». Могилы революционеров и коммунистов перестают быть индивидуальными захоронениями и становятся коллективным локусом, олицетворяющим победу нового мира над старым. Кладбище с индивидуальными захоронениями — это отживший институт, один из элементов в череде пережитков, от которых нужно избавиться. Неудивительно, что в восприятии Коронина «обыватели погоста» — это старые люди, представители прежнего мира, вступающие с большевиками в конфронтацию. Эту карту разыгрывает не только Общество старых большевиков. В 1926 году, настаивая на скорейшем приведении в порядок кладбищ, Московское бюро краеведения направляет в Москомхоз Моссовета письмо, в котором подчеркивает удручающее состояние могил революционеров. Через призыв привести в порядок эти могилы краеведы надеются благоустроить все кладбища города, но терпят поражение — ценность могил революционеров невозможно было экстраполировать на общее состояние «старорежимных» кладбищ[212].

Большевистские некрополи — часть коллективистской повестки молодого Советского государства. В отличие от традиционных могил эти захоронения неиндивидуализированны, на них нет отдельных имен, дат жизни или портретов. Более того, они не представляют собой сумму индивидуальных захоронений, в них покоятся не отдельные люди, а символическая часть нового мира, который через эти локусы получает путь в жизнь. Поэтому на таких площадках так много коллективных захоронений людей, объединенных общим событием смерти, — «кремлевцы», «двинцы» и «самокатчики» — группы участников вооруженных столкновений в Москве в октябре 1917 года, захороненные у Кремлевской стены. Порой на таких захоронениях вообще нет имен, только причина или цель их общей героической смерти — «[Памятник] красным курсантам школы ВЦИК РСФСР, погибшим в борьбе за установление Советской власти» (Тамбовская область, Жердевский район, д. Колобова).

Раз эти захоронения теряют индивидуальность, то забота о них становится делом партии. Настоящий, правильный коммунист, вступивший в партию и зарекомендовавший себя в борьбе за прекрасное будущее, должен быть захоронен коллективно, и это не предусматривало индивидуального переживания, связанного с памятью. По этой причине должна была быть выработана общая мортальная и мемориальная политика, призванная не сохранять кладбище как институт, а создать систему коллективной памяти, поддерживающей и воспроизводящей ряды партийцев. Дальнейшее развитие показало, что такого рода подход привел к тотальной деградации кладбищ, которые, как семантический мортальный локус, уступили место отдельным коллективным мемориалам. Так, могилы Неизвестного солдата в чистом виде выражали идею коллективизма и отказ от индивидуальности — один солдат, не носящий имени, олицетворял всех погибших, его могила создавала коллективное место памяти, индивидуализация которой не имела никакого смысла.

Часть II. Память и тексты

Глава 4. НОВОРУСАНОВО: СВОИ[213]

Память о Тамбовском восстании и о коммуне «Дача»

(Ломакин Н. А.)

В главе пойдет речь о селе Новорусаново, находящемся в Жердевском районе Тамбовской области. В контексте Гражданской войны и крестьянских выступлений начала 1920‐х годов история и настоящее села весьма необычны. Во-первых, в 1920–1921 годах Новорусаново оставалось оплотом коммунистической сельскохозяйственной артели, противостоящей окрестным крестьянам (восставшим или нет). Во-вторых, это противостояние и ранние годы артели (а затем коммуны) «Дача» были увековечены в воспоминаниях одного из организаторов артели. Эти воспоминания так и не были изданы сколь-нибудь заметным тиражом, не лежат в государственном архиве и потому известны только дюжине-другой людей, в основном жителей села или выходцев из него. Третья особенность села лежит в сфере современной памяти о событиях начала 1920‐х, и к ней мы вернемся в конце статьи.

Я рассмотрю особенности различных форм памяти о Тамбовском восстании (письменной мемуарной, монументальной и устной) и их взаимодействие в Новорусанове и окрестных селах Жердевского района[214].

ПАВЛОВСКОЕ, КОНДОИЛОВКА, НОВОРУСАНОВО

Село Новорусаново расположено на границе двух областей — Тамбовской и Воронежской. С момента основания в 1798 году село[215] находилось в стороне от крупных трактов. В нескольких километрах от него проходил Астраханский почтовый тракт, а единственная местная железная дорога Грязи — Борисоглебск, пущенная в 1869 году, также обошла село стороной[216]. Не изменилась ситуация и сейчас. С районным центром, городом Жердевкой, село связывает прямая, но тупиковая дорога.

Одной из главных причин определенной изоляции Новорусанова местные жители и краеведы считают особенности его возникновения. Село было основано фактически приказом императора Павла I, выделившего дворянину Григорию Павловичу Кондоиди (1754–1817), сыну известного акушера Павла Захаровича Кондоиди (1710–1760), участок земли в Тамбовской губернии и в придачу к нему 627 душ из соседнего села Русаново[217]. Выселенные из Русанова[218] крестьяне заложили Павловское у подножия холма, на котором расположилась усадьба. На картах XIX и начала XX века[219] в списках населенных мест село (или сельцо) фигурирует под двумя названиями — Павловское и Ново-Русаново. Неофициальное название в честь владельцев усадьбы — Кондоиловка, — по всей видимости, также восходит к XIX веку.

Семья Кондоиди в основном проживала в Санкт-Петербурге и нечасто посещала усадьбу. Однако дворяне были заинтересованы в сохранении изоляции села. Так, по мнению местных жителей, крюк железной дороги в сторону села Бурнак и Жердевки объясняется именно тем, что помещики не хотели шумного строительства рядом с их землями. Оставаясь в стороне от крупных дорог, усадьба сохраняла статус одного из центров дворянской жизни округи[220].

Занимавшиеся историей усадьбы исследователи (В. А. Кученкова[221] и В. А. Краснов) отмечали, что к моменту революций 1917 года в имение входили многочисленные хозяйственные и досуговые постройки, помещикам принадлежали лес и луга. Последний из наследников дворянского рода, Григорий Владимирович Кондоиди, прожил в усадьбе до 1922 года, хотя основная часть имущества к тому времени уже давно была конфискована и стала основой для формирования совхоза, а после — коммуны «Дача» и колхоза имени Калинина. В самом сельце на 1914 год проживали 1489 человек, из общественных зданий в нем располагались «земская школа и экономия генерала Кондоиди»[222].

Революция открыла новую страницу истории деревни. Помимо разграбления усадьбы, о котором сокрушаются краеведы, жители Кондоиловки стали свидетелями появления новых соседей — социалистической артели «Дача». Организаторами артели были вернувшиеся с фронта в 1918 году красноармейцы и представители нескольких новорусановских семей. Земля, скот и деньги были предоставлены государством — для создания, как позже напишет о них писатель Ф. И. Панферов[223], «маяка коммуны» в тамбовской глуши. Имея в составе несколько семей, артель «Дача» была типичным примером подобного рода объединений[224]. После завершения Тамбовского восстания артельщики заселяют земли бывшего имения Кондоиди и преобразуют свое предприятие в коммуну (1922). Колонизация бывшего имения вызвала серьезный конфликт в артели, в результате которого четыре семьи покинули сообщество и основали альтернативное хозяйство — «Дачу-2», которая просуществовала еще несколько лет. «Дача-1», в свою очередь, почти сразу заявила о себе как об одной из самых успешных коммун Тамбовской губернии. Уже в 1923 году коммуна становится призером Всесоюзной сельскохозяйственной и культурно-промысловой выставки в Москве. Призом стал трактор «Фордзон» — первый в окрестностях. В 1930 году коммуну «Дача» навещает сам М. И. Калинин.

Коммуна — с ее высоким статусом в советской системе — стала своего рода социальным лифтом для многих ее членов, что (наряду с определенной обособленностью коммуны от остального села) способствовало сохранению идентичности «старых коммунаров» на протяжении поколений. Старожилы вспоминают о юбилее коммуны (вероятнее всего, 1968 года), на который приехали выходцы из коммуны из самых разных мест[225]. В конце 1980‐х сын одного из организаторов коммуны взывал к «старым коммунарам» — и нашел отклик, экземпляры книги хранятся в нескольких новорусановских семьях, ее содержание хорошо известно.

До середины XX века коммуна существует обособленно от основного населения Новорусанова. Коммунары жили отдельно на территории бывшего имения Кондоиди. Приток людей в коммуну, по всей видимости, осуществлялся из других деревень и городов в большей степени, чем из Новорусанова. В воспоминаниях современных новорусановцев сохранились следы разделения между семьями из села и коммунаров. Отдельным было, разумеется, и хозяйство. Таким образом, создание в 1934 году колхоза на базе коммуны и его расширение на все село стали своего рода искусственным соединением тех частей сельского населения, которые не очень-то желали этого. Неполный успех этого воссоединения косвенно подтверждают воспоминания старожилов — вплоть до 1960‐х годов разделение на коммунаров и сельских жителей продолжало ощущаться.

Современное Новорусаново не очень похоже на окрестные жердевские деревни и села, возникшие до революции. Необычны регулярная планировка, столь контрастирующая с соседними Сукмановкой и Бурнаком, и сохраняющееся и поныне разделение села на две части — собственно Новорусаново и «Дачу» (или коммуну). Первая — деревня с прямыми широкими улицами, сходящимися к зданию церкви (бывший клуб). Здесь расположен и административный центр села: двухэтажное кирпичное здание, где разместились сельсовет, школа и библиотека. Рядом с ним находится самый новый и ухоженный памятник села — участникам Великой Отечественной. Местных жителей хоронят на окраине, на небольшом и довольно запущенном кладбище.

Вторая часть села — прямая противоположность первой. «Коммуна», или «Дача», расположена на лесистом холме над основным селом. Здесь широкие дороги уступают место узким грунтовкам и тропкам. Фрагменты усадебного и коммунарского хозяйства скорее угадываются — это бывший пруд, бывшая аллея. Все капитальные постройки усадьбы были разрушены в 1960–1970‐х годах, с тех пор место использовалось для романтических прогулок и праздничных посиделок. Вдоль дорог можно обнаружить относительно ухоженные могилы, символическим центром пространства является недавно обновленный обелиск советского времени. Едва различимая под несколькими слоями краски посвятительная надпись сообщает о том, что установлен он в память об основателях коммуны «Дача».

РУКОПИСЬ

В селах Жердевского района главными центрами сохранения знаний об истории места являются школьные библиотеки. Новорусановская библиотека не является исключением. Именно здесь читатель в составе традиционной подборки книг по истории села обнаружит потрепанный, со следами правок, фолиант — воспоминания о ранних годах артели и коммуны «Дача». Мне доподлинно известно лишь о трех экземплярах этого сочинения. Один из них хранится в библиотеке Новорусанова, другой — в администрации Жердевского района, третий — у родственников одного из моих респондентов в Тамбове[226]. Отпечатанная на машинке новорусановская рукопись несет на себе следы обильной уточняющей правки, вероятно (но вовсе необязательно) авторской. Существование других экземпляров было подтверждено информантами, но ознакомиться с ними не удалось.

На обложке книги стоит дата создания (1987) и автор (Б. И. Кузнецов). Эти выходные данные в достаточной степени условны. Ознакомившись с введением, читатель узнает, что кандидат исторических наук Б. И. Кузнецов[227] — это лишь составитель книги. Журналист и военный историк, в середине 1980‐х он взялся за публикацию воспоминаний своего отца — одного из основателей коммуны Ивана Васильевича Кузнецова.

Публикацию книги составитель приурочил к юбилейной дате: «В 1988 году исполняется 70 лет со дня создания (июнь 1918) артели, затем коммуны „Дача“, — ныне колхоз имени М. И. Калинина Жердевского района Тамбовской области» (с. 2)[228]. Публикация воспоминаний и других документов, имеющих «определенную познавательную ценность», должна была способствовать сохранению памяти об истории колхоза. Книга задумывалась составителем как единственная и главная история села, коммуны и колхоза и адресована активным деятелям этой истории: «Сборник предназначен для вручения в юбилейные дни старым коммунарам и их семьям». Другим адресатом были, по всей видимости, исследователи — «он может представлять интерес и для более широкого круга лиц, занимающихся изучением истоков колхозного движения» (с. 2).

Ил. 1. Рукопись «Коммуны „Дача“», школьная библиотека Новорусанова. Фото Н. Ломакина

Сами воспоминания, «опубликованные» в машинописи в конце 1980‐х, были написаны И. В. Кузнецовым в середине 1960‐х годов «по договоренности с Воронежским областным издательством» (с. 2). Несмотря на то что публикацию и написание воспоминаний разделяют около 20 лет, интенция, круг адресатов и даже способ обоснования значимости воспоминаний в целом не изменились. Если в 1987 году воспоминания открываются введением кандидата исторических наук Б. И. Кузнецова, то в середине 1960‐х рассказ самого И. В. Кузнецова предваряло «предисловие» профессора, в прошлом — революционера и журналиста — П. Я. Гурова[229]. Как и Б. И. Кузнецов, Гуров отмечает неординарность личности автора, основателя прославленной коммуны, и то, что «воспоминания И. В. Кузнецова при тщательной редакции будут ценным вкладом в историю коллективизации в СССР» (с. 4).

Вместе с тем в двух изданиях заметно и смещение акцентов. В отличие от П. Я. Гурова и И. В. Кузнецова, предпочитавших вписывать «Дачу» в историю колхозного строительства, Б. И. Кузнецов позволяет себе говорить о ней как о коммуне. Оригинальное название воспоминаний, посвященных истории коммуны, — «Быль земли Тамбовской. Записки ветерана колхозного движения». Здесь отчетливо видно, что основатель и летописец коммуны И. В. Кузнецов избегает называть себя таковым. «Коммуна», «коммунары» появляются в тексте, но не в заголовке. Автор введения 1964 года П. Я. Гуров в своих обобщениях так же тщательно подбирает слова: «история коллективизации», «работник колхозного строительства И. В. Кузнецов» (хотя и не избегает слова «коммуна» совершенно). Сын И. В. Кузнецова, пишущий в 1987 году, называет книгу «Коммуна „Дача“» и апеллирует к «старым коммунарам и их семьям». Замена оригинального названия — явно осмысленное и декларативное решение. Подчеркивается это и эпиграфом, предпосланным сочинению именно Б. И. Кузнецовым, — это цитата из выступления М. И. Калинина в коммуне «Дача» 17 февраля 1930 года: «Пройдет десяток лет и работу старых коммунаров (курсив мой. — Н. Л.) запишут на скрижалях истории революции». Дарственная надпись, сохраненная на форзаце новорусановского экземпляра, также подчеркивает связь между коммуной и колхозом: «Продолжателям дела артели и коммуны „Дача“ — от старых коммунаров с наилучшими пожеланиями. Помните, что мы начинали нынешний колхоз имени М. И. Калинина. По поручению. Б. И. Кузнецов. 15.10.1988».

Объяснение этого смещения акцентов лежит, как представляется, в двух плоскостях. Прежде всего, в середине 1960‐х еще действовало негласное ограничение на использование термина «коммуна». Коммуны были любимым детищем советской власти 1920‐х годов, однако они не показали себя эффективными в деле склонения остального крестьянского населения к коллективизации. Напротив, основанные пролетариями или распропагандированными солдатами и щедро дотируемые государством земледельческие сообщества вызывали гнев и неприятие в соседних деревнях. В 1930‐х годах коммуны повсеместно заменяются колхозами, объединившими значительную часть населения деревни, само слово постепенно выходит из обихода. Как отмечал А. Грациози, «ненависть, сгустившаяся вокруг коммун, была настолько сильной, что даже само слово превратилось в табу и для советского режима, из словаря которого оно исчезло, чтобы не появляться, — во всяком случае, с редкими исключениями, на уровне деревни, — даже в начале тридцатых годов, когда было отдано предпочтение более нейтральному слову „колхоз“»[230]. Для перестроечных 1980‐х, напротив, период 1920‐х и НЭПа стал восприниматься как воодушевляющая эпоха настоящего строительства коммунизма. Реабилитация 1920‐х могла стать поводом для реабилитации истории коммуны, что и делает Б. И. Кузнецов своей публикацией. Вторая причина связана с напряженными отношениями между артельщиками и коммунарами с одной стороны и обычными крестьянами — с другой. Состав колхоза имени М. И. Калинина не соответствовал составу бывшей коммуны «Дача». Созданный в середине 1930‐х годов колхоз включал и то самое крестьянское население, которое еще недавно скептически, если не враждебно относилось к коммунарам, и самих коммунаров. По всей видимости, в 1960‐х для И. В. Кузнецова было важно подчеркнуть преемственность двух институций путем сглаживания их различий и самоидентификации с колхозом, а не с коммуной. Для покинувшего село Б. И. Кузнецова более существенным для изложения мог стать факт семейной истории — основание коммуны и, следовательно, колхоза его отцом.

Таким образом, и при написании, и при переиздании воспоминания предназначались в первую очередь местной аудитории. При этом значимым было подкрепление авторитета автора воспоминаний извне — со стороны академически признанных (о чем говорит употребление титулатуры) и несомненно «героических» (ветеран-полковник, видный революционер) и лояльных историков. Ключевым тезисом академической поддержки стало указание на заметную роль коммуны «Дача» в общей истории колхозного движения.

История написания и издания книги зафиксировала и определенные различия в интенциях и терминологии причастных к этому процессу людей. Автор воспоминаний в 1960‐х годах позиционировал свое произведение как историю колхоза и колхозного движения, использовал примирительную терминологию и адресовал сочинение, по всей видимости, всем жителям села. Его сын, издатель 1987 года, акцентирует воспоминания как историю коммуны, ссылается на сообщество «старых коммунаров» и адресует книгу к нему.

ТАМБОВСКОЕ ВОССТАНИЕ ГЛАЗАМИ КОММУНАРА

«Шайки „зеленых“, петлявшие по округе, до поры до времени не трогали нашу артель. Видимо, не хотели обострять своих отношений с местными органами Советской власти. Положение изменилось, как только в августе 1920 года в Тамбовской губернии вспыхнул кулацко-эсеровский мятеж — антоновщина. И „зеленые“ сразу же превратились в откровенно белых. Начались налеты на советские учреждения, открытый террор против партийных и советских работников. Подвергалась разгрому и наша артель» — так описывает перемены начала 1920‐х годов И. В. Кузнецов (с. 32). Он не скрывает, что антоновское выступление[231] легитимировало насилие по отношению к артели со стороны обычных крестьян («зеленых») из окрестных деревень и даже односельчан. После одного из налетов и гибели участника коммуны И. С. Шамшина «разгром хозяйства довершали более мелкие бандитские группы, главным образом из соседних сел Цветовки и Пичаева. Участвовали в этом деле и просто местные граждане, охочие до чужого добра» (с. 33). Чуть ниже автор воспоминаний сетует, что «налаживая самооборону, мы вместе с тем решали еще одну очень важную для нас проблему: где обосноваться? Для сельского общества мы были — отрезанный ломоть» (с. 41).

Противостояние между красноармейцами и антоновцами в одном из центров боевых действий, Жердевском районе, занимает автора меньше, чем противостояние с собственными (самыми близкими) соседями. Описание причин и обстоятельств этих двух конфликтов сильно различается и стилистически, и на уровне объяснительной модели. В единственном общем рассказе об антоновцах И. В. Кузнецов оставляет привычный ему бодрый деловой стиль изложения, резко меняя и риторику, и ритм письма: «Надо сказать, что конец 1920, начало 1921 года были в наших краях временем наивысшего обострения классовой борьбы. Руководители антоновского мятежа ставили своей задачей свергнуть Советскую власть путем „взрыва изнутри“, восстановить буржуазные порядки, Советы на местах заменить эсеровскими комитетами. Антоновские отряды внутренней охраны контролировали большую часть Тамбовской губернии и практически всю территорию Борисоглебского уезда. Исключение составляли лишь некоторые крупные города и железнодорожные узлы. Из многочисленных разрозненных отрядов Антонов пытался сформировать централизованную армию. В поисках оружия и боеприпасов производились налеты на склады и железнодорожные эшелоны. Одно время бои шли за ж.-д. станцию Токаревка — это в 10–12 километрах от Новорусанова. Антонов похвалялся, что скоро захватит Тамбов» (с. 36). Антоновское восстание и по целям, и по лозунгам оказывается далеко и почти нерелевантно для происходящих в Новорусанове и его окрестностях событий. В тех редких случаях, когда «бандиты» выступают как организованная сила, связь их с антоновцами не акцентирована: «Бандиты, между тем, все наглели. Открыто приезжали в Новорусаново, забирали у членов артели, как у своих данников, что вздумается: шубу — так шубу, валенки — так валенки, поросенка — так поросенка» (с. 36).

Изображение врагов артели у Кузнецова обычно обезличенно. Собственно бандиты у И. В. Кузнецова — люди, далекие от идеологии. Их объединяет склонность к насилию, нелюбовь к артельщикам, яркие лидеры (среди последних — житель Поляны Зот Колосков, «какая-то Маруся», братья Наносовы из Русанова, полянцы Токарев, Гусев и Иванов). Другой группой врагов являются кулаки. В воспоминаниях нет ни одного образа кулака. Как и антоновцы, они становятся коллективной силой, чья задача — установление эсеровской власти. Но поименно кулаки нигде не названы. Несколько сменяется тон при рассказе о троих новорусановских крестьянах-бедняках, последовавших за восставшими: «И только трех юнцов, причем, что обиднее всего — детей местных бедняков, антоновцам удалось сбить с толку, вовлечь в свои ряды. Участь этих парней, которые начали службу новым хозяйствам с грабежей и насилия, была печальна — их взяли, вывели в поле и порубили чоновцы при первой же облаве» (с. 47). Рядом с этой фразой в воспоминаниях есть рукописное дополнение (очевидно, сделанное уже после 1987 года): ″Это Петька Троцкий (Рязаин), Коля Фадеев (Шестаков), Дмитрий Гужов (″ (скобка в рукописи не закрыта. — Н. Л.) (с. 47). На уровне родной деревни конфликт теряет абстрактность, восставшие (и их семьи) предстают более очеловеченными, чем безымянные «чоновцы», которые их рубят в поле.

В приведенной выше цитате о чоновцах можно уловить некое отстранение И. В. Кузнецова от сил, подавлявших восстание. Это подтверждается другими ситуациями взаимодействия артельщиков с красноармейцами и их союзниками. Так, при штурме деревни Натальевки артельщикам помогают «член Жердевского ревкома Д. К. Калмыков с сопровождающими его четырьмя красноармейцами» (с. 46) — банду удалось прогнать из деревни, однако на этом альянс закончился. Автор не рассказывает ничего ни о помощи красноармейцев, ни о том, что это были за люди. Описывая аресты в окрестных деревнях (в 1922 году в Поляне арестовали за контрреволюцию 35 человек и расстреляли семерых, в Цветовке арестовали 43 человека, двоих расстреляли), И. В. Кузнецов не называет исполнителей «прочесывания» деревень, лишь орган — Жердевский ревком. Связь между артелью и советской властью, осуществляющей карательные меры, очень условна — есть лишь упоминание, что в революционном трибунале, судившем повстанцев, был представитель артели В. Н. Шамшин. Любопытно в описании большевистской стороны конфликта и то, что казненные бандитами красноармейцы и продотрядовцы, герои почти всех современных памятников, посвященных событиям восстания, здесь не упоминаются вовсе. Главная жертва бандитов — коммунар Иван Шамшин, убийство которого кажется столь же бессмысленным, сколь и кровавым. «Конная группа в несколько человек подъехала к крыльцу и потребовала, чтобы к ним вышел председатель артели П. М. Рязанов. Через него они потребовали, чтобы на крыльце появился и один из молодых ее членов И. С. Шамшин. Смысл вызова для многих был ясен. Как только Шамшин шагнул через порог под дула обрезов, раздался залп… Иван Семенович Шамшин являлся рядовым ее [коммуны] членом. Но всего недавно он был балтийским матросом… Само присутствие в артели представителя революционной Балтики вызывало ярость» (с. 33).

«Свои» в изображении Кузнецова — это практически исключительно «дачники». Основные действующие лица в период восстания — это представители трех семей: председатель коммуны Петр Михайлович Рязанов и его жена, многочисленные отпрыски рода Шамшиных (погибший Иван Семенович, Петр Сергеевич, ребята Паша и Яша, Никифор Ильич Шамшин, владелец самой капитальной постройки артели в Новорусанове, представитель сообщества в ревтрибунале и председатель с 1922 года В. Н. Шамшин), семья Быковых (М. П. Быков — заведующий хозяйством артели). В тексте упомянут лишь один родственник Кузнецова — брат Алексей, выпоротый бандитами (взамен смертного приговора). И. В. Кузнецов очень осторожно и безэмоционально описывает конфликты в коммуне и лишь относительно одного из них — формирования альтернативной коммуны «Дача-2» и ее распада — замечает с горестью: «В мире стало четырьмя единоличными хозяевами больше» (с. 51). В целом же история коммуны предстает как история слаженной работы нескольких семей и их противостояния окружению.

Ментальная география восстания в изображении И. В. Кузнецова довольно специфична. Само Новорусаново ввиду «стойкости членов артели в борьбе с врагами советской власти» (с. 46) оставалось «красным», несмотря на попытки «кулачья» заменить большевистский совет эсеровским. Важные для обороны пункты в Новорусанове (мельница, «старинная каменная изба со стенами изрядной толщины» в центре села на возвышенности) безраздельно контролировались артелью. Тем не менее и среди новорусановцев нашлись люди, готовые участвовать в разграблении имущества артели и даже завербованные «повстанческой армией» (с. 46). Окружающие Новорусаново хутора — в первую очередь Телков хутор — своего рода форпосты артели. Однако в условиях восстания защищать их становится сложно, связь с ними прерывается «бандами». Большинство окружающих Новорусаново деревень и сел (Пичаево, Русаново, Поляна, Натальевка, Цветовка) объявлены И. В. Кузнецовым базами банд — как приезжих, так и местных. Ближайшим оплотом советской власти видится Жердевка. Осознавая плачевное положение артели, жердевский революционный комитет даже выделил артели солидный арсенал: «десять винтовок системы Бердана, несколько револьверов, патроны к ним и право дополнительно вооружаться за счет населения» (с. 37). Самым «дальним» оплотом власти для артельщиков был уездный центр Борисоглебск. Здесь артель снимала дом, здесь же решались важные для ее судьбы дела, в частности вопрос о передаче помещичьих земель.

Враждебное окружение побудило артельщиков в 1921 году предпринять попытку колонизации новой территории — переданных им бывших владений помещика Трофимова (Марьяшинский хутор) в Чигоракской волости. Однако там, помимо непривычного ландшафта («Кондоиловец привык к открытым, просторным полям. Здесь же кругом мрачный лес и за каждым кустом чудится притаившийся бандит» — с. 42), голода, их ждал привычный конфликт: «Русановских бандитов поменяли на здешних — чигоракских, грибановских» (с. 43). Однажды к группе работавших в поле артельщиков подошел заросший щетиной незнакомец. Встревоженные артельщики решили его обыскать, завязался конфликт, в ходе которого незнакомец был убит. Документов при нем не оказалось, так что «по распоряжению борисоглебского уголовного розыска труп зарыли в лесу и только» (с. 44). После этого артель стала объектом слежки со стороны неизвестных, которая закончилась налетом банды «какой-то Маруси» на хутор. Строения были сожжены, артельщики приняли решение вернуться в Новорусаново.

События периода общей послереволюционной турбулентности — это различные общественные съезды, сбор урожая, стычки с «бандитами» и установление дружественных связей с другими коммунами. «Дача» была наиболее удачливой, но не единственной коммуной в окрестностях. Говоря о ранней истории коммуны, И. В. Кузнецов сообщает и о двух других аналогичных институциях, бегло касаясь взаимоотношений с ними. «По соседству возникло два новых коллективных хозяйства — артель „Заря“ и коммуна „Утро“. Недород поставил под вопрос само их существование. Сто пудов зерновых „Дача“ выделила из своих скудных запасов, чтобы спасти эти росточки нового от неминуемой гибели» (с. 32). Примечательно, что такого рода взаимопомощь могла осуществляться только коммунами и артелями[232].

До поры обходит молчанием И. В. Кузнецов отношения с более близким «росточком нового» — совхозом, в пользу которого были реквизированы земли и хозяйство усадьбы Кондоиди. Если «Заря» и «Утро» могли рассчитывать на помощь от «Дачи», чтобы устоять, то «обосновавшийся в нем [то есть в имении Кондоиди] после революции совхоз никак не мог взяться за силу. Более того, к середине 1921 года антоновские банды вкупе с ночными татями из местных жителей вообще доканали его» (с. 49). По каким-то причинам до подавления восстания артель не могла рассчитывать на земли усадьбы. Но сразу после оказалось, что имение Кондоиди «постоянно привлекало внимание» артельщиков, у которых как новорусановцев были «какие-то наследственные права» на земли, обрабатываемые их предками. «Подбор ключей» от усадьбы занял несколько месяцев. Сначала земли и постройки совхоза были переданы артельщикам в аренду (что вызвало раскол, четыре семьи ушли и создали собственную артель «Дача-2»), а вскоре и в вечное пользование. Совхоз был ликвидирован, артель вскоре стала коммуной и просуществовала в таком виде до 1934 года[233].

Описание событий Тамбовского восстания И. В. Кузнецовым представляет очень необычный для подобной литературы ракурс. Артельщики, будущие коммунары, оказываются как будто на обочине разворачивающихся событий. Их недолюбливают и не понимают рядовые жители сел, против них активно действуют банды (причем именно против них, а не за Антонова), красноармейцы и чоновцы кажутся временными союзниками и представителями власти, но никак не «своими». Противостояние восставших и советской власти оказывается фоном для описания истории коммуны. Конфликт, который позже будет представляться как основной, здесь лишь дополняет и без того непростую обстановку в селах Тамбовщины.

Ландшафт памяти, создаваемый И. В. Кузнецовым, резко отличается от утвердившегося в 1960‐х годах (времени написания мемуаров). Это касается не только описания сторон конфликта (в котором «крестьянская» сторона кажется более человечной, чем «советская»), но и представления о его жертвах. Кузнецов и безымянный комментатор рукописи сохраняют имена и численность крестьян и повстанцев, игнорируя жертвы со стороны подавителей восстания. При этом язык описания и общий уровень обобщения практически всегда каноничен (исключение — использование нехарактерного для советской литературы термина «повстанческая армия» применительно к антоновцам). В этом смысле И. В. Кузнецов не уклоняется от доминирующего нарратива.

ПАМЯТНИКИ — СВОИ И ЧУЖИЕ

Специфика нарратива И. В. Кузнецова становится более осязаемой, если рассмотреть его в контексте культуры памяти о периоде начала 1920‐х годов, сложившейся в соседних деревнях и населенных пунктах.

Как уже говорилось, мои наблюдения основаны на результатах полевого исследования сел Жердевского района, проведенного в мае 2018 года в рамках проекта «После бунта». В ходе исследования были собраны полуструктурированные интервью с учителями, краеведами, активистами, старожилами — всеми, кто мог сказать хоть что-то о восстании, а также были изучены памятники и другие артефакты мемориальной культуры округи[234].

В границах Жердевского района историки обнаруживают почти все типы событий, характерных для Антоновского восстания: нападения антоновцев (дезертиров) на продотряд (Туголуково), рейды красной конницы и бои за деревни (Жердевка, Каменка), оборона бронепоезда под Жердевкой, крупное сражение с участием Г. К. Жукова (бой под Вязовом), партизанская война и расстрелы заложников[235]. Такая насыщенная история ранних 1920‐х годов коррелирует с количеством памятников убитым красноармейцам и продотрядовцам — они есть почти в каждом населенном пункте. При этом осведомленность местных жителей о восстании невысока.

В середине 2010‐х уроженка села Новорусаново, возглавившая отдел по делам культуры администрации Жердевского района, проводила опись всех памятников событиям Гражданской войны и восстания, стоящих на балансе администрации. В списке (включающем и отсутствующие в реальности монументы) находятся десять памятников. Даты установки памятников не указаны в официальных документах. По рассказам местных жителей, большинство из них восходит к могилам, упорядоченным сразу после восстания, однако стилистически (обелиски со звездами или без них) они ближе к послевоенному монументальному стилю. Сопоставление старых фотографий монументов, фотографий середины 2010‐х и состояния памятников на момент исследования не оставляет сомнений в тенденции. Сельские памятники стремительно разрушаются от времени и «ремонтов». От некоторых сохраняются лишь основания, наспех нанесенная краска на других скрывает посвятительные надписи так, что многие уже затрудняются определить, кому они посвящены. Памятник в Жердевке пропал вовсе (фотография середины 2010‐х годов иллюстрирует болотистое состояние места, на котором он стоял). Особенно покинутыми памятники событиям Гражданской войны выглядят на фоне недавно приведенных в порядок монументов в честь бойцов Великой Отечественной войны (как правило, и те и другие оказываются в центре села)[236].

Ил. 2. Стела памяти коммунарам в Новорусанове (Дача). Фото Н. Ломакина

Ил. 3. Одна из частных могил коммунаров в Новорусанове (Дача). Фото Н. Ломакина

Практически все памятники посвящены либо красноармейцам, либо продотрядовцам. Новорусановская стела убитому коммунару И. Шамшину — пожалуй, единственное памятное место, где упоминается гражданское лицо. Хотя нынешние жердевцы в ответ на прямой вопрос отвечают почти всегда, что ставить памятники нужно всем жертвам Гражданской войны[237], для существующего монументального языка это кажется недопустимым. Памятники представляют только одну сторону конфликта и только очень специфическую ее фракцию.

В этом смысле интересна история монумента в Туголукове. Расположенный в центре села памятник был посвящен расстрелянным красноармейцам: «Все село было потрясено казнью шестидесяти двух красноармейцев, взятых в плен в бою под Чесночной 20 января… Трупы казненных вывезли в Глубокий овраг и бросили там. Когда пришла часть Красной Армии, то собрали останки и похоронили у церкви»[238]. При строительстве клуба в 1970‐х памятник и останки были перенесены из центра села на кладбище за его пределы. При этом изменилась и посвятительная надпись. На месте старого посвящения красноармейцам (текст найти не удалось) появилось вроде бы более общее «1919 год. Жертвам гражданской войны»[239]. Альбом с памятниками из администрации района сохранил фотографию этой версии монумента. В 2010‐х памятник пришел в негодность, но сельсовет, по словам респондентов Б. М. и С. А., нашел деньги на его ремонт — аварийное состояние памятника угрожало другим могилам. По проекту надпись про красноармейцев должна была вернуться.

Разрушенные памятники эпохе Гражданской войны уступают свою функцию места проведения памятных мероприятий реконструированным в середине 2010‐х мемориалам бойцам Великой Отечественной войны[240]. Сейчас у военных монументов проходят праздничные митинги 9 мая, от них начинаются (и/или ими заканчиваются) шествия «Бессмертного полка». Дней же, когда уместно поминовение павших красноармейцев (раньше это происходило либо в День Победы, либо на Первомай), не осталось. Кроме того, ограничен и ресурс сельских сообществ по уходу за монументами. Традиционно этим занимались школы: учителя и ученики следили за состоянием памятников, подновляли и украшали их. Сам факт пропалывания травы и приведения в порядок могилы связывал молодое поколение с жертвами восстания, а расположение монументов вблизи школ в центре поселения делало связку школа — памятник еще более естественной. Появление и развитие конкурирующего монумента, посвященного Великой Отечественной войне, оттянуло на себя ресурсы, остальные памятники «обслуживаются» по остаточному принципу[241]. Роскошные и приведенные в порядок композиции в память о Великой Отечественной войне становятся предпочтительнее для собраний и произнесения речей, чем скромные осколки памяти о войне Гражданской. Таким образом, официальные институты общественной коммеморации явно переориентируются на войну середины века[242].

На этом фоне среднее и хорошее состояние памятников эпохе Гражданской войны в Новорусанове кажется удивительным. Оба памятника из официального реестра (стелы основателям коммуны и упомянутому выше И. Шамшину), находясь в стороне от центров власти (один на холме коммуны, другой — на деревенском кладбище), выглядят ухоженными. При этом никто из респондентов, в том числе школьные учителя, не говорил о целенаправленной работе по их обновлению. По всей видимости, занимаются этим частные лица. Это подтверждается интервью и наблюдениями. Так, один из респондентов рассказал, что стела Ивану Шамшину была установлена по частной инициативе семьей покойного и ею же поддерживается (сам памятник при этом находится на балансе администрации Жердевского района). Рискну предположить, что такой же механизм ухода работает и по отношению к памятнику первым коммунарам: недалеко от него расположены несколько недавно обновленных и хорошо сделанных надгробий могил первых членов коммуны (Ивана Ивановича Русанова и Максима Васильевича Тимошенкова, оба умерли в 1948 году)[243]. Очевидно, установка этих памятников и их поддержание — частная инициатива. Видимо, те же люди, которые присматривают за могилами родственников, косят траву и вокруг памятника первым коммунарам. Это позволяет памятнику, находясь в стороне от обычных маршрутов сельских жителей, выглядеть намного более эффектно, чем большинство мемориалов той эпохе в районе.

История с уходящими памятниками показывает, что уходит система, их поддерживавшая: сочетание государственных праздников и поминовений с системой школьной повинности по уходу за монументами. В тех местах, где на смену этой системе не пришло никакой другой традиции поминовения, памятники оказываются брошенными. Такова судьба большинства монументов красноармейцам — похороненные близ школ и сельсоветов Жердевского района жертвы восстания погибли вдали от своих родственников и земляков. Память о них воспринималась как официальный ритуал, и, как только необходимость в нем отпала, а рядом появился намного более «свой» (потому что с именами односельчан) и понятный монумент воинам Великой Отечественной войны, замученные красноармейцы отошли на второй план.

Осмелюсь предположить, что поддерживаемые в относительном порядке монументы Новорусанова — следствие «ошибки в системе». С одной стороны, здесь семейная память о 1920‐х не так сильно пострадала от официальной политики памяти благодаря наличию нарратива об успешной коммуне. С другой стороны, иным был и подход к увековечению этого периода: вместо памяти о подавлении восстания внешней силой монументы предлагают память о конкретных людях, чья история — это история локального успеха. Эта особенность памяти сделала естественным появление текста о свершениях коммунаров.

ЗАБВЕНИЕ И СЕМЬЯ

Собранные в Жердевском районе интервью скорее свидетельствуют о забвении темы восстания — прерывании социальной памяти и малой общей осведомленности о нем. Практически никто из пары десятков респондентов — преподавателей, старожилов, исследователей — не мог рассказать ни одной семейной или услышанной от людей «местной» истории восстания. В рассказах респондентов о ранних 1920‐х не было деталей, позволяющих сопоставить их с конкретной деревней и даже местностью: бродячие сюжеты о крестьянах, прячущих нажитое в тайниках или противостоящих налету бандитов, могли происходить где угодно. Приезжему москвичу также охотно рассказывают расхожие сведения о том, что здесь воевал Г. К. Жуков (это так), и о том, что именно тут восставших травили газами (это не так)[244]. Для подавляющего большинства история ранних 1920‐х сплеталась в памяти и семейных рассказах с периодом коллективизации, образуя единый нарратив о страдании крестьян и раскулачивании[245].

Тезис об отсутствующем в семьях артикулированном нарративе о восстании подтверждают учителя. В ходе полевой работы мне удалось поговорить с учителями истории в шести школах (Жердевка, Бурнак, Сукмановка, Туголуково, Пичаево, Новорусаново), где Антоновскому восстанию уделяется не менее одного урока. Как один учителя говорили о том, что эта тема либо вызывает интерес общим вопросом «Поддерживаете/оправдываете ли вы восстание?», либо в целом проходит малопримечательно. Не чуждые семейной истории школьники если и пишут о восстании, то концентрируются на биографии А. С. Антонова.

Но все же есть две детали рассказов, которые позволяют «зацепить» отвлеченную историю за местность. Практически все респонденты, кто мог пересказать семейные истории довоенного периода, утверждали, что «их» село не было «бандитским». В рассказах респондентов представления о «бандитских» селах менялись от одного места сбора интервью к другому. Так, новорусановцы показывают на Пичаево, пичаевцы — на Сергиевку (находится в Токаревском районе). Лишь респонденты из Туголукова могли назвать свое село одним из центров восстания (что, впрочем, не меняло остального нарратива о боязни или противостоянии бандам). Вторая деталь — это места захоронений. Разговор о памятниках иногда (так случилось в ходе интервью в Чикаревке) провоцировал рассуждение о том, где «на самом деле» захоронены погибшие в ходе восстания жители села — на распаханной ныне территории за селом. В таких случаях указание деталей строится «от противного»: бандитское село — это другое, люди захоронены не те и не там, где памятник.

В чем причины такого состояния памяти о восстании (которую на первый взгляд можно назвать более забвением, чем памятью)? Одна из них часто упоминается в исследовательской литературе: советская политика памяти, опасения репрессий сделали тему восстания нежелательной для сохранения и даже опасной. Результатом стала непередача семейной памяти о восстании, отсутствие оценочно-нейтрального понятийного аппарата и потеря точки темпоральной локализации сохранившихся семейных меморатов[246]. Респонденты и в самом деле называли некоторые темы, которые не было принято обсуждать в семье. Лишь один из них, впрочем, назвал среди них восстание — родители респондента предпочитали не распространяться о нем из‐за плохого отношения к ним односельчан сразу после подавления восстания (интервью проходило в Сукмановке). Среди других тем — коллективизация (бабушка респондентки из Туголукова говорила: «Дочка, тебе это знать не надо») и репрессии (тема, скрываемая до 1990‐х во многих семьях). Список этих тем, как кажется, весьма красноречив. Восстание вписывается в контекст, связанный с травматической памятью о пребывании «вне закона» и о конфликтах в сельских сообществах.

Второй, как представляется, важный фактор — это определенное свойство семейной памяти сохранять историю конфликтов, игнорируя их собственно исторические обстоятельства. В тех ситуациях, в которых структура исторического нарратива (история локальных событий или институций — восстания, колхоза, усадьбы) сохраняется, воспоминания семьи связываются с ними и формируют линию человека или семьи в истории. Если структура исторического нарратива по какой-то причине отсутствует (нет локальной институции, пережившей определенный период, или появились внешние ограничения на сохранение памяти), то семейные рассказы не «цепляются» за внешние по отношению к ним факты и редуцируются до уровня «следов» — образов и оговорок, иллюстрирующих отношения между семьями и внутри сообществ, но игнорирующие их причины и содержание.

То, что официальная история Антоновского восстания не могла использоваться как структурирующий память исторический нарратив в Новорусанове, видно уже по воспоминаниям И. В. Кузнецова. Хрестоматийное (по смыслу и по языку) изложение причин, движущих сил восстания практически никак не связано с локальной историей. Противоборствующие стороны кажутся совсем иными, мотивация акторов не совпадает с предложенной картиной восстания. То восстание, о котором рассказывают как о «кулацко-эсеровском мятеже», происходит где-то далеко (или вовсе лишь на страницах краеведческой литературы или в надписях на памятниках). Как представляется, эта неспособность официального нарратива структурировать семейную память привела к редукции семейной памяти о ранних 1920‐х и в других селах. «Следы» в этом случае — образ соседней «бандитской деревни» или расхожие образы грабежей.

В интервью из Новорусанова можно проследить оба описанных выше процесса: и редукцию памяти до «следов», и сохранение связи между историческим нарративом и воспоминаниями об истории семьи. Здесь мне удалось поговорить с четырьмя респондентами. Интервью длились от 40 минут до полутора часов. Одно из интервью стало вместе с тем и экскурсией по бывшим владениям коммуны «Дача», два интервью проходили в частных домах, еще одно (с двумя респондентами) — в школьной библиотеке. Возраст респондентов варьировался от 40 до примерно 80 лет. Среди них были работники образования, старожилы, бывшие руководящие работники. Интервью носили свободный характер, хотя все респонденты осознавали основную цель исследования — понять, как сейчас «вспоминается» о событиях ранних 1920‐х годов[247].

Новорусановцы охотно рассказывали об истории села. В некоторых случаях источник знаний был очевиден — книга Кузнецова. В некоторых казалось, что за словами респондентов стоит какое-то незаписанное предание. В рассказах периоды с определенным историческим сюжетом сочетались с провалами, иногда достигающими десятилетий. Начиная с дореволюционной жизни имения Кондоиди, респонденты переходили к коллективизации и созданию колхозов, войне. Послевоенная история представлена личными или родительскими воспоминаниями, где семейная история сочетается с важными для села событиями — открытие Дома культуры в конце 1960‐х, преображение села в 1990–2000‐х годах (передача ДК церкви, появление общины старообрядцев, ремонт памятника Великой Отечественной войне). Восстание и вообще период времени между барской усадьбой и колхозами попадал в «темную зону». И о бандах, и о ранних коммунарах приходилось спрашивать специально, рассказы были довольно отрывочны. Кроме того, в ответ на прямые вопросы о восстании респонденты переходили на понятные им темы (в первую очередь на историю коллективизации).

Тем не менее наличие коммуны создавало определенный каркас воспоминаний, главным содержанием которых были именно семейные конфликты. Так, рассказывая о первых годах коммуны, один из потомков коммунаров практически не вспоминает деталей быта, но помнит о борьбе за возможность получить образование. Оказывается, коммуна обладала связями, позволявшими отправлять детей учиться в самые престижные вузы Москвы и Ленинграда. Коммунарская элита этим пользовалась, рядовым членам везло реже. Возмущенные этим дяди респондента поставили ультиматум руководству коммуны: либо их отправляют учиться, либо они выходят из коммуны. Результат конфликта остался неясен.

Другой пример: со слов бывшей учительницы новорусановской школы, в коммуне существовало жесткое разделение между семьями основателей — «аристократией» (жили в барской усадьбе) и рядовыми членами (жили в бараках при усадьбе). Конфликт между основателями стал одной из причин написания воспоминаний И. В. Кузнецова: «Ну они вот, знаете, и в коммуне еще были, вот Шамшины и Шестаковы (речь идет о Кузнецовых. — Н. Л.), наверно. Они как-то тоже между собой делили власть. И вот один одно рассказывает про коммуну, а другой — другое. И вот как-то недавно… ну как недавно, это еще я работала, даже не знаю, в каком это приблизительно году… ну вот 90‐е это. Приезжал Шестаков, у него своя история. Он подарил свою книгу — вот тут, в школе, должна быть. Вот история коммуны „Дача“, у него там фотографии, и все. А вот Шамшины, они трактуют по-другому». К сожалению, это свидетельство, проливающее свет на историю создания воспоминаний И. В. Кузнецова, — единственное в своем роде. О конфликте памяти между Кузнецовыми и Шамшиными мне больше никто не говорил. Хотя он представляется очень правдоподобным: из проанализированного выше фрагмента воспоминаний понятно, что Шамшины даже в большей степени, чем Кузнецовы, претендовали на статус основателей и первых руководителей артели и коммуны (об этом свидетельствуют формальное руководство артелью, участие Шамшиных в ревтрибунале и общая большая представленность Шамшиных в тексте воспоминаний об этой эпохе).

Конфликт, о котором И. В. Кузнецов говорит прямо, — между коммунарами и обычными крестьянами[248] — сохранился в семейной истории на уровне «следов». Все респонденты упоминают то ли противоречие, то ли разделение между новорусановцами и коммунарами. Как правило, в этой связи в рассказах большую играет тема наличия (у коммунаров) и отсутствия (в деревне) еды. Бывшая учительница то говорит о том, что в коммуне в годы ее молодости (1950–1960‐е) жили только бедные или пришлые люди, то чтó у коммуны были богатые и могущественные покровители, а на их складах всегда было много еды и новорусановцы ходили перебирать овощи в коммуну. При этом отец респондентки ходил работать в другую коммуну в Токаревский (соседний) район. Другая респондентка рассказывала об «обращении» одной из семей: «Как-то у них [коммунаров], как вот рассказывают жители, у них вот хотя б была еда постоянная: они варили, оставляли себе продукты. А такой простой крестьянин, он мог себе даже ничего и… на поле один-то не мог убрать. И поэтому люди подавались… вот баба Таня у меня была тогда [на попечении] в престарелом [доме], она говорит: „Родители не хотели идти в коммуну, все-таки, своя земля, хотели, а я пошла работать туда в этой, в коммуне“. И, в общем, и она там сытая. Вначале за детьми присматривала, еще ребенком была… А потом что-то, в общем, в семье случилось, и короче, они тоже все перешли, ихняя семья, в коммуну работать». Сытость жизни в коммуне (по сравнению с деревней) подчеркивал и потомок первых коммунаров.

Таким образом, видно, что наличие в селе коммуны стало структурирующим фактором для сюжетики (истории семей) и даже поэтики (образы еды) устных рассказов об истории села Новорусаново. История коммуны и разделение на коммунаров и новорусановцев не теряют своего значения и после образования колхоза, однако для периода 1920‐х годов коммуна становится главным источником сюжетов, за которые хронологически «цепляются» воспоминания респондентов. Это разительно отличает Новорусаново от других сел, где в 1920‐х не оказалось ни одной институции, сохранившейся на протяжении долгого времени и имевшей потенцию к созданию нарратива.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В этой главе я последовательно рассмотрел три формы памяти о Тамбовском восстании, локализованные в одном селе, — память мемуарная, память монументальная и память, воспроизводимая в устных интервью. Необычность истории села коррелирует с необычностью памяти — кажется, что 1920‐е годы в Новорусанове намного ближе, чем в любом другом месте Жердевского района. История коммуны и колхоза смогла пережить несколько поколений и до сих пор оставаться если не актуальной, то во всяком случае не чужой. Многие респонденты в устных интервью отсылают к воспоминаниям о 1920‐х, написанным в 1960‐х годах их односельчанином; разрушенные или разрушающиеся в других селах памятники участникам событий крестьянского восстания здесь стоят в относительно хорошем состоянии. Наконец, сами жители с готовностью пересказывают семейные истории, напрямую связанные с периодом 1920‐х и с селом.

Если пытаться подобрать объяснительную модель для этой ситуации, то я бы указал на два фактора. Во-первых, в отличие от жителей остальных сел в окрестностях новорусановцы сохранили «положительный» нарратив о 1920‐х годах, за который воспоминания могли зацепиться. Наличие коммуны (как бы ее ни воспринимали жители села) «узаконило» всю историю этого периода[249]. Советская политика забвения о событиях восстания и истории восставших не распространилась на село, которое к тому же так и не стало одной из «бандитских» баз. Здесь было что «помнить» и чем «гордиться» в специфическом советском смысле этих слов. Во-вторых, длительное существование и успех коммуны способствовали формированию семей с сильной локальной идентичностью («старые коммунары»). С другой стороны, и сельские жители, не присоединившиеся к коммуне, имели перед собой образ «другого» — коммуны, пользовавшейся значительной поддержкой государства и заселившей бывшие барские угодья. Столкновение с «другим» (пусть и не кровавое) привело к формированию структурирующей память о прошлом села оппозиции и способствовало сохранению рассказов о переходе тех или иных семей в коммуну, кризисах в коммуне и т. п.

Наличие нарратива о периоде Гражданской войны, разных внутрисельских идентичностей и структуры отношений между ними способствует возникновению эффекта «одомашнивания» памяти о 1920‐х. И для потомков коммунаров, и для обычных крестьян новорусановские герои истории Тамбовского восстания — свои. Грань между своими и чужими проходит не между поддержавшими большевиков и Антонова, а между новорусановцами (коммунарами) и жителями соседних сел и пришлыми красноармейцами/бандитами. Не случайно рукопись «Коммуны „Дача“» сохранила имена не только жертв бандитов, но (что крайне редкий случай) — имена расстрелянных большевиками односельчан.

При этом отношения внутри «своих» — это отношения межсемейные. Написание воспоминаний И. В. Кузнецовым и их публикацию Б. И. Кузнецовым нельзя рассматривать, не учитывая конфликта памяти между Кузнецовыми и Шамшиными и отношений между «старыми коммунарами» и рядовыми колхозниками. Сохранение памятников, посвященных событиям 1920‐х, тоже происходит в первую очередь частными силами — семьями тех самых «старых коммунаров». Рассказы о коммуне и 1920‐х в устных воспоминаниях во многом структурируются вокруг отношений семейного характера.

Наконец, важно отметить, что спустя много лет категория «своих» оказывается деидеологизирована. Сохранившееся до 1960‐х годов различие между коммунарами и обычными новорусановцами уже тогда воспринималось, видимо, больше через образы (еда) и какое-то эмоциональное неприятие (пришлые), чем через призму истории и идеологии. В современных интервью, кажется, уходят и эти «следы» памяти. И лишь текст «Коммуна „Дача“» служит опорой для семейных воспоминаний местных жителей.

Глава 5. ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПРОЗА: «СЛОВО НА ДАННОМ ОТРЕЗКЕ ВРЕМЕНИ ЯВЛЯЕТСЯ НАИБОЛЕЕ СИЛЬНЫМ ОРУЖИЕМ»[250]

Формирование культурной памяти о Тамбовском и Западно-Сибирском восстаниях

(Кравченко А. В.)

В эпоху Гражданской войны крестьянские выступления против большевиков происходили в самых разных частях страны. Они различались по своим масштабам и последствиям для местного населения. Помнили и помнят о них тоже по-разному. Причем вряд ли можно говорить о прямой корреляции между масштабом выступления и характером памяти (и забвения) о нем. В общем-то в этом нет ничего удивительного — ведь существование социальной памяти невозможно без рамок этой памяти, которые в свое время описал М. Хальбвакс. Под социальными рамками памяти в таком случае понимаются пределы воспоминаний, санкционированные (со)обществом. Причем речь не только и не столько о запрете на публичную память определенного рода, сколько о наборе «ориентиров», которые задают человеку каркас для построения собственных воспоминаний[251]. Даже если избегать детерминизма при рассуждениях о социальной обусловленности памяти, саму значимость подобной обусловленности мало кто отрицает. Но те социальные детерминанты, которые способствовали воспроизводству в памяти образов одних событий и забвению других, далеко не всегда очевидны. Часто не вполне ясны и те ключевые «символические медиаторы»[252], на которые могла опираться социальная память (то есть память, носителем которой является социальная коммуникация)[253].

Если обратиться к конкретным примерам, то поражает ощутимая разница в представленности памяти о крестьянских восстаниях в двух разных регионах современной России: Тамбовской и Тюменской областях. На территории обеих областей имели место очень крупные крестьянские восстания: в 1920–1921 и 1921–1922 годах соответственно[254]. Причем Западно-Сибирское (Ишимское) восстание, разворачивавшееся на территории современной Тюменской области (а также соседних регионов), возможно, было и вовсе крупнейшим крестьянским выступлением периода Гражданской войны. В. И. Шишкин, характеризуя масштабы этого восстания, отмечал: «В литературе можно встретить цифры от 30 [тыс.] до 150 тыс. человек. Но если даже ориентироваться на меньшую из них, то и в этом случае численность западносибирских мятежников превышала количество тамбовских („антоновцы“) и кронштадтских повстанцев. Другими словами, можно утверждать, что Западно-Сибирское восстание было самым крупным антиправительственным выступлением за все время коммунистического правления в России»[255]. При этом результаты исследовательского проекта «После бунта» (2018) показали, что сегодня активность коммеморации восстаний кажется в Тюменской области заметно меньшей, чем в Тамбовской. То есть налицо ситуация, когда память о во многом схожих событиях в двух регионах значительно различается.

Сами респонденты, жители Тюменской области, часто отмечали слабость памяти о Западно-Сибирском восстании по сравнению с Тамбовским. Многие искали причину этого отличия, апеллируя к характеру послереволюционного террора в регионе, к масштабной мобильности населения и к ряду других факторов. Так в чем же причина? В предварительных выводах, основанных на материалах интервью, которые были собраны в рамках проекта «После бунта», исследователи отмечают, что для сохранения и воспроизводства памяти о восстаниях важными оказываются значимые фигуры из национального мемориального канона, связанные с этими событиями. В том числе это касается красных командиров. В случае Тамбовского восстания такими фигурами были, например, М. Н. Тухачевский и Г. К. Жуков, в то время как командиры, подавлявшие Западно-Сибирское восстание, остались менее известными в общенациональном контексте[256]. Но этот ответ остается принципиально неполным, если видеть разгадку лишь в конкретно-исторических обстоятельствах самих восстаний, игнорируя особенности формирования социальной памяти в регионе после их завершения (ведь важно не только кто участвовал в подавлении восстания, но и то, почему кто-то оказался включен в общесоюзный канон памяти и как это влияло на социальную память впоследствии).

Различия памятования о схожих событиях могут быть обусловлены и различиями между самими группами, вовлеченными в событие. Определенные различия в случае Тамбовского и Западно-Сибирского восстаний также, разумеется, были. Можно назвать и большее количество относительно недавних переселенцев в Сибири, и большую плотность поселений на Тамбовщине, и многие другие факторы. И все же кажется, что в основном люди, вовлеченные в события обоих восстаний, были крестьянами со схожим укладом хозяйства и бытовой культурой. И различия в организации их образа жизни были не столь тотальны, чтобы объяснять ими разную представленность памяти о восстаниях сегодня.

Полагаю, что для того, чтобы понять характеристики современного состояния памяти о событиях восстаний и региональные различия в этой памяти, нужно реконструировать тот контекст памятования, который существовал в предшествующие годы. Ведь современное забвение или отсутствие выраженного намерения вспоминать события может свидетельствовать не только о ныне существующих идентичностях и социальных рамках памяти (хотя и о них, несомненно, тоже), но и о том, в каком состоянии память пребывала в более ранние периоды. Важно учитывать, что социальные рамки памяти менялись. В этом смысле показательны размышления некоторых респондентов о том, как вспоминали (или не вспоминали) о восстаниях в советское время: «И вот смотрите, это ведь тоже очень интересное, и раскулачивание, и то, что вот 21‐й год, — на самом деле, получается, что могло быть несколько „точек пересборки“. Это вот конец 50‐х — середина 60‐х годов, после XX съезда, когда реабилитация началась, там середина 60‐х, возможно, юбилей 50-летия советской власти, вот вариант, когда, кстати, заговорили про „антоновщину“ <…> когда Лагунов пытался опубликовать[257], вот одна „точка пересборки“ — не изменилось ничего [в Тюмени]. Следующая — это конец 80‐х — 90‐е годы, когда вроде бы об этом заговорили… Но смотрите, я смотрю по Тюменской области, вот был всплеск интереса, и пропал»[258].

Интервью, собранные в Тюменской области, отличает констатация быстрого спада (после кратковременного подъема) массового интереса к восстаниям в постсоветское время, а также недоумение многих респондентов по поводу отсутствия значительного интереса («Почему у нас нет этой темы?»). При этом для респондентов часто нет самоочевидного ответа на вопрос, почему память о событиях в регионе менее актуальна, чем на той же Тамбовщине. Основания различий кажутся неясными. Это еще раз подтверждает предположение, что искать ответ на этот вопрос стоит не только в нынешних различиях между двумя регионами, но и в том, как вспоминали о событиях восстаний раньше.

Эта глава не претендует на то, чтобы дать исчерпывающий ответ на вопрос о том, почему память о крестьянском восстании в Западной Сибири оказалась сегодня в Тюменской области менее актуальной, чем память об антибольшевистских выступлениях — в Тамбовской. Я представлю ряд отдельных, но показательных зарисовок о процессе формирования культурной памяти о восстаниях. Полагаю, что, прежде чем ответить на вопрос о причинах формирования тех или иных региональных рамок, необходимо лучше понять механику их функционирования. А для этого представляется важным проследить, как формировалась культурная память[259] (то есть память, носителем которой являются символические медиаторы), касающаяся восстаний. Ведь социальная память в современных обществах обычно существует лишь около 80 лет, а при большей временной перспективе ключевую роль неизбежно начинают играть продукты культуры[260].

На основе проанализированных материалов я выдвигаю тезис, что одна из ключевых предпосылок различия памяти о Тамбовском и Западно-Сибирском восстаниях кроется в особенностях развития советской массовой культуры (в первую очередь соцреалистических романов). Важнейшим периодом здесь стали первые десятилетия после Гражданской войны. Различия в литературном пласте массовой культуры, сформировавшиеся в первые декады после событий, оказались чрезвычайно важны для складывания культурной памяти о восстаниях и в дальнейшем. Кроме того, я предполагаю, что культурная память в рассмотренных примерах оказывала значительное непосредственное влияние на социальную память (причем и в то время, когда многие непосредственные свидетели событий были еще живы).

В работе над главой я опирался на несколько комплексов источников. Одним из них были издания художественных произведений о восстаниях (прежде всего — периода сталинизма, более поздние тексты рассмотрены скорее для описания общего контекста). В центре моего внимания оказываются два романа о Тамбовском восстании, написанные в 1930‐х годах и издававшиеся заметными тиражами как в этот период, так и позднее. Причина внимания именно к ним связана с тем, что они стали одними из хронологически первых крупных художественных произведений об антибольшевистских крестьянских восстаниях. Я полагаю, что их довольно раннее появление и массовые тиражи сыграли важнейшую роль в том, как в дальнейшем складывалась память о Тамбовском восстании. Это отличается от ситуации с Западно-Сибирским восстанием, многотиражные художественные произведения о котором стали доступны отечественному читателю значительно позже.

В качестве источников были использованы и материалы советских газет о рассматриваемых художественных произведениях, и ряд архивных материалов о них. Я обращался также к архивным материалам, связанным с борьбой за мемориализацию событий восстаний в различных районах Тюменской области. Наконец, еще одним комплексом источников стали материалы проекта «После бунта»[261]. При выборе респондентов предпочтение отдавалось тем, кого можно было бы назвать специфическими носителями знания о восстаниях, — краеведам, учителям, активистам, историкам, а также людям, в чьих семьях были свидетели восстаний[262].

«ТОЛЬКО РОДНЫЕ И ЛИТЕРАТУРА»

Обращаясь к ситуации первых десятилетий после восстаний, можно заострить внимание на нескольких важных тенденциях, которые могли оказывать влияние на характер устной передачи воспоминаний (или умолчания) о событиях восстаний. Так, в публичном поле этого времени не просто преобладала память победившей в Гражданской войне стороны, но она была встроена в нарратив активно насаждаемой коммунистической идеологии (Революция и Гражданская война как переломный момент истории и начало современности). Особенно активному идеологическому воспитанию и индоктринации, разумеется, подвергались более юные советские граждане (через такие институты, как школа, комсомол и пр.). Это усиливало дистанцию между поколениями. Нельзя не учитывать и возможное нежелание старших вспоминать о кровавых событиях восстаний не только из‐за «политических» рисков, но и просто потому, что это могло вызвать к жизни притухшие конфликты внутри локальных сообществ, между семьями. Если добавить еще и стремительное исчезновение привычного для более старших поколений уклада жизни (переход к колхозам и т. п.), а часто и весьма распространенный в период быстрой урбанизации переезд в города, то становится ясно, что препятствия к частной межпоколенческой трансляции памяти о восстаниях были колоссальными.

В то же время советско-партийные структуры (через такие институты, как школа, читальни и библиотеки, армия и пр.) транслировали новую идеологию, добиваясь невиданного до этого охвата аудитории. Распространение грамотности приводило к росту роли книжной культуры и рождению феномена массового читателя. Разумеется, другие формы массового искусства (кино, радио и пр.) тоже играли роль, но для первых постреволюционных лет письменное слово было чрезвычайно важно. При этом ассортимент книжной продукции в послереволюционную эпоху все в большей степени оказывался под непосредственным партийно-государственным контролем: к началу первой пятилетки были ликвидированы частные издательства[263], в целом в 1920–1930‐х годах стремительно разрасталась библиотечная сеть, но при этом ее фонды росли «без расширения ассортимента, т. е. почти исключительно за счет увеличения тиражей»[264]. Таким образом, речь шла о системной политике по регулированию массового чтения.

Внимание, которое советская власть уделяла институтам литературы и чтения в послереволюционную эпоху, сложно переоценить. Страна, стремительно учившаяся читать, нуждалась в массовой литературе, производство которой было в 1930‐х годах успешно встроено в рамки деятельности Союза советских писателей и оформлено в границах «социалистического реализма». Последний стал, по выражению Е. Добренко, «институцией по производству социализма»[265], но важнее для нашей темы, что в более общем смысле соцреализм являлся в эпоху первых советских десятилетий вполне успешной формой массовой культуры. В полной мере это относится к художественной литературе: «Произведения соцреализма активно „потребляли“. Романы читали»[266].

В подобном контексте при изучении социальной памяти о крестьянских восстаниях в советское время стоит уделять особое внимание культурной памяти — особенно существующей в литературной форме. Речь идет в том числе о массовой по своим тиражам соцреалистической литературе. Соцреализм, без сомнения, оказал значительное влияние на советское общество и на существовавшие в нем формы памяти. Фундаментальные работы таких исследователей, как К. Кларк[267] и Е. Добренко[268], предложили анализ формы и характера соцреалистических произведений, а Т. Воронина показала, сколь значительным может быть влияние «соцреалистического историзма» на способы памятования как советских людей, так и наших современников[269]. В нашем случае сам факт наличия известного текста о событии может оказаться важным для поддержания памяти о нем.

Таким образом, братоубийственный характер Гражданской войны (частью которой, без сомнения, являлись крестьянские восстания) и жесткая репрессивная политика победителей способствовали минимизации устной коммуникации на эту тему. С другой стороны, в советских условиях особую роль приобретал факт распространения массовой литературы о событии. Эта литература могла не только предлагать вариант восприятия прошлого со стороны победителей и формировать культурную память, но и способствовать коммуникации о событии в принципе. Становилось более ясным, как говорить и вспоминать, пусть и в определенном режиме воспоминания. Формировались те символические конструкции, которые могли усваиваться людьми в процессе социальной коммуникации об этих событиях (то есть «символические медиаторы»).

Конечно, роль соцреалистических текстов в разные периоды советской эпохи менялась. Можно, например, предположить, что с течением времени их влияние на восприятие прошлого могло снижаться. К тому же в позднесоветское время больший охват и значение приобретали радио и кино. Но все же даже в 1960–1980‐х годах роль литературы в формировании образов прошлого явно была очень заметной. Подтверждают это и истории наших современников о позднесоветской эпохе, зафиксированные в интервью. Так, один из респондентов из Тамбовской области уточнил, что стало для него в советское время источником информации о восстаниях:

Вопрос: То есть не то, что в школе рассказывали, не по телевизору, не от соседей, то есть через родных в основном?

Ответ: Только родные и литература. Литература — это вот…

Вопрос: Ну, вот Вирта[270], то, что вы называли книжки?

Ответ: Да-да-да[271].

Что касается частных бесед с родными о прошлом, то вряд ли какие-либо советские институты были способны напрямую задавать их содержание и таким образом формировать их различия в разных регионах. Влияние здесь было возможным скорее через создание (с одной стороны) социально престижных тем и (с другой стороны) тех тем, публичный разговор о которых казался опасным и неуместным. Показательно, что в интервью респондентки, которая в детстве была непосредственным свидетелем событий восстаний, рефреном повторяется мысль, что события восстаний и Гражданской войны не стоит вспоминать — слишком уж тяжелым было время: «Революция, дак сосед с соседом. <…> Так зачем поминать это, не надо. <…> У нас нечем хвастаться, я не видела хорошей жизни. <…> Да старо, че ж это старое поминать <…> А не просто там немец, вот это война была немец, а тогда сосед с соседом воевали. <…> Это и вспоминать не надо»[272]. В целом эта позиция очень похожа на то, как многие другие респонденты описывали общение со свидетелями восстания — последовательный уход от разговора о событиях этого времени, нежелание о них говорить.

Для указания на региональные различия важнее, что процитированные выше рассуждения респондента о литературе имели место именно в Тамбовской области. В Тюменской области в это же время ситуацию знакомства с местным крестьянским восстанием через массовую художественную литературу представить было практически невозможно. Массовая советская литература на тот момент еще обходила вниманием одно из этих двух крестьянских восстаний.

«ЧРЕЗВЫЧАЙНО ОСТРО ОТТОЧИЛ ЭТО ОРУЖИЕ И ПРАВИЛЬНО ЕГО ПРИМЕНИЛ»

В 1930‐х годах в СССР было издано как минимум два романа, посвященных событиям «кулацко-эсеровского мятежа» против советской власти на Тамбовщине, — «Одиночество» Николая Евгеньевича Вирты[273] (Карельского) и роман «Княжий угол» Николая Корнеевича Чуковского[274]. Оба писателя, представители одного поколения, смогли сделать довольно успешную карьеру в советской литературной системе. Так, Н. Е. Вирта стал многократным обладателем Сталинских премий (в том числе за роман «Одиночество»)[275]. Н. К. Чуковский также был не просто широко издававшимся в стране автором, но и «неоднократно избирался в руководящие органы Союза писателей»[276].

Впервые текст «Одиночества» Н. Е. Вирты был опубликован в журнале «Знамя» в 1935 году. Это был «дебют» писателя, известного ранее лишь по нескольким рассказам. Как указывает С. Ю. Костылева, текст был напечатан в этом влиятельном издании, «имевшем в середине 1930‐х годов военно-патриотическую ориентацию», при поддержке главного редактора издания В. В. Вишневского[277]. В 1936 году произведение вышло отдельным изданием[278]. Роман «Одиночество» был довольно благожелательно встречен советской критикой[279], а в 1941 году писателю была присуждена Сталинская премия. Позднее Вирта написал также романы «Закономерность» (1938)[280] и «Вечерний звон» (1951)[281], которые были объединены общими героями и выстроены вокруг истории крестьян Сторожевых. Из этой трилогии «Одиночество» стало самой популярной книгой.

Этот роман переиздавался десятки раз и подвергался активному редактированию со стороны автора на протяжении трех десятилетий. Интересно, как писатель в одном из интервью пояснял переработку текста своего второго романа «Закономерность»: «Закончив его, поставив последнюю точку, я через некоторое время все же подверг его коренной переработке. Под влиянием событий текущего года многое, что было в первом варианте в тени, выступило на первый план и вытеснило то, что стало сегодня менее значительным. Возник по существу новый роман в тридцать печатных листов»[282]. Потребность в постоянном переписывании и уточнении текста, вероятно, была связана не только со стремлением его литературного совершенствования, но и с попыткой сделать текст соответствующим «текущим событиям». В советском обществе этого времени было совершенно очевидно, как сформулировала одна из читательниц «Одиночества» на вечере в Доме советских писателей, что «слово на данном отрезке времени является наиболее сильным оружием», а потому важно было, чтобы писатель «чрезвычайно остро отточил это оружие и правильно его применил»[283].

Начинался роман «Одиночество» при первом издании предложением, которое сразу отчетливо локализовывало место действия: «Холод, мерзость, трусливый шепоток, гнусь — губернский город Тамбов. Осень семнадцатого года…»[284] В более поздних редакциях романа эта фраза менялась[285], менялась даже указанная дата начала действия[286], но отчетливый акцент на месте действия сохранялся. Будущий писатель родился в Тамбовской губернии в семье сельского священника, расстрелянного красными в период Антоновского восстания. Таким образом, связь писателя с регионом была непосредственной. У многих ключевых персонажей «Одиночества», вероятно, существовали реальные прототипы — как указывал сам Вирта, «все люди, населяющие эту книгу, исторические лица, которые в те годы я видел в доме моего отца»[287].

Количество правок в романе, как указано выше, было значительным. Так, например: «В новой редакции 1957 года автор сделал около двух тысяч исправлений, и это после того, как он в 1938 году значительно переделал свой роман»[288]. С. Ю. Костылева подробно анализирует направления и характер редактуры романа «Одиночество», причины которой лежали не только в литературной, но и в общественно-политической плоскости. Так, например, показательно, что если «в редакции 1935 года такие фигуры, как В. А. Антонов-Овсеенко, М. Н. Тухачевский, М. И. Калинин, М. Д. Чичканов, только мелькают, автор лишь констатирует их деятельность и роль в восстании»[289], то позднее акцент на известных руководителях подавления антоновского движения усиливается. В ходе правок романа также произошел переход от таких обобщающих категорий ранней редакции, как «крестьянский бунт» и «крестьянская война», к более идеологически выдержанному «эсеро-кулацкий мятеж»[290]. Вскоре после написания «Одиночества», в 1937 году, Н. Е. Вирта на основании романа создал пьесу «Земля», которую поставили во МХАТе[291] и нескольких других театрах[292]. Как указывает С. Ю. Костылева, пьеса «с неизменным успехом многие годы шла на сцене МХАТ в постановке В. И. Немировича-Данченко»[293]. В 1938 году состоялась премьера оперы «В бурю», созданной на основании романа[294].

Ил. 1. Фотография спектакля МХАТа «Земля» по пьесе Н. Е. Вирты. 1937 г. (РГАЛИ. Ф. 1362. Оп. 2. Д. 75)

Широкое признание и популярность романа (и его постановок) сделали актуальным для современников вопрос о том, в какой степени автор описывает в нем реальные судьбы конкретных людей и что происходит с ними сейчас, спустя 15 лет после подавления восстания. Роман был основан на наблюдениях Вирты над жизнью своих земляков, и в итоге может возникнуть ощущение, что его «действие» продолжало разворачиваться уже после публикации. Так, центральный герой книги, Петр Сторожев, предстает в «Одиночестве» богатым крестьянином, который примкнул к восстанию — он не готов принять советскую власть и постепенно теряет человеческий облик, лишаясь связи с людьми (отсюда название романа). По всей видимости, литературный герой имел прототипа — одного из участников восстания, Петра Ивановича Сторожева из села Грязнухи Сампурского района, расстрелянного в 1937 году после заседания тройки УНКВД по Тамбовской области[295]. По стечению обстоятельств именно в этом году «его» роль во МХАТе впервые исполнил народный артист СССР Н. П. Хмелев[296]. Примечательно, что в протоколе допроса Сторожева есть также вопросы о Н. Е. Вирте:

Вопрос: Как давно вы знакомы с Николаем Вирта?

Ответ: Я знаю, что Николай Вирта происходит из с. Лазовка Токаревского района, его отец — священник, расстрелянный красными за контрреволюционную деятельность. С Николаем Вирта впервые встретился в первых числах июля 1937 г. в с. Сампур, куда он приезжал. При встрече с Вирта он дал мне 100 рублей для оплаты штрафа за утерянный паспорт. За полученные деньги я выдал Вирта расписку[297].

В показаниях других свидетелей по этому делу грань между литературным вымыслом и реальными людьми и событиями становится очень тонкой:

Упомянутые Виртой в книге «Одиночество» люди: «Федя Ивин, убитый», в настоящее время жив и работает врачом в с. Рассказове, его настоящая фамилия — Ивин Федор Никитович. «Никита Семенович» сейчас жив и проживает в с. Большая Лозовка, Токаревского р-на, его настоящая фамилия — Ивин Никита Семенович. «Ленька» — Бетин Алексей Григорьевич, в настоящее время работает в Тамбовском лесхозе, в должности кучера. Но это может быть неточно[298].

Не меньше грань реального и литературного оказывалась размыта на страницах советской прессы. Так, в 1938 году в «Известиях» появляется небольшая заметка под характерным названием «Конец антоновского последыша»:

Читатели романа Н. Вирта «Одиночество» и зрители пьесы «Земля» хорошо помнят матерого врага советского народа — антоновца П. И. Сторожева. После разгрома антоновской банды, как знают читатели романа «Одиночество», Сторожев, затаив лютую злобу против советской власти, скрывается в тамбовских лесах. Словно затравленный волк, бродит он по округе, мстя из‐за угла.

П. И. Сторожев — не вымышленное лицо. До последнего времени он скрывался на Тамбовщине. Дважды он бежал из мест заключения. В логове подполья он собирал эсеровские контрреволюционные кадры, не прекращая, вел все последние годы — вплоть до своего ареста — активную контрреволюционную борьбу. Советская разведка настигла его на посту… сторожа одной из железнодорожных станций.

Жилистый, скользкий, как угорь, этот антоновский последыш пытался увильнуть от ответа, но был полностью изобличен его же бывшими сообщниками. Сторожев приговорен к расстрелу. Приговор приведен в исполнение[299].

При этом и сам Вирта вполне последовательно размывал грань между художественным вымыслом и повествованием о реальных людях. Показательно хотя бы то, что в романе он даже не меняет фамилию Сторожева. В законченной уже в 1973 году «автобиографической повести» «Как это было и как это есть» писатель указывает, что село Большая Лазовка, где он некогда жил, в его романах («Одиночестве», «Закономерности» и «Вечернем звоне») «названо Двориками»[300]. Но вскоре читатель автобиографического текста мог обнаружить, что автор вспоминает о жизни не в Большой Лазовке, а именно в Двориках: «В Двориках Октябрьскую революцию, помню, отметили демонстрацией»[301]. Даже если речь идет о неосознанной ошибке писателя (или же набиравшего текст после его смерти редактора), это не отменяет самого эффекта слияния реальности и вымысла внутри текста.

Эти отношения становятся еще запутаннее, если обратить внимание на то, что в статье, напечатанной в «Литературной газете», Вирта указывал, что все персонажи книги — «исторические лица», хотя и наделенные «типическими чертами» крестьянских слоев. А в «автобиографической повести» автор описывает не только собственные размышления, но и неожиданно «вспоминает» сокровенные мысли односельчан во время церковной службы[302]. Речь здесь идет, кажется, больше чем просто о художественном приеме. Формируясь как автор в рамках социалистического реализма (и в определенном смысле — вместе с ним), писатель мог вполне органично воспринимать роль литературы как своеобразной формы преобразования или преображения реальности. В таком случае логичным может выглядеть не только описание положительных героев такими, какими они «должны быть», но и, например, наделение деревенского «кулака» мыслями и мотивациями, предопределенными (с точки зрения большевистских воззрений) его классовым положением.

Несколько иначе сложилась судьба другого соцреалистического романа 1930‐х годов о событиях Антоновского восстания. «Княжий угол» Н. К. Чуковского также планировался к публикации в журнале «Знамя»[303], однако в итоге был опубликован в журнале «Звезда»[304]. Отдельным изданием произведение было выпущено на год позже «Одиночества» — в 1937 году[305]. Этот роман Чуковского тоже стал частью своеобразной трилогии, хотя построенной и по иному принципу, чем у Н. Е. Вирты: два других романа Чуковский посвятил событиям Кронштадтского восстания 1921 года («Слава», 1935)[306] и восстания левых эсеров в Ярославле в 1918 году («Ярославль», 1938)[307]. «Княжий угол» также выдержал несколько переизданий[308], но и их количество, и суммарный тираж значительно уступают «Одиночеству». Популярность и известность этого романа Чуковского оказалась не слишком велика. Особенно если сравнить ее с текстом Вирты, который и сейчас находит своих читателей. Так, в интервью, собранных в рамках проекта «После бунта», респонденты неоднократно упоминали произведения Вирты, а книгу Чуковского не вспомнили ни разу.

В «Княжьем углу», в отличие от «Одиночества», места действия и имена персонажей не содержат явных отсылок к событиям именно Тамбовского восстания. Антонов не назван Антоновым, нет знаменитых красных командиров и т. д. Место действия — гораздо менее определенное, чем у Вирты, хотя читатель без труда может понять, о какой именно губернии и о каких событиях идет речь. Важнейшим источником для написания Чуковским романа служили книги и брошюры о событиях 1921 года. Так, в письме отцу он замечал: «За новый роман я никак не могу приняться: есть множество соображений, записей, но все это неясно, невнятно. Хочу начать, когда будет готов железный план, чтобы ничего не смять, как я многое смял в „Славе“. А пока читаю кучу разных брошюрок, относящихся к двадцать первому году, и занят громадой всяких мелких и гнусных делишек»[309].

В трех посвященных восстаниям романах Чуковский последовательно оттачивал свое мастерство (согласно мнению как многих современников, так и самого писателя). Как было сказано выше, о хронологически первом из трех романов («Славе») он писал не очень комплиментарно. Впоследствии он не прилагал усилий к его повторной публикации. В то же время «Княжий угол», несмотря на то что писатель также отзывался о нем критично, был переиздан по собственной инициативе Чуковского. Так, в 1959 году, предлагая переиздать ряд своих произведений (включая «Княжий угол»), он писал: «Я включу только самое лучшее из написанного мною, старые мои повести и рассказы помещу в переработанном виде, и книга у меня получится идейно и художественно единая»[310]. Характерно, что и отец писателя, К. И. Чуковский, писал об успешности романа: «Здесь все читают твой „Княжий двор“[311] и всем нравится»[312]. Правда, о третьем романе «Ярославль» отец писал сыну еще более оптимистично: «Я два раза прочитал „Ярославль“. Несомненно, это лучшая твоя книга. Целые пригоршни тонких наблюдений, чудесных психологических мотивировок, строгий и серьезный язык»[313]. Сам Н. К. Чуковский тоже признавал, что «Ярославль» «нравится многим, все мне об этом говорят»[314]. Да и в статье о романах Чуковского, вышедшей в 1939 году в «Литературной газете», «Ярославль» характеризовался как его «наиболее зрелая книга»[315]. В то же время показательно, что при переиздании «Княжьего угла» в 1960 году писатель не счел необходимым внести в его текст значительных правок[316]. Вероятно, играло здесь роль и то, что роман, благодаря его не вполне явно обозначенной связи с конкретными эпизодами и фигурами Тамбовского восстания, не нуждался в уточнении исторических деталей.

Н. Е. Вирта, как было замечено выше, напротив, много редактировал «Одиночество». Роман тамбовского писателя, вероятно, не мог стать для него просто ступенью к следующему тексту о другом эпизоде Гражданской войны — хотя бы потому, что автор был глубоко укоренен именно в «своем» регионе. Показательно и то, что в критических заметках и письмах об «Одиночестве» довольно регулярно возникала тема реальной или воображаемой критики со стороны местных жителей: «Настроения кулацкой верхушки тамбовщины возведены в абсолют. Автор не потрудился глубже разобраться в процессах, которые происходили в селах тамбовщины. И многие теперешние колхозники, читая книжку, скажут, переборщил земляк. Такого не было» — или: «Земляки Н. Вирта никогда с ним не согласятся»[317]. Позднее, уже в 1958 году, после издания новой редакции «Одиночества» (в 1957 году), «группа старых большевиков» из Тамбова написала развернутое письмо с жалобой на роман, обвиняя Вирту в том, что он предпринял попытку «идеализации Антонова как народного вождя»[318]. Особый акцент делался на том, что «подавляющая часть действующих лиц в романе — это живые люди»[319]. Вероятно, ощущение «реальности» описанных в романе событий и персонажей увеличивало интерес к книге и делало чтение «Одиночества» максимально отчетливым поводом вспоминать события, к которым роман отсылал[320]. Характерно, что в нескольких коротких отзывах читателей о романе, опубликованных в «Литературной газете» вскоре после его первого издания, упоминание памяти встречается несколько раз: «Роман заставил вспомнить о многом», «Глубоко остается в памяти», «Фразы глубоко запечатлеваются в памяти», «Остаются в памяти как живые», «Сторожев навсегда вошел в память»[321].

Важно, что при всей идеологической ангажированности советских романов их восприятие читателями-современниками могло происходить совершенно в разном ключе. Если читать в общем комплиментарные по настрою критику и обсуждения «Одиночества», то может показаться, что идеологический посыл романа совершенно понятен и ясен: «Враги показаны в нем убедительно без схематичного упрощения и без любования их бандитской удалью, как это иногда бывает у наших писателей»[322]. Правда, даже при доброжелательном восприятии читатели могли указывать, что верный посыл не до конца отточен или неудачен по форме и подаче («Хочется читать легкое, проникнутое чувством бодрости и красочности произведение»[323]) или даже скрывает внутри себя политические «ошибки». Но заметно усложняют картину восприятия текстов «обвинительные» отзывы на романы, которые уже упоминались выше. Они демонстрируют, что читатели легко могли видеть в «Одиночестве» посылы диаметрально противоположные коммунистической идеологии (в духе: «настроения кулацкой верхушки тамбовщины возведены в абсолют» — или: «идеализации Антонова как народного вождя»). Отзывы эти, разумеется, могли быть ангажированы. Но ведь большая часть читателей романа и вовсе оказывалась безголосой — мы вряд ли уже когда-либо будем иметь возможность услышать их мнение. Среди них могли быть как однозначно просоветски настроенные люди, так и те, кто в большей или меньшей мере критически воспринимали победившую в Гражданской войне власть. Но читать какую-то иную литературу о событиях восстания, кроме одобренной советской властью, у большинства, разумеется, не было возможности. Что они «видели» в «Одиночестве» — исключительно апологию победившей стороны или тайные симпатии к восставшим? И снова вряд ли возможно найти однозначный ответ на этот вопрос. Но возможно реконструировать то, что они могли увидеть в тексте. И шире — понять спектр того, о чем произведение может позволить вспомнить и поговорить. В этом смысле процитированные (разумеется, вполне лояльные советской власти) отзывы на «Одиночество» позволяют предположить, что роман мог вызывать самые разные, не всегда пробольшевистские ассоциации и образы. А значит — потенциально способствовал началу разговора о событиях тех лет. К тому же книга оказалась полна упоминаний бытовых и символических деталей, которые могли быть соотнесены с опытом очевидцев восстания. В качестве примера можно указать на возникающий в «Одиночестве» образ вооруженных людей, которые едут на лошадях без седел, усевшись на подушки: «Каждый из этих людей имел плетку и коня; на спинах многих лошадей красовались подушки, голубые и розовые, — из них лезло куриное перо»[324]. В интервью, взятых в Тамбовской области, периодически всплывал этот же образ: «А что я могу хорошего сказать, если они все подушки, все это дело, они были голодные, все зерно у нас тоже повытряхивали, подушку себе под это, и поскакали»[325].

В большинстве интервью сложно однозначно установить, имеем ли мы дело с воспоминаниями, переданными устно, либо с пересказом прочитанного или же увиденного в кино. Но само это разделение через 100 лет после событий нередко теряет свой смысл. Речь может идти о том, что чтение книги могло навести на воспоминание о том, что видел сам или слышал от очевидца. Социальная и культурная память оказываются уже крепко, иногда почти неразделимо связаны. Здесь нельзя не упомянуть о том, что сегодня многие исследователи культурной памяти вслед за А. Эрлом и А. Ригни акцентируют внимание на роли в создании представлений о прошлом «медиации» (mediation), то есть посредничества между человеком (читателем, слушателем и пр.) и опытом ушедшего[326]. Ригни отмечает общую закономерность: чем больше времени проходит с момента события, тем большую роль играет медиация[327].

События Тамбовского восстания продолжали оставаться важной темой для советской массовой литературы и кино и в более поздние периоды. Помимо переизданий романов, о которых говорилось выше, появились и новые. Так, в 1965 году был напечатан роман А. В. Стрыгина «Расплата»[328], который позднее, в 1967 году, был переиздан в выходившей огромными тиражами «Роман-газете»[329], что существенно расширило его аудиторию. Позднее «Расплата» переиздавалась несколько раз, а в 1969 году была опубликована одноименная пьеса[330]. Новая волна интереса к Тамбовскому восстанию среди литераторов обозначилась в конце перестройки с выходом романа «Оккупация» Е. З. Елегечева в 1991 году[331]. Не менее важным для позднесоветского времени кажется появление художественных фильмов об Антоновском восстании. По роману Вирты «Одиночество» вышла одноименная кинокартина (1964), а затем появился художественный фильм «По волчьему следу» (1976), опирающийся на воспоминания Г. И. Котовского. В перестройку и постсоветскую эпоху продолжалось создание разнообразных художественных текстов и других произведений, связанных с Тамбовским восстанием. Пожалуй, одним из наиболее заметных оказался художественный фильм А. С. Смирнова «Жила-была одна баба» (2011).

«НЕ ВСЕ ПОТЕРЯНО»

В то время как в 1930‐х годах появились романы о Тамбовском восстании, заметных опубликованных литературных произведений о Западно-Сибирском восстании не было. Позднее ситуация менялась, однако и в позднесоветское, и в перестроечное время события Западно-Сибирского восстания были существенно меньше представлены в советской массовой литературе и кинематографе, меньшей была и аудитория опубликованных произведений.

В 1960‐х и 1970‐х важную роль в актуализации событий крестьянских восстаний в советской культуре сыграли юбилеи революции и обращение власти и писателей к революционной эпохе как к своеобразному «мифу основания» Советского государства и общества. Например, именно в 1967 году в нескольких номерах «Тюменской правды» были опубликованы отрывки из документальной повести В. Василькова «Пора февральских метелей»[332], были и другие тексты[333]. Но особенно заметной вехой в Тюменской области стало появление романа «Красные петухи» К. Я. Лагунова[334]. Хотя этот роман, в отличие от «Одиночества» Вирты, не вошел в канон соцреалистической литературы, он получил определенную известность у читателей. Судить об этом можно по отдельным сохранившимся письмам читателей советского времени[335]. По всей видимости, писем было существенно больше, поскольку на обсуждении романа в секции редакционного совета при редакции «Художественная литература» упоминалось о том, что после публикации «пошла большая почта»[336]. Во время полевой работы в 2018 году в Тюменской области имя писателя также не раз всплывало в рассуждениях респондентов. И все же вряд ли можно говорить о существенном влиянии романа на широкий круг советских читателей — известность текста была крайне ограниченна. Не случайно в разговорах о Западно-Сибирском восстании приходилось сталкиваться с тезисом о том, что для актуализации памяти о восстании необходимо яркое произведение, «как „Тихий Дон“ Шолохова». Большинство респондентов не видят тексты Лагунова как способ увековечить память о восстании, включить ее в большой общенациональный нарратив. Возможно, важную роль тут сыграл тот факт, что тексты К. Я. Лагунова, как и ряда других писателей этого периода, предлагали свои художественные образы восстания значительно позднее. Опубликованные 30 и более лет спустя после многих «канонических» романов о Гражданской войне и восстаниях, они оказываются смещенными на периферию актуальной для большинства читателей рефлексии.

В 1977 году К. Я. Лагунов попытался предложить пьесу о восстании МХАТу, где за несколько десятилетий до этого с успехом шла «Земля» Н. Е. Вирты. Но пьесу тюменского писателя не взяли[337]. Правда, удалось поставить ее в Областном драмтеатре[338]. Неудачным оказалась и предпринятая уже в 1990 году попытка К. Я. Лагунова снять по сценарию, основанному на романе «Красные петухи», двухсерийный фильм «В порядке боевого приказа»[339]. Кроме «Красных петухов» писатель планировал издать также историко-документальный очерк «Двадцать первый». Интерес к изданию очерка проявил главный редактор «Нового мира» А. Т. Твардовский. Хотя работа по подготовке публикации шла полным ходом[340], в 1970 году Твардовский был смещен с поста главного редактора «Нового мира» и публикация очерка не состоялась. Как утверждал К. Я. Лагунов, несмотря на это, Твардовский сохранял интерес к данному тексту и некоторое время оставалась надежда на публикацию в другом издании:

На съезде российских писателей в 1970 году Александр Трифонович сказал мне:

— Не огорчайтесь. Не все потеряно. Пусть рукопись остается у меня, я постараюсь ее обнародовать. Как-никак, а все-таки я — Твардовский…[341]

Правда, и это не удалось — вскоре А. Т. Твардовский тяжело заболел. Новая возможность частичной или полной публикации собранных К. Я. Лагуновым материалов возникла в 1971 году. На этот раз интерес к тексту проявил А. И. Солженицын, который в своем письме предложил предоставить ему рукопись «для использования в любой той мере, которую Вы мне назначите» и был готов обеспечить для нее «публичность, как только появятся первые условия для этого»[342]. Но К. Я. Лагунов этим предложением не воспользовался. В итоге публикация произошла уже на излете советской эпохи[343].

Уже упомянутый выше А. И. Солженицын не только интересовался в 1970‐х годах рукописью К. Я. Лагунова, но и проявлял заметный интерес к исследованию Тамбовского восстания[344]. Хотя художественные тексты этого нобелевского лауреата, апеллирующие к истории восстания, вышли уже в начале постсоветской эпохи[345], исследования начались задолго до этого. А. И. Солженицын посещал Тамбовскую область как минимум дважды, в июле 1965 и марте 1972 года[346]. Характерно, что эти посещения отложились в памяти тамбовчан и стали частью общего рассказа о судьбе восставших. Одна из респонденток вспоминала:

У нас дома обсуждалось все, у нас дома запретов на какие-то темы не было, на анекдоты запрета не было, на гостей запрета не было. Моя мама умудрилась однажды притащить к нам домой на чаепитие писателя, который заехал в Тамбов. Она его очень хорошо обслужила, привела на чаепитие, звали его Александр Исаевич Солженицын[347].

Разумеется, сложно сейчас оценить степень и масштаб интереса жителей региона, вызванный появлением писателя на Тамбовщине. И все же, в определенной степени, его не могло не быть, как минимум потому, что после 1970 года речь шла о визите нобелевского лауреата. Но не менее важно и то, что в 1970‐х годах Солженицын действовал в пространстве, где сам разговор о событиях восстания не был жестко табуирован. Пусть и в понятных идеологических рамках, но он был возможен хотя бы потому, что тиражи художественной литературы о восстании насчитывали миллионы экземпляров и в прокат попадали художественные фильмы, посвященные восстанию. Масштаб был действительно массовым. Об этом невозможно было не знать.

Таким образом, можно констатировать возникновение все большей дистанции между Тамбовской и Тюменской областями в сфере культурной памяти о восстаниях (сначала в литературе, а затем и в кинематографе). Причем дело здесь, как мне кажется, не в разном «качестве» первых литературных произведений. Важен сам факт, что роман Н. Е. Вирты появился значительно раньше и занял определенное (пусть не центральное, но заметное) место в ряду соцреалистических произведений. Можно предположить, что это делало в 1960–1970‐х годах гораздо более вероятным появление художественных фильмов о Тамбовском восстании, чем о Западно-Сибирском. К тому же падение тиражей массовых изданий в постсоветскую эпоху и рост роли фильмов и телевизионной продукции в массовой культуре, вероятно, заметно уменьшили влияние тех произведений, которые стали появляться уже в 1990–2000‐х годах. Так, повторяя путь, уже проделанный в 1967 году «Расплатой» А. В. Стрыгина, новый роман омского писателя М. С. Шангина «Ни креста, ни камня»[348], посвященный событиям Западно-Сибирского восстания, в 1998 году был опубликован в «Роман-газете»[349]. Однако спустя три десятка лет и тираж этого издания (приближавшийся в 1967 году к трем миллионам), и его влияние на общенациональную повестку вряд ли были сопоставимы с позднесоветскими.

«МЫ ПРОВОДИЛИ ТОГДА ВОСПИТАТЕЛЬНУЮ РАБОТУ»

В советском общественном пространстве соцреалистические романы (или даже художественная литература и кино в целом), разумеется, не были единственной формой презентации одобряемого партией и государством образа прошлого. Был важен и более широкий набор практик и текстов. Например, нельзя не сказать о месте школы в этом процессе. Заметную роль здесь (как, впрочем, и во многих других сферах) играл «Краткий курс истории ВКП(б)», опубликованный в 1938 году, который на протяжении десятилетий был важным текстом как при подготовке учителей-историков, так и при написании учебников для советских школ. В рамках этого каноничного для школьных учителей текста восстания упоминались, но внимания им уделялось немного. Описание укладывалось буквально в абзац:

Но классовый враг не дремал. Он пытался использовать тяжелое хозяйственное положение, пытался использовать недовольство крестьян. Вспыхнули организованные белогвардейцами и эсерами кулацкие мятежи в Сибири, на Украине, в Тамбовской губернии (антоновщина). Оживилась деятельность всякого рода контрреволюционных элементов — меньшевиков, эсеров, анархистов, белогвардейцев, буржуазных националистов. Враг перешел к новым тактическим приемам борьбы против Советской власти. Он стал перекрашиваться под советский цвет и выдвигал уже не старый провалившийся лозунг: «долой Советы», а новый лозунг: «за Советы, но без коммунистов»[350].

Характерно, какое место занимает описание событий восстаний в учебнике «История СССР» под редакцией А. М. Панкратовой[351], который многократно переиздавался и во многом ориентирован на «Краткий курс». Если Тамбовское восстание представлено в нем как организованное «агентами империализма» «кулацко-бандитское движение», то Западно-Сибирское восстание превращается в отдельные акции подстрекательства и диверсий со стороны «кулаков», организованных эсерами:

На Дальнем Востоке японские империалисты совместно с русскими белогвардейцами учиняли дикие насилия над населением. В самом центре Советской страны агенты империализма — эсеры — организовали кулацко-бандитское движение. В Тамбовской губернии оно возглавлялось эсеровским бандитом Антоновым, в Саратовской губернии — таким же белоэсером Сапожковым. На Урале и в Сибири кулаки, организованные эсерами, подстрекали крестьян к выступлениям против советской власти, не пропускали хлеб в промышленные города, прятали и гноили его в ямах, разрушали железные дороги, убивали представителей советской власти[352].

При всей важности школьных программ и текстов учебников содержание разговора в классе о конкретных исторических событиях могло различаться в зависимости от учителя, дирекции школы и, разумеется, временного периода. Поэтому влияние программ и учебников на воспроизводство памяти о восстаниях на местном уровне не стоит преувеличивать. Материалы полевого исследования 2018 года как в Тамбовской, так и в Тюменской области показали, что чаще всего бывшие советские школьники разных периодов говорили об ограниченности информации о восстаниях, которая была получена ими в классе (хотя, разумеется, имели место и исключения). Так, уроженка Тюменской области, говоря о школьных рассказах о восстании, замечала: «Вот такого я вообще не слышала. Когда я училась в школе, нам ведь этого вообще не говорили»[353]. Тамбовская сельская учительница, проработавшая в школе почти полвека (с 1955 года), говорит в том же ключе:

Вопрос: А когда вы были учительницей, в школах какие-то мероприятия проводили, вот, в память о восстании, о колхозах?

Ответ: Нет. Мы проводили тогда воспитательную работу, «Пионерский герой» и «Герой-пионер», «Герои-комсомольцы», «Герои Великой Отечественной войны», про Зою Космодемьянскую, вот про таких героев больше мы.

Вопрос: А про героев подавления восстания не говорили?

Ответ: Да и материала тогда не было. Материал-то, его нигде не достанешь.

Вопрос: А хотелось вам узнать тогда, как это было?

Ответ: Да об этом не думали.

Вопрос: Не думали тогда, да?

Ответ: Не думали, да, не думали об этом. Это уже все прошло, как так и надо[354].

Существование памяти о восстании, передававшейся в семьях, кажется, слабо коррелировало с вниманием к этой теме в школе:

Вопрос: То, что вы начали узнавать про восстание и расспрашивать уже сами, когда взрослые были. Или наоборот, теща и бабушка вам сами рассказали?

Ответ: И теща, и бабушка рассказывала… Нет, про восстания, почему… Почему, были как-то в школе, вот я помню, как-то разговор затеялся. Но ведь его банда называли, банда.

Вопрос: В школе между детьми или учительница вам рассказывала?

Ответ: Учительница никогда этого не сказала.

Вопрос: Или сами дети как-то, слухи?

Ответ: Сами мы вот, слухи, дома, может быть, где что услышишь, а дети… они же не выдержат, они же все расскажут[355].

Другая респондентка, из Тюменской области, рассказывая о своем детстве 1950‐х годов, указала не только на то, что в классе о восстании «не рассказывали», но и пояснила, что «в школе, когда я училась, тогда такие годы были, много ведь не расскажешь»[356]. Разумеется, речь не шла о полном молчании — например, уход за могилами погибших во время Гражданской войны обычно возлагался на школьников. Вряд ли в подобной ситуации было возможным совершенно обходить тему восстаний.

Советская власть проводила, кажется, в целом схожую мемориальную политику в регионах, затронутых Тамбовским и Западно-Сибирским восстаниями[357]. Например, в 1920–1930‐х годах оба восстания стали объектом внимания Истпарта (Комиссия по истории Октябрьской революции и Коммунистической партии), который через сеть местных отделений собирал в том числе информацию о событиях времен Гражданской войны[358]. Более поздние мемориальные инициативы, связанные с празднованиями юбилеев Октябрьской революции в постсталинскую эпоху, тоже заметны. Сохранились многочисленные воспоминания участников событий с советской стороны, собранные в 1950–1970‐х годах[359]. В это же время устраивали выставки, фиксировали состояние захоронений погибших в ходе восстаний (их регулярно посещали и приводили в порядок)[360].

Характерно, что среди собранных в 2018 году интервью периодически (хотя и нечасто) можно найти описания того, что активность, связанная с празднованиями юбилеев революции и беседами ветеранов о событиях Гражданской войны, все же сопровождалась и некоторым ростом интереса к событиям и на локальном уровне:

Вопрос: А, получается, уже в 60‐х годах, в 70‐х стал Покалюхин[361], приходил в школы и рассказывать?

Ответ: Да, он рассказывал.

Вопрос: А его приглашали?

Ответ: Ну, приглашали, там, не знаю, ну, классные руководители.

Вопрос: А зачем они такое хотели, раньше молчали-молчали об этом, а тут стали приглашать, детей учить?

Ответ: Ну, интересно стало людям, вот…[362]

Подобного рода активность имела место и в Тюменской области[363].

При этом все же респонденты часто совершенно определенно указывали на упорное молчание в позднесоветскую эпоху старших членов семьи: «Разговоров вообще на эту тему [тему крестьянского восстания] не было. Это был плод запретный, что явно об этом нельзя было говорить. Где-то оно и было, ясно, чей-то родственник был, но об этом как бы старались не говорить»[364].

Или: «Даже мои, я говорю, свекор со свекровью, даже прямо уже что-то лишнее сказали [в 1990‐е], а до этого молчали. Говорит: „Ой, пропал где-то“. А потом сказали: „За пособничество“. А потом еще, что сказали: „Да вот он и корм лошадям давал“. Значит, что-то уже развязался язык. А до этого сказали: „Пропали, у нас нету…“ А я говорю: „А где же деды, — то есть моего мужа, — где?“ „Где-то пропали, время было трудное, пропали, да и все“»[365].

Таким образом, момент формирования условий для более открытого разговора о событиях восстания, появление условий для актуализации «неудобной» памяти о событиях респонденты обычно связывали именно с концом советского периода. То есть для большинства официальные коммеморации не приводили к активным разговорам внутри семей. А если в позднесоветское время осколки локальных версий памяти о событиях и вырывались наружу, то редко во время официальных празднований:

Вопрос: В городе никаких не слышно разговоров про это [про восстание]?

Ответ: Да нет. Да это раньше как-то и разговора не было. Потому что это все местное, и все это притихало. Больше разговоров про Отечественную войну было. Потому что Мичуринск бомбили, Кочетовку тоже — это узловая станция. Вот все больше про Великую Отечественную. Вот здесь вот было. А про вот это вот…

Вопрос: Не говорили?

Ответ: Потому что как стыдно, что ли, было людям за своих за всех.

Вопрос: За вот банды эти?

Ответ: Да. Ну, они в бандах… как соседи, считай вот… Вот мы судили по своей деревне: один — «красный», второй — в банде, амнистию прошел, он пришел. И вот как они: «Я в тебя стрелял, а ты…»

Вопрос: И между собой это вообще не обсуждалось?

Ответ: Ну, вот по пьяни, я говорю, вот некоторые, было, ругались, по пьяни, выпили и ругались. Особенно на Пасху на кладбищах, насколько я помню. Носы расквашивали.

Вопрос: А так в обычной жизни не поднимали тему?

Ответ: Нет.

Вопрос: В какой момент про это начали больше говорить?

Ответ: Это сейчас вот больше стали говорить, вот из перестройки[366].

Таким образом, о восстаниях в школах должны были говорить, однако передаваемая информация, вероятно, сводилась к минимуму и была идеологически ангажирована. Это не кажется удивительным, если учесть, что многие непосредственные свидетели (и участники) этих кровавых и драматических событий внутри местных сообществ еще были живы. Задачей школьного образования применительно к истории восстаний было выделить отчетливую градацию на «своих» и «чужих» («красные» и «белые», «коммунисты» и «бандиты» и пр.). И здесь различия между ситуацией в Тамбовской и Тюменской областях в целом не кажутся значительными. Нет оснований говорить о том, что одновременно с официальными ритуалами памяти об эпохе Гражданской войны (строительство монументов, возложение цветов, встречи с ветеранами и пр.) имела место существенная по масштабу передача межпоколенческой памяти о локальных событиях крестьянских восстаний. Подобная передача была затруднена и жесткими рамками памяти, заданными победившей стороной, и тем, что внутри локальных сообществ могло сохраняться напряжение после кровавого конфликта, на разных сторонах которого оказывались местные жители. И даже если партийный чиновник указывал, что «пионеры приносят венки, ложат их к подножию памятников, проводят около них торжественные линейки»[367], это напрямую еще не говорит о том, узнавали ли в процессе ритуалов эти юные советские граждане что-либо о местном, локальном контексте крестьянских восстаний[368]. Поэтому степень влияния официальных коммеморативных активностей позднесоветской эпохи на трансляцию локальной и особенно семейной памяти о восстаниях определенно не стоит преувеличивать.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Показанные в главе различия в процессе формирования культурной памяти в литературе позволяют сформулировать вопрос, ответ на который необходим для того, чтобы лучше понять особенности как советской, так и современной памяти о восстаниях. Это вопрос о том, почему уже в первые послереволюционные десятилетия внимание литераторов, писавших в 1930‐х годах в рамках соцреализма, оказалось привлечено к Тамбовскому восстанию, в то время как Западно-Сибирское восстание (как и многие другие) было подобным вниманием явно обделено.

Но, каков бы ни был ответ на этот вопрос, очевидна важнейшая роль появления в первые десятилетия после событий многотиражных романов о Тамбовском восстании. Эти книги были важным фактом не только процесса формирования культурной памяти о событиях — социальная память также во многом опиралась именно на продукты советской массовой культуры. Отсутствие подобной опоры для социальной памяти о Западно-Сибирском восстании послужило одной из важнейших причин отличия памяти (и забвения) о нем от памяти (и забвения) о Тамбовском восстании. Ни общесоюзная политика коммеморации о Гражданской войне, ни школьная программа не меняли ситуацию принципиально.

Приведенный материал позволяет задать важные вопросы и более теоретического характера, касающиеся не только памяти о крестьянских восстаниях времен Гражданской войны. Прежде всего, это вопрос о том, может ли культурная память не просто поддерживать социальную память, не давая забыть прошлое, но и служить ключевой опорой контрпамяти, то есть памяти о прошлом, противоположной той его версии, что доминирует в обществе и поддерживается властными институтами?[369] Какие особенности характерны для производства массовых произведений в условиях тотального партийно-государственного контроля печати (и других массовых медиа) в СССР? Не берут ли подцензурные тексты на себя роль ключевых медиаторов для контрпамяти именно в такой ситуации?

Так или иначе, но можно утверждать, что соцреалистические художественные произведения не только формировали культурную память, но и оказывали непосредственное влияние на социальную память. Продолжают они, пусть и в иной форме и степени, влиять на нее и сейчас. Неудивительно, что рядом с размещенным в интернете советским фильмом «Одиночество» мы можем найти короткий комментарий: «Сторожев. петр. этот. человек. первывый. муж. моей. бабушке. прасковье. его. кличка. тамбовский. волк. тебетоварищ. он. был. бандит. сбольшой. дороги. анархист»[370].

Глава 6. ОЗЕРО НУМТО: «Я ПОЛЮБИЛ ЭТУ МОГИЛУ…»[371]

События на озере Нумто в «чекистском эпосе» и эго-документах[372]

(Граматчикова Н. Б.)

События, о которых пойдет речь, произошли в начале 1930‐х годов в Березовском районе нынешнего ХМАО, в окрестностях озера Нумто (350 километров к северо-западу от Сургута). Они вошли в советскую историографию как Казымский мятеж, а в постсоветскую — как Казымское восстание и стали первым крупным эпизодом в цепи урало-сибирских выступлений северных народов (ханты, коми, ненцев) против советской власти[373].

Основными причинами вооруженного сопротивления коренных народов Приобья политике советского правительства стали агрессивные методы ликвидации традиционной социально-экономической структуры этих народов, их насильственная аккультурация и рост экономической эксплуатации региона. Казымское восстание не стало исключением.

Бассейн реки Казым был местом кочевий казымских хантов, соседствовавших с ненцами на востоке, близ озера Нумто, и с коми-зырянами. С XIX века на этих территориях существовала сеть русских факторий — пунктов для закупки добытой охотниками пушнины и снабжения местного населения охотприпасами, продовольствием и предметами домашнего обихода. Такие фактории представляли собой большие дома-магазины, функционирующие круглогодично либо сезонно (зарисовку из жизни фактории на Оби представляет, например, очерк К. Носилова «На барке рыбака»[374]). До конца 1920‐х влияние советской власти на жизнь кочевников тундры было минимальным: ни школ, ни больниц, ни ветеринарной службы здесь не было. В период коллективизации в 17 километрах от устья реки Казым, притока Оби, была построена культбаза, которая должна была стать новой опорой советской власти в регионе[375].

Торжественное открытие поселка состоялось 14 ноября 1931 года. Штат Казымской культбазы включал в себя 37 работников и размещался в 14 постройках (больница, школа-интернат, Дом народов Севера, ветеринарный пункт, банно-прачечная, три жилых дома для работников культбазы, небольшая электростанция и др.). Координация работы культбазы была возложена на Казымский туземный (районный) совет, образованный еще в 1926 году с центром в селе Полноват. Активная деятельность тузсовета началась одновременно с запуском культбазы, на самой базе действовала партячейка из четырех коммунистов во главе с Ф. Я. Бабкиным, начальником Казымской культбазы.

Казымское восстание — это серия акций местных жителей, направленных против экономического и культурного присутствия советской власти в регионе. На разных этапах в них участвовало до нескольких сотен человек со стороны хантов и ненцев. Начавшись с жалоб, к концу 1931 года протест вылился в первую насильственную акцию — отряд хантов подошел к культбазе и забрал учившихся там детей домой. В 1932 году противоречия усугубились в связи с выпущенным советской властью разрешением на отлов рыбы в священном для хантов озере Нумто и взаимными захватами заложников.

Кульминацией протеста стали захват и убийство хантами пяти делегатов под руководством секретаря Березовского райкома П. В. Астраханцева в декабре 1933 года. Сразу после потери связи с бригадой переговорщиков, еще до того как судьба заложников стала известна, из Свердловска в Приказымье был послан отряд ОГПУ для подавления восстания. Его руководителями были назначены С. Г. Чудновский и Д. А. Булатов[376]. Отряд включал как сотрудников ОГПУ, так и местных и областных партработников (из Казыма, Березова, Остяко-Вогульска и др.). Подавление восстания обошлось без масштабных боевых столкновений — прямые человеческие потери составили не более десяти человек с каждой стороны. В результате действий сотрудников ОГПУ идейные вдохновители восстания были убиты, несколько десятков человек (ханты и ненцы) арестованы и осуждены.

Восстание довольно скудно документировано, немногочисленные сохранившиеся источники были недоступны в советский период. Так произошло, например, с эго-документами, к которым мы обратимся в данной главе, и с материалами допросов участников восстания. Устная память потомков северян-участников бытовала в их семейном кругу и, разумеется, оставалась за пределами официальной историографии восстания. Последняя, в свою очередь, была представлена практически исключительно краеведческой литературой 1960‐х годов, написанной в духе «чекистского эпоса», где герои-чекисты несут свет цивилизации в дикие регионы страны.

В этой ситуации сопоставление эго-документов 1930‐х и 1970‐х годов и «чекистского эпоса» 1960‐х дает возможность понять особенности сформулированных в разных условиях и обстоятельствах воспоминаний о восстании — их образного и мотивного наполнения, субъектной принадлежности, существовавших дискурсивных практик. Таким образом, нашей главной задачей будет анализ того, как формируется и транслируется память о восстании и как официально утвердившиеся подходы к рассказу о восстании влияют на более поздние воспоминания участников. Анализ ограничен памятью «победившей» стороны. Я не буду следовать хронологическому порядку возникновения источников, а буду рассматривать их в порядке появления в публичном поле. Такой подход позволяет лучше представить динамику памяти о восстании.

1. «БЫЛИ О ЧЕКИСТАХ» М. БУДАРИНА: «ПОБЕДА ПРАВДЫ» В СОВЕТСКОМ ДИСКУРСЕ

Михаил Ефимович Бударин (1920–2003) — один из самых известных омских советских историков и краеведов. Его отец был членом социалистической коммуны, а после служил в милиции Ишима. Сам М. Бударин начал свой профессиональный путь как журналист ишимской газеты «Серп и молот» и «Омской правды», после работал собственным корреспондентом «Известий» по Омской и Тюменской областям. В 1950‐х годах он переквалифицировался в академического историка-краеведа, в 1971 году защитил докторскую диссертацию по истории народов Севера. Среди его работ — «Прошлое и настоящее народов Северо-Западной Сибири» (1952), «Боец с душой поэта: Повесть-хроника о Валериане Куйбышеве» (1988), «Омский государственный педагогический университет (1932–2000): Исторический очерк» (2000), «История педагогического образования Западной Сибири» (2002)[377]. Именно в качестве профессионального историка он позиционирует себя в интересующем нас сборнике очерков «Были о чекистах», впервые опубликованном в 1968 году, а затем переизданном с изменениями и дополнениями в 1976 и 1987 годах[378].

«Были о чекистах» — это собрание героических историй о деятельности сотрудников органов. Хронология очерков охватывает период с революции до конца 1940‐х. Пожалуй, это самая известная летопись сибирской ЧК, о популярности которой свидетельствуют многочисленные переиздания. Книга является ярким примером того, насколько органичным в советской историографии оказывалось соединение научно-исторического, беллетристически-краеведческого и публицистического подходов к изложению событий. Общая концепция «Былей о чекистах» проявляется в стихотворных эпиграфах к изданию авторства И. Уткина (1903–1944) и Я. Смелякова (1913–1972). Разделенные десятилетиями стихи содержат перекликающиеся метафоры «людей-шпал». Уткин, продолжая хрестоматийную линию «Баллады о гвоздях» Н. Тихонова (1919), славит «вспоившую нас грудь» тех, «что легли как шпалы, под наш железный путь». Смеляков через три десятилетия после Уткина воспевает «боевые шпалы» в петлицах «за легендарные дела» как знак самопожертвования «командармов Гражданской»: «По этим шпалам вся Россия, / как поезд медленно прошла» (1966)[379]. Таким образом, история спецслужб отождествляется с историей России, а «молодцеватые и бледные» командармы Смелякова оказываются эмоциональным камертоном, на который ориентируется М. Бударин. Сутью «документально-художественных очерков» (с. 11) становится не реконструкция события, а то самое «прославление вскормившей нас груди», о недостаточности которого сокрушается в стихотворном эпиграфе Уткин. Романтизация и лиризация «чекистского эпоса» силами очерковой прозы — вот подлинная задача автора. Такой подход сочетается со ссылками на академические издания, что позиционирует книгу не просто как пропагандистский, но как закрепленный научным авторитетом исторический нарратив.

Казымскому восстанию посвящен один из очерков книги — «След в тундре», занимающий 19 страниц издания 1976 года (с. 291–310). Если в современной историографии Казымское восстание рассматривается как первое выступление против политики советской власти на Севере в нескончаемой череде то затухающей, то вновь вспыхивающей мандалады, то в трактовке Бударина оно — тлеющая искра «последних заговоров»: композиционно очерк завершает «довоенную» историю ЧК.

Образность и идеологические акценты заданы внешней рамкой советского метатекста: высказывание Ленина о кулаках как о «самых грубых, самых зверских, самых диких эксплуататорах» предваряет очерк (с. 280), легитимизируя дегуманизацию «врагов». Очерки Бударина наследуют и выраженный антиисторизм официального дискурса: автор находится в том «сегодня», которое мыслится как единственно возможное, а не обусловленное всем ходом событий. Любое действие, помещенное в этот, «единственно возможный» контекст, облагается своеобразной «двойной данью»: кулаки оказываются виновны не только в том, что сопротивлялись неизбежному торжеству колхозов, но «убивали советских людей… накануне Великой Отечественной войны» (с. 281).

Очерк о Казымском восстании тесно связан с предваряющим его изложением дела кулака Дрикиса («Волчье эхо»). Все отрицательные герои, а в особенности Фриц Дрикис, — «чужие» во всем, от имен до невероятной силы и звериного чутья. Новая власть проносится над заповедными озерами на «легкокрылом биплане», а ее враги таятся в «лесистом и заболоченном междуречье», где их спутниками становятся медведи и волки.

Враги в очерках Бударина лживы, лицемерны, жестоки. И вместе с тем — привязаны к своему месту, верны ему и неотступны. Они невероятно витальны и сдаются только при полном отсутствии продуктов и боеприпасов. Невзирая на нередко необычные для местности этнические корни (как Фриц Дрикис, например), они целиком принадлежат «дикому» пространству: выстроенная ими по всем правилам оборонительной техники база в лесу именуется «логовом»[380]. Намерения «кулаков» экзистенциализируются: их жизненная траектория изначально определена как противодействие советской власти и не зависит от действий и решений государственных структур. Компромисс между коммунистами-чекистами и кулаками невозможен: «…Столкнулись две силы. Дрикис разваливал колхоз. Коммунист Морозов укреплял его» (с. 282).

Чекисты выполняют у Бударина роль посланников «нового мира», но их образы не слишком выразительны: они — «незаметные герои», те, кто неуклонно выполняет свою работу в любых условиях, не считаясь со временем[381]. Упомянуты лишь руководители операции — начальник Обь-Иртышского управления ОГПУ С. И. Здоровцев и представитель Уральского обкома С. Г. Чудновский. Многие не названы по имени. Среди них прямые исполнители карательной операции (командир отряда, представитель Уральского областного ОГПУ Булатов и его бойцы)[382].

Предыстория конфликта намечена пунктирно: изложение подчинено логике экзистенциального смертельного противостояния, не нуждающегося в дополнительной каузальности («Крепла культбаза — росла злоба врагов» (с. 296)). Вообще в тексте Бударина больше умолчаний и описательных конструкций, чем фактических данных. Причины «страшного преступления», совершенного «шайкой кулаков и шаманов» «в глухой лесотундре Обского Севера», бегло перечислены, но в пропагандистской логике не могут быть даже минимально осмыслены.

Для перемещения требований кочевников в сферу неприемлемого и незаконного Бударин переходит на обычный для советского дискурса язык: «На путях паломничества одурманенных религией хантов, ненцев к этим местам и выросла Казымская кульбаза — форпост культуры и новой жизни в глухом лесотундровом крае». «Наглые ультимативные требования к советским властям» богатеев перечислены тотально негативистским списком: «Не учить детей в школах, ликвидировать Совет на Казыме, восстановить в избирательных правах всех кулаков, убрать все фактории из тундры»[383]. Отчаянная попытка вернуть собственных детей в семьи выглядит хищением государственной собственности: «…Шаманы и кулаки совершили вооруженный налет на школу культбазы и в одну из зимних ночей увезли из интерната в тундру несколько десятков детей»[384].

Поскольку любое протестное движение в 1930‐х годах рассматривалось в историографии как продолжение Гражданской войны, то присутствие в конфликте «белых» (или следов их деятельности) практически неизбежно. Бударин дважды обращается к этому сюжету — сначала довольно пунктирно: «Самуил Гдальевич [Чудновский] предполагал, что в трагических и во многом непонятных событиях на Казыме дело не обошлось без бывших колчаковских офицеров. После разгрома Колчака и после мятежного двадцать первого года они еще скрывались в лесах и тундрах, работали пастухами у богатых оленеводов» (с. 292). Затем этот сюжет приводится в фольклоризированном виде, в беседе чекиста-ханта Посохина и председателя Березовского райисполкома Астраханцева:

«Надежные люди из охотников-ханты нам сообщили: казымскими кулаками и шаманами руководит белый офицер. Говорят, у него даже пулемет с собой.

— Откуда офицер на Казыме взялся? — усомнился Астраханцев.

— Все может быть. От Колчака мог остаться» (с. 301).

Загадочное «все может быть» переводит текст из исторического повествования в художественное, с выраженной возможностью двойных интерпретаций.

Финал очерка (глава «Западня») становится драматическим описанием подготовки расправы над доверчивыми коммунистами (детали убийства не приводятся, за исключением избиения «больной женщины П. Шнайдер»)[385]. «Колдовство двух шаманов» — ханты Ефима Вандымова и ненца Атлета — развивает мотивы неконтролируемых страстей при рационально организованной военной стратегии[386], вероломства, жестокости и др. Шаманы приносят жертвы, запугивают соплеменников, «злобно ощерившись желтыми прокуренными зубами». О последующем вооруженном столкновении отряда ОГПУ и восставших Бударин умалчивает. Очерк заканчивается тризной — состоявшимися 4 марта 1934 года похоронами восьмерых погибших «от рук кулацко-шаманской банды». Причем из текста невозможно установить, откуда берутся еще три жертвы.

Таким образом, очерк Бударина представляет собой конструкцию, где документальные факты включены в систему пропагандистских клише, умолчаний и искажений, особенно активных там, где речь идет о причинах конфликта. Необходимость обусловить происходящее «незаконченной Гражданской войной» приводит к укрупнению масштаба конфликта, где версия о «таинственном руководителе» восстания (белом офицере) одновременно и протоколируется, и фольклоризуется. Восставшие погружены в мир страстей и непросветленных эмоций, но противостоят им не доверчивые жертвы-коммунисты и не неназванные сотрудники ОГПУ, но в первую очередь сам ход истории.

2. ВОССТАНИЕ В ВОСПОМИНАНИЯХ УЧАСТНИКОВ И ОЧЕВИДЦЕВ В 1970‐Х

Движение по сохранению индивидуальной исторической памяти проявило себя и в Казыме, и в Березове в 1970‐х годах. В Фондах Березовского историко-краеведческого музея[387] хранятся воспоминания участников событий, относящиеся к этому периоду. Краткие воспоминания Василия Петровича Попова[388] и Георгия Ивановича Хрушкова[389] были, вероятнее всего, записаны пионерами Казыма в 1979 году[390]. К этому же времени относятся и заметно более подробные мемуары Гаврилы Михайловича Бабикова[391], самостоятельно записанные им на восьми страницах. Этот текст создан, видимо, по тому же «официальному запросу», но дает возможность предполагать меньший уровень цензурирования в силу рукописного характера.

Сопоставление воспоминаний конца 1970‐х и опубликованных несколько ранее «былей» Бударина дает возможность оценить, насколько к концу 1970‐х индивидуальные нарративы о Казымском восстании находятся под влиянием общих процессов.

2.1. Воспоминания В. П. Попова и Г. И. Хрушкова

Василий Петрович Попов и Георгий Иванович Хрушков, по всей видимости, были мобилизованы для участия в заключительной части операции. По крайней мере, их воспоминания касаются лишь заключительного боя/перестрелки отряда Булатова у чумов повстанцев и последующих суток. Воспоминания коротки, рассказчики (особенно Попов) скованны, причины чего можно лишь предполагать (самоцензура перед школьниками-пионерами? несвободное владение русским?).

Воспоминания Василия Петровича Попова написаны (а скорее всего — записаны) от первого лица и предельно кратки: полстраницы машинописного текста, три абзаца, девятнадцать предложений. В заголовке Попов характеризуется как житель села Казым и проводник отряда Булатова (он ехал на нарте с ним и с погибшим затем пулеметчиком Соловьевым). Воспоминания касаются эпизода последнего боя, когда после четырех суток пути, ночью, в буран, отряд Булатова добрался до чумов повстанцев.

Завязка событий остается за пределами рассказа, развязкой служат похороны убитых членов отряда Булатова. Намерения сторон не комментируются, коротко протоколируются действия, которым был свидетелем рассказчик, ночной бой у чумов остается запечатлен в состоянии «здесь и сейчас»: «Кибардин С. В. подъехал первым, соскочил с нарты и, не успев сделать ни одного выстрела, упал, сраженный пулей из винтовки. За ним соскочил Дуркин, он тоже был убит из той же винтовки. Скочилов, ехавший за ними, успел спрятаться за нарты»[392]. За пределы хронотопа «здесь и сейчас» Попов выходит только в уточнении имени стрелка-ненца — Енгух.

Лишь один фрагмент воспоминаний Попова изложен с позиции участника: «Я начал кричать им по-хантыйски: „Сдавайтесь! Вас всех перестреляют. Русских много и еще скоро подъедут больше!“» В воспоминаниях Попов не солидаризируется ни с одной из сторон, предпочитая занимать позицию свидетеля, а не участника экспедиции. Единственное исключение — описание конца боя, где в рассказ включено местоимение «мы» и именование «товарищи»: «А остальных пленных мы погрузили на нарты и повезли вместе с убитыми товарищами в Нумто, а оттуда в Казым».

Как и В. П. Попов, Георгий Иванович Хрушков представлен как житель села Казым. Его воспоминания[393] также сфокусированы в основном на последнем эпизоде восстания — походе карательного отряда и в целом более подробны, чем воспоминания Попова. Однако роль самого Хрушкова в событиях установить не представляется возможным. Вероятнее всего, он прибыл к месту перестрелки с хантами вместе с отрядом поддержки из Казыма уже после окончания сражения.

В своем рассказе Хрушков пропускает события 1931–1933 годов, подробно останавливаясь только на убийстве членов советской делегации, подчеркивая вероломство хантов. Расправа над пленными описана с натуралистической жестокостью (нехарактерной для сочинения Бударина): «…По определенному сигналу, схватили сразу всех членов бригады, накинули им на шеи веревки, начали затягивать петли. Тянули человек двадцать с одной стороны, двадцать с другого конца веревки. Потом им этого показалось мало. Они привязали пленных к нартам и таскали по снегу, а потом изуверски стали втаптывать ногами в снег» (курсив здесь и далее в цитатах мой. — Н. Г.[394]). Поэтика сцены закономерно разрешается подтверждениями самоидентификации, уточняющими солидарность с жертвами и размежевание с убийцами: «Совершив страшную казнь над пятью советскими людьми, враги скрылись»[395]. Таким образом, вся первая страница воспоминаний Хрушкова — это воспроизведение «памяти победителей» и, возможно, результат совместного редактирования воспоминаний казымскими пионерами и ветераном ОГПУ.

Вторая страница текста посвящена событиям той же ночи «штурма» поселения у Нумто, что и воспоминания Попова. Воспоминания Хрушкова расширены за счет пересказа мыслей нападавших, однако в остальном это более или менее та же версия, которую излагает Попов. Вероятнее всего, версии Попова и Хрушкова основываются на одних и тех же рассказах очевидцев. Незначительные различия (имена и количество стрелявших хантов), возможно, обусловлены аберрациями памяти. Завершает рассказ автобиографический фрагмент, в котором Хрушков ночью дежурит при трупах убитых в перестрелке и описывает пережитое вполне в жанре святочных быличек.

Таким образом, даже самые краткие воспоминания, записанные, скорее всего, в формальной обстановке по официальному запросу, оказываются достаточно сложно устроены. Они обнаруживают несколько жанров — повествовательных моделей, включая в себя в качестве стержневого сюжета память о событии, основанную на пересказе свидетельств очевидцев боя и собственном пережитом опыте.

2.2. Воспоминания Г. М. Бабикова

Основная рамка воспоминаний Г. М. Бабикова задана не коллективной памятью о восстании (к которой, по всей видимости, отсылают воспоминания В. П. Попова и Г. И. Хрушкова), а автобиографическим дискурсом. В 1979 году Бабикову 74 года, он рассказывает о себе и в отрывочных, но ярких эпизодах воспроизводит запомнившееся ему и имеющее отношение к Казымским событиям. Точкой отсчета становится 1933 год: «1933 г. августе м-це я выехал Казымскую кульбазу. Попросили меня работать тузсовете секретарем»[396].

Текст Бабикова являет некоторые яркие черты письма «наивного автора»: следование «правде факта» без выделения приоритетов повествования, высокая детализация отступлений, возникающих каждый раз, когда отправка Бабикова на новое место работы откладывается («отправкой меня время затянулось»), постоянные упоминания чаепития и угощения строганиной заехавших на факторию (такие встречи с особой любовью описаны автором). Рукопись Бабикова отражает и особенности письма человека с пробелами в образовании: пропуски предлогов (регулярно — предлог «в»), орфографические ошибки («пожалуста», «ботрак», «кульбаза», «зразу», «малированная кружка» и т. д.), написания географических названий со строчной буквы (помут, березово), использование просторечий («Ямщиком оказался пожилой хант Степан фамилию путем не помню не то Оборин (?) или др.», «там людей было дивно» и др.). Почти полное отсутствие знаков препинания значительно затрудняет установление логических связей. При этом Бабиков охотно прибегает к принятым в делопроизводственном стиле сокращениям (в т ч; и др, п/торг, т/пункт), распространяя их и на предлог «без»: «б/замка», «б/полезно».

В своих воспоминаниях Бабиков обнаруживает несомненный талант рассказчика, внося в повествование интригу и драматургически оформляя эпизоды прошлого, врезавшиеся в его память. В отличие от Попова и Хрушкова Бабиков не был участником боевых действий; он был работником отдаленной фактории по заготовке пушнины и открыто и часто прибегает к «чужому слову» в описании событий.

Завязкой повествования становится описание поездки в отдаленную факторию: «Приехали помут (Помут. — Н. Г.) т/пункт Интегралкооператива там людей было дивно в т ч Дидюхин Николай работник кооператива. Они очень заинтересовались моей поездкой в сторонке шушукаются можно было понять вот еще нашелся один…» (с. 1–2). «Приезжаем т/пункт, а торг пункте ни души. Одна юрта б/замка среди густого соснового бора. Вместе прилавка служат ящики из под товаров. Промтоваров тыс. на 40» (с. 2). Детализация сцены проведена через действия героя, что рождает почти кинематографический эффект: «Спичкой посветили нашли керосиновую лампу в углу стоит железная печка. Затопили железку вскипетили воду из снега попили чайку. Оленей пустили на подножный корм с колотушками на шее, чтобы не разбрелись далеко. Ямщик рвался уехать, но я его отпускал до 3х суток»[397]. Тревога автора, удерживающего компаньона-ямщика, не напрасна: «…На 3е сутки в ночь врываются в шумом гамов [так!] сразу нарушили наш покой. Первое слово кто-то есть? Пожалуста нас обогрейте, накормите? Приехал зав. факторией Поленов и. о. непомню знал, что его прозвание было по березову (жулик) сним приехал парторг к/базы Микушко и еще приехали ханты с пушниной» (с. 2).

Сцена участливого расспроса Поленова Бабиковым становится первым эпизодом «свидетельских показаний» в тексте воспоминаний. Заведующий факторией рассказывает о конфликте с хантами: «Поленов зразу-же начал принимать пушнину, но одновременно левой рукой захватывает грудь, несколько стонет и жалуется на боль в груди. Я спрашиваю что с вами заболели видеть? Вкратце объясняет? Как только приезжаю ихнию стойбище меня окружили толпа востанцев с шибли из нарт: на ноги одели петлю, и на шею, с одной стороны и с другой стороны толпы приподнимают как чурку деревянную и отбивают на изезженную тандару, отбивают всю внутренность, но а всетаки: как оставили живым то? Поленов прекрасно владел хатыйким [так!] языком и недавно он вернувшись заключения: он клялся и божился грехах своих и только поэтому его отпустили» (с. 2).

Именно «отшельник» Бабиков оставляет нам фиксацию собственной рефлексии относительно причин конфликта на озере Нумто. Среди них он особенно выделяет экономические: «Недовольство началось оттого как начали строить казымскую кульбазу под Руководством Дидюхина Старшего. По расказам местных жителей еще 30 31 гг. приезжали сотни нарт угрожающего предупреждали не нужно им школы больницы и факторий. Оленними ногами они могут снабжаться по прежнему в Березовом. За 2 сезона моей работы я воочию убедился в чем? Все хорошие массивы боровой дичью сосновые бора в руках княжеств Молдановых Речки с хорошим урожаем белок выдрами, тоже княжеское. Живуны верховьях речек озера куда поднимается рыба на зимовки эти богатые с рыбой озера тоже княжеское. Князья давали места для отстрела белок с расчетом 9 белок добудешь 8 белок князю 9ый себе наверняка и также с рыбой обстояло также» (с. 2).

Описание другой причины конфликта — практики обмена заложниками — в рассказе Бабикова непосредственно связано с фигурой председателя сельсовета Прокопия Спиридонова. Спиридонов, хотя и выступал с предложениями обмена арестованных сотрудниками ОГПУ хантов на якобы взятых в заложники представителей советской делегации, — в первую очередь предатель и лжец. Спиридонов и Каксин, посланные, по Бабикову, к хантам, «чтобы смягчить положение дел», «поговорить с соотечественниками на родном языке», вместо этого напомнили повстанцам о возможности мщения местному чекисту Посохову: «…Они собираются приехать к вам, тогда можете дать им трепку (так слышал так и пишу)» (с. 6). Так образ предателя Спиридонова делает неубедительной связь между арестом хантов и убийством членов советской делегации. Экономические причины конфликта остаются намного более понятными для Бабикова.

В 1934 году посетителями фактории стали члены делегации. Воспоминания о них не лишены поэтичности: «Как я представляю Астраханцева: среднего роста, лысый, круглоцый [так!], широкоплечий, бландин, голос изумительный баритон. Резкий членораздельный говор. Смирнов приехал из сталеплавильных заводов Урала, выдвиженец на место Круглова заведущим казымской кульбазой. Ростом высокий широк в плечах холодные октябрьские дни ходил фуфайке ватных брюках рабочих в сапогах, на разговоре скромный. Посохов чуть-ли не Захар национальность хант „урожеденец“ мулигортский работник НКВД среднего роста плотный корпусом, плечистый» (с. 4). Очевидно, что для Бабикова, молодого тогда еще человека, это сильные и по-своему обаятельные люди.

Эпизоды расправы с делегатами Бабиков передает на основании рассказов возчиков (коми-зырян и хантов казымского колхоза), «присутствующих об этих каверзных историях» (с. 6). Вероятно, в его изложении этих событий находят отражение и личный боевой/фронтовой опыт, и явная симпатия к вероломно убитым людям, до конца пытавшимся бороться за жизнь. «…Стали проводить собрание, рассаживаются по ранее намеченному плану. 2 ханта 1 делегат и опять 2 ханта 1 делегат Астраханцев делает доклад о достижении в р-не по добыче рыбы пушнины, строительстве колхозного строя. Вот тут и начинается схватка. Смирнов это не вытерпел он выскакивает из чума хотел применить огнестрельное оружие, но Посохов предупредил оружие не применять[398]. Смирновым возились 9 бандитов и избивали деревянными стягами насмерть[399]. Астраханцева привязали за ноги к нарту и давай катать по наезженой тандаре. Нестерову на шею одели петлю и давай на две стороны тянуть несколько ослабляют Нестеров просит и поясняет я старался для вас обеспечить вас всеми товарами, но они отвечали, раз попался пощады нет»[400].

История столкновения отряда Булатова с хантами, которую рассказывает Бабиков, также основана на рассказах возчиков. Не случайно ее главным героем-лихачом становится именно возчик А. П. Рочев: «Если память не изменяет отряд Булатова выследили по снежной тропе и подъехали к чуму, чум забарикадирован нартами, завешены оленними шкурами, на случай, чтобы пули не пробивали и не проникали в чум. Отряд состоял: Директор леспромхоза Кибардин, Дуркин демоблизованный красноармеец Соловьев из кадровых. Из чума стреляет 1 хант, а из нарт таскает патроны женщина. Кибардин в руках держит гранату грушу (мильса) (граната системы Миллса. — Н. Г.) кричит здавайтесь так Кибардин держа в руке гранату оказался убитым. Дуркина магазинной коробке полны патроны и в руках в левой еще держал целую обойму патронов в таком положении он оказался убитым. Булатов это дело Смекнул где стреляет хант он одним выстрелом уложил ханта. Из чума выскочили 7 человек безоружных и прибежали к нартам. Соловьев ранен в горло. На нарте стоит Рочев Александр Петрович из возчиков? Ему кричат берегись от пуль отвечает у меня лоб узкий им не попасть положение как видите раненному нужен помощ сделать перевязку, а тут еще 7 человек и их надо пока изолировать, но пастухи свободно владеют хантейским языком, пока попросили, чтобы близко не подходили, кибардина и дуркина нужно притащить и уложить к нартам» (с. 7).

Итак, зафиксированные (единичные) воспоминания участников событий показывают их высокую зависимость от официальной версии и позволяют определить моменты, подвергшиеся наибольшей канонизации (и, возможно, искажениям): момент расправы над делегацией и «первый и последний бой» отряда Булатова. О неисчерпанности памяти такого рода источниками свидетельствуют воспоминания Бабикова, чей статус (более свидетель, нежели участник), характер и жизненный путь (фронтовой опыт, разнообразие занятий) и возраст на момент написания (74 года) позволяют ему создать мозаичную, но вполне живую картину запомнившегося. Таким образом, воспоминания Бабикова невероятно обогащают представление о многочисленных конфликтных эпизодах тех лет.

3. ЭГО-ДОКУМЕНТЫ 1930‐Х ГОДОВ: ПРОБЛЕМА ДОСТОВЕРНОСТИ И ВОСТРЕБОВАННОСТИ

С 1990‐х годов появляется возможность разнообразных в плане идеологии публичных высказываний. В отношении событий на озере Нумто таковые можно разделить на две группы: тексты исследователей, чьей задачей является точная и по возможности объективная реконструкция событий Казымского восстания (их мы перечисляли в начале главы), и высказывания художников (вербальные и визуальные), преследующие иную цель. Ряд художественных высказываний открывает роман Еремея Айпина (1996–1999; первое издание на венгерском языке, спустя год небольшим тиражом на русском, публикация во Франции (2002)[401], в России в 2010 в серии «Будущие нобелевские лауреаты»), который выводит тему в публичное пространство уже в другой аранжировке и в какой-то степени влияет на режиссеров О. Фесенко («Красный лед. Сага о хантах», 2009) и А. Федорченко («Ангелы революции», 2014). Высказывания художников выполняют и компенсаторную функцию: они призваны вернуть замалчиваемое событие в круг значимых для публичного дискурса, проговорить «другую правду», услышать «потерпевшую» сторону. Тем более что во всех упомянутых работах заявлены стремление к документальному следованию событиям и верность «правде фактов». Каждый из художников по-своему работает с архивными материалами о восстании и устными свидетельствами местного населения, сохраненными потомками через два-три поколения, причем у Е. Айпина и А. Федорченко прямое цитирование источников (и даже публикация их — у Айпина) становится частью авторского замысла.

Меняется и круг источников, по которым восстанавливается история Казымского восстания. Существенную роль сыграла публикация эго-документов из семейных архивов (заметки, записные книжки, дневники, фото). Эти «не совпадавшие с эпохой» записи выполняли в основном автокоммуникативную функцию, функцию «отложенного письма» (родственникам, потомкам) и были сохранены близкими часто вопреки жизненным обстоятельствам. Среди таковых — уникальный дневник Ивана Васильевича Шишлина[402], «уполномоченного ОО ПП» [ОО ПП — «Особый Отдел Полномочного Представительства]» ОГПУ, члена отряда Булатова, и фрагменты из дневника Бориса Африкановича Степанова[403], назначенного на должность секретаря Березовского райкома ВКП(б) непосредственно после гибели П. В. Астраханцева.

3.1. «Вот сегодня я жил»: дневники Ивана Шишлина

Иван Васильевич Шишлин (1906–1949)[404], молодой и амбициозный оперуполномоченный ОГПУ, прибывший в Свердловск с Поволжья, оказался в отряде, отправленном в Березово. Первая часть дневника описывает «заброску» отряда. Она именуется «Дневник экспедиции на Дальний Север» и содержит ежедневные записи с 9 по 18 декабря 1933 года. Вторая часть «Дневник оперативной работы о/группы» объемнее и заканчивается 2 марта 1934 года. На момент отъезда в Березово[405] Шишлину 27 лет, в органах ОГПУ он уже три года и жаждет проявить себя в деле. Дневниковые записи Шишлина дают нам возможность представить, в какой мере субъектная позиция автора дневника была сформирована доминирующим дискурсом и обстоятельствами событий той «экспедиции».

«Дневник Экспедиции на Дальний Север» отражает завораживающую Шишлина динамику движения: фиксируется суточный километраж пути, отмечается использованный транспорт и его состояние, а также поломки в пути и качество обедов. Чудновский и отряд Булатова (оперуполномоченные Елизаров и Шишлин, четыре стрелка-пулеметчика, ст. командир Скляров и несколько пулеметчиков) едут поездом в Тюмень, оттуда в Тобольск (на автобусе и легковой машине), далее лошадьми в Остяко-Вогульск (нынешний Ханты-Мансийск). Иногда Шишлин успевает делать небольшие зарисовки мест, через которые идет дорога: «В Нахрачах икона Илья пророк на тройке гусем — подделка под местные условия природы» (12.12.1933)[406]. Шишлин не получил никакого образования (что видно и по степени грамотности письма), но в своих записях энергичен, бодр, по-своему любознателен. Возможности техники действительно вызывают его огромный интерес (вспомним устойчивые мотивы очерков Бударина, касающиеся технического прогресса). Однако для Шишлина разнообразие опыта передвижения — это способ лучше узнать себя, свои скрытые прежде стороны: «Как прекрасна и однообразна тундра с воздуха. Смех на<д> бойцами [ — ] не терпят воздушной качки, рвет их пожелтели что курята перед печкой, но ничего — это для них „крещение“. Всетки что за железный организм на меня абсолютно никакого впечатления и в воздухе полное спокойство и хладнокровие» (31.01.1934).

Вторая часть заметок — «Дневник оперативной работы о/группы» — включает в себя подробные (почти) ежедневные записи «агентурных мероприятий», начиная с 19 декабря, когда отряд получает «первую информацию ПП [полномочного представительства ОГПУ] о событиях в Казыме». В это время становится известно о поддержке ненцев остяками (хантами) и о «разговорах о подготовке самоедской войны» (19.12.1933). Последнюю далее он часто именует «волынкой», одновременно вкладывая в это и уничижительный, и конспиративный смысл[407]. Язык «Дневника оперативной работы о/группы» далек от просветительски-очистительных установок героев Бударина: частотны глаголы «разложить» и «обработать», «выявить засоренность чуждым элементом». В ежедневном режиме вербуются новые агенты, выявляется система родовых авторитетов. Шишлин проводит встречи со всеми доступными «кулаками-шаманами», а также изучает «к-р настроенных и лойяльников», составляя по каждому «план работы» для внесения раскола в ряды повстанцев. Приводятся клички и краткие характеристики «маршрутников» (спецосведомителей, собирающих информацию в ходе следования по определенному пути): «Свой», «Тундра», «Северный», «Нумто»[408], «Наблюдатель», «Шпилька», «Вотинов» и «Балин». Таким образом, язык повседневных рабочих записей оперуполномоченного слабо соотносится с картиной романтизации и героизации чекистов.

«…Не до скуки, работы по горло». Шишлин назначен старшим опергруппы из четверых уполномоченных разных отделов ПП Окротдела и Березовского райотдела ОГПУ. Он прибывает в сопровождении переводчика 23 декабря 1933 года на культбазу. Агенты приносят сведения и по поводу готовности сосьвинских поддержать казымцев, и по поводу «причастности к этому русских к-р элементов» (24.12.1933)[409]. Отдельно проверяется, насколько АСО (административно-сосланные) сочувствуют требованиям местных. По характеру и количеству поступающих Шишлину сведений можно понять, что агентурная сеть работала достаточно широко. Это позволяло ОГПУ быть довольно информированными и влиять на ситуацию.

В конце декабря агент Тундра сообщает о положении русских заложников: «Русские развязаны, содержатся и питаются удовлетвор<ительно>. Находятся под усил<енной> охраной Шнейдер обморозила руки[410]. Двое захвач<енных> вместе с ними активистов туземцев до сего времени содержатся связанными» (там же). По-видимому, деятельность спецагентов «разложения» приносила свои плоды, по крайней мере Шишлин активно дает задания и констатирует изменения настроений[411]. Сам он мобилен и постоянно занят: изучает хантыйский с преподавателем, летает на «Анюте» в Березово, «ищет по крохам» бензин для полетов. Конец января во многих отношениях становится переломным: записи ручкой сменяются карандашными, о гибели заложников еще неизвестно.

«Дурак не взял карточки Лидушки…» 26 января Шишлин получает телеграмму от жены Лидии, где та сообщает, что здорова, беспокоится о нем и едет в отпуск в Сарапул (на родину). В этом месте записи теряют пунктуационную расчлененность, орфографическая грамотность резко падает, скорее всего, Шишлин пишет в состоянии опьянения. Это тот поток чувств и слов, где личное неразделимо с идейным и общественным[412]. «Ох Лидка. Ведь это тобой написано в горячке, без разсудка неужели я не знаю твоего состояния здоровья и вообще. Ты зла на меня и я тебе охотно верю, готов во всем помочь, но… Личное надо в сторону. Я коммунист-чекист общее дело ты знаешь у меня всегда выше личного ведь мы делаем великое дело. Наш долг и задача укротить авторитет, дать почувствовать силу Советской власти и в тундре среди туземцев-диких, таких же как здешняя природа[413]. Вот им то и надо открыть глаза, вырвать их из под влияния шаман а ты этого моя любимая не понимаеш и не поймеш видимо пока я не вернусь. Разбить твою горячность я не всостоянии сейчас нас разделяют 2500 километров но все же дам телеграмму быть может поймет меня что и здесь она не забыта мной» (26.01.1934). Утренняя запись Шишлина спокойнее, однако показательно содержит большее количество отсылок к «миру культуры»: «Дурак не взял карточки Лидушки что-то взгрустнулось. Посмотрел бы, мысленно сказал пару слов. Эх а как бы послушал „Галкиной“ [Галина — сестра Лидии, жены Шишлина] гитары и потанцевал „Фокстрот“. Всего только месяц 7 дней а я уже начинаю скучать немного» (27.01.1934).

Через несколько дней «благодаря» задержке из‐за «бардака» Шишлин получает большое письмо от Лидии с вложенной фотокарточкой. И вновь появляется тот же характерный сниженный «интимно-лирический стиль»: «Не ожидал — фельдъегерь привез большое письмо от Лидушки. Рад что получил но за содержание его недоволен. Эх Лидка не дура ли ты вериш всяким не былицам ну черта ли со мной зделается а ты беспокоишся наводиш справки. Да живя со мной ты не видиш жизни треплеш свое без того подорванное здоровье, востановить которое моя цель и обязанность но пока успеха не вижу. Но… что не делается, все к лучшему скоро будем вместе и ты будешь спокойна. Безпредельно рад за присланную карточку но (неразборчиво) письмом пользуясь случаем даю телеграмму и отвечу почтой» (29.01.1934).

В дневнике все чаще появляются раздраженные ноты, критические высказывания в адрес сослуживцев, местного партаппарата, начальства: «Сегодня обеспечить посылку трех человек в район Полноват — Кондинск — Саранпауль ведь и тут гады недовольны советской властью. Плохо, когда люди с партбилетом творят антипартийные дела, играют на руку шаманам, не видят дальше своего носа — недовольство туземцев результат слабой работы и политической нечуткости парторганизации, результат работы под лозунгом: „На Севере все сойдет“» (27.01.1934). «Хотели лететь на поиски Нум-то ждали бензин, дождались но полет сорван. Сволочи с аэропорта прислали вместо бензина две бочки керосина. И тут гады мешают, срывают дело все ни чисто проверим» (01.02.1934).

Нарастает усталость, но формируется и понимание происходящего. К озеру Нумто стягиваются силы — «отряд в 30 штыков», — однако «на земле» все оказывается сложнее, чем в «легкокрылом биплане» Бударина: «Бардак какой то а не операция. Обещают не дают сиди и жди» (29.01.1934). «Сегодня пробыл 5½ часов в воздухе, все исколесил по тундре но… Результата то нет. Нумто не обнаружено» (31.01.1934).

«…Настроение у всех скорей бы в бой, расчитаться за все и обратно». Операция, приведшая к развязке (бою и обнаружению трупов заложников), начинается 2 февраля с вылета на Нумто из Березова через культбазу. Шишлин вполне разделяет боевое настроение «ребят из отряда»: «Мы рады а ребята из отряда еще больше засиделись ждут нас, настроение у всех скорей бы в бой, расчитаться за все и обратно» (02.02.1934). Радуясь способностям своего организма выдерживать разнообразные нагрузки, Шишлин переходит к описанию взятых с аэроплана заложников из местных: впрочем, создается впечатление, что «случайные» захваты не так часты: «В 1 час 15 м. Вылетели в разведку. Удачно в 70 кил<ометрах> Юго восточнее Нумто захватили Артемьева Павла — сволочь давно разыскиваемую»[414] (Там же).

3 февраля, когда становится известно, что заложники-коммунисты задушены, происходит перелом в объеме событий на единицу текста: плотность записей Шишлина возрастает вдвое. Убийство делегации переводит для Шишлина ход событий целиком в русло личного противостояния, войны «с личным счетом»[415]. В тексте дневника появляются характерные, закрепляющие внутренние обещания подчеркивания: «Вот гады. Лучших преданных людей Березовской парторганизации отправили на тот свет. А Шнейдер — больную женщину посланную партией и видавшую раньше деревни а не только тундру ее за что? Зато что не считаясь ни с чем она проводила политику партии. Честь вам и слава, погибшие товарищи! Мы за вас будем мстить. Кровь за кровь. Это будет так» (03.02.1934). Такой настрой, очевидно, распространяется не только на него: отряд в «30 штыков» выступает в тундру — «в неизвестность, ближе к желанной цели. Эх скорей бы подратся. Этим живут все. Надоело сидеть и ждать» (05.02.1934).

Владельцы тундры и ее завоеватели. Аэроплан — знаковый образ художественно-документальной прозы о Казымском восстании. У Бударина это «легкокрылый биплан», в постсоветской книге Е. Апина — самолет-убийца. В дневнике Шишлина аэроплан становится прерогативой начальства (Булатова)[416] и источником конфликтности в двух способах контроля над территорией: «с неба» и «с земли». Так, сброшенные с аэроплана записки с ориентировкой на местности оказываются недостаточными[417], погода портится, и Шишлин хотя и томится бездействием[418], но не может переупрямить стихию: проблуждав двое суток в пурге с падающими от усталости оленями, его отряд заблудился в тундре, встав у одного из «больших озер», уже в непосредственной близости от «ракового [рокового] места». Отряд то делится на группы, в попытках поймать кочевников, увиденных с аэроплана, то вновь воссоединяется. Однако кочевники почти неуловимы, показания проводников смущают невнятностью, заставляя Шишлина констатировать: «Ни чего не попишеш они владельцы тундры мы в ней безсильны…» (09.02.1934).

10 февраля, на фоне мытарств при ориентировке в тундре, Шишлин впервые критически пишет об условиях консенсуса в отряде: он не доверяет проводникам «Пашке и Кольке», ревниво оценивает «возвышение» своего соперника Стегаева, противопоставляя свою инициативу «сплетням подхалима» (09.02.1934). Шишлин не знает местности, но обладает почти звериным чутьем на приближение беды (что много позже помогло ему самому избежать ареста): «…Прихожу к окончательному убеждению — ушли от верной цели, нас водят путают» (10.02.1934). Показания захваченных остяков не проясняют ситуацию, противореча друг другу, тем не менее Шишлин сохраняет оптимизм: «Невольно вспоминается виденная кинокартина „Победители ночи“[419] Копия погодки. Но мы только не победители ночи, а завоеватели тундры» (12.02.1934). В его записях проявляется способность к (эстетически) отстраненной оценке ситуации с моментальным переходом к агрессии: «Орлов струхнул. Стал осторожнее. Настаивает на усиленной охране. Говорит: „Не верю, нас заводят в ловушку“. А для меня уже все безразлично. Пусть ловушка. Лишь бы подраться, с удовольствием бы поснимал подырявил черепа гадам. Уж больно надоели все эти скитания по тундре. В силу свою и настроение отряда „подраться“ верю, ребята за предосторожность Орлова осмеяли <…> Расположились как медвежата в снежных берлогах. Жаль что нет фотоаппарата. С группой заснять бы. Снимок был бы оригинальным» (12.02.1934).

Допросы и уговоры захваченных действенны: ненцы показывают дорогу к местам кочевок разных семейств; Шишлин явно в своей стихии. Отношения с местными отнюдь не всегда выглядят как прямое насилие: «Они сильно нуждаются в продуктах. У меня все время просили хлеба чаю сахару (неразборчиво) отдать оленями или шкурами, а когда я отказал, то угрожали. Абысев говорил, что если добром не дашь то чум и дом изрублю…» (14.02.1934).

Ежедневный контакт с местными, многочасовые допросы побуждают Шишлина сформулировать свой взгляд на «национальную политику»: «Доиграли в мирную национальную политику а теперь ищи ветра в поле. Прав был тов Булатов сразу предлагая активные действия против повстанцев. Наши коммунисты убиты, все равно что случилось не вернеш а если-бы действовали сразу, головка былаб вся схвачена или уничтожена беднота закреплена за Советской властью — легализована и она бы сыграла большое дело, она-б тогда окончательно была вырвана от влияния кулаков и шаманов и явилась бы опорой Советской власти в тундре среди туземцев, именно проводником национальной политики среди туземцев. Правда не обошлось бы без крови. Но пусть за то результат был бы такой какого нужно добится ударив раз навсегда и по родовым авторитетам кулакам и шаманам, вырвав почву из под их — оторвав бедноту и среднячество от их влияния» (15.02.1934).

Однако на практике с некоторыми из захваченных повстанцев Шишлину удается выйти из противостояния и вступить в отношения взаимных договоренностей, а иногда и зависимости. Это касается, например, фигуры Гаврилы Молданова: «Ночь допрашивал Молданова Гаврила. Он твердый прямой туземец — не трус, или молчит, или говорит прямо. Сумел расположить и добиться откровенных показаний. Гаврил дал инициаторов выступления в числе их родного брата Ефрема. Гаврил указал, что основным инициатором всей волынки является Ерныхов Иван Андреевич который с начала волынки был там и возглавлял это дело, что остальные упорно скрывали. Выдал предательство убитых со стороны предтузсовета и членов тузсовета еще раз подтвердив наши агентурные данные. Он указал что после последнего приезда Спиридонова, тот проинформировал о численности отряда и вооружении в результате решили бросить затею войны — разбежаться по тундре и уже привели в исполнение» (15.02.1934). Выигрыш во внутриотрядном соперничестве за влияние на решение командира о дальнейших действиях зависит теперь от способности различить правду и ложь в показаниях хантов и ненцев. Поверив показаниям Молданова, Шишлин отстаивает перед Булатовым выбор направления на Лямин: «Ведь тут голова и заложники, а сюда не ехать! т. Булатов согласился, но, видимо, не уверен, а тот, сука, подлил масла в огонь и Булатов трижды меня спросил верю ли я показаниям Гаврила. Я свою уверенность подтвердил, что верю и результат безусловно будет. Во всяком случае добьемся его» (15.02.1934). В течение следующих дней Шишлину приходится постоянно укреплять себя в своем доверии Гавриле[420], тем более что захваченные отрядом стада оленей обеспечивают бойцов свежим мясом, но лишают группу Шишлина мобильности, буквально навязывая чекистам способ передвижения их «врагов»: «Двигаемся медленно обоз и захваченные олени связывают по рукам и ногам в передвижении. <…> Ерунда конечно что люди будут без хлеба еще сутки — 3 лишних в тундре. Но там на базе тов. Булатов и др. потеряв нас будут беспокоится и строить всевозможные догадки. Но раз мы пока у цели не считаясь ни с чем надо действовать» (20.02.1934).

Последние развернутые записи фиксируют показания Андрея Молданова, из которых вырисовывается картина восстания, разгоревшегося из‐за ареста четырех туземцев, и оставшегося на свободе «главаря» — Ивана Ерныхова[421]. Далее следует описание собрания, жертвоприношения и оглашения результатов «ворожбы» Ефима Вандымова: убить русских, чтобы добиться успеха в войне. «Убиты русские были в тот же день в который были захвачены. Остальные заложники живы» (21.02.1934). Погружение в детали подготовки повстанцами войны непросто дается Шишлину: «Лопнуло терпение, бросил, хуй с ним потом гад все разскажет. Эх мало людей то бы всех переловили гадов» (Там же).

«Писать ли об этом?» Последние дни — развязка вооруженного противостояния — явно перенасыщены: записи становятся коротки, не более двух — четырех предложений в день, причем 22 и 23 февраля Шишлин даже допускает ошибку в датировке месяца. Однако в финальной стадии спецоперации происходит нечто, что впервые вводит в дневник Шишлина тему самоцензуры.

Его «табор», как он называет оставшуюся часть группы с обозом, выдвигается навстречу второй группе, которая не появилась ни через установленные двое суток, ни через четверо, хотя Шишлин объездил округу километров на тридцать: «Безобразие в конце концов вместо условленных 2‐х суток где то пропадать четверо суток. Что за причина ума не приложу. Ведь люди взрослые а занимаются мудней. Ну „утро вечера мудренее“» (24.02.1934). Далее записи отрывочны и впервые включают ретроспективные моменты: Шишлин то запрещает себе писать, то вновь возвращается к событиям последних дней (25–28 февраля). Скорее всего, сблизившись, группы не узнали друг друга и вступили в бой. Запись от 25 февраля гласит: «Встреча с Булатовым. Бой. Из 9 шесть убитых. Кошмар. Писать не буду. Умирает Соловьев» (25.02.1934). Как мы помним, по воспоминаниям Хрушкова и Попова Соловьев пал вместе с Кибардиным и Дуркиным в «перестрелке у чумов», но тогда число погибших у Шишлина соответствует примерно общему числу убитых (включая двух-трех ненцев). Однако вряд ли Шишлин имеет в виду общее число погибших («из 9 шесть убитых»). Если же это потери со стороны отряда, то они вдвое превышают официальные (Дуркин, Кибардин, Соловьев). Вероятнее всего, Шишлин зафиксировал эпизод, который не вошел позже ни в какую официальную историю подавления восстания по цензурным причинам.

«Развязка боем», ставшая финальной точкой противостояния в официальном нарративе, у Шишлина еще впереди: «Опять один со своими 10 бойцами двигаю дальше. Простившись с Булатовым. Решено „умереть или победить“. Надеюсь на последнее. Сегодня поедем а завтра начнем. Олешки готовы бойцы затянули песню, повстанцы далеко не услышат. Кричат пора доканчивать спирт и двигатся. Итак завтра день мести, кровь за кровь…» (27.02.1934). «День мести» проходит без потерь и описан с явной бравадой: «Не много поразвлеклись, 2 перестрелки без потерь от нас, хорошо. У них 2 убитых[422] и 4 семьи пленных с 670 оленями. Едим мясо поправляем здоровье. Сейчас допросим а завтра дальше, за князем. Задача или живого или скальп с головы в назидание потомству». Таким образом, возможно, в официальном итоговом нарративе о подавлении восстания жертвы собственной невнимательности отряда ОГПУ оказались приписаны повстанцам[423].

Однако продекларированный «поход за князем» (которого удалось взять только в первых числах марта) едва не обернулся трагедией для чекистов и лично для Шишлина. Запись от 27 февраля целиком: «Писать ли об этом? Вместо князя чуть не перебили своих в юрте вот бляди а этот Назаров не зря я пробил ему голову на глазах бойцов убег сука если бы не его Мешков и мой Мершульц. Застрелил бы гадину, ведь из за его дурацкого поступка я мог пожертвовать собственной головой, перебив его отряд в 35 бойцов там комиссия бы разбиратся не стала кто из нас прав кто виноват, мертвые не говорят. Противно, бросаю писать сей час двинем дальше пусть они остаются а мы еще повоююем этой ничтожной горсточкой моих преданных бойцов. Ох и ребята прекрасные. Банда бы из вас вышла». Встреча с князем, как и в воспоминаниях Бабикова, странным образом оказывается финальной точкой дневника Шишлина[424].

3.2. Дневник Бориса Степанова: «Я полюбил эту могилу…»

После дневника, благодаря которому мы можем представить, как разворачивались события в тундре в отряде ОГПУ, обратимся к дневнику Бориса Африкановича Степанова (1907–1942), который рассказывает, что чувствовали те, кто пришел на смену погибшим членам делегации. В «документальной повести-родословной» С. Б. Наварской цитируются «выписки из дневника» ее отца, назначенного секретарем Березовского райкома ВКП(б) после гибели Астраханцева. Степанов без промедления выехал в сложный район, а летом 1934 года туда перебралась его семья[425].

Драматические обстоятельства гибели предшественника, в которых началась работа Степанова на Севере, сформировали его восприятие нового места назначения. Годы в Березове, запомнившиеся его дочери как счастье раннего детства, оборвавшееся с арестом отца в 1937 году, для Бориса Степанова были окрашены глубокими внутренними переживаниями. Это проявляется как в языке повествования, сильно отличающемся от привычного языка партийного функционера[426], так и в особенном значении фигуры его предшественника, убитого хантами П. В. Астраханцева.

Личная интонация дневника Бориса Степанова объединяет его с дневником Ивана Шишлина. Как и Шишлин, Степанов неоднократно обращается к любимой жене. Размышления об отношениях в семье тесно переплетены с рефлексией собственного жизненного пути: «Готова ли Нинка жертвовать всем, что есть у нее, с чем она связана? Понимает ли она меня, рвущегося туда, где хуже? Будет ли она там работать как равный мне товарищ? Будет ли она считать жизнь и работу там наказанием, горьким уделом или, как и я, увидит благороднейшие задачи, которые надо мужественно решать? Будет ли она любить меня? Любить тогда, когда я работу люблю больше, чем ее? Скажет „да“, и я буду ей обязан всю жизнь. Это будет такое счастье, о котором я думал очень давно. Но счастье суровое. Оно должно ужиться с той простой и страшной истиной, что может с Севера придется возвратиться только одному из нас».

Степанов и Шишлин почти ровесники[427], выходцы из беднейшего крестьянства, не получившие практически никакого образования[428], энергичны и честолюбивы. Оба они погружены в конфликтную ситуацию, которую воспринимают как прямую угрозу жизни. Неудивительно, что все это вызывает у них, в силу схожего психологического типажа, схожую реакцию: высокую агональность, мобилизацию, черпающую ресурсы в размежевании с теми из «своих», кому приписываются неприемлемые качества (трусость, карьеризм и др.); декларируемую готовность к агрессии, ощущаемую как императив возмездия. У Степанова установка на бескомпромиссность, непримиримость и «прозрачность» зла, которые он считает качествами настоящего коммуниста, выражается в обличительном пафосе и обилии имен: «Я буду беспощано высмеивать их поодиночки и в группе. Назову их действительными именами, спрятавшихся за юбки жен. Тогда как в числе убитых есть одна женщина!»[429]

«Убитые» и отношение к ним — одна из ключевых тем дневника. На его страницах неоднократно встречаются стихотворные вставки, обращенные к П. В. Астраханцеву. В одном из обращений Степанов довольно сумбурно соединяет мотивы «слепой судьбы», уважения к памяти павших и презрения к «животному страху» подлецов-сопартийцев.

Астраханцеву

Товарищ, ты мертв уж,

Стяжав себя в числе семи,

Я жив пока, хотя иду к тому ж

Молчу у вашего последнего пути.

Я не спрошу, зачем мертв ты,

Пусть тут руководит слепой удел,

Но почему запрятались в кусты,

Кто выполнять решение велел?

В животном страхе сердце спрятав,

Они осмелились на груде тел

Поганить память вашу громкой клятвой,

Наполнив подлости предел.

Насколько я их ненавижу

Скажу работой и стыдом за них,

К вам и к тебе, товарищ, вижу.

Жду подтверждения мыслей своих.

Разговор с Астраханцевым — это еще и полемика с той позицией «жертвы», какую, по Степанову, ошибочно реализовывал предшественник: «Хочется сказать им, что также готов, как и они, работать и умереть, но не как теленок отдать свою жизнь. В этом я учту их ошибку. Но я им, умершим без сопротивления, клянусь! Сквозь зубы, нутром выпирается классовая месть!» Жертвенность «казымских коммунистов» (воспеваемая, как мы помним, Будариным) становится для Степанова и Шишлина — своеобразной «точкой невозврата», той моделью, уподобление которой неприемлемо и невозможно («…Готов, как и они, работать и умереть, но не как теленок отдать свою жизнь. В этом я учту их ошибку. Но я им, умершим без сопротивления, клянусь!»). При этом сам Степанов, обращаясь к «погибшим Кызымским коммунистам», отчетливо осознает заклинательный (перформативный) характер своих слов, позже отсылая к этим строкам как к реальности[430]:

Спите! Спите в безразличии, без слов,

Погибли, выполняя партии наказ,

С готовностью и мужеством ее сынов,

Замены ждите! Живых сегодня, завтра мертвых — нас!

Весь комплекс сложных чувств выразился у Степанова в своеобразной ритуализированности поведения — он начал регулярно посещать «могилу восьми»: «По ночам часто хожу на могилу „восьми“, смотрю на нее, а мысль забегает далеко-далеко, туда, в Кызым на озеро Нумто, где они нашли свой конец. Хочется сказать им, что также готов, как и они, работать и умереть… Я полюбил эту могилу, она будет вдохновлять меня, когда устану, она подсказывает, что идейное и огнестрельное оружие надо держать готовым».

Мотив памятной могилы лишь намечен в доминирующем нарративе (М. Бударин), однако в локальном пространстве могилы оказывались заметны. Могила «жертв Казымского мятежа» расположена «на приподнятой береговой площади реки, с которой открываются широкие пойменные пространства Оби и Сосьвы» (как описывал ее краевед 1930‐х годов А. Ф. Палашенков)[431] и при этом соседствует с двумя захоронениями середины 1920‐х. Те, в свою очередь, располагались на месте погостного кладбища XVI — начала ХХ века при бывшей церкви Всемилостивого (Великого) Спаса. Вероятнее всего, Степанов об этом не знал и не интересовался подобным. Но ощущение прямой преемственности с погибшими и само место погребения вызывали переживания, вполне соотносимые с религиозными. При этом ночное время посещения могилы было, вероятно, связано как с загруженностью рабочего времени, так и с нежеланием публичности[432].

Фиксируемый дискурсивный характер дневниковых записей двух современников и участников событий на озере Нумто показывает, что даже создаваемые вне «ретроспективного спрямления» тексты оказываются несвободны от влияний эпохи. Однако дневники показывают и другое — неодномерность представителей «победившей стороны»: их пристрастность во многом определяется особенностями натуры и обстоятельствами времени. Дневники Степанова и Шишлина схожи яркой агональной направленностью, нацеленной не только на врагов-повстанцев, но и на «недостойных соратников». Удивительно, что дневники современников, даже погруженных в самое пекло конфликта, активно востребуют и художественные образы, описывающие ситуацию и их чувства (фильмы, романсы, стихи), а также сами продуцируют такие образы и создают выразительные автопортреты их создателей, сгоревших в пламени того пожара, который они мыслили очистительным огнем.

4. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В главе были последовательно рассмотрены переработанные литературные источники, воспоминания и эго-документы по истории операции ОГПУ по подавлению восстания хантов в окрестностях озера Нумто (Казымского восстания).

Ранее всего опубликованный и наиболее известный впоследствии рассказ о восстании и его подавлении принадлежит перу М. Е. Бударина и был включен в состав его «Былей о чекистах». Этот рассказ из‐за его роли в истории культурной памяти о восстании мы определяем как доминирующий нарратив. Важнейшей особенностью этой версии «спецоперации» ОГПУ является задача не столько конкретизировать местную историю, сколько представить ее частным вариантом истории всеобщей, понимаемой как торжество «своих» над «чужими». В связи с этим образы власти локализованы вверху и в будущем (на крыльях биплана, в техническом прогрессе, в кабинетах руководства), а «враги» обживают «нижний мир», деля его с хищниками. Единственно достойным противником становится враг невидимый (сюжет о неуловимом белогвардейском офицере). Конфликт экзистенциализируется, теряя реальную причинность, а развязка акцентируется, обретая черты надличного возмездия.

Сопоставление «Былей о чекистах» М. Е. Бударина с воспоминаниями свидетелей и участников событий, записанными в конце 1970‐х годов, — В. П. Попова, Г. И. Хрушкова и Г. М. Бабикова — показывает, каким образом канонизация определенных сюжетов и интерпретаций в официальном нарративе влияет на структуру и язык воспоминаний людей, с ним знакомых. Отличающиеся по стилю и интенции мемуары похожим образом описывают убийство членов делегации и последний бой карательного отряда в тундре. При этом мы имеем возможность услышать голос «третьей силы», принадлежащий «наивному автору», не сливающийся с общим хором (Бабиков).

Дневники тех, кто подавлял восстание, написанные в 1930‐х годах и опубликованные лишь в 2000‐х, открывают не столько истоки и «горизонты» субъектности победителей, сколько неодномерность субъекта, который имел мало общего с безжизненной и безымянной тенью «бойца невидимого фронта» из официального нарратива. При этом говорить о личном характере создаваемых эго-документов можно весьма условно. Ни один из них не создавался вне контекста и изначально включал оценки, образы и цензурные метки для «своей стороны». При этом главными адресатами недовольства (от раздражения до гнева) в эго-документах обычно оказываются как раз «свои», счет к которым не закрывается с ликвидацией врагов, а лишь настоятельно побуждает к разоблачениям и «войнам памяти». Тем не менее фактура эго-документов настолько богата, что только она зачастую позволяет выйти за пределы антагонистических «правд» к многосоставному, сложному, объемному нарративу.

Часть III. Память и речь

Глава 7. ИШИМ: ИНСТРУКЦИЯ ПО УПРАВЛЕНИЮ «САМОЛЕТОМ-АМФИБИЕЙ»

Гибридная методика работы с исторической памятью

(Штейнберг И. Е., Клюева В. П.)

Создание методики изучения исторической памяти[433] о событиях, отстоящих на момент исследования более чем на три поколения, можно отнести к нестандартным методическим задачам. Память о событиях Западно-Сибирского (Ишимского) крестьянского восстания 1921 года на момент исследования (2018) удалена от нас почти на 100 лет[434], то есть больше чем три поколения. Эта память прошла через идеологические фильтры советской и постсоветской политической системы, когда сначала участники восстания делились на «красных» героев и «эсеро-кулацких врагов» советской власти, затем на «красных бандитов» и крестьянских «героев-мучеников», сопротивляющихся продотрядам и «беспределу кровавого режима». Современный дискурс коллективной исторической памяти можно назвать примиряющим, так как сегодня все участники восстания с обеих сторон позиционируются как жертвы Гражданской войны и борьбы за установление нового политического строя.

Коллективная память современного общества еще долгое время будет нести отпечатки советской идеологии, не допускавшей в интерпретации событий Гражданской войны иных трактовок, кроме официальных и одобренных. В то же время современные государственные идеологические институты, если судить по СМИ и образовательным программам, до сих пор не имеют определенной позиции по отношению к историческим событиям этого периода[435]. Плюрализм мнений, доступность источников, содержащих противоречивые оценки событий и причин бунтов населения против советской власти, делают исследование памяти работой, похожей на собирание пазла из деталей разных наборов. Методика исследования должна учитывать также роль семейной памяти, которая сохраняется в виде устных историй, писем, фотографий, других реликвий, в том числе «семейных тайн» об участии родственников в восстаниях, которое скрывали от потомков и внешнего мира из страха политических репрессий и прочих соображений безопасности.

В исторической памяти об Ишимском восстании как бы слиты три группы различных «голосов», которые с помощью разных методов должно услышать, различить и зафиксировать[436]. Прежде всего, «голоса снизу», или устные истории, которые исследователи, использующие биографический метод, называют «нарративной памятью»[437]. Здесь представлены семейные истории и образцы индивидуальной памяти, пропущенные через идеологические, политические и образовательные фильтры восприятия события современным поколением. Затем — «голоса сверху», которые звучат в публичных высказываниях представителей власти, к примеру чиновников отдела культуры городских управ, отвечающих за организацию коммеморации и транслирующих официальные версии события. И наконец, «голоса сбоку», представленные «экспертами памяти» — профессиональными историками, социологами, этнографами, краеведами, сотрудниками музеев, работающих не только в традиционных, но и в современных музейных формах (музейные шоу, квесты и прочие мероприятия, проходящие в реальном и виртуальном пространствах).

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ ВЫЗОВ

Изучение подобного «многоголосия» представляет не только методическую проблему выявления и анализа содержания разнообразных голосов, но и методологическую проблему, связанную с избыточно широким пониманием самого феномена исследовательского поля памяти[438].

В этом проявляется методологический вызов, суть которого состоит в том, что полевое исследование не может использовать одновременно несколько понятий исторической памяти относительно одной темы, в нашем случае крестьянского восстания. Это похоже на попытку разглядеть нечто, используя одновременно несколько пар очков. Особенно важно определиться с понятийным рядом, когда речь идет о междисциплинарном проекте с использованием гибридного метода исследования. Представителям разных дисциплин желательно найти консенсус в рабочем понимании «исторической памяти» при выполнении общего проекта. В качестве рабочего нами используется следующее понимание исторической памяти как устойчивой системы представлений о прошлом, воспроизводимой обществом или отдельными сообществами.

Наиболее распространенными понятиями, которые продуктивно используются исследователями сейчас, выступают индивидуальная, семейная, социальная, коллективная, публичная, культурная память[439]. Отметим, что все эти определения отрицают возможность существования «нулевой исторической памяти» о любом событии, в нашем случае о крестьянском восстании в Западной Сибири. Несмотря на это, наши респонденты часто говорят, что ничего не знают или не помнят о событии.

Вот попытка диалога с респонденткой 1930 г. р., жившей в детстве в тех местах, где проходило восстание.

Вопрос: Вот в Казанке и вообще в Ишиме было восстание крестьянское в [19]21‐м году. Не помните такого?

Ответ: Нет.

Вопрос: И даже в деревне никто про это не говорил? А Дубынка от вас далеко? Дубынка, Ильинка от Паленки далеко была?

Ответ: <…> Ильинка недалеко была.

Вопрос: Недалеко? Вот в Ильинке было восстание очень крупное. Это когда пришли зерно забирать у крестьян в [19]21‐м году.

Ответ: Ой. Не знаю[440].

Обратим внимание, что, несмотря на помощь интервьюера, называвшего опорные для памяти конструкции: место, время, локации, информант не смог ничего рассказать. Это свидетельствует о том, что событие предано забвению.

Подобные «нулевые» ответы могут свидетельствовать прежде всего о способах трансляции семейной памяти и особенностях советской истории, когда помнить было опаснее, чем забыть. Кроме того, не следует забывать, что зачастую люди не стремятся разговаривать с чужаками на интимные, сокровенные темы. Это может быть объяснено недоверием и опасением к чужим и, вероятно, неумением разговаривать на «трудные» темы, но скорее связано с тем, что свидетели событий, будучи малолетними детьми, не запомнили разговоров в семье о восстании, если это не были повторяющиеся истории. Могла сохраниться эмоциональная память о некой трагедии, которая случилась с родственниками незадолго до рождения информанта, но она не обозначалась как восстание или бунт и вошла в разряд «белых пятен», которые не положено вспоминать.

Подчеркнем, что для нас важно не получение какой-либо информации об историческом событии, его хронологии и действующих лицах, а то, каким образом (не) сохранилась информация об этом событии в памяти наших респондентов. Понятно, что какие-либо представления-конструкты неизбежно будут обнаружены, но что из них доминирует в данный момент и почему и как содержание этой памяти влияет на настоящее? Казалось бы, нам предлагается готовый ответ, сформулированный П. Хаттоном и дополненный А. Мегиллом: «Представления о прошлом неизменно определяются ценностными мерками настоящего, а лежащая в основании традиции память оказывается чувствительной к социальной ситуации и политическому моменту. Обращение же к памяти, вероятно, возникает только тогда, когда начинает ощущаться неадекватность объективно существующих опор данной традиции»[441]. Однако методологами Memory studies упущен один важный момент, а именно — как сами респонденты решают, о чем и как рассказывать.

ОБОСНОВАНИЕ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНОГО ПОДХОДА В ИЗУЧЕНИИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ

Основными методами работы с исторической памятью являются наблюдение, интервью, анализ письменных источников (как опубликованных, так и неопубликованных, в том числе из личных, семейных архивов), а также аудио- и видеоисточников.

Выбор основного «рабочего» метода зависит от исследовательских целей и объектов, которые находятся в фокусе внимания. Если мы говорим о полевой работе, то здесь основными выступают наблюдение и интервью. Казалось бы, особых проблем для использования методов наблюдения в исследованиях исторической памяти нет. Наблюдать можно и нужно различные публичные и частные практики коммеморации, места памяти и разнообразные акционистские формы «увековечивания памяти». Однако не все эти события доступны наблюдению, тем более многие из них уже не воспроизводятся. К тому же отношение субъектов исторической памяти к этим практикам сложно интерпретировать, опираясь только на наблюдение. Следовательно, нужно задавать вопросы, то есть брать интервью.

Однако в таких «исторических» интервью, как показывает практика, респонденты предпочитают давать социально одобряемые/ожидаемые ответы[442].

Решающим фактором оценки респондентом событий отдаленного прошлого оказывается влияние интервьюера. Нередко вопросы о том, что они помнят о своих предках — участниках Гражданской войны, провоцируют чувство вины от того, что не знают, не интересуются, не хранят память и пр. Так, учитель из ишимского села нам сказала: «Я не знаю, ни с кем не общалась, не интересовалась почему-то. Не знаю, стыдно — сейчас сижу, думаю: почему нет?»[443] Соответственно, необходимо разрабатывать проективные методики, где негативные стороны интервьюирования могут быть отчасти сглажены. Кроме того, использование проективных методов исследования в этом случае важно с точки зрения понимания психофизиологических механизмов устройства памяти. Наиболее надежный способ помочь респонденту вспомнить прошлое — вызвать яркую эмоцию по отношению к вопросу, которая станет ключом к воспоминаниям и более верному представлению о том, что собеседник чувствует и думает по этому поводу.

Мы можем подтвердить тезис, вернувшись к метафоре «многоголосия». Например, для работы с «голосами сверху» надо понимать, что любая действующая власть не склонна поощрять глубокий научный анализ причин вооруженных крестьянских восстаний. Исторический опыт показывает, что в зависимости от интересов текущей политики все «достоверные факты» могут быть изменены или фальсифицированы[444].

Более того, представители местной власти, знающие историю своего региона и имеющие крестьянских предков или опыт проживания в сельской местности, осознают, что любое крестьянское восстание — не антагонистическое противостояние передового рабочего класса и отсталого крестьянства, а чаще всего бунт здравого смысла против абсурдных, непродуманных и бессмысленно жестоких действий властей. Это не до конца осознанное крестьянством, но прочное несогласие с утопичными планами построения светлого будущего без учета реальной ситуации и с бессчетными жертвами. Чтобы заставить крестьян взяться за оружие и открыто выступить против власти, следует довести экономическую ситуацию до катастрофы, а политическую — до крайней степени ощущения несправедливости и отчаяния крестьянского мира и его недоверия и ненависти к властям[445]. Особенно важно отметить, что крестьянские восстания не были следствием классовой борьбы кулаков и бедняков внутри деревни, как это трактовалось в учебниках по истории советского периода. В своей работе «Неудобный класс» Теодор Шанин отмечает, что, вопреки официальной пропаганде тех лет, нет твердых доказательств, что зажиточные крестьяне сопротивлялись попыткам перераспределить землю. «Несомненно, крестьянские бунты, главным образом в связи с конфискацией зерна, действительно имели место. Например, только за период с июля по ноябрь 1918 года было зарегистрировано 108 крестьянских восстаний». Таким образом, Шанин делает вывод, что крупные крестьянские восстания начиная с 1918 года не имели классовых различий, то есть причиной бунтов была не классовая борьба между богатыми и бедными крестьянами: «Это было общее восстание крестьян против чрезмерных налогов и плохого снабжения», и далее показывает, что «так называемые восстания кулаков оказываются выступлениями крестьян вообще»[446].

Собственно, это же подтверждают «голоса сбоку».

Мне в этом восстании видится некий акт отчаяния все-таки больше, потому что все же несмотря на то, что оно проходило с такими страшными зверствами — это же факт, это было, и об этом рассказывают, это не выдумки. Это был во многом именно такой акт отчаяния, некий последний выплеск этой энергии Гражданской войны. <…> И вот этот акт отчаянья, и то, что они потом идут и покорно встают под пулеметными очередями, говорит о том, что в принципе-то это были не воины. <…> Сибирский мужик уходить не хотел. И в принципе не хотел воевать — он выпустил пар, и был готов вернуться к земле, даже на таких не очень-то хороших условиях[447].

Поэтому у респондентов во время интервью могут возникнуть тревожные аналогии с сегодняшним днем, где вопросы доверия к действующей власти, ощущение несправедливости от социального и экономического неравенства и пр. по-прежнему актуальны. Это порождает ситуацию, в которой респондентам «из власти» проще пожать плечами и сказать, что не помнят ничего и этот вопрос «не по адресу», или заранее избежать контакта, последствия которого неочевидны.

Приведем для примера высказывание представителя администрации Ишима на просьбу интервьюера рассказать о том, что он лично знает о крестьянском восстании, затронувшем его родное село, и о своем отношении к этому событию.

Вопрос: Я не знаю вашей позиции на этот счет. Давайте начнем с ваших корней клепиковских.

Ответ: Можно я без подготовки не буду отвечать? Я лучше бабушек поспрашаю, поговорю с прабабушками. И могу даже подготовить вам материал. У меня есть журналист, я ей надиктовываю, а она так связно, красиво все напишет. И я вам на электронную почту вышлю. Так будет еще лучше. Я тему разговора услышал, буду теперь ее отрабатывать. <…> Я понимаю, что вас интересует. Но я плавно вас увожу… Разумеется, рассказывали, рассказывали удивительные вещи о селе. Это были удивительные вещи… <…> Вы меня сейчас пишете, поэтому я сейчас этот блок рассказа о семье оставлю. Я сейчас пропущу, а потом я это сделаю. Так будет правильнее.

Вопрос: А почему нет в селе памяти о коммуне «Искра»?

Ответ: Там очень, знаете, истории такие нехорошие. Все друг другу родственники, часть были с одной стороны баррикад, часть с другой стороны баррикад. И все это переплелось. Вы правильно сказали про вырезали (речь идет о том, что коммунары были жестоко убиты повстанцами. — Авт.), я не буду… Мне бабушка рассказывала, как забивали под рекой, как выводили, когда уже было холодно… Я это четко помню, но я не хочу об этом говорить, чтобы не наговорить лишнего. А тем более в моем статусе. Я все спрошу, все профильтрую, у меня отец живой, мама, еще все помнят. Поговорю еще, и с бабушками какими переговорю[448].

Здесь видим, что представитель официальной власти всячески избегает высказывать личное отношение, переадресуя вопрос к экспертам. При этом он не скупится на комплименты исследователям по части актуальности темы, правильной формулировки вопросов и восхищение красотой замысла исследования.

Несмотря на то что сейчас в научный оборот введен большой комплекс документов, касающийся Западно-Сибирского (Ишимского) крестьянского восстания[449], оно по-прежнему остается terra incognita для большинства россиян и даже жителей Тюменской области и самого города Ишима. При попытке вспомнить наиболее крупные крестьянские бунты времен установления советской власти первой упоминается антоновщина. Мятежи сибирских крестьян даже у сибиряков зачастую сливаются в один событийный ряд с колчаковщиной и мятежом белочехов, происходившими двумя годами ранее. Этот тезис подтверждается словами нашего ишимского эксперта, местного краеведа:

Обычно, когда едешь по селам и начинаешь расспрашивать, обычно говорят: «ну, когда был Колчак, тогда…» А уже зная эту тему, начинаешь уточнять: «А это зимой было или летом?» Так вот, если это было летом, так это действительно был Колчак, потому что летом [19]19 года, когда шли бои, отступающая колчаковская армия — тут действительно кое-где у нас были реально… <…> А если говоришь «зимой», то сразу становится ясно, что речь идет о событиях 21 года. То есть в народной памяти, по крайней мере, к [19]90‐м годам эти события спрессовались уже в одну картину, когда Колчак проходил. Тем более, что тут наложилось еще школьное преподавание истории…[450]

Перспективным способом сбора материала в изучении исторической памяти о крестьянских восстаниях выглядел сбор устных историй. Но в нашем случае для его реализации возникли серьезные препятствия. Практически не осталось очевидцев и их детей[451], а потомкам память о Гражданской войне передавалась в семьях довольно скупо. Особенно это касается памяти о крестьянах-повстанцах, на которых в течение 70 лет лежала стигма «бандитов», «эсеро-кулацких мятежников» и прочих «врагов трудового народа». Подтверждением могут служить слова нашей информантки:

Вопрос: …вы сказали вначале: прадеда вашего отряд считали бандитами, а сейчас не считают. А откуда вы знаете, что сейчас не считают?

Ответ: Я же говорю: как Надежда Леонидовна [Проскурякова] мне рассказывала.

Вопрос: То есть вы от нее узнали, что не считают. А так вокруг вас — считают, не считают?

Ответ: Не знаю я![452]

Интересно отметить, что, несмотря на многолетнее доминирование в публичном дискурсе идеологического конструкта о героях-борцах с «эсеро-кулацким мятежом» и о крестьянах-повстанцах, в частных историях с обеих сторон этот период оставался «семейной тайной» и «белым пятном». Об этом образно рассказала одна из сельских активисток, сама собиравшая воспоминания, посвященные истории села Клепиково.

Вопрос: А как люди рассказывали? Вот как вспоминали вообще об этих событиях? Хотели вспоминать?

Ответ: Не очень.

Вопрос: Почему?

Ответ: А вот знаете… а, наверно, знаете, это до такой степени наболело все, это было горько вспоминать. Потому что, может быть, было много неправды, много лжи.

Вопрос: А какой лжи, в чем ложь была?

Ответ: Ну, ложь, например… как говорили бедные и богатые? Наговора много было. Что вот он не виноватый, он не виноватый, а его все равно [убили]. Как говорили раньше, под одну гребенку всех подряд. Ну, вот так было.

Вопрос: То есть даже дети коммунаров не хотели рассказывать про коммуну, про героев?

Ответ: Они жалели. <…> А сначала, знаете, вот раньше было оно как-то — еще и боялись рассказывать[453].

Таким образом, с одной стороны, мы видим «запуганную» или «вытесненную» память молчащего поколения, а с другой — непонимание, как в современных условиях рассказывать о своих предках, которые теперь стали вдруг социально неодобряемыми «карателями». Вот типичный ответ респондента из «голосов снизу» на просьбу рассказать о том, что он знает о крестьянском восстании, произошедшем 100 лет назад, и о своем отношении к этому событию.

Вопрос: А что вы об этих событиях 21‐го года знаете?

Ответ: О событиях? Ну, бабушка говорила вскользь, я была еще маленькой девочкой, она говорит, что было страшно. <…>

Вопрос: То есть кроме рассказа о том, что было страшно, о том, что эту женщину красные вилами закололи, — больше ничего у вас в памяти не осталось о тех событиях?

Ответ: Ну, нет, я ничего не могу сама рассказать[454].

Кроме проведения экспертных интервью и сбора устных историй, необходимо было изучение конкретного материала, посвященного истории события. Изучение проводилось при подготовке полевого этапа, а затем дополнялось информацией, полученной от «голосов сбоку», наших экспертов — историков, краеведов и музейщиков. География мятежа, имена участников восстания, названия населенных пунктов, описание событий на основе архивных источников и документов современников, описание «мест памяти», вторичная информация по «увековечиванию памяти» — все это необходимо для лучшего понимания ответов информантов, уточняющих вопросов и для развития интервью в сторону сравнения коллективной и семейной памяти о событии.

Таким образом, работа с исторической памятью требует междисциплинарного подхода, где исследовательская методика объединяет инструменты различных дисциплин. В нашем случае такими дисциплинами стали история, социология, этнография и психология.

ГИБРИДНЫЕ МЕТОДЫ КАК САМОЛЕТ-АМФИБИЯ

К сожалению, результаты гибридных исследований не всегда оправдывают ожидания. Механическое сложение и умножение информации, полученной разными способами, в конечном счете не усиливает, а ослабляет объяснительный потенциал исследования. Полученные результаты выглядят неубедительно ни в целом, ни с точки зрения каждой отдельной дисциплины из этого методического микса. Например, в известных крестьяноведческих проектах Теодора Шанина начала 1990‐х годов[455], где в долговременных сельских экспедициях вместе работали историки, социологи, экономисты, географы, психологи, именно проблема методической гибридизации этих дисциплин оказалась одной из самых трудных для реализации программы исследования. А кроме того, оказались нужны определенные знания по растениеводству, животноводству и ветеринарии, климату, механизации и пр. для успешного вживания в среду обитания респондентов, как это требует этнографический подход.

Но самой большой проблемой стала необходимость воспринимать результаты исследования с позиции междисциплинарного подхода, а не с «колокольни» каждой дисциплины, которую представляли участники того проекта. Профессиональный филолог — не участник экспедиций, пытавшийся работать с собранными материалами, — дал оценку полученным данным: «С точки зрения интересов социологии материалы, вероятно, сохранили релевантность, но как источник лингвистических исследований подобные тексты несостоятельны»[456].

Поэтому междисциплинарный подход с точки зрения каждой из входящих в него дисциплин почти всегда компромисс в пользу более разностороннего взгляда на феномен или необходимости использовать методы смежных наук из‐за невозможности применения традиционных подходов конкретной дисциплины. Нам кажется, что это похоже на создание самолета-амфибии, который плавает и летает, но по сравнению с самолетом или кораблем делает это плохо. Он медленно летает и не может плыть при высокой и длинной волне. Но такой аппарат незаменим в местах, где невозможно построить сухопутный аэродром или подплыть на корабле.

Именно с такой ситуацией мы столкнулись при попытке изучить память потомков участников крестьянских восстаний 1921 года. Разработанный совместными усилиями историков, культурологов, антропологов и социологов гайд включает блоки вопросов, охватывающие, казалось бы, все аспекты проявления памяти о событии. Авторы вопросника попытались учесть то, что воспоминания о восстании уже неактуальны: нет очевидцев событий, мало сохранившихся артефактов (фотографий, писем, предметов того времени). Создатели гайда постарались выявить влияние советского идеологического наследия по отношению к событиям и участникам Гражданской войны, а также травматический характер семейной памяти о том времени.

Однако мы столкнулись с ситуацией, когда на большинство вопросов смогли ответить лишь немногочисленные краеведы и жители мест, где происходило восстание, — те, кто интересовались этой темой или помнили рассказы своих родственников о событиях прошлого. Перечислим причины, затруднившие сбор первичных данных методом интервьюирования:

1. В поселениях Тюменской области, где мы собирали интервью, осталось менее трети потомков коренных жителей (свидетелей восстания). Например, в селах Клепикове и Новотравном учителя отметили, что в начальной школе села учатся только по одному школьнику из семей коренных жителей.

Вопрос: А вот из этих, скажем 19 [первоклассников] и 7 [девятиклассников], сколько детей коренных?

Ответ: А вы знаете, наверно… один ребенок… Остальные — все не наши[457].

Вопрос: Вас таких, которые потомки здесь, вы говорите, осталось не так много, да? И в школе у вас сколько, вы сказали?..

Ответ: Один ребенок, получается.

Вопрос: Один только учится из потомков… Мы были в Новотравном, там тоже один учится[458].

2. Встречающиеся факты сохранения «живой памяти» в локальных сельских сообществах. Казалось бы, наличие «живых» элементов должно способствовать передаче информации. Однако зачастую люди не хотят ворошить прошлое, чтобы не нарушить мирное течение современной жизни.

И вот я, общаясь со студентами, которые живут в этих населенных пунктах, которые оказались затронуты восстанием, они рассказывали, что до сих пор некоторые семьи очень серьезно враждуют друг с другом по поводу событий, это, почти уже столетней давности. <… > Потому что, понимаете, кто-то кого-то убил или, чаще всего, вот эти мятежники убили кого-то из партийных, да, коммунистов, рядовых коммунистов, так сказать. Оставили, естественно, сиротами семьи. И это, естественно, передается из поколения в поколение[459].

Ответ: А знаете, сколько лет была вражда?

Вопрос: Сколько?

Ответ: Долго.

Вопрос: То есть, не простили друг друга?

Ответ: Нет, не то, чтобы не простили…

Вопрос: Но не забыли?

Ответ: В деревне это — а-а-а… А я помню, мы даже еще были… 60‐е года, а старые говорили, вот он идет, там этот кровопийца. Кто-то даже и вернулся, а люди это помнили, на слуху это было, но старое поколение уже все теперь ушло, но это было, ничего было не забыто, ну, не мстили, но не забыли. Вот как было это забыть, если, например, кум там — раньше кумовалися все — и убил вот твоего мужа? Но их тоже этих потом всех поприбрали, повстанцев. <…> Даже в 60‐е года это еще вспоминалось, и говорили: «О, вражина идет!», старый там, который еще живой был. А деревня помнила, что он вот, например, что-то было. Но не доказано вроде как, а «вражина» все равно. Вот было подспудно это, жило в деревне, недоказуемо, но говорили про некоторых, что как бы они участвовали в этом[460].

3. Отсутствие воспоминаний о восстании, свидетелями которого были родственники респондентов, вызывает у них чувство вины за «стертую память» и желание избежать интервью. Так, правнучка атамана Шевченко долго не соглашалась на интервью, удалось с ней встретиться только после долгих уговоров и нажима со стороны местной активистки-краеведа Н. Проскуряковой.

Вопрос: Света, а вообще, как вы относитесь к тому, что мы сейчас делаем, к нашей работе? Мы собираем…

Ответ: Может быть, что-нибудь и выявите, узнаете.

Вопрос: Нет, вы как вообще — может быть, это пустое дело, не нужное, или нужно?

Ответ: Я не знаю. Может быть, вы все-таки узнаете.

Вопрос: То есть, считаете, что не пустым делом занимаемся?

Ответ: Может быть, нет.

Вопрос: То есть, надеетесь, что мы что-то разыщем, узнаем.

Ответ: Ну да.

Вопрос: И вы тогда прочтете и расскажете своим детям, по крайней мере, да?

Ответ: Да[461].

О сохранении памяти в этой семье даже больше была готова рассказать ее мать, которая не является потомком атамана:

Ответ: Ну да, мы что-то хотели больше узнать. Но в основном это мы с дочерью, со Светой. Муж-то, как бы он так сильно не… Ну вот, если что-то где-то находили, те же вот альбомы, альманах, это что Надежда Леонидовна [Проскурякова], — конечно, он читал, смотрел.

Вопрос: Ну, то есть все равно получается, что в вашей семье память о предке пошла с внешней стороны, не семейная, а именно такая…

Ответ: Нет, нет, это вот не внутренняя память, рассказы, это вот все внешнее. И случайная вот она такая. <…> Но все равно, очень даже приятно вспомнить, что вот эти есть предки. У меня, когда дочь училась в школе-то, там же задают, семейное дерево-то составляли, вот мы с ней пытались делать, но это еще было до вот этого всего, когда мы узнали. Но мы вот где-то буквально, может быть, дошли до этого Шевченко, прадеда, но кто он и как, нам никто не рассказывал[462].

4. Для большинства потомков повстанцев участие в событии родственников — семейная тайна или небезопасное, побуждающее к осторожности, публичное воспоминание (для обозначения подобной ситуации мы использовали метафору «запуганная память»). Епископ Евтихий (Курочкин) охарактеризовал эту ситуацию следующим образом: «Замок висел на душах». В качестве примера приведем высказывание одного из респондентов:

Ответ: Но никто почему-то, — прабабушки, прадедушки еще были живые, которые старые — они никто ничего не рассказывает, у них какой-то был страх рассказать о своих предках, они боялись что-то сказать.

Вопрос: Боялись, что репрессии и неприятности какие-то?

Ответ: Да-да, у них страх репрессий был заложен так, что они ничего не говорили о себе. <…> Оно тайно или не тайно, но почему люди боялись сказать? Они даже внутри семьи ничего не обсуждали. Недоверие, значит, было даже внутри семьи друг к другу[463].

Потомки красноармейцев и коммунаров также предпочитают уклоняться от интервью, опасаясь осуждения, учитывая новую интерпретацию истории. Может быть, проблема коренится намного глубже. Мы не исследовали специально влияние на потомков знания того, что их предки были «жертвами» или «палачами», или неизвестности, которая является семейной тайной. Такая память является не просто неудобным для воспоминания биографическим эпизодом в истории семьи, но и устойчивой структурой подсознания, где коренится бессознательный страх, подозрительность, чувство вины.

5. Аномия идеологического конструирования в понимании и оценке восстания. Имеется в виду «вытесненная память», когда в советское время «контейнер памяти» (по меткому образу еп. Евтихия) был заполнен односторонними интерпретациями события. В постсоветское время из‐за избытка противоречивой информации и столкновения трактовок события картина восстания получается противоречивой и размытой. Наша респондентка, занимавшаяся темой восстания со школьной скамьи (начало 2000‐х), заметила разницу в том, как события преподносились официальной идеологией и воспроизводились внутри семей участников события:

У нас вообще [называется] «крестьянское восстание 1921‐го года», оно у нас и училась я, так было, и, в принципе, вот в памяти, как вы говорите, населения. Но, конечно, кто-то использует, но крайне редко по старинке «кулацко-эсеровское восстание». Но это я встречала крайне редко. <…> У разных, скажем так, людей называется по-разному. Это я заметила, еще когда писала… но, конечно, писала я давно, еще будучи школьницей, тогда, слава Богу, были живы очевидцы, на самом деле… Ну, у кого-то родители участвовали, у кого-то дедушка был предводителем, например, и так далее, они называли это «крестьянским восстанием», то есть они, несмотря на то, что им в голову вдалбливалось, что это бандиты, это бандитское восстание, и так далее, в свете, конечно, коммунистической идеологии, но они все равно вот это называли «восстанием». «Мятеж» крайне редко, «кулацко-эсеровский» еще более редкое такое[464].

Таким образом, даже на начало 2000‐х годов нет консенсуса, как оценивать и, соответственно, называть событие: восстание или мятеж. Такая ситуация иллюстрирует аномию, при которой существуют равновесные интерпретации события, приводящие к поиску компромисса.

Отсюда возникло вынужденное признание всех участников события — жертвами. Вот варианты ответов наших респондентов на эту тему:

Может быть, сделать какую-то стелу или что-то такое, ну, не стелу, а скорее всего это монумент, где бы было написано, что это восстание такое-то [и] такое-то, и одни, вторые и так далее, или погибшие. Не обязательно их разделять: белые, красные. Война есть война, это погибшие в этой войне. Вот так, наверное, надо. Разделения, я думаю, не надо делать. <…> Люди-то не виноваты[465].

Я считаю, что, конечно, нужно помнить и тех, и других, потому что каждый находился в своей ситуации. Те, которые были красноармейцами, которых заставляли, они тоже в какой-то степени не по своей воле эту работу проводили, их заставляли это делать, они шли также в бой, можно сказать, защищая, отстаивая свои точки зрения, и ту задачу выполняя, которую им поручили. Поэтому я считаю, что равенство должно быть там и там[466].

Вместе, да. И красные, и повстанцы. То есть это боль любой страны, в которой прошла Гражданская война, — смысл в этом будет. Я тоже долго себя, конечно, понимала — все равно же на сторону повстанцев же, когда это изучаешь, становишься. Нет, это неправильно, и понятно, что Гражданская война — это самое страшное, что может пройти в любой стране, когда брат брата убивает[467].

Подтверждением этому служит надпись на памятнике «Черный ворон» (г. Ишим) — «Землякам — жертвам трагических событий 1921 г.».

…И в центре города был поставлен памятный знак жертвам, буквально формулирую, «жертвам трагических событий 1921 года». То есть даже не было слова «восстание», не было слова «красным-белым». Просто «жертвам». Геннадий Петрович Вострецов сделал прекрасный совершенно памятник, образ этого ворона, многозначный образ у него получился. <…> На месте этого ворона 10 лет назад был другой знак. Он был более нейтральный — с той же формулировкой, правда, но более нейтральный: две стелы, объединенные черной полосой, белое и красное. И я даже обращал внимание, начинаешь говорить: «А что, у нас есть такой знак?» То есть люди его не замечали. Орла-то сразу все заметили[468].

6. Общим фоном отношения к теме восстания является преобладание установок на забвение, а не на вспоминание. Вот одно из объяснений такого забвения: «Остались в основном женщины, которые остерегались уже своих детей как-то лишним разговорам подвергать. Я говорю, что заткнули рот целому поколению, и не одному»[469].

Ил. 1. Черный ворон. Ишим. 2018 г. Скульптор Г. Вострецов. Фото В. Клюевой

Более радикально высказался на тему забвения ишимский блогер, о чем нам рассказал наш эксперт:

Еще, конечно, у нас тут, когда еще шли процессы обсуждения, в том числе, памятников, возникла дискуссия с одним местным блогером. <…> Ну, он перегибает палку тоже в другую сторону. И для него эта тема [19]21 года тоже очень болезненная: «вот, мой дед этих всех стрелял, а там этот памятник стоит, вот, что вы вносите разделение в общество, вот до сих пор люди по деревням помнят, что этот того-то стрелял, убивал, а вы тут ставите. Надо забыть это все! Забыть!»[470]

Правнучка коммунаров коммуны «Искра» (с. Клепиково) жаловалась, что:

Ответ: А вот сейчас даже я начинаю рассказывать своим… ну, дети мои еще вот это воспринимают. Но как они воспринимают? [Они задают вопрос: ] Для чего все это делалось?

Вопрос: Дети у вас уже… сколько им лет, среднее поколение?

Ответ: Ну, детям, 43 года — старшему, а маленькому — 38. <…> Они уже как бы начинают сомневаться — нужно ли это было? Вот восстание коммунаров. Столько было жертв, Гражданская война… понимаете? А это не только мои дети! <…> [Внукам] уже как-то им не интересно. Им интересно вот то, что сейчас. А вообще-то сейчас, наверно, общество само собой так настраивается: живи сегодняшним днем[471].

Но встречаются и люди, выступающие за необходимость передавать память.

Я считаю, что это все-таки был урок. <…> Урок потомкам, потому что бытует такое мнение, что все-таки история циклична, что-то повторяется, что-то возвращается и, если мы не будем знать истории, может быть, когда-нибудь снова мы наступим на эти же грабли. Хотя вот, может быть, это мое сугубо личное мнение, может быть, оно неправильное, тут я не могу утверждать, но все-таки, вот я уже говорила об этом, мне кажется, что вот этими вот вещами все-таки убили хозяина, крестьянина в человеке. Несмотря на то что мы сегодня XXI век и вроде как технологии должны у нас быть впереди планеты всей, но без земли, мне кажется, нам все равно никуда не деться, не выжить. А крестьянина убили, на самом деле, погубили в 21‐м году, погубили в годы раскулачивания[472].

7. Бедный словарь для описания отношения к крестьянскому восстанию как братоубийственной войне, жертвы которой оказались напрасны.

Драка. Я так считаю, что просто деревенская драка, стенка на стенку шли, кто кого побьет, вот и все. А больше как, а за что? Эти бедные раскулачивали, чтоб было поесть, чтоб было что надеть, потому что пробездельничали сами, ничего не делали, да? А богатые свое добро отстаивали, вот и война шла поэтому. А больше — как объяснить?[473]

Ну, как старые-то говорили, как оно все — началась смута, они все время так говорили[474].

Таким образом, обращаясь снова к нашему образу самолета-амфибии, заметим, что нашему вопроснику негде было «приземлиться». Слишком зыбкой и непрочной оказалась полоса для приземления. И поэтому возникла необходимость в создании гибридной методики, которая прошла апробацию в полевых условиях.

ОПИСАНИЕ ГИБРИДНОЙ МЕТОДИКИ

Коллективная и индивидуальная память о событиях крестьянских восстаний 100-летней давности имеет важную особенность, осложняющую применение биографических интервью и устной истории, — преобладание в воспоминаниях потомков «белых пятен», состоящих из семейных тайн, сознательного и неосознанного забвения событий, которые невозможно однозначно оценить, понять или принять. Язык описания гражданского бунта и братоубийства отличается от языка борьбы с внешним врагом в сторону скупого и осторожного подбора слов. Надо иметь в виду, что феномен забвения событий, имеющих травматический характер, или таких, которые следует забыть, связан с защитными механизмами коллективного и индивидуального психического и морального здоровья. Психологические механизмы памяти могут либо полностью блокировать передачу воспоминаний между поколениями, либо вытеснить из памяти травматические эпизоды, оставляя только «социально одобряемые»[475].

Ответы правнучки одного из лидеров повстанцев показывают, в какой момент может происходить вытеснение и забывание.

Ответ: А так я ничего не могу сказать, сильно-то и ничего. <…>

Вопрос: Я вам вопросы задаю, пытаю вас про вашего прадеда, о котором вы по сути дела ничего не знаете, мало, отрывочно, и то не из своей семьи, а посторонние, можно сказать, люди вам рассказывают о том, кто был ваш прадед. Вы вообще какие чувства в связи с этим испытываете? Сожалеете, что так вышло? И может быть, вы думаете, почему так? Почему вам ничего не рассказывали?

Ответ: Может быть, просто никто ничего не знал. Бабушка толком тоже ничего не знала.

Вопрос: А ее мама могла знать?

Ответ: Ее мама могла знать, но она… когда я родилась, я ее не застала. Может быть, она бы мне и рассказала, если бы я ее знала, а так нет. А так она моей бабушке ничего не рассказывала. <…> Папа тоже ничего не знает.

Вопрос: Может быть, он что-то знал, но не рассказывал?

Ответ: Нет, он тоже ничего не знает.

Вопрос: А вы его не спрашивали про это?

Ответ: Он мне не отвечает. Он у нас не любит, когда [спрашивают об этом][476].

Соответственно, такого рода исследование должно быть оснащено разными инструментами, способными по возможности ослабить механизмы забвения. Несмотря на то что мы опирались на подробно разработанный гайд, к середине поля было замечено, что вопросы, которые мы задавали в интервью респондентам, строятся по отличающейся от него схеме. Она представляет собой восемь ключевых и, по мере необходимости, дополняется рядом уточняющих вопросов из нашего гайда.

1. Что помнят?

2. Что не помнят?

3. Каков источник воспоминаний о событии?

4. Зачем об этом помнить?

5. Почему не надо вспоминать?

6. Что чувствуют по поводу этого события?

7. Что думают о событии?

8. Что (не) делают для сохранения и передачи памяти?

Эти вопросы стали рамкой или каркасом внутренней структуры интервью по выявлению содержания памяти респондентов о крестьянских выступлениях 1921 года. Несомненно, уточняющие вопросы об истории восстания, об источниках информации, о местах памяти, практиках коммеморации и пр., которые были включены в первоначальный гайд, выполняли важную роль в этих интервью.

Ил. 2. Колесо исторической памяти. Рисунок Н. В. Валиевой, из личного архива В. Клюевой

Сложившаяся структура получила название «Колесо исторической памяти», внешне она похожа на обод колеса с восемью спицами, где каждая «спица» представляет собой вопрос, помогающий прояснить механизмы памяти и забвения респондентов, а также побудить их к рефлексии относительно содержания и формы коллективной и семейной памяти о крестьянском восстании 1921 года. Ее визуализация представлена на рисунке.

Метафора «колеса» помогает образно представить процесс исследования памяти респондентов. Она дает возможность, условно говоря, «прокатить колесо памяти» респондента по событиям почти 100-летней давности. Важно то, что такой подход помогает получить объемное представление о форме и содержании памяти респондентов о них в различных проекциях: в мыслях, чувствах и поведении, в оценочных суждениях, в их позициях относительно сохранения памяти и ее забвения, дает представление об источниках и трансляторах памяти о событии вековой давности.

Другим успешно используемым методом стала «Шкала памяти и забвения». Прямой вопрос о необходимости сохранения памяти о крестьянском восстании в большинстве случаев провоцирует социально одобряемый ответ.

Вот моя бабушка рассказывала, что шла Гражданская война, то красные побеждали, то белые побеждали, друг друга убивали. Вот это вот она запомнила, вот это она мне рассказывала. Друг друга убивали. А кто был прав… <…> Надо, надо помнить о них, надо о них рассказывать обязательно. И я думаю, что [надо] сохранить просто светлую, хорошую память о тех людях, которые все-таки боролись за наше счастье, за наше светлое будущее. Светлую память надо сохранить. Светлую! Понимаете?[477]

При этом память о событиях Гражданской войны, как мы уже отмечали выше, часто носит травматический характер. Причины в большинстве случаев заключаются в эмоциональной перегруженности события для потомков, а также в конфликте между коллективной и семейной памятью. В разное время коллективная память содержала противоположные оценки участников события, роли «героев» и «бандитов» раздавались властью в соответствии с ее интересами. В поколениях сформировался устойчивый навык поиска «правильного ответа для чужих» о прошлом членов семьи — участников события. Важно найти возможность для вовлечения респондента в измерение степени уверенности в своей позиции и этим создать мотивацию для ее обоснования.

Процедура метода состоит в следующем. Интервьюер работает с полевым дневником, где заготовлен неразлинованный лист, на котором в присутствии респондента рисуется шкала, иллюстрирующая вопрос о его позиции относительно памяти о восстании. Можно заготовить карточку с заранее нарисованной шкалой от 0 до 10. Опыт показал, что для вовлечения респондента в процедуру исследования лучше создавать шкалу на его глазах, сопровождая инструкцией. Например: «Когда мы спрашиваем о том, нужно ли вспоминать события крестьянского восстания против советской власти столетней давности, то мнения наших собеседников можно разделить на два полюса. На одном полюсе находятся сторонники забвения с лозунгом „Зачем ворошить прошлое, кому от этого польза, еще и мстить будут“, а на другом — „Нужна правда о том, что было, какая бы страшная она ни была, чтобы это не повторилось“». Респонденту нужно определить свою позицию относительно необходимости сохранения исторической памяти по 10-балльной шкале, где «0» — «полюс полного забвения», а «10» — «полюс бережного сохранения». Вне зависимости от отметки на шкале задается дополнительный вопрос, почему респондент поставил, например, 7, а не 6 или 8.

Выглядит это примерно так:

Вопрос: А вот, если мы нарисуем такую шкалу… <…> Вот вы говорите, что надо помнить, а вот ваши односельчане, они где будут на этой шкале?

Ответ: Да, скорей всего, не будут просто помнить.

Вопрос: То есть, не надо ворошить, или вообще просто не будем помнить?

Ответ: Да, нет, они, скорей всего, «не будем помнить», потому что… ну, забывается, наверно, история, сейчас про войну-то уже молодежь не это… а уж про те дальние времена…[478]

Ситуация включения количественной оценки своей позиции по отношению к вопросу о сохранении памяти о восстании стимулирует респондента на аргументацию своего выбора. Наглядное изображение того, что мнения могут разделяться и оба противоположных аргумента относительно позиции к сохранению памяти о событии имеют своих сторонников, снижает потребность в поиске социально одобряемого ответа.

Вопрос: Ясно. А вот смотрите, мы выходим на такую интересную с вами тему. Получается, что прошлое… у нас есть вот такая шкала, здесь стоят те, кто говорит: «Давайте не будем ворошить, да, вот не надо ворошить прошлое», а есть другие, которые кричат: «Нет! Давайте мы будем помнить об этом». А вы вот где здесь? Вот на этой шкале, куда бы вы себя нарисовали?

Ответ: Очень трудный вопрос. С одной стороны, конечно, я бы, наверно… Ну, если неприятно человеку, может, какие-то семейные тайны есть или еще что-то, я бы не стала. А, с другой стороны, вот у меня дочке три годика, и я бы хотела, чтобы она знала, что был такой в истории, например, 1921 год, который был значим для села, она тоже родилась здесь и живет на данный момент здесь. Пусть для себя она бы сделала выводы, нужна ей вот эта память или нет, но вот с этой стороны да, я бы преподнесла.

Вопрос: То есть каждое поколение имеет право на свою память?

Ответ: Ну да, право выбора у него есть[479].

Вопрос, почему респондент поставил такую оценку, а не меньше и не больше, побуждает к приведению конкретных примеров из своей жизни, помогает более широко посмотреть на проблему сохранения памяти из перспективы позитивных и негативных последствий забвения и ее актуализации, выявить действующие культурные, социальные, групповые нормы относительно сохранения памяти о событии.

Вопрос: Наталья Алексеевна, а вот мы рисуем обычно вот такую шкалу. <…> Как вы думаете, а вот где вы здесь, на этой шкале?

Ответ: Я, наверно, ближе сюда.

Вопрос: Вот сколько там, семь-восемь-девять?

Ответ: Ну, наверно, семь-то точно. <…> Но среди вот, допустим, моих родственников, которые говорят — конкретно ноль. Вот я бы поставила.

Вопрос: А почему они так говорят?

Ответ: Не могу ответить. Я вот, в частности, почему говорю именно про своих родственников, потому что когда начала изучать свою родословную и когда обратилась к своей родной тете <…>. Она сказала: «Нет, я ничего говорить не буду, никакие фотографии искать не буду». То есть вот, знаете, категорически, хотя ничего плохого эти люди ей не сделали, ни она им, как бы все нормально. Не могу объяснить, почему[480].

Рассуждения могут выглядеть так, как нам ответила ишимский эксперт, много сделавшая для сохранения памяти о восстании:

Вопрос: Вот сейчас куда склоняется население? Ну, вот вы, например, как для вас?

Ответ: Я, естественно, к памяти. Это однозначно.

Вопрос: Девятка, десятка?

Ответ: Десятка, я по полной программе все делала для того, чтобы сохранить память об этом событии. И с теми людьми, с которыми я общалась, — это было, может быть, лет уже около 10 назад — они тоже рассказывали многие, ничего не боялись, и они хотели именно рассказать, передать эту память. Это было. А сейчас, мне кажется… <…> Это мое мнение. Мое — это десятка.

Вопрос: Вот насколько забвение, если 10 — это память, а 0 — это забвение?

Ответ: Старики уходят, остается поколение — те уже, которые в 60‐е годы родились, они пока держат деревню. Дети их уже все почти в города уезжают — нет работы, нет денег, ничего нет. <…> А щас я думаю, что идет именно в эту сторону, и, может быть, если у нас 5 здесь, то я бы на 4 поставила — где-то 4 примерно. Мое впечатление такое.

Вопрос: А почему не 3? Не 2?

Ответ: Ну, потому что еще в основном держится поколение в деревнях, которые родились в 60‐е годы, еще учащиеся советской школы — они еще что-то слышали, и у них можно пробудить какой-то интерес. А дальше, их дети уже — они почти ничем не интересуются[481].

Интересным способом маркирования исторической памяти в публичном пространстве выступают «Метки события для наблюдателя». В нашем случае инструментом для наблюдения стали сувениры-магниты по теме восстания, которые продавались в музейной сувенирной лавке. Оказалось, что мы были первыми покупателями за два года, которые обратили на них внимание. В целом удивительно, что такие магниты вообще были изготовлены, так как это событие не имеет какой-либо привязки в городском пространстве, кроме памятника «Черный ворон» с неоднозначной коннотацией, находящегося на кладбище.

Отдельно упомянем о проективных методиках, которые также позволяют добиться желаемого результата. Для получения ответов на вопросы о необходимости сохранить память о событии и его участниках с помощью создания в воображении образа того, как он должен выглядеть, где находиться, на чьи средства создаваться и пр., может быть использован «Образ и место памятника участникам восстания».

Интервьюер предлагает описать памятник участникам восстания, это один или два разных памятника и почему. И где он должен находиться — в центре села, рядом с памятником героям Великой Отечественной войны, на кладбище или совсем в другом месте.

Ил. 3. Фрагмент работы художника Р. Симанова, г. Ишим (фрагмент утраченной росписи. 2001 г.). Изображение было частью экспозиции «1921 год» в Ишимском историко-краеведческом музее. Художник расписал стены и потолок помещения, где находилась экспозиция. После переезда музея в другое здание, так как росписи невозможно было перенести на новое место, они были закрашены во время ремонта новым владельцем помещения. Сейчас наиболее полные изображения росписей остались в фотоархиве Г. Крамора, ученого секретаря МАУК «Ишимский музейный комплекс им. П. П. Ершова»

Вопрос: А вот как помнить тогда, может быть, надо поставить им какой-то памятник?

Ответ: А у нас памятники есть.

Вопрос: Но они в Синицыно.

Ответ: В Синицыно. А потому что у нас, видите, у нас здесь было [восстание], а расстреливали-то там. Жертвы, жертвы, там, там памятники.

Вопрос: То есть памятник должен стоять на расстрельном месте, на ваш взгляд, да?

Ответ: Да.

Вопрос: А может быть, в селе тоже надо поставить? Просто не все добираются до Синицыно, да, мне кажется?

Ответ: Ну да, но знаете, сейчас такое время, сейчас вот, конечно, были и не против у нас здесь это поставить, но…[482]

Ключевые вопросы, позволяющие перейти к этой теме: «Почему так много памятников героям и жертвам Великой Отечественной войны, а памятников участникам Гражданской войны так мало, а участникам крестьянских восстаний еще меньше? Как он должен выглядеть, где находиться, на чьи средства создаваться?»

Вопрос: А вот скажите, вот это интересно, ну, вот у вас, я как понимаю, в селе есть памятник только борцам с кулаками?

Ответ: Да-да-да-да, погибшим.

Вопрос: А вот нужно памятник построить вообще, как бы и тем, кто повстанцы?

Ответ: Да, я бы за то, чтоб вот сюда мы приходили и почитали их.

Вопрос: То есть рядом поставить или вместе, один на всех?

Ответ: Вот, ну, конечно, к нам никто не поедет, но вот это надо их рядом, просто вот рядом поставить. Не один на всех, а… рядом поставить, чтоб…

Вопрос: Не надо один?

Ответ: …что эти за свое боролись, а эти за свое боролись. Но дело в том, что правых мы теперь не можем найти. Кто был прав, кто был виноват, не нам их судить[483].

Вот как могут быть интерпретированы полученные ответы. Желание дать деньги на такой памятник можно трактовать как более прочную установку на сохранение памяти об односельчанах — участниках события, чем нейтральный ответ «если будут собирать, то, может быть, и мы поучаствуем». Особенно показательна отрицательная реакция на это предложение и последующая аргументация, например «я приезжий», «я к этому отношения не имею», «не знаю, пусть государство заботится».

Вопрос: Представьте себе памятник, вот крест, да, на него надо будет собирать деньги. А как вы думаете, вот кто бы стал сдавать деньги на этот крест и как много таких людей было бы.

Ответ: Сейчас уже навряд ли. Я думаю, это спонсоры, просто должен быть кто-то. А потому что уже это никому не надо.

Вопрос: Даже потомкам?

Ответ: Многим не надо.

Вопрос: Даже потомкам?

Ответ: Может быть, даже и так. Ну, как бы уже все это, деревня подзабыла это время, [19]20‐е годы, сто лет подходит[484].

И эта же респондентка, начав говорить о том, что памятник нужен, но никто не будет его устанавливать, спустя несколько минут приходит к мысли, что она сама может стать инициатором установки памятного креста.

Я своим девчонкам (подругам-односельчанкам. — Авт.) позвоню и поговорю с ними, что они на это [скажут]. У нас там есть к кому обратиться, крест-то уж сделать можем, и табличку написать можем, и просто поставить там, на этом месте. Это можно сделать. И это небольших денег будет, крест-то этот купить — это небольшой крест, и табличку эту сделать. Вот вы хорошую дали мысль. <…> Я поговорю, мы, возможно, это сделаем[485].

Образ памятника в описании респондента может дать представление об отношении к участникам восстания как героям, жертвам или врагам. Мы сгруппировали ответы в три категории: «Ангел скорби» («Здесь надо ангела поставить. Светлого ангела»[486]), «Крепкий сибирский крестьянин, которого извела советская власть» («Человек какой-то рабочий… крестьянин. С тем же плугом, с которым работал») и некий памятный знак, стела («Это скромный был бы памятник. <…> Наверно, знак какой-то памятный был лучше всего»[487]). Такие варианты ответов показывают разность отношения к событию и его участникам в памяти респондентов.

Еще один способ заставить респондентов говорить о своем восприятии прошлого — предложить поучаствовать в «Бессмертном отряде» и самим решить, память о ком будет визуализирована и представлена на публике. Экспедиция проходила в преддверии подготовки к Дню Победы, и вопрос о возможности собрать «Бессмертный отряд» из участников событий восстания оказался вполне уместным. Предлагалось порассуждать на тему, возможно ли вообще шествие в честь участников восстания? Это должно быть совместное шествие или же два отдельных шествия?

Подобная проекция позволяет выявить отношение респондента к событию из перспективы его позиции в ответах на вопрос, что делать с воспоминаниями о Гражданской войне (восстании) в связи с памятными датами. Позиции «примирения» и «реабилитации», «восстановления справедливости в отношении мятежников» или «возмездия за безвинно погубленных крестьян» раскрываются вопросом о том, должны ли портреты участников событий (так называемые «мятежники» и «каратели») находиться в одной колонне или это две разные колонны?

Вопрос: Как вы думаете, а могла ли быть поддержана такая идея, или могли ли выходить с портретами не только Великой Отечественной войны, но вот и Гражданской войны, и в том числе вот этого восстания [19]21‐го года, это же ведь тоже герои. Ну, семейные герои.

Ответ: Я поняла вас. Я думаю, что, наверное, нет, наверное бы, это не было поддержано — не нами историками, да, а именно населением. Опять же, в связи с тем, что это очень размытое представление о том, кто был бандитом, а кто был за правду. То есть правда была у всех разная. И ведь те, кого называют наши старожилы конкретно коммунистами, да, конкретно для них врагами, в их семье-то они же были героями. Поэтому здесь очень сложно, кого считать героем. Мы вот по крупицам пытаемся это выяснить, те, кто этим вопросом занимается, вот вы, конечно, замечательную ведете работу, но в семье, в любом случае, каким бы ни был предок, он будет героем. И, может быть, даже наоборот, вот Шевченко — он да, он за правду, мы его, в принципе, можем легко как историки назвать героем, он свое отстаивал, он был прав, почему нет, — а родственники стесняются, им вдолбили, что он был плохой, был бандитом, и они не пойдут с портретом ни за что[488].

В целом предложение о проведении акции «Бессмертный отряд» не вызывало негативной реакции:

Вопрос: Если гипотетически предположить, что была бы возможность создать, ну, «Бессмертный отряд», вот люди, такие, как потомки, — да, я понимаю, что ваш муж нет, но, может быть, Света, другие потомки вот именно повстанцев… и не только повстанцев, участников этого восстания с обеих сторон, — они бы пошли в таком шествии «бессмертном»?

Ответ: Ну, я думаю, пошли, наверно. Я считаю, что вот сейчас, когда вот эти уже азы [известны], вот это все распределено — какие они были, в чем проблема этих повстанцев, чем они виноваты, кто прав, кто виноват, — я думаю, что пошли бы. Даже и мой муж бы пошел. Он, как сказать, просто у меня муж такой, что он не любит разговаривать, он такой стеснительный…[489]

Против идеи «Бессмертного отряда» высказался только еп. Евтихий (Курочкин), объяснив свое мнение тем, что проведение подобной акции расколет общество, «будет противостояние». Этот вопрос также помогает подтвердить гипотезу об утрате семьями артефактов, связанных с событием. Первой реакцией многих респондентов о «Бессмертном отряде» становилась реплика «так портретов-то не сохранилось».

С портретами повстанцев? Я с другого конца отвечу. Я не могу это представить, потому что портретов повстанцев не сохранилось практически. То есть каким-то чудом удалось найти фотографию одного из лидеров повстанческого движения, Григория Атаманова, это Надежда Леонидовна [Проскурякова нашла]. Каким чудом она сохранилась? Потому что в семьях… вот даже те же Шевченко, того же Шевченко, безусловно, никаких фотографий нет. Даже если они были, они были уничтожены. То есть просто, я не знаю, это черные квадраты должны быть, или как?[490]

И последняя методическая наработка, основанная на гипотетическом допущении о встрече с предком в момент восстания, — «Машина времени».

Прямое обращение к своим дальним предкам в виде просьбы о помощи, совете, поддержке является традиционным ритуальным действием, присущим в разной степени всем культурам. Как правило, это ярко выражено в тех культурах, где почитание предков и бережное сохранение устной памяти о них — крепкая традиция и важный механизм социализации подрастающего поколения. Чем более значим был предок для семьи, рода, тем чаще происходит акт воображаемого диалога в трудной ситуации, при необходимости принятия ответственного решения и т. д. Мы часто можем слышать назидание членам семьи: «Твой дед никогда бы так не поступил», «Бабушка в этих случаях всегда говорила, что надо…», «Был бы жив твой отец, то он бы…». Рефлексия по поводу поворотных моментов судьбы в истории своей семьи тоже часто сопровождается попытками понять мотивы поступков членов семьи, которые сделали свой выбор. В интервью мы можем слышать, как респондент с сожалением говорит: «Не знаю, почему они уехали оттуда, теперь уже не спросишь».

Когда респондент, кроме факта участия своего далекого предка в восстании, ничего не может вспомнить, можно задать ему вопрос на тему «Машины времени»: «Да, в беседах с нами часто сожалеют, что уже нет возможности спросить своих родственников о том времени. Но представьте, у нас есть машина времени и вы можете на несколько минут, как в кино, очутиться перед своим прадедом. О чем бы вы его спросили? Что бы вы ему рассказали? Что бы он вам ответил?» Подобный вопрос задавался не только потомкам, но и другим респондентам, вовлеченным в тему восстания.

Вопрос: Скажите, а вот если была бы такая машина времени, и вы могли бы в 21 год на немного отправиться и найти там своего предка, и всего один вопрос могли бы ему задать — о чем бы вы спросили?

Ответ: О чем бы я его спросила… <…> Наверное, так бы и спросила: скажи мне, что здесь случилось? И почему ты это делаешь? Точный бы ответ от такого человека услышать.

Вопрос: А как вы думаете, на вопрос «Почему» что бы он сказал?

Ответ: Ну, даже не могу сказать, что бы он мне сказал. Представить не могу в такой ситуации, как человек может отреагировать. Если в спокойном состоянии, то конечно расскажет, за что ружье поднял. А если в возбужденном состоянии, то… мог бы и здоровье убрать[491].

Ответ респондента, как правило, является проекцией его представлений о причинах, мотивах участия крестьян в восстании, в которых отражается память данного поколения. Но иногда этот метод помогает вспомнить дополнительные сведения о предках, которые хранятся в семейной памяти. Отрывочные характеристики личности члена семьи в воспоминаниях родственников, факты его биографии, быта и т. п., на основе которых строится воображаемый диалог с предком.

Подобный вопрос «Если бы вы оказались в то время и в том месте, что бы вы спросили или рассказали участникам восстания?», но уже обращенный не к предку, а просто к участникам событий тех лет, позволяет запустить рефлексию о последствиях и причинах Гражданской войны или восстания. Такая корректировка вопроса нужна в том случае, когда речь идет не о семейной памяти респондента, а о соседской или памяти сообщества.

Вопрос: Вот если бы у вас была машина времени, и вы в [19]21‐м году оказались бы в Клепиково, о чем бы вы спросили тех же самых коммунаров и тех же самых повстанцев? Задали бы вы какой-то вопрос? Или, может быть, что-то им сказали сами?

Ответ: Нет, сказать бы я не сказала. Может быть, вот только задала этот вопрос…

Вопрос: Какой?

Ответ: Об этом я никогда не думала… Но это надо будет подумать, какой бы я им задала вопрос. Не знаю, если бы по истечению времени просто бы я, может быть, задала им такой вопрос, чтоб каждый бы подумал про то, что он сейчас делает — как это отразится на следующих поколениях, то, что ты сейчас сделал?

Вопрос: То есть вы бы их спросили, как отразится их сегодняшнее действие на следующих поколениях, на их потомках, да?

Ответ: Да. Кто-нибудь вот как думал… я не знаю. Тут как вот че присоветуешь, все стихийно, понимаете, тогда же все стихийно. А ведь это целый пласт вот этого был поднят, сколько вражды было пережито!

Вопрос: <…> Та же самая машина времени… вот вы бы задали один вопрос. А как вы думаете, о чем бы они вас могли спросить? Было ли им что-то интересно?

Ответ: А они могли спросить: «А вы на наших ошибках учитесь?» Я думаю, когда все это прошло, многие, кто остались в этой мясорубке живым, они осознали это. Да каждый человек здравомыслящий осознал — что как вот это? Это же наваждение, что ты пошел, рядом жили, дружили семьями, а когда внутренний раскол произошел, сосед на соседа, это же вообще тяжело. <…> Это лучше с каким-нибудь воевать противником, чем вот через это пройти. Я думаю, что вот это бы, наверно, спросили. Скажут: «Учитесь на наших ошибках». Поэтому и нужно, чтоб вот это.

Вопрос: А вы бы им что ответили тогда на этот вопрос?

Ответ: Не знаю, не знаю. Вот вообще не знаю, что[492].

Вопрос: А вот, знаете, если бы повоображать, если б у вас была машина времени и вы бы оказались в то время, в [19]21‐м году здесь, как вы думаете, о чем бы вы спросили и коммунаров, и восставших, вот этих людей, и тех и других, что бы вы им задали?

Ответ: Ой… что бы я им задала… даже не знаю. В то время как-то, знаешь, и страшно.

Вопрос: Ну, вы же вернулись бы в свое время, вам бояться нечего. О чем бы вы их спросили?

Ответ: Ну, а че драться-то? Ну, давайте объединимся, по-хорошему поговорим.

Вопрос: <…> А как вы думаете, а вас бы они о чем-нибудь спросили? Вот какой бы они вопрос вам задали?

Ответ: Ну, если бы я пришла отседа туда, в это время, ну, конечно: «А как вам счас живется? Ну, как вам счас живется?»

Вопрос: А что бы вы ответили?

Ответ: А я бы ответила: «Хорошо». Вот было бы все мирно.

Вопрос: «Хорошо» — это чтобы вот не огорчать? Что они хотели светлого будущего, да?

Ответ: Да. Хотели[493].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ДЛЯ ЧЕГО ВСЕ ЭТО ЗАТЕВАЛОСЬ?

Зачастую в поле возникает проблема, с которой столкнулись и мы. Детально проработанный гайд позволяет получить новую и интересную информацию, но не отвечает на ключевые вопросы из‐за отсутствия ключевых респондентов или смещенного фокуса. Поэтому появляется необходимость разработать гибридную методику, которая позволяла бы достичь целей проекта. Методологической проблемой оказалась необходимость определиться с ведущей дисциплиной. Вернувшись к метафоре самолета-амфибии, зададимся вопросом, что в этой «летающей лодке» должно быть крыльями, а что лодкой? Полевая работа показала, что «лодка» — это исторический подход, основанный на знаниях о событии, «крыльями» являются социологические и этнографические методики сбора первичной информации, а «мотором» этого гибрида выступили проекционные методы психологии. Предлагаемый методический гибрид, на наш взгляд, получился функциональным, так как имелась надежная опора в виде исторического знания о восстании, на которой построены инструменты, выявляющие восприятие этого знания городским или сельским локальным сообществом. Но в движение «механизм» приводят эмоции и чувства респондентов, которые запускаются проективными методами психологии.

Каковы результаты нашей работы по сбору следов исторической памяти в Ишиме и рядом расположенных селах, полученные с помощью описанного методического подхода?

Отметим прежде всего, что публичную повестку памяти о крестьянском восстании определяют несколько акторов — краеведы-активисты, завязанные на городской краеведческий музей, и несколько сотрудников, занимающихся этой темой; городская власть, которая реагирует на краеведческую активность; и представители образования — школьные учителя и вузовские преподаватели.

Но говорить об институционализации памяти о событии еще не приходится. Рутинизированные практики коммеморации (рассказы о восставших и коммунарах, памятные мероприятия на местах захоронений и пр.) регулярно воспроизводятся только несколькими людьми в Ишиме и его окрестностях. Мы можем назвать не более пяти человек. Для других память о событиях 1921 года включается в более общую тему памяти о Гражданской войне и первых годах советской власти в крае или репрессиях советского периода. Но и таких немного, по нашим оценочным данным — не более тридцати человек.

Таким образом, можно утверждать, что на момент исследования коллективная память о восстании крестьян в Ишиме и Ишимском районе находится в состоянии аномии. Прежние групповые нормы и ценностные ориентации в отношении к Гражданской войне, где были «красные герои», «белые», «эсеро-кулацкие бандиты», нарушились в начале 1990‐х, но новое понимание «все были жертвами» в целом не устоялось и зачастую вызывает сопротивление у потомков участников восстания с обеих сторон.

Несмотря на это, нам удалось получить свидетельства того, что в сельских семьях помнят отдельные факты о том, кто и как участвовал в восстании, раскулачивании и пр. Более того, нам рассказывали о случаях сведения счетов между потомками, в том числе с летальным исходом. Последний такой случай был зафиксирован в 1960‐х годах. Эти данные опровергают принятые в научной среде представления о затухании исторической памяти через три поколения. Вероятно, более длительное сохранение памяти характерно для сельской местности со сложившимися устойчивыми социальными связями. В городской среде эта память более прерывиста, с более коротким временным периодом.

Но в большинстве случаев можно утверждать, что воспроизводства памяти не происходит. Скорее мы имеем дело с поколенческим разрывом и последствиями работы механизма забвения. Причина кроется в изменении состава населения. Большинство жителей так называемых «восставших сел» — жители в первом или, максимум, втором поколении, не чувствующие связь с местом проживания.

Вспоминая метафору «многоголосия», заметим, что «голоса снизу» уже почти неслышны. Наиболее различимы и громки «голоса сбоку», и именно они будут играть в дальнейшем основную роль для сохранения и/или конструирования практик коммеморации о восстании, вопреки или при поддержке «голосов сверху».

Глава 8. ПРИИШИМЬЕ: «РАССКАЗЫВАТЬ О СОБЫТИЯХ НАДО, НО БЕЗ РЕАЛИСТИЧНОСТИ»

Память о Западно-Сибирском восстании на территории бывшего Ишимского уезда

(Лискевич Н. А.)

В январе 2021 года исполнилось 100 лет с начала Западно-Сибирского крестьянского восстания — непосредственным поводом к выступлению послужило объявление в середине января 1921 года семенной разверстки. По мнению В. И. Шишкина, Западно-Сибирское восстание «было самым крупным антиправительственным выступлением за все время коммунистического правления в России»[494]. Одним из наиболее горячих очагов антибольшевистского восстания стал Ишимский уезд Тобольской губернии. Научное изучение Западно-Сибирского восстания и его отражение в мемуарах подробно освещены в историографических исследованиях В. И. Шишкина[495]. Им же были опубликованы ключевые документы, отражающие разные аспекты крестьянского сопротивления 1921 года[496]. Проблемой советской историографии была жесткая регламентация оценок и направлений исследований, когда восстание против власти освещалось односторонне — историки «не слушали жертв и попросту благоговели перед официальными документами»[497]. В постсоветский период исследователи оказались не только перед трудностями оценки причин, форм, масштабов и периодизации крестьянского протеста, но и вынуждены были обратиться к разработке адекватного понятийного аппарата для описания как самого крестьянского сопротивления 1921 года, так и его участников[498].

Но, на мой взгляд, современные исторические исследования пока еще слабо влияют на формирование новых взглядов и оценок крестьянских выступлений у большинства жителей тех мест, где некогда разворачивались события Западно-Сибирского восстания. Характерное для массового сознания советского периода отчетливое разделение всех участников Гражданской войны на «наших» (подвергающихся героизации) и их противников сегодня часто воспроизводится «на местах». Между тем устоявшиеся формы именования событий прошлого и их участников уже сами по себе во многом задают вектор последующего рассуждения. Предпосылки к устойчивому использованию советских категорий для описания событий крестьянских восстаний можно увидеть в успешности советской политики памяти. Важно также, что воспоминания о пережитых в XX веке трагедиях вытесняют воспоминания о более раннем крестьянском восстании 1921 года, а устная передача межпоколенческой памяти об этом событии была затруднена целым рядом причин[499].

Цель главы — фиксация и анализ состояния памяти (монументальной, культурной и социальной) о событиях Западно-Сибирского крестьянского восстания 1921 года среди жителей Приишимья (юго-восточная часть Тюменской области)[500]. Я постараюсь ответить на вопросы: как менялся язык и формы описания событий восстания в местной прессе? Какие формы коммеморации участников восстания и его подавления сложились с 1930‐х по 2010‐е годы? Как менялась эта коммеморация? Как наши современники описывают своих предков и их участие в событиях 100-летней давности?

Глава опирается на материалы, полученные в основном в Армизонском и Абатском районах Тюменской области в 2018 году[501]. Территориальное ограничение связано с предположением о существовании унифицирующих тенденций в функционировании памяти[502]. Кроме того, интерес к Абатскому району связан с тем, что триггером крестьянского восстания в Приишимье считается мятеж в одном из его сел, волостном центре Челноково. Сбор полевого материала происходил в рамках исследовательского проекта «После бунта»[503]. Основным методом для сбора устных материалов были полуформализованные интервью по заранее составленной программе, при отборе респондентов использовалась «восьмиоконная выборка»[504].

ВОССТАНИЕ В СМИ И КРАЕВЕДЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Важную роль в формировании образов прошлого времен Гражданской войны играют местные печатные СМИ («Тюменская правда», «Знамя Ленина», «Армизонский вестник», «Сельская новь» и др.). Эти издания широко распространены в рассматриваемых районах, и, как правило, темы, поднятые этими газетами, обсуждаются в семье, на работе. В учреждениях культуры и образования (музеях, школах, библиотеках и т. п.) до сих пор составляются тематические папки, в которые собирают подборки статей, исследовательские работы школьников и студентов. Всплески интереса к тем или иным историческим темам, как правило, связаны с юбилейными датами. Анализ тематических папок в центральной библиотеке Армизонского района и Абатском краеведческом музее позволил предположить, что пик публикаций, посвященных событиям конца 1910‐х — начала 1920‐х годов, приходился на годовщины и юбилеи революции 25 октября (7 ноября) 1917 года. Публикации описывали историю Гражданской войны, становления советской власти в крае, различные эпизоды крестьянского восстания и участие земляков в этих событиях. К сожалению, в ходе полевой работы нам оказались доступны только выпуски районных газет второй половины XX — начала XXI века. Тем не менее полученные материалы позволяют сделать некоторые обобщения и выявить изменение идеологического фокуса в освещении крестьянского восстания.

В 1960–1980‐х годах в газетных материалах акцентировался подвиг борцов за советскую власть, в том числе в противодействии кулакам, бандитам и карателям. Статьи, очерки, заметки были написаны местными журналистами, краеведами, очевидцами событий. Особый упор делался на жестокости повстанцев не только по отношению к красноармейцам, коммунистам и комсомольцам, но и к простым жителям, в том числе старикам, женщинам, детям. Повстанцы назывались «белогвардейцами», «бандитами», «кулаками» и «их идеологами» — эсерами, «мародерами». При описании расправ используются эпитеты, обесчеловечивающие инсургентов, — «звероватое (здесь и далее курсив мой. — Н. Л.) кулачье»[505]; «они рыскали, как голодные шакалы, выискивая себе жертвы…»[506]; «…мелкие группы бандитов и одиночки днем отсиживались, как медведи в берлогах…»[507]; «…зверски расправились с арестованными, пустив в ход вилы, пики»[508], «обезумевшие от злости бандиты, как звери набросились, подняв на вилы и копья»[509], «озверевшие мятежники», «после разгрома диким зверем выли и метались»[510]. Борцы за советскую власть, напротив, представали в публикациях как защитники, освободители: «Освободили нас красноармейцы и подарили новую жизнь»[511]; «принимали свою смерть стойко» жертвы бандитского восстания — коммунисты и им сочувствующие, сельские активисты, работники волисполкомов и сельских Советов[512].

Ослабление идеологического контроля в советском обществе произошло благодаря политике гласности, заявленной М. С. Горбачевым во второй половине 1980‐х годов. Постепенно в СМИ произошел пересмотр степени виновности выступавших против советской власти в начале 1920‐х годов, начала корректироваться оценка их роли. Уже вторая половина 1990‐х годов отмечается появлением публикаций, раскрывающих трагизм политики продразверстки, которая разоряла жителей села. Начала меняться риторика, касающаяся крестьянского восстания. В 1996 году появилась публикация, в которой участники продотрядов были охарактеризованы как «…лица свободно болтающиеся, не нашедшие пристанища ни в городе, ни в деревне, но зато хорошо запомнившие революционные лозунги», а продразверстка оценивалась как политика «разорения сибирского крестьянства»[513]. Житель Абатского района, бывший учитель истории, в 1996 году писал: «По-разному трактовали это событие. Многие крестьяне в 1921 году поняли, что идет настоящий грабеж… Всего по Челноковской волости в восстании принимали участие более 100 семей. Были участники и из других волостей»[514]. Он писал об участниках восстания и членах их семей, которые были вынуждены бежать и скрываться: «Многих участников восстания боязнь заставила навсегда покинуть родные места. Они уходили, уезжали, скрывались, хотя вины на совести многих не было»[515].

В 1997 году в газете «Тюменская правда» вышла серия статей советника юстиции В. Лисова, в которых он дискутировал с участниками Всероссийской научной конференции «История крестьянства Урала и Сибири в годы гражданской войны»[516]. Он доказывал, что необоснованную жестокость проявляли обе стороны восстания: «Хотя и говорят, что „мертвые сраму не имут“, но мертвых надо защищать, даже ради чести и достоинства их детей и внуков, для которых далеко не безразлично, кем были их отцы и деды — бандитами или поборниками за крестьянскую долю, по существу ставшими без вины виноватыми»[517].

В краеведческой литературе также заметно влияние юбилейных дат. Так, к 80-летнему и 90-летнему юбилеям Абатского района были изданы обзоры наиболее важных событий в истории края, связанных в том числе с Гражданской войной и крестьянским восстанием. Авторы-составители книг А. С. Везель (2008), А. А. Денисова (2005), Л. А. Александрович (2014) обобщили архивные материалы, музейные документы, воспоминания старожилов[518]. В Армизонском районе писатель и поэт Ю. А. Баранов, работавший ранее директором Южно-Дубровинской школы, издал за свой счет книги (2013, 2014, 2016). В основе его работы — художественная обработка реальных фактов из жизни земляков, рассказов очевидцев событий 1920‐х годов[519].

В краеведческом издании, подготовленном А. А. Денисовой, о восстании пишется очень кратко и с односторонних позиций: «Только за первый месяц восстания тюменские большевики потеряли около 2000 человек — погибли почти все продработники и милиционеры, попавшие в руки восставших. Арестованных били нагайками, кололи штыками, морозили и опускали в прорубь. Жестокость восставших вызывала ответную ярость при подавлении восстания»[520]. В книге А. Везель события 1921 года освещаются также с привычных для советского времени позиций: бандиты и богачи-кулаки расправлялись с красноармейцами, коммунистами, комсомольцами, расправы были жестокими — «обоз был обстрелян, и над комсомольцами учинена расправа, им, живым, распороли штыками живот и насыпали зерно»; мятежники опустошали закрома, крестьяне с тревогой смотрели на их бесчинства; после подавления основных сил восставших участники восстания укрылись и превратились в бандитские шайки, банды[521]. В характеристике трагических действий по изыманию зерна в ходе продразверстки, возможно, допускается инверсия, дискредитирующая восставших: «Мятежники опустошали закрома. Крестьяне с тревогой и страхом смотрели на их бесчинства. Кто-кто, а уж они понимали, что предстоящий сев будет трудным, ведь у них брали не только семенное зерно, но и лошадей, весь металлический инвентарь, который их же силой заставляли перековывать на пики и сабли. Но молодая советская власть сумела подавить восстание с помощью регулярных частей Красной Армии»[522].

Но спустя шесть лет, в 2014 году, Л. А. Александрович в юбилейном издании к 90-летию Абатского района по-другому показывает исторический контекст восстания. Ссылаясь на документы, автор демонстрирует, как неорганизованное движение крестьян против продразверстки принимало форму вооруженного восстания, которое отличалось невиданной жестокостью как со стороны повстанцев, так и со стороны красноармейцев и бойцов соединений, подавлявших это восстание[523].

Уже в 2010‐х годах, помимо публикаций краеведов и местных журналистов, на страницах районной прессы появляются аналитические материалы историков, профессиональных исследователей событий 1920‐х годов (к примеру, О. А. Винокурова, А. А. Петрушина и др.). Так, в 2014–2017 годах в «Армизонском вестнике» была опубликована книга О. А. Винокурова «Забытые сражения: Гражданская война в Армизонском районе»[524].

Итак, можно подчеркнуть две важные черты описаний событий восстания и его подавления в местных СМИ и краеведческой литературе. Во-первых, заметки и издания о крестьянском восстании отчетливо привязаны к юбилеям (революции, образования районов), это своеобразные «волны» интереса. Во-вторых, со второй половины 1990‐х годов в местной публицистике менялась риторика обсуждения трагических событий. Изменения эти были направлены в сторону большего идеологического баланса и беспристрастности ко всем сторонам конфликта и носили при этом очень постепенный характер. По сути, установки и формы описания восстания в духе позднесоветских категорий во многом воспроизводились на протяжении двух десятилетий после прекращения существования СССР. Важно отметить, что в процессе этого сдвига в рассматриваемых районах не возникло заметного корпуса текстов с однозначным одобрением восставших — речь идет именно о попытке «сбалансированной» позиции. В местном сообществе нет однозначной позиции в оценке участников восстания — «героев», «жертв» и «палачей» — и в характеристике событий 1920‐х годов. Подобная ситуация отмечается и в Тамбовской области, где был еще один крупный центр крестьянского восстания. О. В. Головашина отмечает, что в тамбовских дискуссиях по поводу отношения к восстанию и о восприятии разных сторон, участвовавших в восстании, пока достигнут компромисс, представляющий собой только паузу в борьбе за память, как символический ресурс, важный для протестов против власти и их погашения[525].

КОММЕМОРАЦИЯ И МОНУМЕНТЫ

К 2010‐м годам основным способом поминовения жертв и героев восстания была установка новых и почитание старых памятников (посвященных «борцам за советскую власть», «жертвам Гражданской войны» и т. п.) на братских могилах. Эта форма коммеморации глубоко укоренена в практиках советского времени. Памятники в виде обелисков массово стали сооружать на местах братских могил, одиночных захоронений и местах массовых расстрелов с середины 1930‐х годов. Такие мемориалы создавали в пределах поселения. У них проводили мероприятия, связанные с изменением статуса школьников (к примеру, прием в пионеры, последний звонок для выпускников), празднества и митинги, посвященные историческим событиям — Дню революции, Дню Победы. В учетных карточках воинских захоронений в описании памятника приводятся тексты посвятительных надписей: «Героям павшим за революцию 1919–1921 гг.», «Вечная память борцам, погибшим за советскую Власть». В официальных списках 1962 года с фамилиями коммунистов и комсомольцев, погибших в 1919–1921 годах в селах Армизонского района[526], даны уточнения о причинах гибели: «Во время восстания зверски был убит бандитами. На теле его 42 штыковых ранения», «зверски убиты», «погибли от бандитских палачей». В исторической справке о тринадцати братских могилах жертвам «кулацкого мятежа 1921 г.», составленной 5 апреля 2004 года в селе Армизонское, сделана на полях помета: «крестьянского восстания 1921 г. / так исторически называется восстание». А уже в августе 2014 года были внесены официальные исправления и уточнения в названия памятников истории и культуры местного значения[527]. Были убраны идеологически заданные коннотации в обозначении захороненных в братских могилах, изменились термины, определяющие события (табл. 1).

Помимо официальных, внесенных в государственный реестр монументов и специальных знаков можно выделить и особые составляющие культурного ландшафта, которые сохраняются в основном только в памяти представителей старшего поколения. Это места массовых захоронений убитых во время Гражданской войны и крестьянского восстания. Такие локусы наполнены «территориальным и социальным смыслом» и представляют собой «определенный ментальный образ, культурный подтекст, совокупность социальных отношений»[528]. Эти памятные места можно отнести к вернакулярным, по аналогии с вернакулярными районами, существующими только в общественном сознании и обычно не имеющими официального статуса[529].

Таблица 1. Перечень уточнений сведений об объектах культурного наследия регионального значения, принятых под государственную охрану решением исполнительного комитета Тюменского областного Совета народных депутатов от 21.11.1977 № 477

Старожилы пока еще помнят место массового захоронения на окраине кладбища в селе Челноково (Абатский район), место захоронения красноармейцев с утраченным в годы Великой Отечественной войны обелиском в окрестностях села Жиряково (Армизонский район) и многие другие. Подобные вернакулярные памятные места есть во многих населенных пунктах, где проходили Гражданская война и восстания[530].

В Челноково кстати два захоронения. В одной могиле они хоронили своих, а во второй красных, которые их подавляли. <…> Свои — это односельчане, которые погибли. <…> которое было красная армия, там стоит у них памятник, а которое второе [захоронение], оно замалчивается[531].

В 1960‐е годы кости находили, в одном месте очень много костей, притащили в школу, там белые отступали. По лесам было много могил с крестами, сейчас, наверное, не сохранились. По дороге если умирали, куда его — похоронили, крест поставили. И нужно место всеобщего поклонения, если неизвестно, где он погребен, чтобы можно отдать дань. Разговор шел такой — надо поставить всем, и белым, и красным, и репрессированным, о которых не знают, где похоронен[532].

Сейчас же политика на примирение. Один и тот же человек мог быть и у красных, и у белых, и неоднократно[533].

Отсутствие официального «закрепления памяти» в виде мемориальных меток может привести к полному забвению события, особенно при изменении ландшафта, например замещении привычного памятного места, служащего «подтверждающим свидетельством» прошлого, другим объектом. Угасание памяти, ее дематериализация вследствие видоизменения «исторического места», с одной стороны, является составной частью механизма забвения, с другой — стимулом для исследователей, краеведов и пр. Превращение «памятного места» в «место памяти», по словам П. Нора, возможно «благодаря чувству, что спонтанной памяти нет, а значит — нужно создавать архивы, нужно отмечать годовщины, организовывать празднества… <…> Без коммеморативной бдительности история быстро вымела бы их (места памяти. — Н. Л.) прочь»[534]. Пример подобного забвения и попыток восстановления коммуникативной памяти показал А. В. Кравченко на примере эпизода, связанного с памятью в позднесоветское время о событиях Западно-Сибирского крестьянского восстания в селе Красново Исетского района Тюменской области[535].

Одной из тем в беседах с респондентами было обсуждение «примирительных» памятников, которые могли бы быть поставлены жертвам восстания. Вопрос о необходимости установки такого памятника вызывал у наших собеседников разные реакции — от отторжения идеи «„общих“ памятников» до ее полной поддержки. Тема «примирительных» памятников всем жертвам крестьянских восстаний в рассматриваемых районах публично активно не обсуждалась.

Фамилии участников кулацко-эсеровского мятежа уже не найти. Те, кто за советскую власть — сохранились, а другие — нет, и не найти. Но должен быть такой памятник примирения. Время прошло, эпоха ушла[536].

Тем не менее идея «общего» памятника была уже реализована в соседнем Ишиме. Возможность установки памятного знака жертвам трагических событий 1921 года, его внешний вид и смысловая наполненность были приняты горожанами неоднозначно и вызвали «жаркую» дискуссию[537]. Памятник жертвам крестьянского восстания был поставлен 22 мая 2011 года в историческом сквере города Ишима. Это скульптура черного ворона с распростертыми крыльями, держащего в когтях терновый венок[538] (скульптор Г. Вострецов). По словам Н. Л. Проскуряковой, директора Культурного центра П. П. Ершова и инициатора создания памятника, «многие из нас даже не подозревают, что ходят по земле, обильно политой кровью прадедов-крестьян… Восставшие — это люди, которые поначалу безропотно отдавали продотрядам все, что они требовали. И взяли они в руки вилы и винтовки лишь для того, чтобы спасти последнюю надежду на продолжение жизни своих детей — семенное зерно, залог будущего урожая… Конечно, память об этих трагических событиях должна „царапать“, напоминать о себе. Беспамятство может привести к тому, что мы вновь наступим на те же грабли»[539].

В то же время в деревне Жиряково Армизонского района группой местных активистов — жителей деревни, с участием Е. Ф. Ударцевой[540], разрабатывалась идея о создании Аллеи памяти и установке памятника жертвам Гражданской войны и крестьянского восстания, была продумана его форма и символика. Но эта инициатива не получила поддержки у районных властей и односельчан. Однако в 2013 году по инициативе и на средства братьев Евгения Петровича и Сергея Петровича Курышкиных, уроженцев села, поставлен поклонный крест в память их деда П. К. Курышкина и всех жиряковцев, чьи могилы безвестны. Эта инициатива была согласована с главой районной администрации Е. М. Золотухиным и настоятелем церкви Прокопия Устюжского в селе Армизон отцом Алексием, который освятил поставленный памятный крест. По мнению о. Алексия, установка подобного креста — это богоугодное дело, «потому что поклонный крест, в первую очередь, — это знак благодарности и надежды, он служит верующим для молитвы и напоминанием всем проходящим и проезжающим о необходимости покаяния, нравственного очищения, жития по законам добра и любви к ближним»[541].

Таким образом, в сфере отношения к монументам и памятникам на местах захоронений можно обратить внимание на тенденцию к постепенному поиску более нейтрального языка для описания событий крестьянского восстания и Гражданской войны. Как и в случае с краеведческой литературой и местными СМИ, сдвиг этот происходил постепенно и стал заметен только в начале 2000‐х годов, он также носил примирительный характер. До сих пор идея «общего памятника» вызывает в обществе неоднозначную реакцию: так было в Ишиме, разные точки зрения высказывались и моими респондентами. При этом я не обнаружила попыток создания памятников, прославляющих только восставших крестьян и их лидеров, в «противовес» сторонникам большевистского правительства. Речь всегда идет именно о примирительной, по возможности нейтральной к разным сторонам конфликта монументальной коммеморации[542].

КРЕСТЬЯНСКОЕ ВОССТАНИЕ В ПАМЯТИ СОВРЕМЕННЫХ ЖИТЕЛЕЙ ПРИИШИМЬЯ

По результатам полевой работы я могу констатировать слабую сохранность памяти о крестьянском восстании у большинства жителей рассматриваемых районов. Распространяется это и на представителей старшего поколения (1930‐х годов рождения). Я исхожу из предположения, что частная память нередко опирается на язык и образы из средств массовой информации. Как можно увидеть ниже, частная память и местная публицистика тесно взаимосвязаны и артикулируют схожие образы в описании прошлого.

Как видно из интервью, глубина семейной памяти у респондентов ограничивается знаниями о двух-трех поколениях — родители, деды, реже прадеды. Качество и полнота семейной памяти в большинстве случаев обусловлены совместным проживанием в больших семьях — дети, родители, дедушки и бабушки. Именно старшее поколение чаще всего обеспечивало устойчивую передачу исторического опыта и семейной памяти, которые респонденты получили в детстве (до 8–12 лет) либо в более зрелом возрасте (после 20–25 лет и старше).

Тот существенный разрыв исторической преемственности между поколениями, который мы можем констатировать в отношении передачи личной памяти о временах восстания, был связан, вероятно, с раздельным проживанием малых семей, ранним уходом из жизни старших родственников и родителей. Этот разрыв неудивителен еще и потому, что за прошедшее столетие передача опыта между поколениями внутри семей (и шире — семейных кланов?) была затруднена еще и угрозой репрессий или препятствий в карьере, а также активным вмешательством идеологии в бытовую жизнь. Одновременно происходило размывание связи с «малой родиной» (местом проживания предков) при характерном для истории XX века массовом переезде из деревень в города и поселки. Подобная ситуация типична, вероятно, не только для передачи памяти о крестьянских восстаниях и Гражданской войне. Так, по мнению И. В. Нарского, память о «прошлом» становилась все короче из‐за противопоставления настоящего с недавним прошлым, богатым на события, а разрушение социальных связей вследствие миграционных процессов «нарушило коммуникацию с носителями общих воспоминаний о довоенном и дореволюционном прошлом»[543].

Действительно, по упоминаниям и контексту рассказов респондентов, в 1920‐х годах отмечалась небывало активная миграция населения. Скорее всего, переезды были особенно характерны для «скомпрометированных» семей (мобилизация члена семьи в армию белогвардейцев, выступление в повстанческом отряде, зажиточность и пр.). Такие переезды нередко сопровождались умолчанием о прежнем образе жизни и именах родственников, выступавших против советской власти. Причастность или сочувствие к восставшим крестьянам были одними из самых рискованных эпизодов биографии.

Интервью показывают, что в семьях не сохранилась память об участии предков и их односельчан в восстаниях[544]. Возможно, это связано с нежеланием делиться с посторонними людьми потаенными семейными знаниями. Но одновременно, хотя бы частично, это и результат неизбежных затруднений передачи знания о предках-повстанцах внутри семей — ведь долгое время эта память была социально непрестижной и даже опасной. Участники восстаний стигматизировались властью (повстанцы и члены их семей подвергались репрессиям: были арестованы, убиты или вынуждены были скрываться), а сама память о разгуле взаимного насилия могла обострять отношения в локальных сообществах и после Гражданской войны.

Один из основных механизмов забвения — желание сохранить тайну. В основном восставали крестьяне, пусть была группа кулаков, которые искренне и глубоко ненавидели советскую власть. Но они отряды собирали из крестьян. А если крестьянин воевал за беляков, и потом его убили. То его семья после этого кто? — враги народа. Поэтому лучше молчать, может, советская власть ничего и не заметит. Поэтому и церковные книги так прятали, говорят, что в деревне Жиряки до сих пор они закопаны. Поэтому так вымарывалась память, что кто воевал за белых, за бандитов[545].

Среди рассказов респондентов о Гражданской войне и крестьянском восстании повторяются описания жестоких расправ, садизма, убийств, физических наказаний, посягательств на собственность людей. В то же время стоит упомянуть, что в полевой работе я часто сталкивалась с нежеланием респондентов подробно говорить о жестокости. Показательно, что легче было говорить о насилии, которое было ранее описано в СМИ и краеведческой литературе.

Ответом на насилие в описаниях большинства респондентов были истории о бегстве от него. Например, рассказ о том, как мужчины прятались на островах, в болотах, лесу, чтобы пережидать опасные ситуации:

Дедушке Ливану 18 лет было, он три дня в камышах сидел, прятался. Они больше идут по ветке староверов. У нас живут в Южно-Дубровном, деревнях Сухая, Орлово, Жиряки. Оттуда тоже уходили. Они уходили на Ларзы, это озера большие, Черное. Они на лодке приплыли к семье, взяли поесть и опять уплыли. Здесь ушли в лес. И отсидеться в кустах, противостояния не было[546].

Уроженец села Марухи Абатского района вспоминал, что его дядя сидел «в столбе» в Челнокове и его потом казнили. Во дворе дома его родителей уже в конце 1940‐х годов был найден подземный «потайник», обложенный кирпичом, в котором, вероятно, прятали зерно[547].

В воспоминаниях респондентов насилие приходит «извне», крестьяне не являются его инициирующей силой:

Основная масса крестьян и в то время, и сейчас — неактивна. Если бы не было какой-то серьезной силы, опоры, толчка, из кулаков, или эсеров, которые там находились, то и восстания бы не было […] Кулацко-эсеровский мятеж — пришли беляки, поднялись кулаки, они собрали крестьян, обманули, обдурили. Но с другой стороны — была продразверстка, был страшный голод, людей оставляли ни с чем[548].

В большинстве рассказов хронология событий при описании постреволюционных лет спрессована и объединяет мятеж белочехов, войну с Колчаком, крестьянское восстание, коллективизацию: «Чехи, белогвардейцы с кулаками это восстание поднимали. Колчак тут был в это время»[549]. Сюжеты об изъятии продуктов сопровождаются описаниями способов прятать зерно, а также тех наказаний, которым подвергались за это крестьяне. При этом в большинстве рассказов образ истязателей ассоциировался с «белыми»:

Деда белые понужали кнутами. Хлеб забирали, пшеницу, из‐за пшеницы, наверное и лупили. Она была в амбаре, ее нашли, и деда избили кнутами. …У нас возле Новорямово в ряму (лесу) много ям было накопано, зерно прятали в ямах. У деда пшеницу отобрали. Может ишо кого ловили. Это белогвардейцы отобрали[550].

В рассказах о наказаниях, расстрелах, о погребенных в братских могилах и одиночных захоронениях простых крестьян и борцов за советскую власть в селах Абатское, Старая Маслянка, Тушнолобово и Челноково в качестве карателей также упоминаются именно белогвардейцы. Однако, как показывает пример ниже, в речи респондентов «белые» и «красные» могут быть объединены как источник насилия по отношению к крестьянину:

У маминого деда было 5 сыновей, возле Орлово были пашни, а пшеница такая росла — колос вот такой вот. Советская власть когда началась, они в яму спрятали зерно, а потом ночью привезли, а их застукали. Мой отец в амбаре стоял, а дядя Коля подавал ему. Приехали, дядю Колю забрали, а мой отец за дверью спрятался, и его не видели. Все выгребли, скот забрали, всех лошадей, все забрали. А чем жить-то? Сыновья и давай разъезжаться по городам — кто в Омско, кто в Иркутско, все разъехались. Вся деревня разъехалась. Это белые пришли, а у деда сына забрали в Красну армию. А белы-то узнали, что в Красну Армию, ему нагайкой изодрали всю спину. Все добро забрали, на телегу посадили, все добро положили и повезли на виселицу его. А один мужик, говорят, восстал за него: вы чего повезли старика на виселицу, у него же дома не было, он пшеницу возил на Ламенку сдавал. Его и дома не было. Дед потом мне показывал — у него вся спина, вся шкура изодрана. Вот что творили. Все забрали, все — колхозы началися — все забрали. Вот и проживи[551].

В Старой Маслянке помнят рассказы старших родственников, как жители деревни прятались в стоге сена во время обстрелов в ходе боев между «красными и белыми». В Армизонском районе также звучали рассказы о сражениях между красноармейцами и белогвардейцами:

Отец рассказывал, что ему дедушки, бабушки рассказывали, что сидели в подполье и над деревней только свист стоял — снаряды палили. И с курганской стороны шли, и с дубровинской стороны шли[552].

Таким образом, большинство респондентов описывали насилие и перипетии времен Гражданской войны и крестьянского восстания как пришедшие в деревню извне, а своих предков — как жертв этих событий. Путь преодоления тяжелых обстоятельств чаще представляли не как вооруженную борьбу, а как попытку скрыться от угрозы. Эскалация конфликта и открытое противостояние описывались только как один, и не самый распространенный, способ сопротивления. Гораздо чаще респонденты вспоминали о других способах, таких как добровольная передача имущества, переселение в более «глухое» место или социальная мимикрия для защиты своих родных. Судя по рассказам респондентов, большинство людей продолжали жить своей жизнью, в особо опасные периоды скрываясь в изолированных и труднодоступных местах (острова на озерах, болота, камыши).

Важнейшей темой в рассказах респондентов об эпохе восстания становится тема многочисленных непогребенных или безымянных жертв. Так, места погребения белогвардейцев сохранились в памяти старшего поколения, но опознавательных знаков на их братских могилах нет. В деревне Жиряки помнят, что для уборки трупов создавались специальные отряды, которые топили погибших в озерах, болоте, закапывали в братских могилах. В Южно-Дубровном говорят о специальной избушке, называвшейся «покаянка», в которую складывали трупы для опознания родственниками:

…[Изба] здесь на берегу была, Покаянка называлась. Нашли, и может, какие родственники еще объявятся, вот в Покаянку, а потом все равно на кладбище. Это мертвых возле озера, как избушка без окон с дверями, чтобы ни собаки, ни волки не добрались. Избушка, чтобы от всякой защитить. Я ее не помню, мужики говорили, что здесь была. Где-то кто-то умрет — сюда, вдруг где-то разыскивать будут[553].

При этом респондентами регулярно подчеркивалось, что братских захоронений на самом деле гораздо больше, чем числится официально: «Коммунистов свозили в братские могилы», «А остальных (белых, повстанцев) — на кладбище, хоть бандит, хоть кто…», «Трупы сбрасывали в озеро Черное…», «Всех без разбора хоронили в логу…». Таким образом хранится память о большом количестве погибших, места захоронения которых никак не обозначены:

Я слышала, рассказывали… что были созданы отряды и погибших белогвардейцев собирали, разрубали на куски и топили в Черном озере. Такая страшная… Это чтобы никто не разговаривал, чтобы никто не говорил про это[554].

Рассказчики нередко описывали пытки и расправы с сочувствующими советской власти и их последующее погребение в братских могилах. Например, в селах Армизон, Южно-Дубровное, деревнях Гоглино и Новорямово, Жиряково.

Когда восстание подавили, мужиков наших, прадеда моего Лифантия, братья его — там в братской могиле… Их вилами перекололи… А бабушка Надя — она с Меньшикова, у нее девичья фамилия Меньшикова, это с маминой стороны. Она рассказывала, что сестру в амбаре закрыли, на груди звезду вырезали и на спине. За то, что красных поддерживала[555].

Эта же тема отчетливо звучит у ишимского поэта И. Баранникова в его поэме «Ишимский мятеж 1921 года». Он обращается к истории руководителей повстанческих отрядов Г. Д. Атаманова и П. С. Шевченко, описывает подавление мятежа и призывает не терять память о погибших и их захоронениях:

Где те места захоронений?

О всех ли знает наш народ?

Для других, новых поколений,

Вдруг память о тех днях умрет.

А наша с вами есть забота

Не дать сему произойти,

Хоть и нелегкая работа.

Но, все ж, могилы те найти[556].

Основным лейтмотивом, который и сегодня воспроизводится большинством респондентов в рассказах о временах восстания, стала тема столкновения с насилием и несправедливостью. Подробных описаний жестокости респонденты старались избегать, но при этом постоянно подчеркивали большие масштабы насилия, громадное количество жертв и существование необозначенных захоронений. В интервью часто повторяли, что определить степень потерь у разных участников событий сложно и что жертвами были все.

Так же как и во многих интервью, в местной публицистике и художественных произведениях о Гражданской войне имеет место парадокс: сочетание мыслей о братоубийственном характере противостояния и о внешнем источнике насилия:

В то время происходили дикие вещи — страшная братоубийственная война: направо и налево, как будто траву, «косили» народ[557].

И злоба зрела, зрела, зрела

И вылилась в мятеж она,

Такого натворить успела

Ведь правил балом сатана.

Отец на сына, брат на брата,

Кто коммунар, а кто бандит,

Людская жизнь стала не свята

И тот погиб, и тот убит[558].

Итак, после Гражданской войны молчание о недавних событиях было предопределено рядом внешних факторов, о которых я писала выше. Оно приносило свои плоды, и с течением времени отношения между односельчанами нормализовались. Это отразилось в заключении браков между людьми разного социального статуса, с разным отношением к раскулаченным и сосланным, к событиям становления советской власти в целом. И здесь общая установка на то, что жертвами были все, играла существенную роль. Ведь именно эта всеобщая виктимность, вероятно, и стала своеобразным фоном локального консенсуса и примирения.

ПОВСТАНЦЫ, КУЛАКИ, БАНДИТЫ: ОБРАЗЫ УЧАСТНИКОВ КРЕСТЬЯНСКОГО ВОССТАНИЯ В ОПИСАНИЯХ СОВРЕМЕННЫХ ЖИТЕЛЕЙ ПРИИШИМЬЯ

В предыдущих частях было показано, что современные жители Приишимья в целом воспринимают роль своих предков в событиях восстания как роль жертв трагических обстоятельств. При этом слабая межпоколенческая передача социальной памяти о событиях восстания может быть объяснена как жесткими постреволюционными рамками памяти, страхом репрессий, притеснений, так и тем, что сами члены локальных сообществ также стремились к забвению. Существующее сейчас стремление избегать непосредственных описаний жестоких расправ этого времени, при постоянном подчеркивании громадного количества жертв, является, кажется, одним из основных элементов дошедшей до сего дня социальной памяти местных крестьян. В то же время за последние два десятилетия в историографии, публицистике, краеведении и в именовании монументов произошел отчетливый сдвиг в сторону ухода от советской модели описания событий восстания в сторону поиска более сбалансированной и нейтральной модели. Как же в сложившихся условиях жители Приишимья говорят об участниках Западно-Сибирского восстания?

Почти все респонденты отмечали только две стороны среди участников событий 1918–1920‐х годов — «красные и белые», маркировка «наших» и «врагов» проводилась в привычном позднесоветском идеологическом диапазоне. Но при характеристике «партизан»/«повстанцев»/«кулаков»/ «бандитов» респонденты затруднялись определить их место в истории Гражданской войны (в какие годы происходило восстание, по каким причинам, против кого боролись). При этом практически все респонденты отмечали изменение отношения к кулакам, оценивая их как трудолюбивых крестьян, крепких хозяев, часто оказывающих помощь бедным соседям, безвинно пострадавших.

Ответ: Чехи, белогвардейцы с кулаками это восстание поднимали. Колчак тут был в это время… Потому что были доведенные до отчаяния люди.

Вопрос: Как называли повстанцев?

Ответ: Кулаки, бандитами не называли. Мужик наработался — его в кулаки. Это было[559].

В нарративах разделяются повстанцы и бандиты. Так, в Абатском районе наиболее известны сюжеты о Челноковском восстании и руководителе крестьянского восстания в селе Челноково — Александре Короткове, его «армия» была захвачена в январе 1921 года. К бандитам относят мародеров и тех людей, которым приписываются убийства и издевательства над односельчанами (к примеру, банда Булатова, Шевченко, Никашкина банда). В то же время деятельность «борцов за советскую власть» была мифологизирована, а главные действующие персонажи вошли в пантеон местных революционных героев. Впрочем, в последние годы изменяется оценка деятельности некоторых фигур, занимавших руководящие посты в 1930–1940‐х годах (председатель колхоза, председатель сельсовета), — их авторитет и отношения с односельчанами подвергаются критике.

Нельзя было разделить на группы, красные и белые, там были и просто бандиты, а основная масса — инертные. Кто-то, может, знал что-то, но все это осталось только в семье. Или общие фразы, или глубоко личное и сокрытое <…>. В сознании людей есть: нельзя, нельзя[560].

Проблема состоит в том, что в современном языке не выработались привычные способы называния участников восстания. В советский период присутствовала четкая дихотомия: свои — чужие; красные — белые; кулаки — бедняки; бандиты — коммунары, и поэтому участники восстания маркировались в соответствии с их социально-классовой ролью. Знания о факте восстаний были, но освещались они в СМИ, учебной, научной и художественной литературе с позиции ясной дихотомии.

И про восстание никто ничего не рассказывал. Только из курса школы. В то время не связывала события Гражданской войны и восстания с территорией Армизонского района[561].

Даже в наше время воспринятые стереотипы меняются с трудом, что отражается в определении «наших» и «врагов» как «красных» и «белых». Собственно, повстанцы, как защищавшие свой уклад люди, при этом оказываются либо в категории «белых», либо вне оценочных полюсов и вообще вне контекста событий Гражданской войны. И здесь проявляется противоречие между все еще преобладающими в большинстве сообществ привычными советскими категориями описания событий Гражданской войны и уже несоветской реинтерпретацией этих категорий. Так, «кулак» может выступать уже как нейтральная или даже положительная характеристика. А апелляция к категории «повстанец» и вовсе рушит привычную категоризацию. В итоге могут возникать странные конфигурации представлений о плохих и одновременно хороших кулаках/повстанцах или чоновцах / «красных карателях»[562].

В ходе полевой работы одним из вопросов был: «А кто были наши?» Ответ на него показал устойчивость советских категорий у респондентов (при том, что ассоциировать себя они могли с разными группами времен восстания). Последующие рассуждения и приводимая аргументация отражали затруднения идентификации участников восстания. Ниже приведем несколько примеров:

Вопрос: А кто были «наши»?

Ответ: Ну, у каждого свое понимание. В истории тоже меняются, историки пересматривают, кто за наших, кто против наших. У большинства наши — это красные, белые — не наши.

Вопрос: А повстанцы, местное население?

Ответ: Затрудняюсь ответить. Бабушка с дедушкой у меня ушли из жизни, пока я была мала, мы с ними не обсуждали. С родителями… Что в школе было заложено, родители эту позицию поддерживали — красные, белые, бандиты. Это теперь, как ознакомишься с другой литературой, понимаешь, что не было наших и ненаших, за правду или за неправду. Каждый отстаивал свои интересы, принципы[563].

Ответ: …У меня до сих пор все это перед глазами, как над коммунистами издевались, до смерти доводили, выкалывали глаза. И поэтому я жалею коммунистов, я жила в СССР, и для меня это норма. Красные — это красные, это СССР, это наша жизнь, для меня это норма. <…> И как бы было? Ну и выиграли бы белые, и жили бы мы при царе и продолжали бы… Даже не представляю. <…> Не возвращаться же к Гражданской войне. В братских могилах похоронены красные. Они хотели работать, строить колхозы, совхозы. У нас в Гоглино был первый сад. Мы торговали, у нас был молокозавод в Гоглино <…>. Там в саду они похоронены.

Вопрос: Информация о повстанцах сохраняется только в памяти?

Ответ: В газетах. Но я пока читала, я не понимаю, где наши, а где не наши.

Вопрос: А повстанцы, которые выступали против красных, их помнят?

Ответ: Против белых они выступали. Царя свергли, пришли коммунисты. Те, кто пограмотнее и погиб, им поставлен памятник.

Вопрос: А кто восставал и против кого?

Ответ: Нет, как я понимаю, люди пришли белые, которые эту власть советов хотели снять. Я запуталась, кто наши, кто не наши. У меня деда раскулачили, так он за которых был? Я не знаю. А при советской власти я жила. И ничего не знаю. Папка говорил и соседи говорили, что деда раскулачили. Говорили, ты чего такая деловая, активистка, пионерка, любишь вот эту власть? Твоего деда раскулачили, неужели ты понадобишься этой власти? Это я слышала от людей[564].

Вопрос: А вот вы не обращали внимания, как изменяются названия всех сторон, которые участвовали в событиях 20‐х годов? Кто там были…

Ответ: Красные и белые.

Вопрос: Красные — это те, кто…

Ответ: За советскую власть. А белые больше… за царя.

Вопрос: А вот крестьяне, которые участвовали в восстаниях, они к какой стороне относились?

Ответ: Мне кажется, они вообще были сами по себе, потому что, как сказать. Уже вновь установившаяся власть, она тоже их облагала налогами и этими всеми, и они из‐за этого ведь стали, ну, восстания все эти крестьянские. Не знаю даже, к какой их отнести стороне[565].

Ответ: …было наше крестьянство сибирское, довольно зажиточное. А когда пришла продразверстка, конечно, они с вилами встали. Ну, вот отсюда бунт и возник. Тогда неправедно, несправедливо. Стали отнимать имущество, мужику пришлось защищать. А так вот, анализируя, тоже думаю — ну, если бы ко мне пришли выгребать последнее зерно, не оставили ничего ни на посадку, ни на прокорм семьи, я бы тоже, наверное, с вилами поднялась, потому что такую ситуацию создали, что мужик и поднялся.

Вопрос: А вы сталкивались с тем, что раньше их называли «бандиты»?

Ответ: Ну, в принципе… проскальзывали, но не так категорично, что бандиты. Но бандиты, если я не знаю, если просто не зная истории, не вникая, можно назвать бандитами. Бандиты… я говорю, если применить к себе те события, то вряд ли. Каждый бы, наверное, встал на защиту своего добра[566].

Одним из важных рассуждений, возникавшим у многих респондентов и являющимся, кажется, для большинства точкой консенсуса, было осмысление ситуации крестьянского восстания и Гражданской войны как фундаментально несправедливой и трагичной ситуации — такой, которая не должна повториться. Можно предположить, что здесь повлияли сразу два существенных для респондентов фактора. Во-первых, характеристики Гражданской войны (и более поздней коллективизации), которые респонденты наследовали, вероятно, как часть социальной памяти, были связаны прежде всего с описанием бедствий, страданий и ситуаций, в которых все становятся жертвами. Во-вторых, в современном российском обществе и СМИ довольно сильны антиреволюционные настроения (в смысле предпочтения любых эволюционных преобразований попыткам революции), а сама революция постоянно сравнивается с «1990‐ми» как моментом размывания государства и разрушения социальной ткани в целом. В итоге многие респонденты крайне осторожно относятся к самим попыткам реактуализации памяти о крестьянских восстаниях.

Может быть, и да, но только это очень нужно делать бережно. Очень бережно. Почему? Потому, что сейчас в общем-то есть некоторый поворот. Это в 90‐х, когда все до основания, а затем непонятно что. Когда бросили кость народу, обгладывали и ненавистью полыхали и к советской власти, и так далее. И, хотя вы сами знаете, какие были успехи и открытия на то время, это вообще, конечно, многое мы не знаем, конечно, людей эксплуатировали и так далее по полной[567].

Сейчас не получится реконструировать историю полностью. И должен быть неоднобокий подход, освещать надо со всех сторон. Я бы не хотел писать о зверствах. Воевали, шел брат на брата, реалистичность при этом взбудоражит память тех, кто помнит рассказы. И ничего хорошего это не принесет. И молодежь может неадекватно воспринять. Они категоричны, — принимают, или все в штыки, и оценивают или хорошо или плохо. А однобокой оценки нет. А рассказывать о событиях надо, но без реалистичности. Кулаки — на мой взгляд, были нормальные трудолюбивые люди, которые заставляли работать других. Да, были среди них жестокие, были и нормальные. Но пострадали они из‐за того, что больше работали. А крестьяне, сирые и убогие, таких и сейчас много — регулярно бегают за материальной помощью, но при этом ни огорода, ни сарайки, ни скотинки, ничего нет и сами ничего не делают.

В первую очередь кто поддержал советскую власть — самые бедные, те, кому нечего было терять. Сейчас, допустим, почему у нас для восстания и революции нет никаких условий — у людей есть серьезное хозяйство, корова, дом, машины. А ведь вышел из дома — ты все потерял. Если ты сегодня не накормил, не вспахал — все, ты теряешь дом. Поэтому ситуация, когда верхи не могли, у нас пока сложновата в этом отношении, и даст бог и долго не будет такой ситуации[568].

Таким образом, сохранение советских категорий и шаблонов восприятия участников крестьянского восстания в местных сообществах затрудняет нашим современникам отождествление себя только с одной из противоборствующих сторон: вопрос «Кто были наши и не наши в этом восстании?» вызывал противоречия в самоидентификации респондентов. И чаще всего ответ был «Наши — это красные», то есть «борцы за советскую власть». При этом обращение к памяти о своих предках несущественно влияло на определение «наших». Может быть, наличие непроговоренной, непрожитой семейной тайны еще более усложняло ситуацию. Возможно, нежелание обращаться к событиям восстания связано с нежеланием поднимать память об агрессии, неоправданной жестокости, садизме. При этом в ходе разговоров о необходимости помнить/забывать о трагических событиях восстания большинство респондентов декларирует важность восстановления и сохранения исторической памяти и передачи ее подрастающему поколению («но без реализма»). Цель такой ретрансляции заключается в том, чтобы в последующем не повторять ошибок прошлого, так как «в Гражданской войне победителей нет», в «войне со своими героев нет».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Таким образом, одним из основных средств формирования устойчивых образов, связанных с героическими событиями прошлого и важным способом поддержания исторической памяти о крестьянском восстании в местном сообществе, становятся публикации статей и материалов в средствах массовой информации, а также установка и уход за монументами. В советский период освещение событий 1921 года было односторонним и идеологически заданным, соответственно, акценты делались на подчеркивании жестокости повстанцев и превознесении героических действий борцов за советскую власть. И только со второй половины 1990‐х годов в местных СМИ стали появляться публикации, в которых отражалась жестокость с каждой стороны восстания и появился призыв выяснить, кто были повстанцы — «бандитами или поборниками за крестьянскую долю, по существу ставшими без вины виноватыми»[569].

По результатам полевой работы мы можем констатировать слабую сохранность памяти о крестьянском восстании у большинства населения, даже представителей старшего поколения (1920–1930‐х годов рождения). Почти все респонденты отмечали только две стороны среди участников событий 1920‐х годов — красные и белые. Маркировка наших и врагов (не наших) проводилась в привычном идеологическом диапазоне (хотя идея о внешнем по отношению к деревне истоке насилия также играет важную роль). При этом можно отметить изменение значения термина «кулак» в сознании жителей сельских поселений — кулаки оцениваются как трудолюбивые крестьяне, крепкие/зажиточные хозяева. В нарративах разделяются повстанцы и бандиты, отличительными чертами последних были объединение в группы (отряды, «банды»), убийства и неоправданная жестокость. Советские стереотипы у респондентов оказались очень устойчивыми при идентифицировании себя с разными группами участников восстания.

Тем не менее изменение идеологических ориентиров, новая риторика статей в местных СМИ, появление доступной информации благодаря интернету, публикация исторических источников, мемуаров, исследований, деятельность краеведов ведут к постепенной трансформации представлений об участниках Западно-Сибирского крестьянского восстания 1921 года в памяти населения Приишимья. Но собственно нарративы большинства местных жителей все еще во многом основаны на категориях и воззрениях, сформулированных в советское время. Никакого «прорыва» семейной памяти после ослабления господства советских нарративов о восстании так и не произошло. Причина этого, вероятно, лежит в том, что семейная память передавалась между поколениями очень слабо — как из‐за давления советских рамок памяти, так и из‐за попытки сохранить мир внутри сельских сообществ. То ключевое послание, которое, кажется, сохранилось нашими современниками из локальной социальной памяти, — это указание на трагичность и жертвенность позиции, в которой оказалось столетие назад приишимское крестьянство.

Глава 9. ПРИГРАНИЧНЫЕ РАЙОНЫ ВНУТРЕННЕЙ АЗИИ: ЗАПРЕЩЕННОЕ ПРОШЛОЕ «КАЗАЧЬЕЙ ВАНДЕИ»[570]

Семеновский миф и памяти о травмирующей памяти

(Пешков И. О.)

Исследования чужих воспоминаний о травматических событиях, как правило, имеют дело с проблемой репрезентации понятного события. Этот подход, много лет применяемый в исследованиях геноцида, имеет долгую традицию и показывает убедительные результаты[571]. Но что, если проблемой является не репрезентация, а само событие? Что, если ни исследователи, ни респонденты не в состоянии определить его длительность, участников, последствия и характер?

Фантомный характер события ведет и к размыванию способов его переживания. Что является формой памяти о событии такого рода? Какие формы соучастия, сопереживания или просто связей являются формой памяти, а какие — формой знания постороннего наблюдателя?[572] В этой ситуации мы имеем дело с таким усложнением временной структуры и символического аппарата переживания события, что вопросы о трансмиссии травмы повисают в воздухе. Память и событие во многом нарушают привычные последовательности: память постоянно оживляет прошлое, превращая его в запутанную сеть знаков, слов, воспоминаний, объектов и эмоций, благодаря которой событие приобретает способность воздействия и самосохранения как часть повседневности. Исследование фантома требует от нас смирения и внимательности. На место фактических соответствий (условно «правильной» и «неправильной» памяти) нужно поставить формы переживаний прошлого, трудно поддающиеся простой верификации. Слова, места и объекты вовлекаются в игры с прошлым, в результате которых нарушаются привычные ритмы и хронологии[573].

Следует заметить, что это теоретическое обобщение может быть наполнено эмпирическим содержанием благодаря антропологическим исследованиям приграничных сообществ восточной части СССР (Забайкалье). На первый взгляд ситуация выглядит достаточно просто: Первая мировая война и последующие за ней события застают Забайкальское казачье войско в глубоком кризисе. Забайкальское казачье войско представляет конгломерат сообществ, объединенных общими моделями социализации и сословной идентичности, но крайне разобщенных по своему происхождению, экономической ситуации и даже культурной базе. Казаки-инородцы и потомки сосланных поляков, крестьяне, насильно записанные в казаки, и метисы, творчески связывающие разные культуры, — все это разнообразие определило пестроту реакций на политический кризис[574]. В отличие от традиционных казачьих регионов связь казачьих сообществ с крестьянством здесь более запутанная и сложная. С одной стороны, беднейшая часть казаков практически ощущает себя крестьянами, с другой — многие крестьянские сообщества в регионе (например, карымы в Забайкалье) видят себя потомками казаков-первопроходцев и настороженно относятся к «государственным казакам».

Революция расколола Забайкальское казачье войско на два непримиримых лагеря, превратив представителей казачьего сословия в регионе одновременно в одну из самых заметных групп в строительстве Дальневосточной республики[575] и символ контрреволюции[576]. Именно «великая казачья катастрофа», затронувшая практически каждую семью, привела не только к многолетней ожесточенности, но и к достаточно аффективным способам переживания истории Гражданской войны в регионе как последней и решающей битвы добра со злом. Смена политической ориентации семейной памяти (с антисоветской на советскую или с советской на антисоветскую) долгое время не меняла этой эмоциональной компоненты. После победы коммунистов значительная часть забайкальских казаков негативно восприняла новую власть. Опираясь на забайкальских казаков, баргутов и харчин-монголов Хулунбуира, Г. М. Семенов свергает просоветское правительство и пытается реализовать разные модели политической власти, сохраняя режим военной диктатуры[577]. После поражения белой государственности в Забайкалье наиболее политически активная часть эмиграции продолжала борьбу с советской властью при большей или меньшей поддержке китайских и японских военных. В 1945 году все места компактного проживания эмиграции попадают под советский контроль[578], после чего политическая активность казачьей эмиграции практически прекратилась.

Но не все так просто, как кажется на первый взгляд. Окончательное прекращение политической конфронтации становится не концом, а продолжением новой истории символического присутствия семеновцев в Советском Забайкалье, Монгольской Народной Республике и Китае. Семеновское правление становится главной исторической травмой региона, кроме того, сам регион начинает восприниматься как опасное место, населенное «недобитыми» казаками, готовыми продолжать борьбу с советской властью. Парадоксом советского периода истории региона является превращение потомками казаков этой негативной проекции в позитивную и создание новых субкультур на базе советского мифа о постоянном присутствии врага в приграничных районах[579]. Новая мифология не только создает новое сообщество семеновцев, но и приводит к массовому размежеванию реального семейного опыта и «прошлого» нового сообщества. Конкретный (революционный или нейтральный) выбор членов семьи воспринимается как случайность, недальновидность или ошибка, не меняющая суть дела: «антисоветская» память не менее, чем ее советское отражение, требовала встать над семейной памятью и видеть смысл в катастрофических событиях. Новая мифология во многом играет роль компенсаторного мифа: место бессмысленной конфронтации эпохи Гражданской войны и жестокости советской политики безопасности в приграничных районах занимает героическое самоубийство Забайкалья. Используя терминологию Карло Гинзбурга[580], мы можем говорить о культурном синтезе в возникновении фантома, когда проекция доминирующей культуры во многом усиливается и корректируется с учетом локального культурного фона.

Глава представляет случай, когда специфика ретроспективного фантома в гораздо большей степени актуализирует события прошлого, чем реальные семейные биографии и набор советских и постсоветских официальных версий. Здесь мы имеем дело с массовым переживанием ретрогаллюцинаций, легитимизированных не просто как прошлое, а как настоящее региона. В этой перспективе реальную память о событиях заменяет «память о памяти», в виде прошлых переживаний существования несоветской реальности, которая становится основным событием региона. Фантом, хоть и ослабленный исчезновением Советского государства, продолжает определять процессы примирения в регионе после 1991 года.

Способ репрезентации региональных фантазий об актуальности запрещенного прошлого будет главным героем этой главы. Я использовал материалы полевых исследований, проведенных осенью 2014 года и осенью 2016 года в Монголии, Внутренней Монголии и Читинской области.

АНАТОМИЯ ФАНТОМА: ПРОШЛОЕ КАК ЗАГАДОЧНОЕ НАСТОЯЩЕЕ

Советский лозунг «Есть у революции начало, нет у революции конца!» очень хорошо представляет логику развития фантома. Самое интересное и важное начинает происходить почти через полвека после травматических событий (Гражданской войны в Забайкалье), при этом не только не отрываясь от «контрреволюционного прошлого», но постоянно создавая контексты его актуализации. Представьте себе, что в 1970‐х годах отдаленные приграничные регионы СССР населены врагами, похожими на казаков, которые, почти не скрываясь, захватили приграничные территории Забайкалья, Монголии и Китая. Они ненавидят советскую власть и советских людей, самые яростные из них пересекают советско-китайскую границу, делая дерзкие набеги на погранзаставы и убивая советских солдат. Если они живут на территории Забайкалья, то агрессивно отгоняют советских солдат от казачьих изб, показывая им решимость стрелять во все советское. Они всегда в казачьей форме и вооружены. Несмотря на это, жизнь идет своим чередом, не замечая данной ситуации: колхозы и фабрики пытаются выполнять план, солдаты служат, а участники приграничных конфликтов стараются не замечать казаков мятежного атамана. Молчат телевидение, центральные газеты, даже газета «Забайкальский рабочий» сохраняет это в тайне. Передаваясь от человека к человеку, разорванная и спрятанная, страшная и заманчивая правда объединяет огромную территорию Монголии, Забайкалья и приграничных территорий Китая в пространство странных и невозможных событий. Описанный образ не является вымыслом писателя-графомана или фантазией уставшего от бездействия на пенсии офицера. Это популярная и воспроизводимая частично до сих пор модель массового восприятия событий, связанных со скрытым присутствием политических и социальных альтернатив в советских, монгольских и китайских приграничных районах. Легенда возникает в середине 1950‐х на стыке региональной культурной политики, радикальных перемен в демографии региона, страхов, связанных с возвращением бывших семеновцев из лагерей и ссылок. Первоначально она охватывает новоприбывших специалистов, военных и заключенных, придавая пребыванию в отдаленной провинции черты опасного и познавательного приключения. Постепенно эта мифологема переносится на Монголию и Китай, где присутствие русских беженцев служило доказательством правдоподобия фантома.

Главным распространителем солдатской версии были учебные части Забайкалья, откуда они часто переносились солдатами в Монголию, создавая эффект реализма и глобальности феномена. Мои респонденты называли Семенова вездесущим, показывая постоянное и всеохватывающее присутствие легенды в солдатской жизни[581]. Солдаты распознавали семеновцев даже в русских и бурятских детях из соседних деревень. Советские офицеры использовали легенды более инструментально: фронтирная опасность должна была предостеречь солдат от самовольного покидания воинской части. Именно приграничная локализация порождает фантазии о неправдоподобных возможностях полулиминальных существ[582]. Сила этой легенды была настолько велика, что она затронула сердца части «негативно распознанных» сообществ. Советское Забайкалье, разрушенное кровавой братоубийственной войной, расказачиванием и политикой стерилизации границ, не только откликнулось на призыв увидеть врага на своей территории, но пошло дальше, узнавая его в себе[583].

Причиной такого глубокого резонанса, казалось бы, абсолютно негативной проекции было сочетание локальности главных антигероев и парадоксально советское прочтение образа Семенова: вместо молодого казака, пытающегося реализовать взаимоисключающие проекты, приходит образ решительного и безжалостного вождя, готового на все ради реализации своих целей. Кроме того, Семенов становится символом поступка немыслимого для советского человека: обрушить террор на головы коммунистов. Интересна эволюция представления о допустимом уровне насилия после победы революции. Если во время Гражданской войны террор белой государственности (намного более скромный, чем утверждала советская историография)[584] представлялся местному населению как слишком радикальная и недопустимая форма борьбы, то после именно сама его возможность притягивает внимание и желание отождествления.

Компенсаторная роль мифа позволила не только придать смысл катастрофе казачьего Забайкалья, но и представить ее как грозное событие общенационального масштаба. Аффирмативное прочтение негативной проекции противопоставило советскому обществу активирующее прочтение травмы как результата достойного поражения в неравной борьбе. В этой перспективе все меняется местами: страх противника (советского общества) перед их (сообщества) испепеляющей мощью позволяет спокойно принимать практики дискриминации. Теперь уже советские места памяти, уроки истории в школе и даже советские фильмы о Гражданской войне становятся средством преодоления чувства растерянности и беспомощности. Понимание этого способа переживания прошлого требует отказа от черно-белых противопоставлений: главным мотивом популярности Семенова была обида на расказачивание красных партизан в Забайкалье, советское воспитание облегчало присвоение советских культурных моделей памяти, а транслируемые в семье элементы казачьей культуры делали невозможной позицию жертвы. Первый фактор (обида) являлся здесь ключевым. В «великой казачьей катастрофе Забайкалья» фактическая и ценностная победы разделились: если номинально победа большевиков никем не оспаривается, битву за память (даже в случае детей красных партизан) выиграли, несомненно, Атаман и его грозные соратники[585].

ФАНТОМНЫЕ УЧАСТНИКИ ФАНТОМНОГО СОБЫТИЯ

Историческим прототипом воображаемого не-сообщества[586] семеновцев во Внутренней Азии была часть сообщества забайкальских казаков, поддержавшая белую государственность в Забайкалье и продолжавшая с разной интенсивностью борьбу с советской властью до конца Второй мировой войны[587]. Вместе с ними под знамя грозного атамана встала достаточно своеобразная коалиция, включающая монголов, китайцев, башкир, тибетцев, японцев и белогвардейские части из других армий[588]. Несмотря на этот космополитический момент, забайкальские казаки становятся единственными наследниками страшной славы атамана, остальные участники событий окончательно преданы забвению. Правление Семенова становится главной официальной травмой Забайкалья, все региональные места памяти подчинены коммеморации жертв семеновского правления. Реальные и вымышленные преступления семеновцев становятся важным элементом идентичности Советского Забайкалья, создавая образ кровавой вакханалии, до сегодняшнего дня определяющий восприятие прошлого этого региона.

Сила негативного маркера и ликвидация казачьего сословия приводят к, казалось бы, двум взаимоисключающим процессам: исчезновению группы прямых участников и локализации черной легенды в Забайкалье, Китае и Монголии. Парадоксом советского периода является постоянное узнавание в приграничных сообществах участников борьбы против советской власти независимо от их генеалогии и даже реальной памяти о белой государственности в регионе. Какие сообщества были распознаны в качестве наследников сомнительной славы атамана? Прежде всего, это жители бывших казачьих сел Забайкалья, местнорусские в Монголии и русские жители (бывшие и настоящие) приграничных районов Китая. Следует отметить, что распознанные сообщества часто не подозревали о существовании друг друга. Представители первого сообщества были обычными советскими людьми, единственное отличие которых состояло в сохранении неофициальной памяти о событиях Гражданской войны в регионе. Именно эта группа после смерти Сталина становится семеновцами по собственному выбору, не только принимая советский миф, но и используя его в собственных целях.

Местнорусские в Монголии — это смешанное сообщество потомков русских крестьян, западных бурят, казаков и китайцев, бежавших от голода и коллективизации, и распознанное в словаре фронтирной нелояльности[589]. Несмотря на участие в Великой Отечественной войне и в целом лояльное отношение к советской власти, сообщество не было в состоянии преодолеть негативную проекцию скрытых врагов со стороны советских институтов в Монгольской Народной Республике. Резкое усиление советско-монгольского сотрудничества после 1966 года приводит к массовому приезду советских специалистов и военных, с удивлением открывающих существование в Монголии несоветских русских. Принятая советским контингентом версия о потомках казаков Унгерна, затаившихся в Монголии, становится основным маркером сообщества. Они живут с советскими гражданами вместе и порознь, номинально сограждане, но постоянно отделяемые советскими специалистами и их семьями как бывшие враги.

Трехречье (по-китайски Саньхэ цюй) является русским названием дельты трех притоков Аргуни (Дербула, Хаула и Гана), которая была местом комплексной аграрной колонизации выходцами из бывшей Российской империи[590]. В исторической перспективе существует как минимум два разных сообщества, систематически отождествляемых с категорией «русские из Трехречья».

Одно из них — сообщество забайкальских казаков, доминирующее количественно в Трехречье до 1950‐х годов. Создание Маньчжоу-Го привело к полупринудительному участию эмигрантов в защите границы[591]. Это во многом окончательно демонизировало эту группу в глазах советского общества. Фактор реального и мифического коллаборационизма во многом определил судьбу сообщества после 1945 года. После разгрома Квантунской армии начинается постепенное перемещение трехреченских казаков в СССР[592] сначала в форме принудительного вывоза в советские лагеря[593], а после смерти Сталина полупринудительной репатриации с ограничением поселения до Северного Казахстана и Урала. Только в 1994 году пятнадцать семей вернулось в Забайкалье в поселок Сенькина Падь рядом с Приаргунском. Следует заметить, что существовало еще одно направление эмиграции. Опасаясь репрессий, значительная часть казаков эмигрировала через Шанхай в США, Канаду, Австралию и Филиппины, создавая собственные поселения и занимаясь сельским хозяйством.

Для казаков-репатриантов опыт жизни в Китае и Казахстане является основным для идентичности группы. Кроме нескольких старших членов семей, рожденных в Забайкалье, маньчжурский опыт определил идентичность сообщества. Память группы концентрируется на счастливом детстве и юности в Трехречье и опыте советской жизни. Поколение родившихся в Китае находится в идеологическом вакууме: оно одновременно отчуждено и от белогвардейского движения, и от СССР. Репатрианты, зажатые между реальностью совместной жизни с историческими последователями Семенова и общим негативным советским стереотипом семеновца, предпочитают вспоминать об общечеловеческой драме Гражданской войны и о «мирных» аспектах жизни родителей в Маньчжурии (экономика, религия, отношения с окружением). В сущности, наперекор советскому стереотипу казаки из Трехречья и их потомки позиционируют себя как абсолютно мирную и политически пассивную группу, которая была инструментом японской политики и стала жертвой советских и китайских репрессий. На родине их ждала мрачная слава атамана и статус настоящих семеновцев. Отсутствие советской социализации и реальный опыт жизни на приграничных территориях сделали диалог невозможным. Общество не хотело услышать о прошлом региона, а репатрианты не понимали черно-белой картинки катастрофы Забайкалья. Сообщество с трудом училось советскому семиотическому полю: говорить на языке власти[594], молчать[595] и адаптировать нарративы о прошлом к возможностям принимающего общества[596]. Популярность советской версии и ее влияние на отношение институтов и общества приводит к «разоружению» биографий и семейной истории[597]. Фамилии и события, использованные в советских нарративах (Семенов, семеновцы, коллаборация с японской армией), вообще исключаются из словаря, и центр тяжести переносится на общие нейтральные элементы воспоминаний: семья, религия, китайская экзотика. Не имея возможности противостоять советской пропагандистской машине, группа вообще отреклась от политических компонентов семейных историй. Рассказы о прошлом казаков имеют целью противопоставление советским клише о преступлениях семеновцев, полуидиллического образа мирного и трудолюбивого сообщества. Полная деполитизация прошлого была естественной реакцией на спровоцированный принимающим обществом политический конфликт. Советская пропаганда и коллективное воображение советских людей искусственно политизировали группу, воспринимая ее как сообщество антикоммунистов и врагов советского строя. Один из моих респондентов вспоминал: «После возвращения нас считали врагами, белогвардейцами. События Гражданской войны были далеки от нас — мы просто хотели вернуться на Родину и работать, но Родина все время напоминала нам про грехи отцов. Не стоит говорить, что советские рассказы про гражданскую не имели ничего общего с воспоминаниями наших старших. Нас выбрали врагами, хотели мы этого или нет…»[598]

На момент возвращения в СССР группа не имела ярко выраженных антисоветских позиций, и крах семеновской альтернативы для большинства был очевиден. Можно выдвинуть тезис, что деполитизация нарративов о прошлом не только не привела к советизации группы, но и усилила ее чужеродность в советском обществе. Уход из политики резко обострил важность семейной автономии, религии и индивидуальной трудовой этики как основного рубежа идентичности. После 1991 года сообщество продолжает дистанцироваться от постсоветских версий Гражданской войны, но и, в отличие от просоветски настроенных жителей Забайкалья, именно в советском периоде видит причины экономического и социального упадка региона.

Второе сообщество Трехречья — группа, состоящая главным образом из потомков смешанных китайско-русско-монгольских семей православного вероисповедания, живущих в регионе сегодня. Основой их идентичности является устная версия их истории, состоящая из трех травм: Гражданской войны и голода в Забайкалье, японской оккупации и Культурной революции[599]. Их память о совместной жизни с казаками в целом негативная, они не хотят иметь ничего общего с «казачьей Вандеей»[600].

Каким образом советский колхозник, монгольский или китайский крестьянин русского происхождения или житель приграничного советского города может быть распознан в категориях черной легенды? Можно предположить, что сила фронтирных мифологем не только в их способности смешивать временные режимы, но и в том, чтобы делать сочетания географической локализации, антропологических черт и маргинального статуса основой негативного политического обобщения.

МЕЖДУ ПАМЯТЬЮ И ЗНАНИЕМ: ВОЗВРАЩЕНИЕ УШЕДШИХ

Память о катастрофе — это всегда попытка воссоединения с утраченным миром. Попытка, обреченная на провал, но, несмотря на это, создающая новые связи между прошлым и настоящим. Характер этих связей зависит от времени и места, но в большинстве случаев таит в себе элемент неожиданности. Что потребуют ушедшие? Как далеко мы зайдем, выполняя их волю? Насколько наше настоящее подчинится новому прошлому?

В случае Забайкалья мы имеем дело с достаточно сложной ситуацией, когда отсутствие или молчание непосредственных участников событий привело к победе «чужих воспоминаний над действительностью». Память о Гражданской войне, кроме официальных источников, определяла сложная сеть акторов, среди которых можно выделить активных и пассивных участников приграничного спектакля. Активные — это люди, добровольно или недобровольно связанные с событиями. Потомки участников или хотя бы соседей участников событий. Способные ответить на вызов советского общества «увидеть врага». Вторая группа состоит из сообществ, стигматизируемых под общим именем (семеновцы), дословный смысл которого им не до конца ясен. Они, конечно, понимают, что их связывают с белогвардейцами, но характер этой связи и причины ее актуальности через столько лет после Гражданской войны им неясны.

Нас будет интересовать прежде всего часть активных участников, способная включаться в переживание событий, используя при этом советский словарь и советские эмоциональные режимы. Сообщество выбирает путь постоянной проблематизации границы между прошлым и настоящим, а также использования советской исторической политики в своих целях. Следует обратить внимание на достаточно заметное гендерное измерение памяти в Забайкалье. Если женская память постепенно политизирует частное и локальное, то мужская идет в обратном направлении, превращая политическую конфронтацию в элемент местного ландшафта[601]. В мужских нарративах главную роль играет Семенов, само появление его имени делает абсолютный характер советской власти относительным.

Главную роль в трансмиссии памяти играют женщины, именно они создают условия для нормализации катастрофы и восстановления связи с исчезнувшим миром. Женские истории обходят конфронтацию, но при этом окончательно легитимируют участие в ней в роли «врага». Типичным рассказом могут быть слова респондентки:

Что им (казакам. — И. П.) было делать? К красным идти? Своих убивать? Конечно, там тоже не все святые были, но все, что о них коммунисты говорят, — неправда. Простые, нормальные, обычные парни. Вся их «вина», что не могли смотреть на все это. Что пытались защититься[602].

Навязывая доминирующему сообществу словарь «женской перспективы» и акцентируя собственное право на альтернативную память, жительницы Забайкалья превратили неразрешимый конфликт идеологий в трагедию личного, локального и укорененного. Прежде всего, женщины подчеркивают контраст между счастливым, религиозным и казачьим Забайкальем и его советской версией, явно обесценивая достижения советской власти. Акцентируя силу соседских и семейных связей в регионе, разделенном опытом войны всех против всех, во многом они перечеркивают императив политической солидарности, сводя политический конфликт в борьбу фанатизма с нормальной жизнью. Локальность главного героя приводит к появлению многочисленных историй о дружбе с семьей Семенова, трансформируя образы бесчеловечных преступлений семеновцев в местную драму, вписанную в систему родственных и дружеских связей. Так, одна из моих родственниц сообщила мне в конце 1980‐х: «Мама атамана Семенова была очень хорошим человеком. Все к ней хорошо относились. Наша семья продавали им продукты, и мы жили очень дружно». Жестокие казаки Семенова в этих рассказах становятся «нашими мальчиками», втянутыми внешними силами в бессмысленный конфликт, но показавшими себя лихими казаками.

Решая дилемму Антигоны (однозначный выбор между личной и официальной памятью), жительницы Забайкалья переворачивают советскую темпоральность. Вместо предлагаемого государством водораздела между темным прошлым и все более светлым настоящим — в их рассказах светлое прошлое было разрушено мрачным советским настоящим. Сама конфронтация в этом контексте становится просто переходом в пустое время разрушения и упадка:

(При царе. — И. П.) …жили хорошо, достойно. Потом пришли «эти», стали забирать и грабить. Парни возмутились и ушли к Семенову. И уже не было для наших места здесь. Просто хотели порядка и спокойно жить. За что нас так ненавидят. Ведь ничего у них (коммунистов. — И. П.) не вышло. Ничего не могут, только убивать[603].

Уход проигравшего мира компенсируется обесцениванием мира победителей. Эта позиция превращает Гражданскую войну в битву местного с чужим, в которой все участники по-своему ошибаются, но ошибки своих понятнее и простительнее. В советских условиях это означает несогласие на исчезновение непогребенных врагов. Как и Антигона, они отказывают власти в праве оставить противников непогребенными, возвращая павшим их достоинство и право на ошибку:

Какие бы ни были, все равно наши… В этой мясорубке — ручку крутили все. Но и где их могилы сейчас? У красных памятники, цветы, а у нас… Как ветром разметало. Нельзя так, бесчеловечно. Ни одной могилы не оставили[604].

Подменяя перспективу политического конфликта дискурсом исторической несправедливости, эти практики резко меняют образ репрессий. Теперь они направлены прямо на казаков и являются логическим финалом поражения казачьего Забайкалья. Вместе с идеей навсегда утраченной счастливой жизни предков, персонализация репрессивных акций полностью лишает их оправданий перегибами и трудным временем.

Несмотря на отсутствие прямых политических заявлений, этот вид памяти во многом подрывал основы советского мироустройства. Практически не употребляя политического словаря, он напрямую вмешивался в основы советского миропорядка. В стране, где после многолетней и кровопролитной войны не осталось ни одного кладбища противников, память о непогребенных являлась, несомненно, политическим актом. Сила этой модели состоит в ее способности воспроизведения в любых условиях. В отличие от самиздата и кружков диссидентов она не требовала смелости и разрыва с советской жизнью — достаточно было поговорить с бабушкой. Не задевая напрямую мир идеологии, эта перспектива решительно разрушала доверие к основам политического порядка.

Мужская память более сконцентрирована на политическом измерении конфликта. Первым шагом является подмена политической конфронтации нарративом о вторжении: Гражданская война становится столкновением внешних сил с хозяевами территории. Никого не интересуют разговоры о классовой борьбе и варианты модернизации Сибири. Превращая образ Семенова в манифестацию чистой воли к власти, сообщество уравнивает две конфликтующие модели власти. Одновременно любой рассказ о жестокости семеновцев становится манифестацией их способности сопротивляться:

Раньше старики говорили, что наши тут сильно коммунистов погоняли. Боялись они нас, до сих пор трясутся… в себя прийти не могут… Карали их беспощадно, ну а как иначе. Никто их сюда не звал. Атаман суровый был, спуску не давал. Про нас разное рассказывают, всему не верь. Но легко им с нами не было. Кровь им пускали, пока могли…[605]

Вторым элементом является резкое смещение акцентов. В сложной и противоречивой истории братоубийственной войны Семенов становится единственным правильным выбором, мудрость которого была доказана последующей политикой большевиков. Казаки, искренне воевавшие за советскую власть, ошиблись, что приводит к парадоксу популярности атамана как раз у потомков красных партизан: «Многие его тогда не слушали, к красным ушли. А он прав оказался. В корень их видел. Сразу понял, что не ужиться нам с ними. Жаль, что так вышло и не слушали его»[606]. С этого момента семейные биографии достойно растворяются в нарративе общей судьбы.

Третьим элементом становится полный отрыв временных рядов (настоящего от эпохи Гражданской войны) — Семенов и семеновцы становятся символом решительного действия, спрятанной и необъяснимой для других правдой, относящейся к прошлому. Поэтому умеренное принятие мифа не приводит в подполье, а может мирно сочетаться с нормальной советской жизнью и даже карьерой.

Все эти формы трансмиссии объединяет ряд общих черт: отсутствие перспективы жертвенности и культуры жалоб, знакомой нам по исследованиям крестьянских травм. События воспринимаются как неизбежная трагедия казачьего Забайкалья, компенсируемая памятью о непогребенных и об их присутствии на своей земле. Это проигрывание снова и снова травматического события как реванша позволяет включенной в мистерию части не-сообщества освоить катастрофу, как сложную игру присутствия и отсутствия, исчезновения и появления, возможности и невозможности. Освоенная травма создает контекст, в котором любая информация о событиях Гражданской войны, а тем более попытки их юридической оценки напрямую отсылают к фантому, делая споры неразрешимыми, а моральные оценки случайными и относительными. Эта специфика реакции на катастрофу заметно усложнит триумф после поражения противника в начале 1990‐х.

ВРЕМЯ ПОСЛЕ СССР: ЧТО ОСТАЕТСЯ ОТ КАТАСТРОФЫ

Исчезновение СССР не означало превращение семеновского мифа в доминирующий сюжет региональной памяти. После короткой эйфории от попытки заменить советских героев на несоветских пришло понимание невозможности продолжения мистерии присутствия политической альтернативы в регионе. Контрпамять оказалась «антикоммунистическая по форме, но социалистическая по содержанию»: она перенесла на Семенова советские представления о праве на насилие, о приграничной территории как пространстве невозможного (и о праве «нашей власти» на превентивные репрессии).

Новое время принесло новые вызовы. Исчезновение советского мессианского времени (или, по крайней мере, перевод его из реальности в опыт и пространство ностальгии) резко ограничило возможности альтернатив. Открытие границ показало отсутствие белогвардейских гнезд в Китае и Монголии. Вернувшиеся потомки казаков из Трехречья оказались мирным сообществом, сконцентрированным на религии и труде. Во многом опережая восточноевропейские страны, Забайкалье попыталось оформить триумфальное возвращение «пламенных контрреволюционеров» в центр общественной жизни. Бывшее Советское Забайкалье, стремительно превращаясь из бастиона Советского государства в периферийный и бедный регион, по понятным причинам оказалось неготовым к конверсии демонов в ангелов, сохраняя советские мифологемы как основу идентичности региона[607].

Неудача постигла попытки не только реабилитации Семенова, но даже установки мемориальной таблички. Кроме возрождающегося казачества и части историков, размышлявших о пересмотре региональной истории, никто не был заинтересован в деконструкции негативной мифологии. Среди многих причин этой ситуации следует обратить внимание на форму трансмиссии памяти о катастрофе — преувеличение семеновского террора парадоксально поддерживало советскую версию о безжалостных хищниках фронтира, угрожающих каждому советскому человеку. В этой перспективе фигура Семенова символизирует локальную альтернативу, но не может вписаться в модель асимметрического примирения.

Кроме того, превращение советских мифологем из официальных в частные во многом ломает принятые модели противопоставления между местным и внешним. С этой точки зрения советское и его региональная альтернатива связаны общим разрывом с сегодняшним временем. Только активизация ностальгии по советскому или скромные попытки спонтанной ресталинизации оживляют фантом как в виде внешней памяти о происках семеновцев в регионе, так и внутренней, направленной на возвеличивание катастрофы казачьего Забайкалья.

Новые исторические дилеммы жителей забайкальской провинции иллюстрирует экспозиция в краеведческом музее Приаргунска. Материалы, связанные с первой половиной XX века, размещены в порядке конфронтации на противоположных стенах. Визуальной кульминацией этого дуального порядка репрезентации истории региона является размещение в бинарной оппозиции портретов Сталина и Семенова. История становится игрой политической воли и способности к насилию.

Следует обратить внимание, что провинциальный музей выпадает из традиционной модели представления жертв тоталитарного государства как беззащитных мучеников безжалостной государственной машины. Российское общество размещает Советское государство и сопротивление власти в разных моральных плоскостях, и попытки их соединения вызывают большие сомнения. В случае Приаргунска политической мифологии Советского государства визуально противопоставлена политическая мифология белого Забайкалья. В массовом сознании региона как Сталин, так и Семенов символизируют волю власти и безжалостное истребление оппонентов ради высшей цели. В этом контексте описанная Кэролайн Хамфри неотделимость коммунистического субъекта от лидера и отношений доминации[608] определяет не только советские, но и несоветские образы прошлого в регионе. Воображаемое государство в обоих случаях соотносится с чрезвычайным положением: теперь уже Семенов становится отражением Сталина — будучи в состоянии предвидеть преступления коммунистов, он дальновидно и безжалостно карает будущих преступников. Здесь мы встречаемся с полной советизацией антисоветской памяти и ее неотделимостью от советской истории региона. Две политические альтернативы разделяет исключительно точка локализации — Советское Забайкалье не признало в казаках мятежного Атамана своих героев. Разбивающие мартирологический канон русской культуры хищники фронтира вызывают уважение и страх, но не перестают быть абсолютно чужими для большинства жителей региона.

Семенов превращается в историческую фигуру регионального значения — сложно, но сочетаемую с общенациональной историей. Он теперь рядом, но не перестает быть чужим. Семеновский миф становится частью ностальгии по исчезнувшей стране, уже не казачьего, а Советского Забайкалья. Армейский фольклор, исторический роман[609], разрешенные воспоминания белогвардейцев и интервентов не дают этой истории исчезнуть, но и лишают ее мессианского пафоса. В новых условиях память о трагических событиях Гражданской войны создается рамками асимметричного примирения[610], где ключевым остается вопрос об отношении к СССР. На наших глазах фактически создается механизм возвращения и легитимизации советского прошлого как целостного имперского проекта и победы над леворадикальным безумием революции и Гражданской войны. Это объясняет и перенос общественного внимания с Ленина на Сталина, и одновременную героизацию белой и Красной армии.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Как можно сохранить память о том, что еще не закончилось? Целью главы была попытка найти словарь описания, позволяющий зафиксировать попытки местного населения совладать с фантомом. Прежде всего, следует отметить обратную логику коммеморации. Из яркого, но не принципиального события долгой Гражданской войны он постепенно превращался в главное событие в регионе, даже молчание о котором имело в глазах жителей политический вес[611]. Освоенная травма создает контекст, в котором любая информация о событиях Гражданской войны, а тем более попытки их юридической оценки напрямую отсылают к фантому, делая споры неразрешимыми, а моральные оценки случайными и относительными. Это проигрывание снова травматического события как реванша создает у сообщества отсутствие травматической памяти и освоение катастрофы как сложной, но единственно возможной судьбы. В этой перспективе в связке память — событие ключевыми являются разнообразные формы памяти, позволяющие постоянно воспроизводить новые витки переживания травматического события.

Главной причиной невостребованности мифологии антикоммунистического сопротивления была не только ее укорененность в советской картине мира, но прежде всего попытка представить себя действующим субъектом истории в абсолютно чужих и ненатуральных (советских) условиях. Исчезновение Советского Забайкалья сделало сами эти условия объектом ностальгических чувств и резко снизило запрос на индивидуализацию своего места в истории. Население региона видит себя как часть больших и сложных историй советского периода (репрессий, индустриализации, защиты советской границы) и не знает, что делать с «казачьей Вандеей». Открытие границы и возвращение репатриантов усложнило черно-белый образ истории региона и превратило его в сложную структуру рассказов, объединенных исключительно поражением.

Среди причин, отличающих реакцию сообщества семеновцев от других травмированных сельских сообществ, можно выделить во многом случайное сочетание определенных черт казачьей культуры, специфику советской культурной политики в регионе и близость границы. Но самой главной кажется способность сообщества воспринять катастрофу в активирующем ключе яростного сопротивления и героической гибели. Эта перспектива сделала возможным превращение стигматизации в повод для гордости и превратила травмирующее прошлое в пример способности к политическому действию.

Заключение

(Кравченко А. В., Ломакин Н. А.)

Девять глав нашей коллективной монографии рассказывают девять разных историй про память. На первый взгляд в них больше различий, чем сходства. Внимательный читатель мог заметить, что нередко авторы приходят к нестыкующимся очевидным образом выводам: то говорят об ушедшей памяти, то подчеркивают ее сохранность, то отмечают новые тенденции, то указывают на стабильность советских традиций коммеморации. Очевидно, что на интерпретацию материала влияет исследовательская оптика каждого автора. Но столь же очевидна и разница между исследуемыми феноменами памятования. Люди, тексты и памятники, о которых шла речь в книге, находились в разных уголках России, что позволило увидеть особенности региональной памяти — в Тамбовской (главы 1, 2, 4) и Тюменской (главы 7–8) областях, Забайкалье (глава 9), Югре (глава 6). Важным фактором, также влияющим на исследуемую нами память, оказывается характер местности, на которой она существует. Основная линия различия здесь пролегает между сельской и урбанизированной местностью. Наконец, на формирование памяти оказывали влияние различные конкретные исторические обстоятельства — и здесь разнообразие вариантов колоссально.

Тем не менее содержание глав позволяет выявить если не общие тенденции, то вопросы, задавая которые мы, как кажется, сможем продвинуться дальше в понимании механизмов памяти и забвения. Далее мы постараемся очертить некоторые из них, показавшиеся нам интересными для дальнейшего обсуждения и разработки.

Хронология памяти. В целом главы подтверждают общую гипотезу, сформулированную еще на этапе подготовки опросника для проекта «После бунта», — наиболее интенсивным интерес к событиям ранних 1920‐х годов был в период «оттепели» и начале 1970-х, а затем — в 1990‐х. Однако такие цельные для исследователя памяти эпохи, как «сталинский» или «постсоветский» периоды, кажется, обретают в главах книги новые краски. Беспримерное насилие и давление государства в 1930–1950‐х годах наряду с катастрофами коллективизации и Великой Отечественной войны затруднили передачу памяти между поколениями и способствовали формированию молчаливого консенсуса в местах восстаний. Вместе с тем складывающийся в этот же период литературный канон соцреализма включил в себя произведения о крестьянских выступлениях. Эти произведения, в свою очередь, становятся механизмом передачи разной памяти о прошлом — и памяти «победителей», и памяти «побежденных» (глава 5). Эпоха поздних 1950‐х — 1970‐х годов оказывается не просто периодом смягчения ограничений на публичное высказывание и расцвета краеведения, но и временем, когда развернулась заметная активность в публичном поле ветеранов Гражданской войны — носителей памяти зачастую более разнообразной, чем официальная (главы 2, 4, 6). Изменения в сфере репрезентации относительно недавней истории проявляются и в создании новых персонифицированных монументов, борьбе за память и «историческую правду» (главы 2, 4). Период после распада Советского Союза оказывается не просто эпохой пересмотра ценностей и открытия архивов, но чрезвычайно разнородным отрезком времени, который совмещает поиски нового языка поминовения (усиление религиозной оптики в 1980–2000‐х, все большее смещение акцента в сторону поминовения жертв Великой Отечественной войны) и новых идентичностей со все большим развитием примирительного жертвенного дискурса как альтернативы советским практикам (главы 1, 2, 7, 8).

Память и сообщества. Сравнение форм памяти и ее сохранности в сельской глубинке двух регионов, в городах, в казацком приграничье и Приобье выявляет, насколько неодинаково в разных сообществах помнят и забывают о типологически схожих событиях. И как негласные правила меняются со временем. При этом важнейшими категориями для анализа рассказов респондентов, памятников и текстов в русле исследования памяти оказываются идеи жертвенности, героизма, коллективизма и индивидуальности.

Для большинства рассказов респондентов из сельской местности Тамбовской и Тюменской областей характерен больший акцент на страдании и бегстве крестьян, чем на сопротивлении (наиболее последовательно эта мысль прослеживается в главе 8). Более того, для многих события Гражданской войны, коллективизации и репрессий сливаются в единый жертвенный нарратив, в котором крестьяне выступают пассивными объектами насилия со стороны внешних сил — банд, красных, белых, коммунистов и т. п. Эта особенность нарратива, подмеченная авторами монографии, коррелирует с историей сельских монументов. Как показано в первой части книги, ранние «красные» захоронения героев и жертв — «борцов за советскую власть» поначалу часто не приживались в селах и приходили в упадок. Индивидуализация и локализация памяти о событиях восстания в постсталинскую эпоху (особенно в связи с празднованием юбилеев Октябрьской революции) привели к повсеместному появлению новых памятников — с именами, список которых пополнялся усилиями местных активистов памяти. Стремление не оставлять памятные знаки безымянными не кажется удивительным само по себе, но заметно отличается как от распространенной в революционную эпоху практики захоронений героев, где «нет отдельных имен, дат жизни или портретов» (глава 3), так и от имевших все большее значение практик поминовения у скульптур «неизвестного солдата» и у деиндивидуализированного Вечного огня.

Иной представляется картина в Забайкальском казачьем приграничье. Как показано в главе 9, возникший в советских учебных частях миф о всепроникающих последователях атамана Г. М. Семенова, и в 1960‐х годах терроризирующих Страну Советов, стал отправной точкой героического казацкого нарратива о Гражданской войне. Многие жители Забайкалья склонны рассказывать о «наших мальчиках» как о «лихих казаках» — потерпевших поражение, но, во-первых, славное, а во-вторых, ставшее победой в исторической перспективе. Героизация антисоветского Семенова стала отражением героизации советских лидеров и закономерно оказалась в кризисе после распада СССР и стремительного устаревания идеологии противостояния.

1990–2000‐е годы стали временем рождения «альтернативной героизации» и сообществ памяти в городах, рядом с которыми происходили восстания. Тамбов, так и не захваченный крестьянскими повстанцами, закрепляется в качестве символического центра антоновщины и памяти о ней. Многие современные выходцы из города и его жители ведут активную работу, чтобы увековечить память лидеров восстания и жертв с крестьянской стороны (тем самым противостоя сложившейся «сельской» традиции коммеморации, см. главу 1). Остававшийся за «красными» в период Западно-Сибирского восстания Ишим теперь отчетливо связывается с выступлениями (восстание — «Ишимское»), а ишимские активисты и краеведы стали важнейшим сообществом, размышляющим о необходимости памяти о крестьянских выступлениях и важности их уроков (главы 7, 8).

Память и культурные медиаторы. Одним из фокусов внимания авторов книги стало взаимовлияние местной и региональной памяти и культурных медиаторов, которые мы понимали широко — это и памятники, и художественные произведения (литературные, фильмы, театральные постановки), и местная пресса, и пр. Мысль, которую, как кажется, разделяют все исследователи, — влияние такого рода медиаторов является важнейшим для формирования и сохранения памяти о событиях 100-летней давности. Респонденты с удовольствием ссылаются на известные книги или фильмы о восстаниях, упоминают о наличии того или иного памятника в том месте, где они живут. Культурные медиаторы провоцируют разговоры и рефлексию о событиях восстаний, их предпосылках и последствиях. В любой период установка новых монументов, вероятно, активизировала сбор воспоминаний, формирование легенд и нарративов, которые закреплялись в памяти. Наконец, связь через восстание с символически значимыми историческими фигурами — Г. К. Жуковым, М. Н. Тухачевским, А. И. Солженицыным — закрепляет определенные (в том числе и локальные) реалии в памяти.

Неважным может оказаться то, с какой интенцией история восстания была зафиксирована в культурном медиаторе. Как показано в главе 5, вошедший в канон соцреализма роман Н. Е. Вирты «Одиночество» способствовал сохранению разнонаправленной памяти и оценок событий Тамбовского восстания. Этому вторит тезис главы 1, что в сельской местности изначально «закрытые» для интерпретации монументы становятся «открытыми». Так, упоминание на посвятительной надписи монумента именно пострадавших в селе красноармейцев вовсе не обязательно свидетельствует о том, что памятник не мыслится местными жителями как памятник всем участникам событий. В главе 4 рассказана история мемуарного текста 1960‐х годов, которому при переиздании в 1980‐х был придан новый смысл — вместо «истории колхозного строительства» воспоминания вдруг заговорили об «истории коммуны». Однако это не мешало в самом селе, главном герое воспоминаний, рассматривать книгу как результат борьбы между семьями потомков коммунаров за историю и свою роль в ней. Таким образом, первостепенным является сам факт наличия культурного медиатора, доступного сообществу и признаваемого им, а внутренняя логика устройства этого медиатора и история его авторов имеют уже второстепенное значение.

Существенным при этом является язык описания, используемый медиаторами разных уровней для рассказа о событиях восстания. В главе 8 показаны особенности языка районной прессы и его связь с советским официальным языком. Категории и шаблоны описания, сложившиеся в советском культурном пространстве (Гражданская война как война «красных» против «белых»), продолжают тяготеть над авторами газетных публикаций и респондентами. При этом в последнее десятилетие посвятительные надписи монументов претерпели изменения. Посвящения «красноармейцам» сменяются более общими посвящениями «жертвам» Гражданской войны. Это вполне соответствует примирительному настрою политики памяти и самих сельских сообществ. Впрочем, сложившийся язык публичного описания событий вовсе не всегда оказывается устойчивым и закрепляется в сообществах. Так, в главе 9 указывается, что сложившийся в СССР язык (скорее образный, чем словесный) описания семеновцев стремительно устаревал уже в 1990‐х, рождая своего рода кризис идентичности. В то же время можно предположить, что неразработанность или чуждость многим монументального языка «красных похорон» в 1920‐х (глава 3) могла стать причиной быстрого устаревания первых памятных знаков погибшим красноармейцам и коммунистам в «красном селе» Уварово (глава 2).

Проблема признания или непризнания культурных медиаторов изнутри сообщества и вовне его была рассмотрена в нескольких главах книги. Так, в главе 5 обобщена история осмысления событий Тамбовского и Западно-Сибирского восстаний в художественной литературе. Сочетание факторов (не всегда ясных) определяет отбор произведений для включения в национальный художественный канон. Присутствие в этом каноне, в свою очередь, оказывается значимым для сохранения и характера существования исторической памяти о событии в тех регионах, где оно произошло. Признанные на национальном уровне «шедевры» (как роман Н. Е. Вирты) обычно получают признание и в местных сообществах. Факт признания имеет значение и для локально значимой литературы: в разных сообществах «канонической» книгой по истории может считаться, например, то или иное краеведческое исследование, знакомство человека со стороны с которым становится обязательным для продолжения разговора (главы 1, 2, 4). Вопрос (не)признания того или иного сочинения или памятника (как, например, «Памятника тамбовскому мужику») сам по себе вызывает дискуссию (и поэтому может способствовать сохранению памяти).

Проблема отсутствия культурного медиатора — памятника на том месте, где он должен был бы стоять, книги, которую стоило бы написать (например, аналог «Тихого Дона» по мотивам Западно-Сибирского восстания), — так или иначе поднимается и авторами, и респондентами. Это отражает существующее у многих ощущение «недопредставленности» темы в местном, региональном и национальном нарративах. О необходимости заполнить лакуну, доказать значимость, дать представление о масштабах событий говорят очень многие респонденты (в первую очередь краеведы и активисты, а также академические исследователи). В целом отсутствие культурного медиатора, «достойного» события — крайне расхожий сюжет. Его воспроизводят респонденты в обоих регионах (вне зависимости от фактической представленности событий 1920‐х в массовой культуре). Особенно это характерно для людей, мечтающих об изменении рамок памяти в знакомом им пространстве.

Память и ее голоса. В главе 7 И. Е. Штейнберг и В. П. Клюева предложили разделить «голоса» памяти на доносящиеся «сверху» — со стороны чиновников, «снизу» — от свидетелей событий и их родственников, и «сбоку» — от экспертов, лидеров локальных мнений. Соглашаясь с красотой и уместностью этой пространственной метафоры в рамках задач главы, мы далеки от универсализации такой схемы. Прежде всего, обращаясь к ней, стоит быть осторожным из‐за активного взаимовлияния между «голосами», а также размытости границ между ними. Свидетели могут формировать влиятельные сообщества памяти («комиссии»), как показано в главе 2; их свидетельства могут быть использованы в разных контекстах и для разных целей как внешними акторами, так и другими свидетелями (глава 4). Доминирующий на локальном уровне нарратив может быть зафиксирован вовсе не официальными органами, а местными краеведами и, в свою очередь, влиять на высказывания свидетелей (глава 6). В этом круговороте понять, где «верх», где «низ», а где «бок», не всегда возможно. Память формируется и воспроизводится десятками и сотнями голосов, текстов, предметов, говорящих и что-то похожее, и что-то решительно свое. Тем не менее представляется полезным выделить некоторые условные типы, особенно ярко представленные на страницах книги.

В главах 2, 4, 6 речь идет о свидетелях и их роли в советском и постсоветском обществе. Авторы представляют довольно широкую картину. Важное место в ней занимает история актуализации фигуры свидетеля Гражданской войны в постсталинском СССР, когда ветераны могли занять важную и уважаемую роль, рассуждая о революции и транслируя свое понимание опыта борьбы за нее. При этом не всем так повезло, и многие лояльные режиму, но «несвоевременные» (для советских 60‐х) воспоминания и люди так и остались в тени — до нового этапа переосмысления истории в перестроечные годы и позже. Галерея свидетелей, выведенных авторами книги, демонстрирует, как кажется, очевидную вещь — даже в условиях жестокой цензуры и наличия доминирующего нарратива ни одно личное воспоминание не укладывается полностью в жестко заданные советским режимом рамки. Устные воспоминания 1930‐х (о которых мы имеем очень отрывочные сведения), первые публикации, интервью и черновики воспоминаний 1960‐х, волна публикаций дневников и свидетельств из государственных и семейных архивов 1980–1990‐х говорят о существовании на протяжении советской эпохи постоянного фона свидетельской памяти (пусть сдерживаемого и ограничиваемого). Его значение нельзя недооценивать.

Еще один «голос» памяти — это голос краеведа. Как видно из глав 2, 4, 5, 6, 8, в подавляющем большинстве случаев история сел, регионов и городов обретает своих наиболее известных исследователей в 1950–1960‐х. Часто эти исследователи — партийцы или ушедшие на пенсию сотрудники советских силовых органов — люди плоть от плоти режима. Однако, по иронии судьбы, именно они нередко решались сместить акценты в памяти о Гражданской войне. На смену безымянным жертвам кулацко-эсеровских мятежей приходили выверенные списки имен, на смену анонимным (и часто забытым!) могилам — обелиски с посвятительными надписями. Разумеется, связь между краеведческой и свидетельской литературой этого времени далеко не всегда прямая — как показано в главе 6, даже ключевые эпизоды событий 1934 года отличаются в «чекистском эпосе» М. Бударина от воспоминаний свидетелей. При этом нередко именно краеведы фиксируют (или создают) доминирующий на локальном уровне нарратив о восстаниях, творчески обрабатывая, собирая и осмысляя воспоминания, а иногда и оставляя их авторов в тени. В 1980–2000‐х краеведы (сотрудники музеев, техникумов, школ и библиотек) активно участвуют в создании новой картины локальной истории, открывая своим читателям архивные документы и часто конструируя новую идентичность наследников великих времен и великого бунта.

С образом краеведа смыкается образ советского писателя. Как показывает А. В. Кравченко в главе 5, особую роль для литературы о восстаниях сыграл период 1930‐х. При этом речь идет не о расцвете творческих сил и обилии разносторонних авторов, а о времени, когда активно формировался соцреалистический канон. Менее удачливые коллеги по цеху, писавшие в 1960–1980‐х, уже не могли использовать всю силу государственной машины для увековечения мифа о Западно-Сибирском и других крестьянских выступлениях. Сила «осевого времени» советской литературы продолжает во многом определять культурные ориентиры и сейчас.

Ландшафт памяти в 2000–2010‐х во многом наследует советским традициям. Среди респондентов и героев наших авторов все те же краеведы, писатели, учителя. Однако есть и новые образы. В первую очередь это священники. Создается впечатление, что наиболее активно представители церкви участвовали в создании монументов и формировании повестки памятования в 1990–2000‐х. Примиренческий, а иногда и антисоветский дискурс нашел отражение в памятниках этого времени (главы 1, 2, 8). В 2010‐х бóльшую активность начинают проявлять светские чиновники, возвращающиеся в локальную мемориальную повестку с обновленным инструментарием, финансовыми ресурсами и темой памяти о героях Великой Отечественной войны. Массивные монументы жертвам войны 1941–1945 годов сменяют (иногда и физически) устаревшие обелиски памяти красноармейцев и коммунистов Гражданской, а огосударствленный «Бессмертный полк» может соединяться с православными панихидами по всем погибшим в XX веке.

В этой картине новым также кажется появление независимых сообществ памяти и активистов — людей из разных сфер общественной и экономической жизни, объединяющихся для отстаивания своего права на особую память о восстаниях. Возникающие в городах, в которых воспоминания не ограничены памятью соседей и стремлением к забвению ради мира локального сообщества, эти группы создают новые точки мемориального ландшафта (как социального, так и физического — путем установления монументов) и претендуют на влияние на власть «снизу».

Наконец, последнее, о чем необходимо сказать, подводя черту под книгой, — это то, что исследовать память и забвение о событиях крестьянских восстаний 100-летней давности в отрыве не только от сегодняшнего контекста, но и от памяти о других событий XX века кажется совершенно невозможным. Образы и опыт прошлого сплетаются в пучке ассоциаций, воззрений и противоречий, распутать который до конца не представляется возможным. Но вглядываться в этот сгусток неизбежно придется, хотя бы потому, что он и есть наследие, доставшееся от прошлого.

Сведения об авторах

Граматчикова Н. Б. — к. фил. н., старший научный сотрудник Центра истории литературы Института истории и археологии УрО РАН, доцент кафедры русской и зарубежной литературы департамента «Филологический факультет» УГИ УрФУ. Сферы интересов: автобиографическая и документальная проза, устная и семейная истории, наивная литература, мифология и этнография народов Урала, этнографическая проза.

Клюева В. П. — к. и. н., ведущий научный сотрудник сектора этнологии и социальной антропологии, Институт проблем освоения Севера Тюменского научного центра СО РАН (ИПОС ТюмНЦ СО РАН). Сферы интересов: Oral History, советская повседневность, история науки в СССР, североведение, антропология религии. Участник проекта «После бунта».

Кравченко А. В. — старший преподаватель РАНХиГС, МВШСЭН, сотрудник Института этнологии и антропологии РАН. Сферы интересов: советская история, публичная история и память в современной России, история детства. Участник проекта «После бунта», сооснователь Лаборатории публичной истории.

Лискевич Н. А. — к. и. н., старший научный сотрудник сектора этнологии и социальной антропологии, ведущий научный сотрудник ИПОС ТюмНЦ СО РАН. Сферы интересов: этнология, этническая экология, проблемы межэтнического взаимодействия, социокультурная адаптация этнических и социокультурных групп в условиях изменения окружающей среды и социальных трансформаций. Участник проекта «После бунта».

Ломакин Н. А. — к. и. н., архивист Международного Мемориала, научный сотрудник ИЭА РАН. Сферы интересов: архивное дело, цифровые архивы, советская история. Участник проекта «После бунта».

Миронова Е. И. — независимый исследователь. Сферы интересов: история современных религиозных сообществ, память в современной России. Участник проекта «После бунта».

Пешков И. О. — PhD, директор Центра Среднеазиатских исследований Университета им. Адама Мицкевича в Познани, руководитель исторической программы МВШСЭН.

Рачева Е. Л. — журналист («Новая газета»), научный сотрудник факультета социологии Оксфордского Университета. Автор ряда книг, включая книги по устной истории ГУЛАГа «58-я. Неизъятое. Истории людей, которые пережили то, чего мы больше всего боимся» (М: АСТ, 2015). Участник проекта «После бунта».

Соколова А. Д. — к. и. н., научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН, Москва. Автор книги «Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура довоенного СССР». Руководитель проекта «После бунта».

Штейнберг И. Е. — к. филос. н., социолог, психолог, автор и ведущий «Школы-студии полевого исследователя-качественника» в НОЦ ИС РАН, доцент кафедры юридической психологии МГППУ, руководитель лаборатории полевых социологических исследований НИЯУ «МИФИ». Сферы интересов — качественные методы в социологических, маркетинговых и социально-психологических исследованиях, междисциплинарные методы в социологических исследованиях социальных сетей поддержки, краткосрочная психотерапия боевого ПТСР (опыт работы в горячих точках). Опубликовал две монографии и более двух десятков статей по методологии и методике качественных исследований. Участник проекта «После бунта».

Примечания

1

Работа над этой коллективной монографией выполнена в рамках проекта РНФ № 19-78-10076.

2

Здесь и далее мы пишем «Гражданская война» с заглавной буквы, подчеркивая таким образом, что речь идет о событиях определенной гражданской войны — являющейся следствием распада Российской империи.

3

Например: Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. М., 2001; Алешкин П. Ф. Крестьянское движение в Тамбовской губернии в 1920–1921 годах: истоки, основные этапы, формы социально-политического протеста. М.: Голос-Пресс; Кондрашин В. В. Крестьянское движение в Поволжье 1918–1922. М.: Янус-К, 2001; Телицын В. Л. «Бессмысленный и беспощадный»?.. Феномен крестьянского бунтарства 1917–1921 годов. М., 2003; Климин И. И. Российское крестьянство в годы гражданской войны (1917–1921). СПб., 2004; Landis E. C. Bandits and partisans: the Antonov movement in the Russian Civil War. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2008; Соколов К. Пламя над Волгой. Крестьянские восстания и выступления в Тверской губернии в конце 1917–1922 гг. М., 2017; Борисов Д. А. Колесниковщина. Антикоммунистическое восстание воронежского крестьянства в 1920–1921 гг. М., 2018; Посадский А. В. Зеленое движение в Гражданской войне в России. Крестьянский фронт между красными и белыми. 1918–1922 гг. М., 2018.

4

Например: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918–1939. Документы и материалы. Т. 1. 1918–1922 / Под ред. А. Береловича, В. Данилова. М., 1998; За советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. 1921. Сборник документов / Сост. В. И. Шишкин. Новосибирск, 2000; Сибирская Вандея. Документы: В 2 т. / Сост. В. И. Шишкин. М., 2000–2001; Крестьянское движение в Поволжье. 1919–1922: Документы и материалы / Под ред. В. Данилова, Т. Шанина. М., 2002; Крестьянское движение в Саратовской губернии: Сб. док-тов и мат-лов / Авт. — сост. А. Рыбков. Саратов, 2003; Крестьянское движение в Тамбовской губернии (1917–1918): Документы и материалы / Под ред. В. Данилова, Т. Шанина. М.: РОССПЭН, 2003; Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине в 1919–1921 гг.: документы и материалы / Под ред. В. Данилова, Т. Шанина. М., 2007; «Антоновщина»: Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1920–1921 гг. Тамбов, 2007; История сталинизма: крестьянство и власть. Материалы международной научной конференции (Екатеринбург, 29 сентября — 2 октября 2010 г.). М.: РОССПЭН, 2011; Крестьянский фронт 1918–1922. Сборник статей и материалов / Сост. А. В. Посадский. М., 2014; Тамбовское восстание 1920–1921 гг.: исследования, документы, воспоминания / Сост. и науч. ред. А. В. Посадский. М., 2018; Крестьянские протесты в Сибири в годы революции и Гражданской войны. Коллективная монография / Под ред. И. В. Курышева. Ишим: ИПИ им. П. П. Ершова (филиал) ТюмГУ, 2018.

5

Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая политика. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 29–34.

6

Ассман А. Длинная тень прошлого. С. 33.

7

Там же. С. 25.

8

См.: Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. М.: Новое издательство, 2007.

9

Нередко Западно-Сибирское восстание также называют Ишимским, но в сборнике мы предпочли использовать именно первое название — прежде всего из‐за полицентризма выступления (район Ишима был важным, но не единственным центром этого повстанческого движения). Тамбовское восстание нередко также называют Антоновским восстанием или антоновщиной. В обоих случаях стоит иметь в виду, что границы выступлений не совпадали как с прежними, так и с нынешними административными единицами (губернии, области и т. п.).

10

В. П. Данилов и Т. Шанин говорили о крестьянском движении как глубинной основе революционных потрясений, происходивших в России в первые десятилетия XX века. Завершением крестьянской революции становился период начала 1920‐х годов, когда советская власть была вынуждена пойти на заметные уступки крестьянству в рамках НЭПа. Коллективизация же по сталинской модели рассматривается ими как форма контрреволюции (Данилов В. П. Крестьянская революция в России. 1902–1922 гг. // Крестьяне и власть: Материалы конференции. М.; Тамбов, 1996. С. 4–23).

11

А. Грациози предлагала рассматривать «великую крестьянскую войну» как процесс борьбы формирующегося большевистского режима с крестьянством. Эта борьба становилась одновременно следствием и причиной значительного социального регресса, происходившего в это время в обществе (Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917–1933. М.: РОССПЭН, 2001).

12

Головашина О. В. «В борьбе обретешь ты память свою»: Антоновщина в представлениях современных тамбовчан // Диалог со временем. 2020. Вып. 70; Кравченко А. В., Ломакин Н. А., Склез В. М., Соколова А. Д. Парадоксы темпоральности: память о крестьянских восстаниях 100 лет спустя // Сибирские исторические исследования. 2020. № 1. C. 144–165; Кравченко А. В. «А потом забылося»: предпосылки забвения локальных событий Гражданской войны в с. Красново // Шаги. 2021. Т. 7. № 1. С. 99–116. Нельзя не упомянуть также две важные статьи, касающиеся изучения соответственно памяти крестьянства о событиях первой трети XX века и новеллизации Гражданской войны в крестьянских устных нарративах. А именно: Щеглова Т. К. Деревня и крестьянство Алтайского края в XX веке. Устная история. Барнаул: БГПУ, 2008; Кознова И. Е. Сталинская эпоха в памяти крестьянства России. М.: РОССПЭН, 2016; Виноградский В. Г. Крестьяне и Гражданская война: дискурс новеллистики // Крестьяноведение. 2017. Т. 2. № 4. С. 70–85.

13

Поддержан грантом № 17-2-012905 Фонда президентских грантов для НКО.

14

В книге цитаты из интервью оформлены следующим образом: инициалы респондента, пол, возраст на момент взятия интервью, место проведения интервью, дата проведения интервью, имя и фамилия интервьюера. Если интервьюером является автор главы, его данные не указываются. Например: А. А., ж., 71 год, г. Ялуторовск Тюменской области, 01.01.2018 [интервьюер И. И. Иванов]; В. В., м., 25 лет, г. Тамбов, 02.02.2018.

При расшифровке интервью тексты в целом ориентированы на литературные нормы русского письменного языка, но с сохранением некоторых наиболее ярких особенностей устной речи. Расшифровки интервью не всегда повторяют дословно (до междометий и запинаний) речь респондента, однако наиболее яркие особенности устной речи респондентов в ней отражены.

15

Часть интервью была размещена на сайте проекта: warandpeasant.ru (последнее обращение 25.03.2021).

16

Кондрашин В. В. Лозунги и программа крестьянского повстанческого движения в годы гражданской войны // Крестьянский фронт 1918–1922 гг.: Сб. статей и документов. М.: Аиро-xxi, 2013. С. 80–99. Наследие повстанцев представлено в той или иной степени в большинстве сборников документов, посвященных крестьянским восстаниям. Большую работу по публикации этих источников провели Т. Шанин, В. Данилов, В. Б. Безгин, А. В. Посадский, М. Ю. Зайцева, Д. П. Иванов и др.

17

В. В. Кондрашин предлагает восстановить единую программу крестьянства, сопоставив документы повстанцев в разных регионах. При этом он признает, что подавляющее большинство этих документов написано не крестьянами, а эсерами, и соглашается с Т. Шаниным, что эсеры «не вели крестьян» (Кондрашин В. В. Лозунги и программа крестьянского повстанческого движения в годы войны. С. 95–96).

18

Сохранившиеся документы откладывались в основном в фондах РККА и ВЧК как иллюстративный материал, специально они никем не собирались и нигде не хранились.

19

Блюм А. В. За кулисами «Министерства правды». Тайная история советской цензуры, 1917–1929. СПб., 1994.

20

Например: Антоновщина: Статьи, воспоминания и др. Материалы к истории эсеро-бандитизма в Тамбовской губернии / Под ред. С. В. Евгенова, О. С. Литовского. Тамбов, 1923.

21

Хобсбаум Э. Эпоха крайностей. Короткий двадцатый век. 1914–1991. М.: Независимая газета, 2004. С. 13.

22

Об этом см., например, такие обобщающие работы, как: Копосов Н. Е. Память строгого режима: История и политика в России. М.: Новое литературное обозрение, 2011; Эппле Н. Неудобное прошлое: память о государственных преступлениях в России и других странах. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

23

В данном случае, разумеется, речь не о краеведах, активистах или историках, а о людях, не имеющих специальных профессиональных знаний о событиях Гражданской войны.

24

В качестве методологической рамки я хочу использовать концепцию Пьера Нора о «коллективной памяти» и «местах памяти». По мнению исследователя, с угасанием живых традиций в современном обществе мы застаем только их реликты, «архивные формы» памяти, которые хранятся в особых «местах памяти», наделенных символической аурой и являющихся местами в трех смыслах: материальном, символическом и функциональном. См.: Нора П. Проблематика мест памяти // Франция-память / П. Нора, М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок. СПб.: С.‐Петербургский ун-т, 1999. С. 17–50. http://ec-dejavu.ru/m-2/Memory-Nora.html (дата обращения 20.01.2021).

25

Миллер А. Историческая политика в Восточной Европе начала XXI века // Историческая политика в XXI веке. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

26

Сантино Дж. Перформативные коммеморативы: спонтанные святилища и публичная мемориализация смерти // Фольклор и антропология города. 2019. № II (1–2). С. 19–20.

27

Doss E. The Emotional Life of Contemporary Public Memorials: Towards a Theory of Temporary Memorials. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2008.

28

Сантино Дж. Перформативные коммеморативы: спонтанные святилища и публичная мемориализация смерти // Фольклор и антропология города. 2019. № II (1–2). С. 15.

29

Doss E. The Emotional Life of Contemporary Public Memorials. P. 25, 28.

30

Габович М. Советские военные памятники: биографические заметки // Что делать? 2014. № 37. С. 9.

31

Термин «сообщества памяти» я рассматриваю в том значении, какое вкладывала в него Аллейда Ассман. Это исторические агенты, вовлеченные в события рядом с теми, кто пострадал от исторического события и его последствий (см., к примеру: Ассман А. Существует ли глобальная память о Холокосте? Расширение и границы нового сообщества памяти // Историческая экспертиза. 2017. № 4. С. 9–30).

32

И. Д., ж., 62 года, с. Нижний Шибряй Уваровского района Тамбовской области, 07.05.2018.

33

Н. С., м., 65 лет, д. Карандеевка Инжавинского района Тамбовской области, 05.05.2018.

34

М. П., ж., 78 лет, д. Караваино Инжавинского района Тамбовской области, 05.04.2018.

35

Н. С., м., 65 лет, д. Карандеевка Инжавинского района Тамбовской области, 05.05.2018.

36

А. Е., м., 70 лет, д. Ивановка Уваровского района Тамбовской области, 07.05.2018.

37

Головашина О. В. «В борьбе обретешь ты память свою»: Антоновщина в представлениях современных тамбовчан // Диалог со временем. 2020. Вып. 70. С. 315.

38

Там же. С. 317.

39

В. К., м., 60 лет, п. Инжавино Тамбовской области, 08.05.2018.

40

Головашина О. В. «В борьбе обретешь ты память свою»: Антоновщина в представлениях современных тамбовчан // Диалог со временем. 2020. Вып. 70. С. 312.

41

Н. С., м., 65 лет, д. Карандеевка Инжавинского района Тамбовской области, 05.05.2018.

42

В. К., м., 60 лет, п. Инжавино Тамбовской области, 08.05.2018.

43

М. П., ж., 78 лет, д. Караваино Инжавинского района Тамбовской области, 05.04.2018.

44

Там же.

45

Там же.

46

М. Г., ж., 67 лет, с. Кулевча Инжавинского района Тамбовской области, 02.05.2018.

47

М. П., ж., 78 лет, с. Караваино Инжавинского района Тамбовской области, 05.04.2018.

48

Головашина О. В. «В борьбе обретешь ты память свою»: Антоновщина в представлениях современных тамбовчан // Диалог со временем. 2020. Вып. 70. С. 314.

49

Остриков В. Есть критика, значит, не зря трудился // Литературный Тамбов. 2012. № 1. С. 17–18.

50

Головашина О. В. «В борьбе обретешь ты память свою»: Антоновщина в представлениях современных тамбовчан // Диалог со временем. 2020. Вып. 70. С. 316.

51

Памятник установлен в месте, где в начале 1920‐х годов находился концентрационный лагерь для участников восстания.

52

Н. С., м., 65 лет, д. Карандеевка Инжавинского района Тамбовской области, 05.05.2018.

53

О переструктурировании места захоронения и изменении ритуалов, связанных с ним, см. главу 2.

54

Миллер А. Россия: власть и история // Pro et Contra. 2009. № 3–4. http://polit.ru/article/2009/11/25/miller/#_ednref4 (дата обращения 01.10.2020).

55

Подробнее об этом и о разных типах темпорального перехода между событиями см. в: Кравченко А. В., Ломакин Н. А., Склез В. М., Соколова А. Д. Парадоксы темпоральности: память о крестьянских восстаниях 100 лет спустя // Сибирские исторические исследования. 2020. № 1. C. 144–165.

56

Под вернакулярными я не имею в виду описанные выше официальные поселковые памятники, используемые для коммеморации всех важных событий XX века. Они, по моим наблюдениям, не были преобразованы и использованы для вернакулярной мемориализации.

57

Цифра 120 человек была названа жителям Трескина мичуринским писателем и краеведом, автором поэмы «Антонов» Николаем Тюриным. Подтвердить ее не удалось.

58

Т. М., ж., 57 лет, с. Трескино Инжавинского района Тамбовской области, 01.05.2018.

59

Doss E. The Emotional Life of Contemporary Public Memorials. P. 15.

60

Сантино Дж. Перформативные коммеморативы: спонтанные святилища и публичная мемориализация смерти // Фольклор и антропология города. 2019. № II (1–2). С. 19–20.

61

Там же. С. 18.

62

Т. М., ж., 57 лет, с. Трескино Инжавинского района Тамбовской области, 01.05.2018.

63

Архипова А. С., Козлова И. В., Гаврилова М. В. Кричать нельзя молчать: горе как акт протеста или лояльности // Фольклор и антропология города. 2019. № II (1–2). С. 101.

64

Т. М., ж., 57 лет, с. Трескино Инжавинского района Тамбовской области, 01.05.2018.

65

Там же.

66

Там же.

67

Только мемориал у ручья Пьянка, по словам краеведа Т. М., посещают на Пасху — но это единственное в моих интервью упоминание ритуала, связанного с религией.

68

Югай Е. «Святая» Юлия. Почему могилы звезд шоу-бизнеса могут стать популярным местом поклонения // N+1. 2019. 22 октября. https://nplus1.ru/material/2019/10/22/saint-yulia.

69

Немцев М. О будущем, или Зачем нам памятники // 60 параллель. 2010. № 1. http://www.intelros.ru/pdf/60_paralel/36/09.pdf (дата обращения 20.01.2021).

70

Н. Г., м., 68 лет, с. Караваино Инжавинского района Тамбовской области, 01.05.2018.

71

Югай Е. Ф. (Не)вечная память: жизнь и смерть спонтанных мемориалов // Фольклор и антропология города. 2019. № II (1–2). С. 136, 141.

72

Сантино Дж. Перформативные коммеморативы: спонтанные святилища и публичная мемориализация смерти // Фольклор и антропология города. 2019. № II (1–2). С. 23–24.

73

Похожую историю мемориала над могилами жертв восстания и поиска имен захороненных в нем людей см. в главе 2.

74

Сантино Дж. Перформативные коммеморативы: спонтанные святилища и публичная мемориализация смерти // Фольклор и антропология города. 2019. № II (1–2). С. 23–24.

75

Там же.

76

Отель был открыт в здании дворянской усадьбы 1905 года, после революции национализированной и перестроенной в школу, а потом спортивный лагерь.

77

Н. С., м., 65 лет, д. Карандеевка Инжавинского района Тамбовской области, 05.05.2018.

78

Там же.

79

Там же.

80

Т. М., ж., 57 лет, с. Трескино Инжавинского района Тамбовской области, 01.05.2018.

81

Н. С., м., 65 лет, д. Карандеевка Инжавинского района Тамбовской области, 05.05.2018.

82

Музей был открыт в 2011 году по инициативе главы Уваровского района «с целью более глубокого изучения крестьянского восстания под предводительством Антонова А. С. в селе Нижний Шибряй» и посвящен быту крестьян и истории восстания. См. об этом: Официальный сайт Нижнешибряйского филиала МБОУ Моисеево-Алабушской сош Уваровского района Тамбовской области. http://shibrey-school.68edu.ru/?p=1085 (дата обращения 20.01.2021).

83

И. Д., ж., 62 года, с. Нижний Шибряй Уваровского района Тамбовской области, 07.05.2018.

84

Л. Л., ж., 58 лет, с. Нижний Шибряй Уваровского района Тамбовской области, 07.05.2018.

85

Орфография оригинала сохранена.

86

А. Е., м., 70 лет, д. Ивановка Уваровского района Тамбовской области, 07.05.2018.

87

Основная часть массива интервью опубликована на сайте проекта «После бунта» https://archive.warandpeasant.ru/ (дата обращения 07.05.2020).

88

Книги-альбомы «Борьба за советскую власть в Уварове» (1967), «Уварово в период Гражданской войны. 1919–1921 годы. Книга-альбом, посвященная 50-летию окончания Гражданской войны» (1971), «Гражданская война на Украине. Война с бандой Антонова на Тамбовщине. Встреча с Великим Лениным» (1966–1967). Все названные материалы и документы были обнаружены в хранении Краеведческого музея Уварова, доступ к документам любезно предоставил директор музея В. В. Таров.

89

Было ли это выступление самостоятельным, какова роль партии эсеров и подпольных комитетов Союза трудового крестьянства (СТК) в подготовке и инициировании начала восстания, в какой степени сказались проблемы масштабного дезертирства на социальной обстановке в губернии накануне событий — эти вопросы все еще остаются насущными для обсуждения в современной историографии, посвященной проблеме тамбовской антоновщины. См., например: Алешкин П. Ф. Тамбовское восстание (1920–1921 гг.). «Антоновщина». М.: Издательские решения, 2016; Алешкин П. Ф., Васильев Ю. А. Тамбовская Вандея: Антоновщина // Крестьянская война в России в условиях политики военного коммунизма и ее последствий. М.: Голос-Пресс, 2010. С. 298–432; Куренышев Г. Г. Мифы и загадки «Антоновщины». Что собой представляло и кому угрожало крестьянское восстание в Тамбовской губернии 1920–1922 гг. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2017. № 6. Ч. 2. С. 47–50; Никулин В. В. Крестьянское восстание как проявление системного кризиса общества. К проблеме социально-экономических и политических предпосылок антоновского восстания // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2017. № 6. Ч. 2. С. 83–86; Данилов В., Есиков С., Канищев В., Протасов Л. Введение // Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1922 гг. Документы и материалы / Отв. ред. В. Данилов и Т. Шанин. Тамбов: Редакционно-издательский отдел, 1994.

90

Самошкин В. В. Антоновское восстание. Документальный очерк. М.: Русский путь, 2005. С. 29–30.

91

Показательные расправы над участниками мятежа и целыми «злобандитскими» селами приводились в исполнение зачастую без разбора ситуации. Среди постоянных практик подавления и деморализации противника применялись: взятие в заложники старшего мужчины в семье участника «банды», пытки, казни, концлагеря, фуражировка имущества и сжигание целых населенных пунктов, сочувствующих или заподозренных в сочувствии восставшим.

92

К концу осени она насчитывала 10 тысяч человек, а к февралю 1921 года увеличилась в четыре раза (см.: Данилов В., Есиков С., Канищев В., Протасов Л. Введение // Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1922 гг. Документы и материалы / Отв. ред. В. Данилов и Т. Шанин. Тамбов: Редакционно-издательский отдел, 1994; Самошкин В. В. Антоновское восстание. C. 58–59).

93

См.: Данилов В., Есиков С., Канищев В., Протасов Л. Введение // Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1922 гг.

94

Акиндинов А. И., Снытко М. К. Город Уварово. Воронеж: Центр. — Чернозем. кн. изд-во, 1969. https://uvarov0.livejournal.com/00440128.html (дата обращения 07.05.2020).

95

Земельное сообщество (сельское общество) — единица хозяйственного самоуправления крестьян Российской империи. Сообщества составлялись из крестьян, проживающих в одном селении или в нескольких соседних селениях. Общества управлялись сельскими сходами, избиравшими сельских старост.

96

Воспоминания Дроздова М. П. «Мои воспоминания годы 1918–1921», записаны в 1967 году, рукопись // Хранение МБУК «Историко-краеведческий музей» Уварово. Альбом «Борьба за Советскую власть в Уварове». 1967 год. Л. 1 (20) — 1 об. (20а).

97

Там же; Евдокимов А. В. Простая правда жизни. Т. 2. Тамбов: Тамбовский полиграфический союз, 2017. С. 213.

98

Из шестнадцати членов Уваровского волисполкома восемь были крестьянами, по одному — от судебных органов и купечества, а также агроном, земский врач и три разночинца (Колчинский Д. В. Уездные и волостные исполнительные комитеты в Тамбовской губернии в 1917 г. // Вестник Тамбовского государственного университета. Серия «Гуманитарные науки». 2014. № 11 (139). С. 268).

99

Акиндинов А. И. «Уварово в период гражданской войны. 1918–1921», машинопись // Хранение МБУК «Историко-краеведческий музей» Уварово. Альбом «Уварово в период Гражданской войны 1919–1921 годы. Книга-альбом, посвященная 50-летию окончания Гражданской войны» (1971). Л. 5. См. также интервью правнука участника событий, А. С., м., 45 лет, г. Уварово Тамбовской области, 05.05.2018. https://archive.warandpeasant.ru/documents/4c295ccee730bb73c38b4436d9f9a278# (дата обращения 07.05.2020).

100

Впрочем, в историческом очерке А. И. Акиндинова, написанном по материалам воспоминаний участников событий, указано, что местные контрреволюционные «банды» начинают формироваться в отряды в окрестностях Уварова уже в 1919 году. Известны имена нескольких лидеров «банд» из ближайших к Уварову сел: в Верхнем Шибряе — «Дергач», в Ольшанке — «Губан», в Моисеево-Алабушке — «Шурка/Сашка Кулдошин». Последний из упомянутых — Александр Борисович Кулдошин — в 1921 году возглавит 2‐й Борисоглебский полк повстанцев, входивший в 1-ю Партизанскую армию (Акиндинов А. И. «Уварово в период гражданской войны. 1918–1921», машинопись // Хранение МБУК «Историко-краеведческий музей» Уварово. Альбом «Уварово в период Гражданской войны 1919–1921 годы. Книга-альбом, посвященная 50-летию окончания Гражданской войны» (1971). Л. 3).

101

Самошкин В. В. Указ. соч. С. 71–76; Данилов В., Есиков С., Канищев В., Протасов Л. Введение // Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1922 гг.

102

Самошкин В. В. Указ. соч. С. 76.

103

В первые дни января 1921 года произошли мощные бои за станцию Волконскую (5 января), Токаревку и уваровскую Обловку (обе штурмовали 7 января), Рымарево (10 января) (Самошкин В. В. Указ. соч. С. 74).

104

Отряды ЧОН (Части особого назначения) — «коммунистические дружины», военные отряды, создававшиеся при районных, городских, уездных и губернских комитетах партии, для помощи органам власти в борьбе с контрреволюционными выступлениями. По воспоминаниям В. А. Ревелева, уваровский отряд чоновцев был сформирован из добровольцев — коммунистов, комсомольцев, работников волисполкома, сельсоветов и актива комитета бедноты: «Основой всего было: взыскание чрезвычайных налогов с торговцев, кулаков; борьба за укрепление Советской власти, за помощь Красной армии, фронту, за хлеб; борьба с контрреволюцией, самогонокурением, за вывозку дров; борьба с дезертирством, которое в то время было массовым» (Воспоминания В. А. Ревелева. «Отряд добровольцев», машинопись // Хранение МБУК «Историко-краеведческий музей» Уварово. Альбом «Уварово в период Гражданской войны 1919–1921 годы. Книга-альбом, посвященная 50-летию окончания Гражданской войны» (1971). Л. 1). Подробнее о борьбе в Уварове в январе 1921 года см.: Акиндинов А. И. «Уварово в период гражданской войны. 1918–1921», машинопись // Хранение МБУК «Историко-краеведческий музей» Уварово. Альбом «Уварово в период Гражданской войны 1919–1921 годы. Книга-альбом, посвященная 50-летию окончания Гражданской войны» (1971). Л. 7.

105

Речь идет о так называемом «Бетонном мосте», возведенном в 1909 году через реку Ворону на тракте Уварово — Инжавино.

106

Акиндинов А. И. «Календарь событий», составлен с опорой на материалы из фондов Центрального государственного архива Красной армии (Российский государственный военный архив) // Хранение МБУК «Историко-краеведческий музей» Уварово. Альбом «Уварово в период Гражданской войны 1919–1921 годы. Книга-альбом, посвященная 50-летию окончания Гражданской войны» (1971). Л. 1.

107

Воспоминания А. Пашкова «Пять дней, пять ночей» // Альбом «Уварово в период Гражданской войны 1919–1921 годы. Книга-альбом, посвященная 50-летию окончания Гражданской войны» (1971). Л. 1. Здание волисполкома (см. ил. 1), в прошлом — особняк помещика Некрасова, размещалось в центре Уварова, до наших дней не сохранилось.

108

Указанные воспоминания собраны в альбоме «Уварово в период Гражданской войны 1919–1921 годы. Книга-альбом, посвященная 50-летию окончания Гражданской войны» (1971).

109

Далее следует живописное и психологически тяжелое для восприятия описание Пашковым подробностей насилия и расправ антоновцев над коммунистами, в том числе повешений, отрубания голов, перебивания конечностей, выставления расчлененных трупов напоказ (Воспоминания А. Пашкова «Пять дней, пять ночей» // Альбом «Уварово в период Гражданской войны 1919–1921 годы. Книга-альбом, посвященная 50-летию окончания Гражданской войны» (1971). Л. 4).

110

Там же.

111

Там же. Л. 3.

112

Переведенцев Н. А., известный борец за установление советской власти в Борисоглебске. В 1918–1919 годах в качестве комиссара и командира своих же полков принимал активное участие в боях с белогвардейцами, имел опыт в подавлении мятежей и восстаний (Самошкин В. В. Указ. соч. С. 32).

113

Сергей Саленков — бывший студент, в 1920–1921 годах командир бронелетучки транспортной ЧК. Принимал участие в подавлении мятежа с его самого начала, первая боевая операция — 24 августа 1920 года (Там же. С. 31).

114

Воспоминания Дроздова М. П. «Мои воспоминания годы 1918–1921», записаны в 1967 году, рукопись // Хранение МБУК «Историко-краеведческий музей» Уварово. Альбом «Борьба за Советскую власть в Уварове». 1967 год. Л. 3 (22).

115

В альбоме «Уварово в период Гражданской войны 1919–1921 годы. Книга-альбом, посвященная 50-летию окончания Гражданской войны» (1971) сохранены вырезки газетных заметок на тему антоновщины, публиковавшиеся в местной прессе в конце 1960‐х годов; среди подобных материалов — заметка под заглавием «Конец банды Колесникова» (газета «Заря коммунизма», публикация от 6 февраля 1968 года, № 16 (4798), авторство неизвестно). В историографии отряд Ивана Колесникова — одного из предводителей крестьянских повстанческих групп в Воронежском и Тамбовском уездах, именуется 1‐й Богучарский полк антоновской армии (Самошкин В. В. Указ. соч. С. 92).

116

Внутренняя служба (Войска ВНУС) — Войска внутренней службы республики (Войска ВНУС) (войска внутренней службы) — спецформирования Советской России, выполнявшие задачу тыловой охраны государства.

117

Акиндинов А. И. «Уварово в период гражданской войны. 1918–1921», машинопись // Хранение МБУК «Историко-краеведческий музей» Уварово. Альбом «Уварово в период Гражданской войны 1919–1921 годы. Книга-альбом, посвященная 50-летию окончания Гражданской войны» (1971). Л. 9; Конец банды Колесникова // Заря коммунизма. 06.02.1968. № 16 (4798) (вырезка из газеты вклеена в рукописном книге-альбоме, посвященном 50-летию окончания Гражданской войны «Уварово в период Гражданской войны 1919–1921 годы» (1971)).

118

В воспоминаниях очевидцев событий разнятся даты. А. В. Ревелев называет 26 января, Мешков — 27 января 1921 года.

119

«Старой церковью» (в источниках — имя собственное, всегда записано с большой буквы) называют Христорождественский храм (возведен в 1840 году). В 1906 году в Уварове была построена вторая каменная церковь — Троицкая. См.: Уваровский округ. Историко-статистическое описание Тамбовской епархии. 1911 год. С. 332–333. https://elibrary.tambovlib.ru/?ebook=8711.340 (дата обращения 02.07.2020). По аналогии Троицкую церковь в народе стали называть «Новой». См.: Уварово. История старого центра. История культурных памятников Уварово. https://uvarov0.livejournal.com/00209093.html (дата обращения 15.01.2021).

120

Ревелев В. А., организатор первого уваровского Народного дома, в 1919–1921 годах председатель Уваровского волисполкома, персональный пенсионер (Евдокимов А. В. Простая правда жизни. Т. 2. С. 207, 212).

121

Там же. С. 221.

122

Акиндинов А. И. «Уварово в период гражданской войны. 1918–1921», машинопись // Хранение МБУК «Историко-краеведческий музей» Уварово. Альбом «Уварово в период Гражданской войны 1919–1921 годы. Книга-альбом, посвященная 50-летию окончания Гражданской войны» (1971). Л. 8.

123

Респондент В. А. Евдокимов (интервью взято 21.04.2018 в Тамбове) рассказал эпизод, связанный с мемориальными захоронениями Уварова. По его словам, в 1970‐х годах при ремонте водопровода на территории разрушенной Троицкой церкви была обнаружена и вскрыта могила священника. Вскрытие проводилось в присутствии милиции, без огласки случая совершили перезахоронение рядом с прежним местом (в 1970‐х годах А. В. Евдокимов — сотрудник Уваровского ОВД). Интервью доступно по адресу: https://archive.warandpeasant.ru/documents/898aa363ef9a59eb68cb3e403b153ac5# (дата обращения 15.01.2021).

124

Там же.

125

Там же.

126

Этим она сильно отличалась от «Базарной площади», принявшей функции административно-культурного центра советского Уварова. Бывшая чайная стала Народным домом с театральным залом — местом комсомольских собраний и организованного досуга, в добротном доме помещика Некрасова разместился волисполком, в доме братьев Иловайских, ведавших большой аптекой, — комитет бедноты, райком РКП(б) находился там же, в бывшем частном владении.

127

В Тамбовской области открыли памятник милиционерам, которых убили земляки и бывшие сослуживцы // Комсомольская правда. 2018. 9 июня. https://www.tambov.kp.ru/online/news/3141342/ (дата обращения 13.01.2021).

128

О складывающейся советской погребальной обрядности см., например: Лебина Н. А. Советская повседневность: нормы и аномалии. От военного коммунизма к большому стилю. 2‐е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 202–206. Также см. главу 2 настоящей монографии.

129

Еремеева С. А. «В вихре великом не сгинут бесследно»: новая смерть для борцов за новую жизнь // Вестник Омского университета. Серия «Исторические науки». 2014. № 4 (4). С. 23–34.

130

О советской политике памяти и ее влиянии на культуру погребения в регионах см. также: Красильникова Е. И. Казачье кладбище в Омске: преемственность традиций и советская политика памяти (конец 1919 — начало 1941 г.) // Вестник Кемеровского государственного университета. 2014. № 4 (60). С. 44–49; Кирсанова Е. С. Морское кладбище: о памяти и забвении // Известия Восточного института. 2019. № 3. С. 46–68.

131

С. К., м., 65 лет, г. Уварово Тамбовской области, 18.07.2020.

132

Поделившийся с нами своими воспоминаниями Евдокимов А. В. указал на примечательные детали судьбы Уваровского мемориального кладбища, которые при отсутствии других сведений отчасти проливают свет на его историю. Мы узнаем, что кладбище сохраняло свою мемориальную функцию после революции. После исторических похорон в 1921 году по меньшей мере еще два раза «у церкви» проходили церемонии «почетных» погребений: в 1944 году здесь был похоронен старый большевик, революционер В. Р. Лазорин, а в 1947‐м главный врач уваровской больницы Тафинцев (из интервью с А. В. Евдокимовым, взятого автором 10 июля 2020 года в Тамбове).

133

Из интервью с А. В. Евдокимовым. 2018 года.

134

Фрагмент интервью с Н. В., ж., 65 лет, с. Старая Ольшанка, Уваровский район Тамбовской области, 06.05.2018.

135

Лушникова Н. А. Социокультурное развитие советского села в 1965–1990 годах // Вестник Курганской ГСХА. 2012. № 4. С. 76–78.

136

Как отмечает Е. И. Красильникова, советская историческая политика изначально была связана с культурными и градоустроительными преобразованиями, отношением государства к праздникам, памятным датам и выражалась в торжествах по их случаю. Источник: Красильникова Е. И. Казачье кладбище в Омске: преемственность традиций и советская политика памяти (конец 1919 — начало 1941 г.) // Вестник Кемеровского государственного университета. 2014. № 4 (60). С. 44–49.

137

Уваровцы. Акиндинов Александр Иванович. Биография. https://uvarov0.livejournal.com/299560.html (дата обращения 14.05.2020).

138

Этот тезис продолжает транслироваться в современных источниках: см., например: «Памятник жертвам Гражданской войны в г. Уварово (Тамбовская область)». https://www.shukach.com/ru/node/59006 (дата обращения 14.05.2020); «Как Кузнецов и Исупова с мертвыми воевали». https://uvarov0.livejournal.com/78336.html (дата обращения 14.05.2020).

139

Список составлен А. И. Акиндиновым на основе воспоминаний очевидцев и родственников погибших. Орфография, лексика, форма написания имен сохранены авторские (Хранение МБУК «Историко-краеведческий музей» Уварово. Альбом «Борьба за Советскую власть в Уварове». 1967 год).

140

Письмо В. А. Ревелева от 15.10.1966 // Хранение МБУК «Историко-краеведческий музей» Уварово. Альбом «Гражданская война на Украине. Война с бандой Антонова на Тамбовщине. Встреча с великим Лениным». Л. 2.

141

Там же.

142

Письмо В. А. Ревелева от 15.10.1966 // Хранение МБУК «Историко-краеведческий музей» Уварово. Альбом «Гражданская война на Украине. Война с бандой Антонова на Тамбовщине. Встреча с великим Лениным». Л. 3.

143

В таблице приводится список участников столкновений с антоновцами, утвержденный ветеранами Ревелевым, Сушковым, Гречевым, как действительно имевшими прямое отношение к событиям крестьянского восстания в Уваровской волости в 1920–1921 годах. В графах приводится прямое цитирование текста письма Ревелева В. А. (Л. 3–8), лексика, орфография и форма написания имен сохранены авторские.

144

Акиндинов А. И., Снытко М. К. Город Уварово.

145

В июле 2020 года памятник «Первым комсомольцам Уварово» был перенесен с исконного места и в отреставрированном и завершенном виде установлен в уваровском мемориальном комплексе «Победа».

146

Евдокимов А. В. Простая правда жизни. С. 219.

147

В. Л., м., 66 лет, г. Уварово Тамбовской области, 01.05.2018.

148

Фрагмент интервью с А. В. Евдокимовым 2018 года.

149

О состоянии памяти об антоновщине в Тамбовской области в наши дни см.: Головашина О. В. «В борьбе обретешь ты память свою»: Антоновщина в представлениях современных тамбовчан // Диалог со временем. 2020. Вып. 70. С. 305–319.

150

Фотография заметки из газеты «Уваровская жизнь» о видоизменении обелиска в память о погибших в годы Гражданской войны // Публикация «Как Кузнецов и Исупова с мертвыми воевали» (02.12.2009). https://uvarov0.livejournal.com/78336.html (дата обращения 15.08.2020).

151

Текст комментария Ражева М. В. приведен в публикации «Обсуждение надругательства над местами захоронения в Уварово на телевидении 5-tv» (04.12.2009). https://uvarov0.livejournal.com/268505.html (дата обращения 20.01.2021).

152

Фотография заметки из газеты «Уваровская жизнь» о видоизменении обелиска в память о погибших в годы Гражданской войны // Публикация «Как Кузнецов и Исупова с мертвыми воевали. Надругательство над могилами — символ объединения и примирения. Или как Кузнецов и Исупова с мертвыми воевали» (02.12.2009). https://uvarov0.livejournal.com/78336.html (дата обращения 15.08.2020).

153

Материал кассационного определения по заявлению Ражева М. В. «о признании незаконным решения Уваровского городского Совета народных депутатов *** от 25.11.2009 г. „Об обращении прихожан Христорождественского храма г. Уварово с инициативой по видоизменению обелиска в память о погибших в годы гражданской войны“» (дата опубликования 11.02.2011). http://old.судебныерешения. рф/bsr/case/76465 (дата обращения 13.08.2020).

154

Н. К., ж., 58 лет, г. Уварово Тамбовской области, 03.05.2018.

155

Интервью с работниками МБУК Центральная библиотечная система г. Уварово, г. Уварово Тамбовской области, 03.05.2018.

156

Эта глава подготовлена в рамках проекта РНФ № 19-78-10076.

157

См. описание одного из первых зафиксированных случаев так называемых красных крестин, или октябрин, произошедших в 1923 году в Серове: Брудный В. И. Обряды вчера и сегодня. М.: Наука, 1968. С. 69–70. Хороший пример стихийного характера «красных» обрядов дает также статья: Маслинская С. Г. «По-пионерски жил, по-пионерски похоронен»: материалы к истории гражданских похорон 1920‐х гг. // Живая старина. 2012. № 3. С. 49–52.

158

См., например: Голубых М. Очерки глухой деревни. М.; Л.: Гос. изд-во, 1926. С. 10–12.

159

Комсомолец. Впервые без попа // Безбожник у станка. 1924. № 4. С. 22.

160

Ж. Влад. Елена Прямилова // Смена. 1923. 22 апреля. С. 4; Похороны коммуниста // Призыв. 1920. № 38 (191). 2 сентября. С. 4.

161

Похороны коммуниста…

162

Там же; Комсомольские похороны // Новь. 1924. № 6. 11 апреля. С. 3; Мурин В. А. Быт и нравы деревенской молодежи. М.: Новая Москва, 1926.

163

Похороны коммуниста…

164

Ж. Влад. Елена Прямилова // Смена. 1923. 22 апреля.

165

Мурин В. А. Указ. соч. С. 43–45.

166

Комсомольские похороны // Новь. 1924. № 6. 11 апреля. С. 3.

167

Мурин В. А. Указ. соч. С. 43–45.

168

Без попов // Красная молодежь. 1920. № 21 (44). 21 сентября. С. 3; «Товарищ Коля». Мы чтим память павших // Смена. 1923. 12 июня. С. 5; Комсомольские похороны…; Мурин В. А. Указ. соч.; Похороны коммуниста…

169

Похороны коммуниста…

170

Мурин В. А. Указ. соч. С. 43–45.

171

Без попов…

172

Мурин В. А. Указ. соч. С. 43–45.

173

Без попов…

174

Похороны коммуниста…

175

Комсомольские похороны…

176

Мурин В. А. Указ. соч. С. 43–45.

177

Без попов…

178

Ж. Влад. Елена Прямилова // Смена. 1923. 22 апреля; Похороны коммуниста…

179

Похороны коммуниста…; Без попов…

180

Там же; Мурин В. А. Указ. соч. С. 43–45.

181

Там же.

182

Комсомолец. Впервые без попа // Безбожник у станка. 1924. № 4. С. 22.

183

Там же; Комсомольские похороны…

184

Ж. Влад. Елена Прямилова // Смена. 1923. 22 апреля. С. 4; Комсомолец. Впервые без попа…; Милин. На смерть товарища // Безбожник у станка. 1923. № 3. С. 14; Комсомольские похороны…

185

Комсомольские похороны…

186

Ж. Влад. Елена Прямилова // Смена. 1923. 22 апреля.

187

«Товарищ Коля». Мы чтим память павших…

188

Памяти погибших // Призыв. 1920. № 42 (195). 7 сентября. С. 2; Михаил рабочий. Везде бы так // Призыв. 1920. № 92 (244). 5 ноября. С. 3; «Товарищ Коля». Мы чтим память павших…

189

Памяти погибших…

190

Комсомольские похороны…

191

Мурин В. А. Указ. соч. С. 43–45.

192

Там же.

193

Комсомольские похороны…

194

Горький А. Молодым пример // Безбожник у станка. 1924. № 9. С. 18.

195

А. К. Байбурин также расценивает реальную распространенность «красных обрядов» как крайне низкую. См.: Байбурин А. К. Советские обряды и ритуал торжественного вручения паспорта // Классический фольклор сегодня: Материалы конференции, посвященной 90-летию со дня рождения Б. Н. Путилова. Санкт-Петербург, 14–17 сентября 2009 г. / Отв. ред. Т. Г. Иванова. СПб.: Дмитрий Буланин, 2011. С. 411.

196

Без попов…; Ж. Влад. Елена Прямилова // Смена. 1923. 22 апреля; «Товарищ Коля». Мы чтим память павших…; Комсомольские похороны…

197

Похороны коммуниста…

198

Мурин В. А. Указ. соч. С. 43–45.

199

Большаков А. М. Современная деревня в цифрах. Экономика и разнообразный быт деревни за революционный период. Л.: Прибой, 1925. С. 101–103.

200

Безгин В. Б. Старый и новый быт в традиционной крестьянской культуре (советская доколхозная деревня) // Тамбовское крестьянство: от капитализма к социализму (вторая половина XIX — начало ХХ в.): Сб. научных статей. Тамбов: Изд-во ТГУ имени Г. Р. Державина, 1998. Вып. 2. С. 143.

201

Всесоюзная перепись населения 17 декабря 1926 г.: краткие сводки. М.: Изд. ЦСУ Союза ССР, 1927–1929. В 10 т. Вып. 3: Население СССР. М., 1927. С. 49.

202

Лебедев В. Верующая Москва // Безбожник. 1927. № 10. С. 4.

203

Лебедев В. Верующая Москва // Безбожник. 1927. № 10. С. 4.

204

Гражданские похороны. (Письмо из деревни) // Безбожник у станка. 1923. № 3. С. 14.

205

Городской. Еще о гражданских похоронах // Безбожник у станка. 1923. № 6. С. 19.

206

Там же.

207

См. также: Тульцева Л. А. Этнографические аспекты изучения религиозного поведения // Советская этнография. 1979. № 4. С. 43–57 (здесь с. 50).

208

ЦГАМО. Ф. 4557. Оп. 8. Д. 637. Л. 3.

209

ЦГАМО. Ф. 4557. Оп. 8. Д. 637. Л. 5, 5 об.

210

Там же.

211

ЦГАМО. Ф. 4557. Оп. 8. Д. 637. Л. 5, 5 об.

212

ЦГАМО. Ф. 4557. Оп. 8. Д. 652. Л. 112–112 об.

213

Работа над этой коллективной монографией выполнена в рамках проекта РНФ № 19-78-10076.

214

Глава основана на результатах работы проекта «После бунта» и, в частности, поездки в Жердевский район Тамбовской области в мае 2018 года. Архив собранных интервью в значительной части опубликован на сайте http://warandpeasant.ru (дата обращения 07.04.2021).

215

Сенатский архив. Именные указы Императора Павла. СПб., 1888. Указы от 27 января, 17 марта 1798. С. 345, 365. Скан доступен по адресу: https://www.prlib.ru/item/444148 (дата обращения 07.04.2021).

216

Краснов В. А. Дворянская усадьба (имения Г. В. Кондоиди, с. Новорусаново) // Жердевские новости. 2011. № 47. 13 июня. http://shapkino.ru/chitalnya/208/8134-4197 (дата обращения 07.04.2021).

217

Сенатский архив. Именные указы Императора Павла. СПб., 1888. Указы от 27 января, 17 марта 1798. С. 345, 365. Скан доступен по адресу: https://www.prlib.ru/item/444148 (дата обращения 07.04.2021).

218

Граница, отделившая Новорусаново от «метрополии» — села Русаново Новохоперского района Воронежской области, была проведена недавно. До 1924 года обе родственные деревни находились в пределах Русановской волости Тамбовской губернии. Административная реформа, которая превратила Тамбовскую губернию из главной житницы России в одну из рядовых управленческих единиц средней полосы, последовала за подавлением Антоновского восстания и, как убеждены большинство исследователей, прямо с ним связана. Историю административных реформ 1920‐х можно проследить по: Государственный архив Тамбовской области. Путеводитель. Тамбов, 2006. https://tambovarchiv.ru/sites/default/files/file-page/putevoditel-gato.pdf; Сенатский архив. Именные указы Императора Павла. СПб., 1888. Указ от 17 марта 1798. Скан доступен по адресу https://forum.vgd.ru/file.php?fid=537373&key=1678541128 (дата обращения 07.04.2021).

219

Ср.: Топографический межевой атлас Тамбовской губернии. Составлен в 1860 году чинами Межевого Корпуса под руководством генерал-лейтенанта Менде. М., 1862 и Карта Тамбовской губернии. Масштаб 20 верст в дюйме. 1911. Обе карты доступны на сервисах http://www.etomesto.ru и http://retromap.ru/ (дата обращения 07.04.2021).

220

См.: Краснов В. А. Дворянская усадьба (имения Г. В. Кондоиди, с. Новорусаново) // Жердевские новости. 2011. № 47. 13 июня. http://shapkino.ru/chitalnya/208/8134-4197 (дата обращения 07.04.2021).

221

Кученкова В. А. Усадьбы Тамбовской губернии. Тамбов, 2008.

222

Адрес-календарь и справочная книжка Тамбовской губернии. Тамбов, 1914. С. 206–207. https://elibrary.tambovlib.ru/?ebook=5083 (дата обращения 07.04.2021).

223

Первые черновики его «Коммуны „Дача“» или «Сквозь огненные трубы» относятся к периоду до 1925 года и хранятся в: РГАЛИ. Ф. 1128. Оп. 1. Ед. хр. 268.

224

Биценко А. А. Сельскохозяйственные коммуны по материалам обследования Московского высшего кооперативного института в 1923 году. М., 1924; К истории возникновения сельскохозяйственных коммун и артелей в СССР (1918) / Вступ. ст. Т. Зеленова // Красный архив. 1940. Т. 4. С. 122–147. https://istmat.info/files/uploads/31362/krasnyy_arhiv_101-1940.pdf (дата обращения 07.04.2021); Дюран Д. Коммунизм своими руками. Образ аграрных коммун в Советской России. СПб., 2010.

225

Один из наиболее ярких примеров — семья партийного деятеля Нины Васильевны Поповой и агронома Андрея Семеновича Шамшина, об участии в делах колхоза которых вспоминают в Новорусанове до сих пор. О семье Н. В. Поповой см.: Борисова Н. Жизнь как созидание // Подъем: Ежемесячный литературно-художественный журнал. 2008. № 5. http://www.pereplet.ru/podiem/n5-08/Boris.shtml (дата обращения 07.04.2021).

226

Еще один обладатель рукописи выдал себя в комментариях на генеалогическом форуме forum.vgd.ru, однако никаких подробностей об этом экземпляре или себе не оставил.

227

Борис Иванович Кузнецов (1914/1915–2008) — советский журналист и военный историк. Ветеран Великой Отечественной войны, после возвращения в мирную жизнь возглавил журнал «За рулем» (1956–1961/62). В 1980‐х годах он работал в Институте военной истории (ныне Научно-исследовательский институт военной истории при Военной академии Генерального штаба Вооруженных сил РФ).

228

Здесь и далее цитаты приводятся по изданию «Коммуна „Дача“». К истории колхоза им. М. И. Калинина. Воспоминания, документы, материалы / Сост. Б. И. Кузнецов. [На правах рукописи]. Б. м., 1987. В скобках указана страница.

229

Петр Яковлевич Гуров (1881–1975) — член РСДРП с 1903 года, участвовал в установлении советской власти в Москве. В 1918–1922 годах был редактором журнала «Новая деревня», членом Наркомзема и активным агитатором в пользу создания коммун. Сохранилась запись его речи о коммунах, произнесенной в Тамбовской области в 1918 году. С 1925 года редактировал журнал «Сибирская жизнь», с 1928-го — работник различных академических институтов, в том числе Института истории АН СССР.

230

Цит. по: Гордеева И. Предисловие // Дюран Д. Коммунизм своими руками. С. 51; Работы Гордеевой (в первую очередь, указанное Предисловие) и Дюран содержат подробные очерки истории коммунального движения в 1920‐х, на которые я опираюсь в данной главе.

231

Библиография по истории восстания весьма обширна и цитируема. Здесь я приведу лишь несколько работ. Общий контекст крестьянских восстаний конца 1910‐х — начала 1920‐х годов см.: Френкин М. С. Трагедия крестьянских восстаний в России. 1918–1921. Иерусалим, 1987; Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне; Телицын В. Л. «Бессмысленный и беспощадный»?.. Феномен крестьянского бунтарства 1917–1921 годов; Данилов В. П. Российская революция 1902–1922 // История крестьянства России в XX веке. Избранные труды: В 2 ч. Ч. 2. М., 2011. С. 207–392. Документальная история Тамбовского восстания: Самошкин В. В. Хроника тамбовского восстания. Борисоглебск, 2003; Крестьянское движение в Тамбовской губернии. 1917–1918. М., 2003; «Антоновщина». Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1920–1921 гг. Тамбов, 2007. О современной проблематике в изучении восстания можно судить по специальному выпуску журнала: Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. Тамбов, 2017. № 6–2 (80).

232

Здесь следует напомнить о завете В. И. Ленина, который тот дал коммунарам на I съезде представителей коммун и сельскохозяйственных артелей в 1919 году: «Если коммуны и артели из оказанной им государством помощи уделяют часть крестьянам, то это лишь даст повод каждому крестьянину думать, что здесь только добрые люди ему помогают, но вовсе не доказывает перехода к социалистическому порядку. Крестьяне же к таким „добрым людям“ испокон веков привыкли относиться недоверчиво». Речь целиком была опубликована в газете «Правда» (1919. № 273, 274).

233

В источниках и у исследователей есть определенные противоречия относительно состояния и населения территории усадьбы Кондоиди на протяжении пяти лет после революции. И. В. Кузнецов говорит о совхозе, пришедшем в упадок, и даже называет имя его агронома — П. И. Ненашева. Исследовательница истории усадеб Тамбовщины В. А. Кученкова и вслед за ней жердевский краевед В. А. Краснов утверждают, что до 1922 года (то есть передачи усадьбы артели) в усадьбе жил ее дореволюционный владелец. Основное же имущество было передано то ли бедняцким хозяйствам, то ли основателям артели «Дача».

234

Специфический дизайн исследования оставил за пределами внимания населенные пункты за границами Тамбовской области. Так, на тот момент неисследованными оказались важные для нашей темы деревня Русаново (центр волости во время восстания, ныне Воронежская область), Борисоглебск (центр уезда, ныне также Воронежская область), деревня Поляна. Осознавая этот пробел, укажем и на особенность, выявленную в ходе интервью. Современные новорусановцы и другие жители Жердевского района мыслят современными категориями: Воронежская область для них — это уже несколько другое ментально и физически пространство. Русаново мыслится не как метрополия, а как чужая деревня в другой области, ехать в нее нужно через Жердевку (более 20 километров), а не по прямой дороге через поля (10 километров).

235

Подробное изложение событий можно найти в пользующейся чрезвычайной популярностью среди тамбовчан книге: Самошкин В. В. Хроника тамбовского восстания.

236

Нельзя не отметить и более выигрышный «посыл» новых монументов в память о Великой Отечественной войне — на них зафиксированы имена всех жителей села, не вернувшихся с фронта. Более торжественные и «личные» памятники явно выигрывают в сравнении с обезличенными памятниками абстрактным красноармейцам и продотрядовцам.

237

Исключение — интервью активиста КПРФ К. С., который считает, что не следует смешивать представителей разных сторон.

238

Гибшман К. А., Плещеев И. С. История с. Туголуково и окрестных селений. Тамбов, 1999. С. 49–50.

239

Как отмечает в своей книге одна из авторов идеи переноса — краевед и администратор К. А. Гибшман, дата получилась случайно — «не уточнили». Стоять должен был бы 1921 (Там же. С. 50).

240

Интервью показывают в целом положительное отношение сельских жителей к реставрации памятников.

241

Учителя школ Бурнака, Пичаево подчеркивают, что памятник они со школьниками поддерживают. Но это скорее личная инициатива неравнодушных учителей, чем целенаправленная политика.

242

Ср. с ситуацией в с. Красново (Тюменская область), описанной А. Кравченко: «Несколько интервью, записанных от жителей c. Красново, показали, что по вполне понятным хронологическим и биографическим причинам разговор о мемориальной доске „основателю коммуны“ А. М. Коробицыну сразу переходит на разговор о стеле памяти погибших коммунаров. Но есть еще одна закономерность — переход от стелы к памятнику советским воинам и к теме Великой Отечественной войны в целом. Именно на разговор о войне и о памяти (или забвении) о ней респонденты переходили почти неизбежно», — Кравченко А. В. «А потом забылося»: предпосылки забвения локальных событий Гражданской войны в с. Красново // Шаги. 2021. Т. 7. № 1. С. 99–116 (здесь с. 106).

243

Любопытно, что этим памятникам не нашлось места на деревенском кладбище — «отделенные» коммунары хоронили своих мертвецов отдельно.

244

История применения газов во время подавления Тамбовского восстания — до сих пор довольно дискуссионная тема, в первую очередь из‐за недостатка источников и широко распространенного предания о массовом использовании газов. Документально подтверждена стрельба химическими снарядами в современных Инжавинском и Бондарском районах. См.: Самошкин В. В. Хроника Антоновского восстания; Александр Антонов: Докум. очерк: Страницы биографии. Борисоглебск: Б. и., 2003; Бобков А. С. К вопросу об использовании удушающих газов при подавлении Тамбовского восстания // Скепсис. 2011. 20 февраля. Доступно по адресу: https://scepsis.net/library/id_2974.html.

245

Особенности устройства такого нарратива мы проследили в: Кравченко А. В., Ломакин Н. А., Склез В. М., Соколова А. Д. Парадоксы темпоральности: память о крестьянских восстаниях 100 лет спустя // Сибирские исторические исследования. 2020. № 1. C. 144–165.

246

Головашина О. В. «В борьбе обретешь ты память свою»: Антоновщина в представлениях современных тамбовчан // Диалог со временем. 2020. Вып. 70. С. 305–319. https://roii.ru/dialogue/70/roii-dialogue-70_21.pdf (дата обращения 07.04.2021).

247

С определенными купюрами, связанными в основном с техническими трудностями записи, интервью опубликованы на сайте archive.warandpeasant.ru.

248

Ср.: «Коммуны, артели, совхозы „вызвали общую и сильнейшую неприязнь в крестьянском мире и стали предметом невероятных слухов и спекуляций“, особенно на Украине, они же становились первыми объектами нападения при восстаниях» (Гордеева И. Предисловие // Дюран Д. Коммунизм своими руками. С. 50).

249

Любопытная в этом контексте «историческая справка» приведена на сайте Новорусановского сельсовета. Институционально сельсовет восходит к ранним 1920‐м, его образование прямо связывается с образованием коммуны «Дача»: «Новорусановский сельсовет Жердевского района Тамбовской области образован в 1922 году в составе Жердевского района, но точная дата образования сельсовета не установлена. Однако есть сведения о том, что летом 1920 г. Красная Армия разгромила основные силы мятежников, антоновщина пошла на убыль, люди вернулись в село, организовали артель и уже в августе 1922 г. артель стала коммуной „Дача“. Основной причиной возникновения Новорусановского сельсовета явилось установление Советской власти». http://ss01.r35.tmbreg.ru/историческая-справка/.

250

Эта глава подготовлена в рамках проекта РНФ № 19-78-10076.

251

Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. М.: Новое издательство, 2007. С. 11.

252

Под символическими медиаторами я вслед за А. Ассман предлагаю понимать коллективную символическую конструкцию, «формирование которой обеспечивается социальной коммуникацией и ревитализируется, усваивается памятью определенных индивидов». То есть речь идет о создаваемых в культуре образах, вбирающих в себя представления о прошлом. При этом символические медиаторы могут опираться на различные закрепившиеся в культуре символы, артефакты, тексты и пр. В итоге символические медиаторы помогают передавать представления о прошлом следующим поколениям. См.: Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая политика. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 30–31.

253

Здесь и далее я понимаю социальную и культурную память в соответствии с концепцией А. Ассман. См.: Там же. С. 29–54.

254

Стоит иметь в виду, что выступления во многом носили стихийный характер. А в Тамбовской губернии крестьянское сопротивление красным, хотя и в меньшем масштабе, имело место и до 1920 года.

255

Шишкин В. И. Западно-Сибирский мятеж 1921 года: историография вопроса // Гражданская война на востоке России. Проблемы истории: Бахрушинские чтения 2001 г. / Под ред. В. И. Шишкина. Новосибирск: Новосиб. гос. ун-т, 2001. C. 137.

256

См.: Кравченко А. В., Склез В. М., Соколова А. Д. Память о Западно-Сибирском и Тамбовском восстаниях в современной России // После бунта: память о Тамбовском и Западно-Сибирском восстаниях. http://warandpeasant.ru/dossier/7 (дата обращения 18.11.2020).

257

Советский тюменский писатель и публицист, писал о событиях Западно-Сибирского восстания. Речь шла о попытках публикации исторического очерка «Двадцать первый». О нем подробнее см. ниже.

258

У. К., ж., 29 лет, Ишимский район Тюменской области, 23.04.2018 (интервьюер В. Клюева).

259

То есть память «таких внешних медиаторов, как тексты, изображения, монументы и ритуалы, не имеет временных границ». Здесь и далее социальную и культурную память я понимаю в соответствии с концепцией А. Ассман. См.: Ассман А. Длинная тень прошлого. С. 29–54.

260

Этот тезис в целом нашел эмпирическое подтверждение и в рамках проекта «После бунта». См.: Кравченко А. В., Склез В. М., Соколова А. Д. Память о Западно-Сибирском и Тамбовском восстаниях в современной России.

261

См. сайт проекта «После бунта: память о Тамбовском и Западно-Сибирском восстаниях». http://warandpeasant.ru/ (дата обращения 18.11.2020).

262

При отборе респондентов использовалась так называемая «восьмиоконная» модель выборки. См.: Штейнберг И. Е. Логические схемы обоснования выборки для качественных интервью: «восьмиоконная» модель // Социология: методология, методы, математическое моделирование. 2014. № 38. C. 38–71.

263

Добренко Е. Формовка советского читателя. СПб.: Академический проект, 1997. С. 154.

264

Там же. С. 164.

265

Добренко Е. Политэкономия соцреализма. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 7.

266

Козлова Н. Н. Соцреализм как феномен массовой культуры // Знакомый незнакомец: Социалистический реализм как историко-культурная проблема. М.: Институт славяноведения и балканистики РАН, 1995. C. 208.

267

Кларк К. Советский роман: история как ритуал. Екатеринбург: Уральский ун-т, 2002.

268

Добренко Е. Политэкономия соцреализма.

269

Воронина Т. Помнить по-нашему: соцреалистический историзм и блокада Ленинграда. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

270

Николай Евгеньевич Вирта (Карельский) — советский писатель, автор романа «Одиночество», посвященного событиям Тамбовского восстания.

271

А. А., м., 58 лет, г. Тамбов Тамбовской области, 20.04.2018 (интервьюер А. Пртавян).

272

Т. Г., ж., 103 года, Тобольский район Тюменской области, 24.08.2018 (интервьюеры А. Кравченко, В. Клюева).

273

Несмотря на то что в ряде текстов «Вирта» не склоняется, я здесь и далее в тексте предлагаю склонять этот псевдоним (поскольку он, вероятно, восходит к гидрониму на территории севера Европейской России).

274

Единовременные тиражи «Одиночества» превышали 100 тысяч экземпляров, а «Княжьего угла» — доходили до 75 тысяч.

275

Отметим, что 28 апреля 1954 года Вирта был исключен из Союза писателей в ряду других авторов, «совершивших ряд аморальных и антиобщественных поступков» по обвинению в «барском образе жизни». Некоторое время спустя он был восстановлен в писательской организации, хотя былой степени значимости, кажется, уже не смог достигнуть. Обвинения против писателя см.: Правда. 1954. № 126. 6 марта. С. 3.

276

Литературная газета. 1965. № 132. 6 ноября. С. 4.

277

Костылева С. Ю. Роман Н. Е. Вирты «Одиночество»: историко-литературный контекст и поэтика. Дис. … канд. филол. наук. Науч. рук. д-р филол. наук Л. В. Полякова. Тамбовский государственный университет, 2004. С. 5, 84.

278

Вирта Н. Одиночество. М.: Гослитиздат, 1936.

279

Вероятно, несмотря на критические отзывы, в том числе в «Литературной газете», общий поощряющий тон был задан после публикации в «Правде» материала Б. Резникова «Обсуждение романа „Одиночество“ Николая Вирта» (Правда. 1936. № 114. 24 апреля. С. 4).

280

Вирта Н. Е. Закономерность. М.: Гослитиздат, 1938.

281

Вирта Н. Е. Вечерний звон. Т. 1–2. М.: Молодая гвардия, 1951.

282

Литературная газета. 1936. № 57. 10 октября. С. 6.

283

Знамя. 1936. № 10. С. 313.

284

Вирта Н. Одиночество // Знамя. 1935. № 10. С. 3.

285

«Холод, мерзость, трусливый шепоток — губернский город Тамбов; осень семнадцатого года…» (Вирта Н. Е. Одиночество. М.: Художественная литература, 1950. С. 7).

286

«Холод, мерзость, трусливый шепоток — губернский город Тамбов, март восемнадцатого года…» (Вирта Н. Е. Собр. соч. М.: Молодая гвардия, 1957).

287

Вирта Н. Е. Как это было // Литературная газета. 1971. № 10. 3 марта. С. 6.

288

Костылева С. Ю. Роман Н. Е. Вирты «Одиночество»: историко-литературный контекст и поэтика. С. 84.

289

Там же. С. 88.

290

Там же. С. 91.

291

См.: Литературная газета. 1937. № 61. 10 ноября. С. 6.

292

Фотографии спектаклей см.: Российский государственный архив литературы и искусства: Фотографии сцен из спектакля МХАТа «Земля» по пьесе Вирты Н. Е. // РГАЛИ. Ф. 1362. Оп. 2. Д. 75; Альбом с фотографиями действующих лиц из спектакля театра Красной Армии САВО г. Ташкента «Земля» по пьесе Н. Е. Вирты… // РГАЛИ. Ф. 1362. Оп. 2. Д. 76; Альбом с фотографиями действующих лиц из спектакля Драматического театра Красной Армии КВО «Земля» по пьесе Н. Е. Вирты // РГАЛИ. Ф. 1362. Оп. 2. Д. 77.

293

См.: Костылева С. Ю. Роман Н. Е. Вирты «Одиночество»: историко-литературный контекст и поэтика. С. 5.

294

Композитором «В бурю» стал Т. Хренников, авторами либретто выступили Н. Вирта и А. Файко. См.: Литературная газета. 1938. № 10. 20 февраля. С. 5; № 44. 10 августа. С. 5.

295

Из протокола заседания тройки УНКВД по Тамбовской области о вынесении высшей меры наказания П. И. Сторожеву // «Антоновщина». Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1920–1921 гг. Документы, материалы, воспоминания. Тамбов: Гос. архив Тамб. обл. и др., 2007. С. 620–621.

296

Вирта Н. Е. Земля. М.: Музей МХАТ, 1937. С. 19.

297

Протокол допроса П. И. Сторожева, обвиняемого в контрреволюционной деятельности // «Антоновщина». Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1920–1921 гг. Документы, материалы, воспоминания. Тамбов: Гос. архив Тамб. обл. и др., 2007. С. 613.

298

Показания свидетеля Ф. Д. Четырина по делу П. И. Сторожева // «Антоновщина». Крестьянское восстание… С. 614.

299

Известия. 1938. № 106. 9 мая. С. 4.

300

Вирта Н. Е. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. Повести, рассказы. М.: Художественная литература, 1982. С. 356.

301

Там же. С. 375.

302

Там же. С. 361.

303

Новый роман Н. К. Чуковского был анонсирован в № 12 «Знамени» за 1935 год.

304

См.: Звезда. 1936. № 4, 5, 7–11.

305

Чуковский Н. К. Княжий угол. Л.: Гослитиздат, 1937.

306

Чуковский Н. К. Слава. Л.: Гослитиздат, 1935.

307

Чуковский Н. К. Ярославль. Л.: Гослитиздат, 1938.

308

Чуковский Н. К. Княжий угол. 2‐е изд. Л.: Гослитиздат, 1938; Он же. «Княжий Угол», и другие повести. М.: Советский писатель, 1960; Он же. Княжий угол. М.: Вече, 2020.

309

Чуковский Н. К. О том, что видел. М.: Молодая гвардия, 2005. С. 476.

310

Рецензии на произведение автора: Чуковский Н. К. «Княжий угол», повести и рассказы. 1959–1960 // РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 1286. Л. 7.

311

Описка в письме. Имеется в виду «Княжий угол».

312

Чуковский Н. К. О том, что видел. С. 486.

313

Чуковский Н. К. О том, что видел. С. 521.

314

Там же. С. 523.

315

Литературная газета. 1939. № 32. 10 июня. С. 3.

316

Чуковский Н. К. «Княжий Угол», и другие повести. М.: Советский писатель, 1960.

317

Отзывы Говоркова, Закса, Стороженко на романы Н. Е. Вирты «Одиночество», «Закономерность» // РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 1. Д. 473. Л. 8.

318

Письмо группы старых большевиков в ЦК КПСС по поводу переиздания романа Н. Е. Вирты «Одиночество» // «Антоновщина». Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1920–1921 гг. Документы, материалы, воспоминания. Тамбов: Гос. архив Тамб. обл. и др., 2007. С. 635.

319

Там же.

320

Любопытно, что действие в последнем из трех упомянутых романов Н. К. Чуковского, «Ярославле», уже гораздо более отчетливо локализовано, чем в «Княжьем углу». Потому в отзывах на него легко найти упреки в недостаточном знании автором города (при важности текста романа для памяти будущих горожан). И, что интересно, уже в 1951 году делается акцент на важности формирования подробного описания деталей, которые могут быть вскоре забыты: «…чувствуется, что автор мало знаком с расположением описываемого города, его пригородов, фабрики Ярославской Большой Мануфактуры и других ярославских предместий, а потому неясно описаны некоторые местности. <…> Молодежь прочитав эту книгу часто нам (старикам-ярославцам) задает вопросы: где Корсунская гимназия, банк, военкомат и др. учреждения в то время были расположены. Мне думается, пройдет еще десяток лет — участники, очевидцы этих событий уйдут из мира сего и описываемые эпизоды для читателя будут туманны. Для ясности читатель должен будет обращаться к брошюре „Разгром белогвардейского мятежа в Ярославле в 1918 году“ В. А. Галкина, или идти в Ярославский исторический музей, искать другие литературные источники» (Отзывы читателей о повести Н. К. Чуковского «Ярославль» 1949–1950 // РГАЛИ. Ф. 2541. Оп. 1. Д. 106. Л. 5). Показательно здесь, что видим не только констатацию приближающего забвения и важности произведений культуры для сохранения памяти, но и то, что мы совершенно не обнаруживаем никакого критического отношения к роману как источнику исторической информации (то есть само собой разумеется, что роман и историческая реальность должны совпадать).

321

Литературная газета. 1936. № 54. 26 сентября. С. 4.

322

Отзывы Говоркова, Закса, Стороженко на романы Н. Вирты «Одиночество», «Закономерность»… // РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 1. Д. 473. Л. 3.

323

Критические статьи Будникова // РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 1. Д. 732. Л. 5 об.

324

Цит. по: Вирта Н. Е. Одиночество. С. 51.

325

Т. М., ж., Инжавинский район Тамбовской области, 01.05.2018 (интервьюер Е. Л. Рачева).

326

См.: Erll A., Rigney A. Introduction: Cultural Memory and its Dynamics // Mediation, Remediation, and the Dynamics of Cultural Memory / Ed. by A. Erll, A. Rigney. Berlin; N. Y.: De Gruyter, 2009. P. 3.

327

«Очевидно, что чем большее время разделяет события и тех, кто их вспоминает, тем выше степень медиации в передаче воспоминаний» («Obviously, the more time has elapsed between events and those who recall them, the greater the degree of mediation in the transfer of memories») — Rigney A. Portable Monuments: Literature, Cultural Memory, and the Case of Jeanie Deans // Poetics Today. 2004. № 25 (2). P. 367.

328

Стрыгин А. В. Расплата. Воронеж: Центр. — Чернозем. кн. изд-во, 1965.

329

Стрыгин А. В. Расплата // Роман-газета. 1967. № 15 (589).

330

Стрыгин А. В. Расплата: Драма в 3 ч. по одноименному роману. М.: ВУОАП, 1969.

331

Елегечев И. Оккупация. Тамбов: Пролетарский светоч, 1991.

332

См.: Васильков В. Пора февральских метелей // Тюменская правда. 1967. № 155–160, 162.

333

Например, в 1972 году в районной газете «Знамя правды» (Упоровского района Тюменской области) опубликовали повесть «Гроза над Притобольем» Александра Андреева (была начата публикация в № 16 (4494) от 5 февраля и закончена в № 21 (4499) от 17 февраля), в затем в 1977‐м — «Мятеж обреченных» Матвея Сахарова (была начата публикация в № 104 (5363) от 27 августа и закончена в № 153 (5412) от 22 декабря).

334

Первоначально публиковался в сокращенной версии в журнале «Урал». Первое отдельное издание вышло в 1978‐м (Лагунов К. Я. Красные петухи. Свердловск: Сред. — Урал. кн. изд-во, 1978), затем — в 1986 году (Лагунов К. Я. Красные петухи. Свердловск: Сред. — Урал. кн. изд-во, 1986).

335

См., например: Документы о романе К. Я. Лагунова «Красные петухи»… // ГАСПИТО. Ф. 4112. Оп. 1. Д. 20. Л. 16–17, 33, 162.

336

Там же. Л. 66.

337

Там же. Л. 77.

338

Там же. Л. 79–80.

339

Там же. Л. 202–212.

340

Текст рукописи с правками Твардовского см.: Лагунов К. Я. «Двадцать первый. Исторический очерк». [Первая редакция]. Авторская машинопись // ГАСПИТО. Ф. 4112. Оп. 1. Д. 27. Л. 1–181.

341

Лагунов К. Я. Двадцать первый. Исторический очерк. Свердловск: Сред. — Урал. кн. изд-во, 1991. С. 8.

342

Константин Лагунов. Книга памяти. Екатеринбург: Сред. — Урал. кн. изд‐во, 2005. С. 217–220.

343

Лагунов К. Я. Двадцать первый: исторический очерк. Позднее были также изданы: Лагунов К. Я. Кровавая жатва. Тюмень: Русь, 1992, и документально-публицистическая повесть: Лагунов К. Я. И сильно падает снег. Тюмень, 1994.

344

См., например: Сорокина Н. В. «Тамбовские» страницы в жизни и творчестве А. И. Солженицына // Неофитология. 2019. Т. 5. № 18. С. 185–192.

345

Речь о рассказах «Эго» и «На краях», которые впервые были опубликованы в «Новом мире» (1995. № 5).

346

Некоторые эпизоды этих визитов были описаны писателем в автобиографическом «Бодался теленок с дубом», впервые изданном уже за границей (Солженицын А. И. Бодался теленок с дубом. Paris: YMCA-PRESS, 1975).

347

Н. В., ж., 62 года, г. Тамбов, 20.04.2018 (интервьюер А. Пртавян).

348

Первое издание: Шангин М. С. Ни креста, ни камня: Роман. Омск: Диалог-Сибирь, 1997.

349

Шангин М. С. Ни креста, ни камня // Роман-газета. 1998. № 22.

350

Сталин И. В. История Всесоюзной Коммунистической Партии (большевиков): Краткий курс / Под ред. Комиссии ЦК ВКП(б). Одобрен ЦК ВКП(б). М.: Правда, 1938. С. 238–239.

351

История СССР: Учебник для сред. школы / Под ред. проф. А. М. Панкратовой. М.: Учпедгиз, 1940.

352

История СССР. Учебник для 10 класса средней школы. Ч. 3 / Под ред. А. М. Панкратовой. 11‐е изд. М.: Учпедгиз, 1952. С. 279.

353

Е. Б., ж., 39 лет, Абатский район Тюменской области, 27.04.2018 (интервьюер Н. А. Лискевич).

354

В. З., ж., 83 года, г. Тамбов, 12.04.2018 (интервьюер Е. Миронова).

355

С. Ч., м., 67 лет, Инжавинский район Тамбовской области, 03.05.2018 (интервьюер Е. Л. Рачева).

356

В. С., ж., 72 года, Ишимский район Тюменской области, 24.04.2018 (интервьюер В. П. Клюева).

357

Тюменская область была создана как административная единица только в 1944 году, Тамбовская — в 1937 году.

358

См. в качестве примера отложившихся материалов в Государственном архиве социально-политической истории Тюменской области: Материалы Истпарта // ГАСПИТО. Ф. 46. Оп. 1. Д. 140; Д. 501.

359

См., например: Автобиография и воспоминания К. П. Дорониной об участии ее семьи в революционных событиях в г. Тобольске и с. Демьянском // ГАСПИТО. Ф. 4012. Оп. 4. Д. 15; Балин Даниил Николаевич… // ГАСПИТО. Ф. 4048. Оп. 1. Д. 4; Виноградова Аглаида Николаевна… // ГАСПИТО. Ф. 4048. Оп. 1. Д. 13; Деминский-Зырянов Иван Степанович… // ГАСПИТО. Ф. 4048. Оп. 1. Д. 18; Жирнов Александр Яковлевич… // ГАСПИТО. Ф. 4048. Оп. 1. Д. 24; Фадеев Георгий Романович… // ГАСПИТО. Ф. 4048. Оп. 1. Д. 95; Храмцов Сергей Федорович… // ГАСПИТО. Ф. 4048. Оп. 1. Д. 103; Материалы об участниках установления советской власти и подавлении крестьянского восстания в Тобольском и Ишимском уездах // ГАСПИТО. Ф. 4048. Оп. 1. Д. 120.

360

См., например: Дневник эстафеты по историческим местам Аромашевского района // ГАСПИТО. Ф. П1444. Оп. 1. Д. 531.

361

Михаил Иванович Покалюхин (1899–1973) — чекист, участвовавший в подавлении Антоновского восстания, руководил оперативной группой, «ликвидировавшей» А. С. Антонова.

362

А. Е., м., 79 лет, г. Тамбов, 21.04.2018 (интервьюер Е. Миронова).

363

См. об этом, например: Кравченко А. В. «А потом забылося»: предпосылки забвения локальных событий Гражданской войны в с. Красново // ШАГИ/STEPS. 2021. Т. 7. № 1. С. 99–116.

364

А. Г., м., 59 лет, Абатский район Тюменской области, 29.04.2018 (интервьюер Н. Лискевич).

365

Т. В., ж., Инжавинский район Тамбовской области, 01.05.2018 (интервьюер Е. Л. Рачева).

366

Г. В., ж., 68 лет, г. Тамбов, 24.04.2018 (интервьюер А. Пртавян).

367

Материалы об увековечении памяти участников гражданской войны на территории Тюменской области… // ГАСПИТО. Ф. 4048. Оп. 1. Д. 138. Л. 34.

368

Стоит упомянуть и о том, что в сельских школах все же иногда имел место сбор учениками воспоминаний о послереволюционной эпохе. Собранные пионерами в рамках подобных кампаний «воспоминания», впрочем, обычно носили отчетливо заданный идеологически характер — рассказ о первой пионерской организации, о местной коммуне и т. п. Степень влияния практик составления таких текстов пионерами на их представления о локальном прошлом сегодня очень сложно оценить.

369

Сам термин «контрпамять» восходит к работам М. Фуко и подробно анализируется в монографии П. Х. Хаттона. См.: Хаттон П. Х. История как искусство памяти. СПб.: Владимир Даль, 2004. С. 263–303. Здесь я употребляю термин «контрпамять» в довольно широком смысле — как память противоположную доминирующему в обществе представлению о прошлом. В этом смысле можно сказать, что в советский период любая память, оправдывающая борьбу против большевиков в период Гражданской войны, являлась именно контрпамятью. При этом в постсоветский период считать ее подобной уже нет оснований.

370

https://declips.net/video/K4U3MQZG5gU/одиночество-1964-драма. html (дата обращения 14.03.2021).

371

Исследование выполнено Н. Б. Граматчиковой за счет гранта Российского научного фонда (проект № 19-18-00221) «Эго-документы: межисточниковые диалоги о России первой половины XX в. в историко-литературном контексте».

372

Первым этапом работы автора над темой нарративов о Казымском восстании стала статья, посвященная художественно-публицистическим текстам М. Е. Бударина и Е. Д. Айпина, зеркально противопоставленным друг другу. Из эго-документов в ней анализировались лишь воспоминания вдовы Л. Н. Астраханцевой (Граматчикова Н. Б. «Близнечный мир» озера Нумто: Казымское восстание в художественной прозе и эго-документах // Кунсткамера. 2021. № 1. С. 130–146. https://journal.kunstkamera.ru/files/journal_kunstkamera/2021_01/kk_1_2021_130-146_gramatchikova.pdf). Данная глава вводит в научный оборот несколько интересных, прежде не анализировавшихся филологически и частично не опубликованных эго-источников и следует логике, которую задает сама последовательность появления этих документов в поле публичной истории.

373

Реконструкции событий Казымского восстания посвящен ряд работ отечественных и зарубежных исследователей (историков, этнологов, краеведов): Головнев А. В. Говорящие культуры: традиции самодийцев и угров. Екатеринбург: ИИА УрО РАН, 1995. С. 165–178; Тимофеев Л. Г. Казымская трагедия // Югра: Журнал. 1995. № 9; Он же. Казымская трагедия. Тюмень: Александр, 2007; Леэте А. Казымская война: восстание хантов и лесных ненцев против советской власти. Тарту, 2004; Ерныхова О. Д. Устные рассказы жителей о разгроме Казымского восстания 1933–1934 гг. и его последствиях // Традиционная и инновационная наука: история, современное состояние, перспективы: Сб. ст. Международ. научно-практич. конференции 25 ноября 2017 г. Ч. 3. Уфа: НИЦ АЭТЕРНА, 2017. С. 144–150; Она же. Казымский мятеж (Об истории Казымского восстания 1933–1934 гг.). Ханты-Мансийск: Сити-пресс, 2010; Перевалова Е. В. «Красная» колонизация Обского севера: революционные преобразования и этничность (1917–1930‐е гг.) // Уральский исторический вестник. 2009. № 2 (23). С. 125–133; Она же. Остяко-вогульские мятежи 1930‐х гг.: были и мифы // Ежегодник финно-угорских исследований. 2016. № 1. С. 131–146. https://journals.udsu.ru/finno-ugric/article/view/2479 (дата обращения 18.07.2020); Она же. Этничность в кино: ненцы, ханты и манси на экране // Кунсткамера. 2018. № 2. С. 184–192; Она же. Обские угры и ненцы Западной Сибири. Этничность и власть. СПб.: МАЭ РАН, 2019.

374

Носилов К. Д. На барке рыбака // Урал. 1898. 17 мая; 18 июня; 19 июня.

375

Головнев А. В. Говорящие культуры… С. 165.

376

В источниках не уточняется имя и отчество руководителя отряда ОГПУ. За помощь в идентификации имени-отчества Булатова благодарю С. С. Агеева.

377

Подробнее о биографии М. Бударина см.: Бычков С. П. М. Е. Бударин: ученый на перекрестке нескольких эпох. К проблеме исследования образа омского историка // Вестник Омского университета. Серия «Исторические науки». 2017. № 4 (16). С. 207–212; Антова Н. И. Из истории омской журналистики: Михаил Ефимович Бударин // Народная культура: личность, творчество, досуг (Этнокультурный и творческий потенциал личности в пространстве досуга). М.: Наука, 2003. С. 3–4. О консенсусе местного исторического сообщества относительно творчества М. Бударина см. также: Каргаполов Е. П. Историк, профессор Омского государственного университета М. Е. Бударин и литературные процессы в Обь-Иртышском Севере // Он же. Творчество писателей Обь-Иртышья: В 3 кн. Ханты-Мансийск, 2011. Кн. 2. С. 51–62.

378

Бударин М. Е. Были о сибирских чекистах. Омск: Зап. — Сиб. кн. изд-во, 1968; Он же. Были о чекистах. Омск: Зап. — Сиб. кн. изд-во, 1976; Он же. Чекисты: Док. — худож. очерки. Омск: Зап. — Сиб. кн. изд-во, 1987.

379

Бударин М. Е. Были о чекистах. 1976. С. 11. Далее ссылки будут приводиться по этому изданию с указанием страницы в основном тексте.

380

«Срубили там низкую избушку с тремя узкими оконцами-бойницами. Обнесли блиндаж земляным валом и обсадили молодыми деревцами. Даже в нескольких шагах трудно было обнаружить убежище» (Бударин М. Е. Были о чекистах. С. 283). Самодельная сигнализация из проволоки и колокольцев предупреждает Дрикисов о приближении чекистов.

381

Кстати, отношения со временем как у чекистов, так и у их противников весьма примечательны. В их (вечном) настоящем временны´е затраты на операцию по поимке одного «кулака-диверсанта» могут превышать несколько месяцев, а то и лет. Такая времязатратность коррелирует с отсутствием сроков давности по совершенным правонарушениям.

382

В отношении трех репрессированных руководителей карательной операции в тундре Бударин реализует разные стратегии: у С. И. Здоровцева, начальника Обь-Иртышского управления ОГПУ, он приводит послужной список; С. Г. Чудновский таким списком не наделен, но упомянут в предисловии в связи с расправой над Колчаком, а командир отряда Булатов (предположительно — Дмитрий Александрович Булатов (1889–1941), с декабря 1934 года — первый секретарь Омского областного комитета ВКП(б) даже не назван по фамилии.

383

Там же. С. 296. Справедливости ради отметим, что Бударин сохраняет упоминание и о религиозной причине конфликта, определяя озеро Нумто как «так называемое „Святое место“».

384

Лишь авторская ремарка о странной «нерешительности местных работников» может подсказать читателю, умеющему читать между строк, что развитие конфликта вовсе не было настолько однозначным, хотя автором задана логика «нагнетания»: «Местные советские работники проявили нерешительность, пошли на уступки кулакам. А те, обнаглев, добились переизбрания Казымского национального совета, проведя туда председателем своего ставленника — подкулачника ханты Прокопия Спиридонова» (Там же. С. 296–297). Организация школы-интерната вообще оказалась одним из самых болезненных нововведений Казымской культбазы; беспокойство родителей еще более обострилось из‐за введенного в декабре 1931 года карантина в связи с эпидемией оспы в школе.

385

Астраханцев до последней минуты описывается в семейном и домашнем контексте: одаривает ненцев привезенным сахаром, проснувшись утром, просит поставить чай. Смирнов беседует с северянами о работе фактории.

386

Гостевой чум готовят к расправе, коммунистов обманом разоружают; пути отступления богачей тщательно подготавливаются.

387

За возможность дистанционной работы с текстами воспоминаний благодарю сотрудников Березовского историко-краеведческого музея и Ольгу Владимировну Захарову лично.

388

Попов С. В. [Рассказывает Попов Василий Петрович — проводник отряда Булатова (местный житель села Казым)]. Машинопись, 1 с. // Фонды Березовского историко-краеведческого музея. БКМнвф-247. Далее текст воспоминаний приводится по этому изданию.

389

Хрушков Г. И. [Рассказывает Хрушков Георгий Иванович…] Машинопись, 3 с. // Фонды Березовского историко-краеведческого музея. БКМнвф-247.

390

Ерныхова О. Д. Устные рассказы жителей о разгроме Казымского восстания 1933–1934 гг. и его последствиях // Традиционная и инновационная наука: история, современное состояние, перспективы: Сб. ст. Международ. научно-практич. конференции 25 ноября 2017 г. Ч. 3. Уфа: НИЦ АЭТЕРНА, 2017. С. 144–150. При этом только воспоминания Г. И. Хрушкова имеют подпись «Совет дружины имени Зои Космодемьянской Казымской восьмилетней школы».

391

Бабиков Г. М. Рукопись, 8 с. // Фонды Березовского историко-краеведческого музея. БКМ-263.

392

Видимо, памятуя собственную уязвимость в тот момент, Попов описывает погибших товарищей более как жертв, нежели бойцов, хотя из других свидетельств известно, что погибшие были полностью вооружены, включая взведенные гранаты.

393

Хрушков Г. И. [Рассказывает Хрушков Георгий Иванович…]

394

Там же.

395

Там же.

396

Бабиков Г. М. Рукопись… С. 1. Далее страницы рукописи Бабикова указываются в скобках в основном тексте.

397

Бабиков Г. М. Рукопись… С. 2. Сутками позднее Бабикову удастся «обменять» ямщика Ивана на нового товарища, причем имя начальника-дарителя забылось с годами, а кличка полученной собаки — нет: «Забрали моего ямщика Ивана с двумя нартами оленей, но у Поленова была собака кобель под кличкой Дружок я попросил Его оставить он мне Дружка оставил» (Там же).

398

Как мы помним, в очерке Бударина миротворцем был назначен только Астраханцев.

399

Деревянные стяги станут одним из сквозных мотивов карательной сущности власти в романе Е. Айпина, превратившись в «лиственничные дубины» красных.

400

Бабиков Г. М. Рукопись… С. 2. Как мы видим, память об участи каждого делегата (за исключением П. Шнейдер) у Бабикова персонализирована; описание обстоятельств «схватки» значительно отличается от ритуального жертвоприношения.

401

Перевалова Е. В. Этничность в кино: ненцы, ханты и манси на экране // Кунсткамера. 2018. № 2. С. 184–192, здесь с. 189.

402

И. В. Шишлин вел дневник в течение практически всей «спецоперации» в тундре, с 9 декабря 1933 по 3 марта 1934 года. Текст дневника полностью расшифрован и опубликован сотрудником музея истории УЗТМ С. С. Агеевым в сборнике «Уральская старина» (2005). Оригинал дневника хранится у потомков и представляет собой записную книжку с записями, сделанными сначала ручкой, а затем карандашом. См.: Агеев С. С. Восстание в тундре // Уральская старина: литературно-краеведческие записки. Вып. 7. Екатеринбург: Баско, 2005. С. 10–65. За знакомство с источником, возможность работы со сканами рукописи, а также за неизменную доброжелательность и многочисленные биографические комментарии приношу свою искреннюю благодарность С. С. Агееву и Б. С. Сомову.

403

Фрагменты дневниковых записей весны — лета 1934 года Бориса Африкановича Степанова опубликованы его дочерью С. Б. Наварской в «повести-родословной»: Наварская (Степанова) С. Б. Жизнь одной советской семьи в 30‐е и 40‐е годы 20 века. Документальная повесть. Родословная одной ветви семейств Наварских, Вайсов, Запорожцев. https://www.calameo.com/books/0022066590bc0d68273cc (дата обращения 18.07.2020).

404

Подробнее о послужном списке И. В. Шишлина, сделавшего с 1930 года успешную карьеру в органах ОГПУ-НКВД, до звания генерал-майора, см.: https://nkvd.memo.ru/index.php/Шишлин,_Иван_Васильевич (дата обращения 18.07.2020).

405

Шишлин именует Березово «Березовском», возможно сбиваясь на более привычное название города неподалеку от Свердловска-Екатеринбурга — Березовского. Далее в его записях, также ошибочно, Юильский городок пишется как Июльский.

406

Далее дневник цитируется по изданию: Агеев С. С. Восстание в тундре. Издание дневника на с. 21–61. В основном тексте указаны даты записей.

407

См., например: «…Инициаторами волынки являются откочевавшие в тундру кулаки и шаманы остяков казымцев, находящиеся вместе ненцами» (21.12.1933).

408

Отметим, что Нумто используется среди имен в обоих рассматриваемых нами эго-источниках: дочь Б. Степанова Стальда Борисовна Наварская упоминает о собаке по кличке Нумто.

409

В записях от 31 декабря 1933 года находим распространявшуюся среди обских остяков Полновата легенду: «У моря стоит с отрядами Английский царь который снабдил казымцев новыми винтовками. Пущен слух что к самоедам на помощь приехало 250 чел. тунгусов» (31.12.1933).

410

Эта деталь скорее убеждает в том, что на момент отъезда агента из чумов заложники действительно еще были живы, либо может свидетельствовать о том, что в системе дезинформации участвовал не только Спиридонов, но и собственные агенты ОГПУ. Возможно, именно эти сведения побудили руководство изготовить фальсифицированную «телеграмму Астраханцева», о которой упоминает в своих воспоминаниях его вдова, однако этот сюжет останется за пределами нашего рассмотрения.

411

Например, 1 января Шишлин записывает: «Получена докладная записка от т. Шуткина из Полновата по обским остякам. Отмечается активность шаман ведущих агитацию о приходе другой власти. Со стороны же населения отмечается неверие в возможность победы ненцев „с русскими все равно ни чего не зделаеш“. Боязнь прилета аэроплана» (01.01.1934). См. также записи от 24, 25, 26 декабря 1933 года.

412

О том, что Шишлин не был чужд «голоса сердца», можно сделать вывод и по зафиксированным в дневнике словам романса — излюбленного и доступного недавним горожанам способа говорить о чувствах даже в записях личного характера. Романс («Разставаясь она говорила „Не забудь ты меня на чужбине…“») наглядно разделяет первую и вторую части дневника Шишлина. Об использовании элегической интонации романса в эпистоляриях директора Уралмашиностроя А. П. Банникова см.: Граматчикова Н. Б. «Первый директор»: образ А. П. Банникова в культурной памяти уралмашевцев // Право на имя. Биографика 20 века. Семнадцатые чтения памяти Вениамина Иофе (20–22 апреля 2019): Сб. докладов. СПб.: НИЦ Мемориал, 2020. С. 39–46. http://arch.iofe.center/showObject/543966394 (дата обращения 18.07.2020).

413

Ср.: Б. Степанов, «Со злом на Обь»: «Змее на зависть изгибы Оби, / Они тягучие, как совесть подлеца, / Вперед три Оби, в боках притоки, / Вода холодная, как руки мертвеца. // Дика, как самоед-остяк, / Разнохарактерна, как проститутка, / Ползущий труп, и только так / Ее назвать во злость, не в шутку». Цит. по: Наварская (Степанова) С. Б. Воспоминания о родителях и моем детстве. 2005. Компьютерный набор // Фонды библиотеки им. А. М. Горького. Екатеринбург.

414

Обратим внимание, что именно показания Артемьева становятся основанием рапорта Дудко на применение Шишлиным силы во время ведения следствия. Ср.: Айпин Е. Д. Божья матерь в кровавых снегах. СПб.: Амфора, 2010. С. 248–250. Каким образом это согласуется с тем, что выше сам автор называет «судьей с бритой головой» Чудновского (действительно бывшего тогда судьей), неясно. Сомнения другого рода в отношении этого рапорта высказывает и С. С. Агеев (Агеев С. С. Восстание в тундре. С. 10–65, здесь с. 40).

415

Терминология меняется на военную: «В 10 вторично вылетели в разведку. В 100 км на юг от Нумто обнаружены чумы, стада оленей. Два приземления 2 перестрелки с разведкой. Противник потерял одного убитым и 2‐е захвачено в плен. 3 отпущены с запиской — немедленно освободить русских» (04.02.1934).

416

«После короткой информации аэроплан идет дальше на юго-запад. Булатов оставив отряд не дав даже хорошего наказа улетел оставив всю ответственность на мне и Хитардине. Весь наказ двигайтесь „действуйте без лишнего риска и ухарства“». Таким образом на этом этапе начальство не подталкивало подчиненных к излишнему рвению. Однако накал уже был и так достаточно высок: «Это будет исполнено. Но… если гады хоть раз плюнут в говно превратим — кровь за кровь, месть за все вот мой лозунг» (04.02.1934).

417

«В виду плохой погоды возвращаемся обратно. Ночуйте около большого озера. Видели много оленей. Завтра начнем операцию совместно. <…> Плохо зделал тов. Булатов не учел это озеро. Указал „большое озеро“ а где оно каком направлении где видели много оленей ориентировки не дал» (07.02.1934).

418

Кроме подвижной и жаждущей действия натуры, поведение Шишлина определяется и желанием проявить себя, укрепив позиции в отряде (карьерные соображения Шишлин приписывает исключительно недоброжелателям). Некоторая часть записей посвящена перипетиям внутриотрядной жизни, где у Шишлина есть постоянные соперники в борьбе за доверие Булатова: «Значит или недоучел обстоятельств или не доверие жужжание и напевы наушные Стегаева — а большой же он подхалим прав в этом Зольников Касьянов и Поляков что его испортили да этого не отрицал и в личном разговоре т. Булатов „это за ним водится“ а раз так то зачем обращать внимание на карьеристов, но пусть хватает верхи бьет карьеру а мы будем действовать тихо и собственными действиями против которых тов. Булатов не возражает думаю не ошибемся если и рискнем. Не впервые же мне приходится действовать самостоятельно» (07.02.1934).

419

Не сохранившийся до наших дней фильм режиссера Семена Тимошенко (1927) по сюжету романа Федора Гладкова «Цемент» (сценарий А. Пиотровского и Н. Эрдмана). В основе сюжета — сооружение Волховской гидроэлектростанции, строители которой героическими усилиями спасают плотину от разрушения ледоходом.

420

«В 4 часа дня я с группой бойцов в 7 человек при одном пулемете с командиром отделения т. Мершульц выехали по маршруту на Лямин в сопровождении своего собственного Гаврила. Ему я верю и он приведет меня к цели» (15.02.34), «Гаврила наш ведет себя вне подозрений. Ведет дорогой верно и я ему верю. Он приведет к цели» (17.02.34).

421

Конспект показаний Молданова включает поименные списки участников съездов в тундре по этническому признаку (всего более 80 человек). Молданов приписывает план по захвату «русских судей» Спиридонову: «Спиридонов Прокопий предложил что он русских судей привезет сюда и здесь их захватить, это предложение было принято после чего тут же на собрании была выбрана дума…» (21.02.34).

422

Описание потерь повстанцев в этом бою как раз соответствует потерям в «перестрелке/бою» отряда Булатова у чумов.

423

Если принять такую версию, то понятно, почему бой становится важной вехой официальной коллективной памяти (Попов и Хрушков), но неясно, как с этим соотносятся рассказы возчиков, переданные Бабиковым. Материалы дела также подтверждают, что ненцы и ханты оказывали вооруженное сопротивление отряду ОГПУ.

424

Эмоциональный всплеск, на котором дневник обрывается, находит отражение не только в лексике, но и в сбое датировки — Шишлин неожиданно дважды датирует записи 1935 годом. Не случайно именно слова Шишлина о князе («А вот и князь. Сейчас допросим суку» (02.03.1935)) вошли в фильм «Ангелы революции» А. Федорченко и стали репликой персонажа, чей культурный багаж много больше шишлинского.

425

Биографическую справку о Б. А. Степанове см.: Шуляк Е. В. Борис Степанов — всю жизнь это имя звучит для меня как мучительно-сладкая музыка // Государственный архив Югры. http://www.gahmao.ru/index.php?option=com_content&view=article&layout=edit&id=2011 (дата обращения 18.07.2020); Степанов Борис Африканович // Виртуальный музей «История ссылки и спецпереселений в Ханты-Мансийском автономном округе». http://hesr.ugramuseum.ru/persons/person/5.html (дата обращения 18.07.2020); подробнее об образе отца в «документальной повести» инженера-конструктора Уралмаша, Стальды Борисовны Наварской, см.: Граматчикова Н. Б., Енина Л. В. Книга о любви и верности: реконструкция образа отца-коммуниста в воспоминаниях дочери // Quaestio Rossica. 2015. № 4. С. 109–129. Воспоминания Наварской размещены на эл. ресурсе calameo: Наварская (Степанова) С. Б. Жизнь одной советской семьи в 30‐е и 40‐е годы 20 века. Документальная повесть. Родословная одной ветви семейств Наварских, Вайсов, Запорожцев. https://www.calameo.com/books/0022066590bc0d68273cc (дата обращения 18.07.2020). В этой главе мы обращаемся к другой редакции текста, представляющего собой папку листов компьютерного набора и копий фотографий и документов без пагинации: Наварская (Степанова) С. Б. Воспоминания о родителях и моем детстве. 2005. Компьютерный набор // Фонды библиотеки им. А. М. Горького. Екатеринбург. Далее все цитаты из дневника приводятся по этому изданию.

426

Именно таким языком написаны многие из опубликованных Наварской фрагментов инспекторских поездок отца, изобилующие оборотами: «довольны инструктажем», «с моими выводами согласились», «поездкой и своей работой остался доволен, познакомился с настоящими коммунистами», «несколько партийных руководителей за их бездеятельность рекомендовал к снятию» и др. Вообще дневник Степанова, в силу экзотических условий его службы, существенно дополняет представление о «субъективных горизонтах» так называемых «выдвиженцев» — группы, на малую степень исследованности которой указывал Й. Хелльбек, анализируя «дневник нового человека» — Леонида Потемкина. См.: Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи / Й. Хелльбек; авторизов. пер. с англ. С. Чачко; науч. ред. А. Щербенок. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 266–267.

427

Из дневника Степанова: «Смотрю на свою физиономию. От роду 27 лет, а уже как сорокалетний. Суровость поста губит молодость тела. Мой пост обычно занят людьми на десятка два старше. Вчера исполнилось мне 27 лет. Молодо и старо. Молодо по годам, старо по работе. Мне дают 30–32 года. По роже похоже». Заметим, что и уйдут из жизни Степанов и Шишлин примерно в одном возрасте, через 10–15 лет после описываемых событий; и, несмотря на случайность обстоятельств смерти, избранный ими жизненный сценарий не предполагал старения.

428

Справедливости ради отметим, что Б. Степанов гораздо больше нацелен на самообразование, формируя длинные таблицы прочитанных книг; даже в тюрьме он продолжает изучать немецкий. Однако «делание/познание себя» через фиксацию всех транспортных средств, на которых довелось ездить/летать/плавать, — мотив, явно роднящий дневники Степанова и Шишлина.

429

В другом месте дневника: «Я возненавидел Чекунова и Панина, позорно струсивших ехать в Кызым, в решающий момент выручить товарищей. Эту трусость они завуалировали всяческими „важными делами“. Они даже не похоронили убитых. Разве не стыдно за них, когда зарывали могилу не коммунисты, а спецпереселенцы. Очевидно, что даже здесь их обуял животный страх. СВОЛОЧИ и еще раз СВОЛОЧИ, ТРУСЫ!!!»

430

«…Счастье суровое. Оно должно ужиться с той простой и страшной истиной, что может с Севера придется возвращиться только одному из нас. Я написал ведь Астраханцеву, что „Замены ждите. Живых — сегодня, завтра — мертвых — нас“».

431

Личный фонд А. Ф. Палашенкова: ГИАОО. Ф. Р-2200. Оп. 1. Д. 119. Л. 208, 209, 213. Цит. по: Сафаров М. Ю. Казымский конфликт и не только: попытка исторического обзора объектов площади Победы в Березово // Ханты-Мансийский автономный округ в зеркале прошлого. Вып. 14. Томск; Ханты-Мансийск, 2016. С. 153.

432

Отметим, что и сегодня есть свидетельства о несомненном эмоциональном воздействии этого «места памяти», в том числе на историков и представителей государственных организаций: «В моральном и духовном отношении этот объект оказался, пожалуй, самым тяжелым за всю нашу многолетнюю практику в сфере культурного наследия. Впервые пришлось столкнуться со столь неоднозначным свидетельством прошлого. Крайняя непродуманность, неосторожность и неуклюжесть действий представителей Советской власти — и крайняя же непримиримость, отчаянная, последняя попытка отвоевать свою независимость, „самость“, верность укладу и традициям предков со стороны коренного населения. Результаты: с одной стороны — восемь (или все-таки девять?) жертв, в основной массе ни в чем не повинных людей (просто неудачливых парламентеров и солдат, выполнявших воинский долг); с другой — такие же жертвы плюс десятки покалеченных судеб» См.: Сафаров М. Ю. Казымский конфликт… С. 155.

433

Отметим, что понятие памяти активно используется в естественных и гуманитарных науках и не только там. Мы сразу хотим прояснить, что, говоря о памяти, мы имеем в виду прежде всего историческую память, ориентируясь на метафору: «Память — это способ конструирования людьми своего прошлого» (Ю. Софронова). Для того чтобы избежать постоянного повтора, «историческая память» и «память» будут использоваться как синонимы.

434

Именно 100-летний срок (три-четыре поколения) отводит Я. Ассман для того, чтобы «живая/коммуникативная» память (память участников событий) сменилась памятью «культурной» (память, конструируемая и воспроизводимая специалистами через тексты и артефакты) (Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Пер. с нем. М. М. Сокольской. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 50–59).

435

Так, в историческом парке «Россия — моя история» в Тюмени в пояснительных материалах раздела «Военный коммунизм: Западносибирское восстание» видим, что язык по отношению к повстанцам до сих пор не устоялся. Они называются не только повстанцами и восставшими, но и мятежниками, то есть понятиями, имеющими разнонаправленные коннотации. Здесь можно увидеть небрежность в подготовке стендов, но это же разночтение показывает, что авторы могут по-разному расставлять акценты, даже в пределах одного выставочного проекта.

436

Изучение Ишимского восстания шло в рамках крупного проекта, посвященного сравнению исторической памяти двух крестьянских восстаний 1921 года — Западно-Сибирского и Тамбовского (антоновщина). Авторы работали в экспедиции на территории Ишима и Ишимского района Тюменской области.

437

См. об этом: Robinson J. A., Taylor L. R. Autobiographical memory and self-narratives: A tale of two stories // Autobiographical memory: Theoretical and applied perspectives / Ed. by C. P. Thompson, D. J. Hermann, D. Bruce, J. D. Read, D. G. Payne, M. P. Toglia. Mahwah, NJ, 1998. P. 125–143.

438

См. об этом, например, главу «Memory studies как исследовательское поле» в книге: Сафронова Ю. Историческая память. Введение. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2019; об этом же см.: Савельева И. М., Полетаев А. В. «Историческая память»: к вопросу о границах понятия // Феномен прошлого / Ред. И. М. Савельева, А. В. Полетаев. М.: ГУ-ВШЭ, 2005. С. 170–220; Репина Л. П. События и образы прошлого в исторической и культурной памяти // Новое прошлое / The New Past. 2016. № 1. С. 82–99.

439

См. подробнее: Ассман А. Длинная тень прошлого.

440

А. С., ж., 89 лет, г. Ишим Тюменской области, 26.04.2018.

441

Автор цитаты Л. П. Репина ссылается на П. Хаттона (Хаттон П. История как искусство памяти. СПб.: Владимир Даль, 2004) и А. Мегилла (Мегилл А. Историческая эпистемология. М.: Канон+, 2007). См.: Репина Л. П. События и образы прошлого в исторической и культурной памяти С. 86.

442

Под социально одобряемыми или ожидаемыми ответами мы понимаем представления респондента о том, что соответствует общепринятому мнению по данному вопросу. Источниками этих представлений могут быть образовательные учреждения, СМИ, круг общения, мнение и авторитет значимых людей и т. п.

443

Н. С., ж., 44 года, с. Клепиково Ишимского района Тюменской области, 24.04.2018.

444

Подтверждение этому тезису можно увидеть в книге: Максудов С. Победа над деревней. Демографические потери коллективизации. М.; Челябинск: Социум, 2019.

445

См. об этом, к примеру: Посадский А. В. Зеленое движение в Гражданской войне в России.

446

Шанин Т. Неудобный класс: политическая социология крестьянства в развивающемся обществе: Россия, 1910–1925. М.: Дело, 2019. С. 252, 253.

447

Г. А., м., 41 год, г. Ишим Тюменской области, 21.04.2018.

448

Б. Г., м., 43 года, г. Ишим Тюменской области, 27.04.2018.

449

См.: Сибирская Вандея. 1919–1920. Документы. В 2 т. / Сост. В. И. Шишкин. М.: Демократия, 2000; За Советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии 1921.

450

Г. А., м., 41 год, г. Ишим Тюменской области, 21.04.2018.

451

Справедливости ради отметим, что в Тобольске одной из исследовательских групп удалось взять интервью у женщины, которой на момент восстания было три года. Нашей группе в Ишиме удалось поговорить с несколькими женщинами, 1925–1935 годов рождения, но, к сожалению, какой-либо значимой информации получить не удалось.

452

С. В., ж., 23 года, г. Ишим Тюменской области, 27.04.2018.

453

В. Г., ж., 72 года, с. Клепиково Ишимского района Тюменской области, 24.04.2018.

454

Н. С., ж., 44 года, с. Клепиково Ишимского района Тюменской области, 24.04.2018.

455

См. подробнее: Рефлексивное крестьяноведение: Десятилетие исследований сельской России / Под ред. Т. Шанина, А. Никулина, В. Данилова. М.: МВСШЭН; РОССПЭН, 2002.

456

Бабашкин В. В. Когда мысль изреченная есть правда или Крестьяноведение Валерия Виноградского // Крестьяноведение. 2018. Т. 3. С. 177.

457

Т. Ю., ж., 44 года, с. Новотравное Ишимского района Тюменской области, 23.04.2018.

458

Н. С., ж., 44 года, с. Клепиково Ишимского района Тюменской области, 24.04.2018.

459

И. В., м., 49 год, г. Ишим Тюменской области, 21.04.2018.

460

Н. А., ж., 65 года, г. Ишим Тюменской области, 26.04.2018.

461

С. В., ж., 23 года, г. Ишим Тюменской области, 27.04.2018.

462

Н. И., ж., 56 лет, г. Ишим Тюменской области, 27.04.2018.

463

Н. С., ж., 44 года, с. Клепиково Ишимского района Тюменской области, 24.04.2018.

464

У. Н., ж., 29 лет, г. Ишим Тюменской области, 23.04.2018.

465

Н. С., ж., 44 года, с. Клепиково Ишимского района Тюменской области, 24.04.2018.

466

Н. А., ж., 43 года, г. Ишим Тюменской области, 27.04.2018.

467

Н. Л., ж., 62 года, г. Ишим Тюменской области, 25.04.2018.

468

Г. А., м., 41 год, г. Ишим Тюменской области, 21.04.2018.

469

Н. Л., ж., 62 года, г. Ишим Тюменской области, 25.04.2018.

470

Г. А., м., 41 год, г. Ишим Тюменской области, 21.04.2018.

471

Г. В., ж., 63 года, с. Клепиково Ишимского района Тюменской области, 24.04.2018.

472

У. Н., ж., 29 лет, г. Ишим Тюменской области, 23.04.2018.

473

Г. В., ж., 63 года, с. Клепиково Ишимского района Тюменской области, 24.04.2018.

474

Н. А., ж., 65 лет, г. Ишим Тюменской области, 26.04.2018.

475

Желающие понять работу механизмов памяти/забвения в травматических ситуациях могут обратиться к работам, посвященным Trauma studies. Для введения в проблематику см.: Мороз О., Суверина Е. Trauma studies: История, репрезентация, свидетель // Новое литературное обозрение. 2014. № 1. С. 59–74.

476

С. В., ж., 23 года, г. Ишим Тюменской области, 27.04.2018.

477

Г. В., ж., 63 года, с. Клепиково Ишимского района Тюменской области, 24.04.2018.

478

С. В., м., 45 лет, с. Новотравное Ишимского района Тюменской области, 23.04.2018.

479

А. Е., ж., 31 год, с. Новотравное Ишимского района Тюменской области, 23.04.2018.

480

Н. А., ж., 43 года, г. Ишим Тюменской области, 27.04.2018.

481

Н. Л., ж., 62 года, г. Ишим Тюменской области, 25.04.2018.

482

В. Г., ж., 72 года, с. Клепиково Ишимского района Тюменской области, 24.04.2018.

483

Т. Ю., ж., 44 года, с. Новотравное Ишимского района Тюменской области, 23.04.2018.

484

Н. А., ж., 65 лет, г. Ишим Тюменской области, 26.04.2018.

485

Н. А., ж., 65 лет, г. Ишим Тюменской области, 26.04.2018.

486

Т. Ю., ж., 44 года, с. Новотравное Ишимского района Тюменской области, 23.04.2018.

487

Н. А., ж., 65 лет, г. Ишим Тюменской области, 26.04.2018.

488

У. Н., ж., 29 лет, г. Ишим Тюменской области, 23.04.2018.

489

Н. И., ж., 56 лет, г. Ишим Тюменской области, 27.04.2018.

490

И. В., м., 49 год, г. Ишим Тюменской области, 21.04.2018.

491

Т. Ю., ж., 44 года, с. Новотравное Ишимского района Тюменской области, 23.04.2018.

492

Н. А., ж., 65 лет, г. Ишим Тюменской области, 26.04.2018.

493

В. Г., ж., 72 года, с. Клепиково Ишимского района Тюменской области, 24.04.2018.

494

Шишкин В. И. Западно-Сибирский мятеж 1921 года: историография вопроса // Гражданская война на востоке России. Проблемы истории: Бахрушинские чтения 2001 г.; Межвуз. сб. науч. тр. / Под ред. В. И. Шишкина; Новосиб. гос. ун-т. Новосибирск, 2001. C. 137.

495

Там же. C. 137–175; За советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. 1921: Сб. документов / Сост. В. И. Шишкин. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000. С. 3–29.

496

За советы без коммунистов: Крестьянское восстание в Тюменской губернии. 1921: Сб. документов / Сост. В. И. Шишкин. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000. 744 с.; Сибирская Вандея. 1920–1921. Документы. В 2 т. / Под ред. акад. А. Н. Яковлева; сост. В. И. Шишкин. М.: Демократия, 2001. Т. 2.

497

Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917–1933. М.: РОССПЭН, 2001. С. 8.

498

К примеру: Кондрашин В. В. Дискуссионные проблемы крестьянского движения в России в годы Гражданской войны // Гражданская война на востоке России (ноябрь 1917 — декабрь 1922 г.): Сб. материалов Всероссийской научной конференции с международным участием / Отв. ред. В. И. Шишкин. Новосибирск: Издательство СО РАН, 2019. С. 16–23; Кравченко А. В., Ломакин Н. А., Склез В. М., Соколова А. Д. Парадоксы темпоральности: память о крестьянских восстаниях 100 лет спустя // Сибирские исторические исследования. 2020. № 1. С. 144–165; Лискевич Н. А., Клюева В. П. Образы участников крестьянского восстания 1921 г. в исторической памяти: динамика коннотаций // XIII Конгресс антропологов и этнологов России: Сб. материалов. Казань, 2–6 июля 2019 г. / Отв. ред. М. Ю. Мартынова. М.; Казань: ИЭА РАН; КФУ; Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2019. С. 111.

499

Об этом см. в разделе «Крестьянское восстание в памяти современных жителей Приишимья» настоящей главы.

500

В географическом отношении территория Приишимья располагается в бассейне реки Ишим и ее притоков. В границах Тюменской области термином «Приишимье» называют территорию, входившую в состав Ишимского уезда (до ноября 1923 года), после его упразднения до октября 1930 года — в состав Ишимского округа. В административном отношении это современные Абатский, Армизонский, Аромашевский, Бердюжский, Викуловский, Голышмановский, Ишимский, Казанский, Сорокинский, Сладковский районы (подробнее: Административно-территориальное деление Тюменской области (XVII–XX вв.) / Под ред. В. П. Петровой. Тюмень: ТюменьНИИГипрогаз; ФГУ ИПП «Тюмень», 2003. С. 59–60, 63–64).

501

Выбор населенных пунктов для полевой работы определялся наличием братских могил жертв колчаковского террора и Гражданской войны: Перечень объектов культурного наследия, расположенных в Абатском районе / Перечень объектов культурного наследия Тюменской области. https://admtyumen.ru/ogv_ru/society/culture/object2/abatsk.htm (дата обращения 10.04.2018); Перечень объектов культурного наследия, расположенных в Армизонском районе / Перечень объектов культурного наследия Тюменской области. https://admtyumen.ru/ogv_ru/society/culture/object2/cultura_armizon.htm (дата обращения 10.04.2018). В настоящее время указанные ссылки ошибочны, информация о памятниках размещена: Перечень выявленных объектов культурного наследия, расположенных на территории Тюменской области. https://admtyumen.ru/ogv_ru/society/culture/Identified.htm (дата обращения 16.03.2021).

502

Хальбвакс М. Коллективная и историческая память // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3. С. 8–27.

503

После бунта: память о Тамбовском и Западно-Сибирском восстаниях. http://warandpeasant.ru/ (дата обращения 20.04.2021).

504

Штейнберг И. Е. Логические схемы обоснования выборки для качественных интервью: «восьмиоконная» модель // Социология: методология, методы, математическое моделирование (4М). 2014. № 38. C. 38–71.

505

Евсеев В. Это наша история // Знамя Ленина. 1987. № 96.

506

Балина М. Один день 1921 г. // Знамя Ленина. 1965. № 94.

507

Сергеев А. Во главе масс // Сельская новь. 1967. № 64.

508

Теньковский М. В те годы вихревые. Они защищали советскую власть // Знамя Ленина. 1977. № 116.

509

Иванов А. Мятеж // Знамя Ленина. 1988. № 90.

510

Там же. № 98.

511

Пинигина У. Одна ночь // Знамя Ленина. 1966. № 24.

512

Иванов А. Мятеж // Знамя Ленина. 1988. № 91. См. также: Усольцева Р. Начало мятежа // Знамя Ленина. 1981. № 6.

513

Кучинский А. Этот спорный 1921 год // АиФ в Западной Сибири. 1996. № 7.

514

Панов М. Сломанные судьбы // Сельская новь. 1996. № 36.

515

Там же.

516

История крестьянства Урала и Сибири в годы Гражданской войны: Тезисы докладов Всероссийской научной конференции, посвященной 75-летию Западно-Сибирского крестьянского восстания (21–28 мая, 1996 г.). Тюмень, 1996.

517

Лисов В. И мертвых надо защищать // Тюменская правда. 1997. № 34. С. 2.

518

История земли Абатской / Сост. А. А. Денисова. Тюмень: Вектор-Бук, 2005; Везель А. С. Гордость земли Абатской. Тюмень: Тюменский издательский дом, 2008; Александрович Л. А. Годы. Люди. Жизнь: 50-летию образования Абатского района посвящается. Новосибирск: Параллель, 2014.

519

Баранов Ю. А. На околице России. Талица: Кам. — Урал топограф., 2013; Он же. Власть просторов. Тобольск, 2014; Он же. Дойти до берега. Тюмень: Экспресс, 2016.

520

История земли Абатской. С. 27.

521

Везель А. С. Гордость земли Абатской. С. 16–17.

522

Там же. С. 17.

523

Александрович Л. А. Годы. Люди. Жизнь: 50-летию образования Абатского района посвящается. С. 19.

524

Винокуров О. А. Забытые сражения: Гражданская война в Армизонском районе // Портал СМИ Тюменской области. http://tyumedia.ru/165688.html (дата обращения 10.07.2021).

525

Головашина О. В. В борьбе обретешь ты память свою: Антоновщина в представлениях современных тамбовчан // Диалог со временем. 2020. Вып. 70. С. 305–319.

526

Список коммунистов и комсомольцев, погибших в 1919–1921 годах в селах Армизонского района, которым поставлены памятники. 30 марта 1962 г. / Сектор по архивным делам администрации Армизонского муниципального района. [Машинописный текст.] Л. 1–4.

527

Постановление Правительства Тюменской области от 25 августа 2014 г. № 457п. http://base.garant.ru/21716452/ (дата обращения 10.07.2021).

528

Трофимов А. М., Шарыгин М. Д., Исмагилов Н. Н. Территориальная идентификация в географии и вернакулярные районы // Географический вестник. 2008. № 1 (7). С. 6–7.

529

Калуцков В. Н. О типах районов в культурной географии // Культурная и гуманитарная география. 2013. Т. 2. № 1. С. 7.

530

См. главу 1 в настоящем издании.

531

А. Л. А., ж., 57 лет, с. Абатское Тюменской области, 29.04.2018.

532

Т. А. К., ж., 61 год, с. Армизон Тюменской области, 24.04.2018.

533

Б. Ю. А., м., 72 года, с. Южно-Дубровное Армизонского района Тюменской области, 24.04.2018.

534

Нора П. Между памятью и историей. Проблематика мест памяти // Нора П. и др. Франция-память / Пер. с фр. СПб.: С.‐Петербургский ун‐т, 1999. С. 26–27.

535

Кравченко А. В. «А потом забылося»: предпосылки забвения локальных событий Гражданской войны в с. Красново // Шаги/Steps. 2021. Т. 7. № 1. С. 99–116.

536

В. А. А., м., 62 года, с. Армизон Тюменской области, 25.04.2018 (интервьюер А. Ю. Лискевич).

537

Ты не вейся, черный ворон / Культурный центр П. П. Ершова в г. Ишиме http://ershov.ishimkultura.ru/events.php?id=219 (дата обращения 20.12.2020).

538

См. главу 7 в настоящем издании.

539

Новый памятник исторического сквера. http://ershov.ishimkultura.ru/events.php?id=237 (дата обращения 20.12.2020).

540

Е. Ф. Ударцева — уроженка села Жиряки, краевед, собирает и анализирует рассказы родственников и односельчан о Гражданской войне и восстании, восстанавливает родословную, пишет книгу по истории родного села.

541

Мелешко В. В знак благодарности и надежды // Армизонский вестник. 2013. № 69–70.

542

Ср. с ситуацией в Инжавинском районе Тамбовской области, описанной в главе 1 настоящего издания.

543

Нарский И. В. Конструирование мифа о Гражданской войне и особенности коллективного забывания на Урале в 1917–1922 гг. // Век памяти, память века. Опыт обращения с прошлым в XX столетии: Сб. статей. Челябинск: Каменный пояс, 2004. С. 410.

544

См. главу 7 настоящего издания.

545

М. В. М., м., 50 лет, с. Армизон Тюменской области, 26.04.2018.

546

В. А. А., м., 62 года, с. Армизон Тюменской области, 25.04.2018.

547

Ш. В. А., м., 79 лет, с. Тушнолобово Абатского района Тюменской области, 01.05.2018.

548

М. В. М., м., 50 лет, с. Армизон Тюменской области, 26.04.2018.

549

Б. Л. С., ж., 69 лет, с. Жиряки Армизонского района Тюменской области, 25.04.2018.

550

Е. П. Ф., м., 91 год, с. Армизон Тюменской области, 26.04.2018.

551

Е. А. Н., ж., 90 лет, с. Армизон Тюменской области, 26.04.2018.

552

К. И. Ф., ж., 53 года, д. Жиряки Армизонского района Тюменской области, 25.04.2018.

553

У. В. Т., м., 91 год, с. Южно-Дубровное Армизонского района Тюменской области, 24.04.2018.

554

К. И. Ф., ж., 53 года, д. Жиряки Армизонского района Тюменской области, 25.04.2018.

555

Б. Л. С., ж., 69 лет, с. Жиряки Армизонского района Тюменской области, 25.04.2018.

556

Баранников И. Ишимский мятеж 1921 г. // Проза. ру. https://proza.ru/2012/10/19/1244.

557

Сизикова Г. Три поколения // Армизонский вестник. 2010. № 39–40.

558

Баранников И. Ишимский мятеж 1921 г. // Проза. ру. https://proza.ru/2012/10/19/ (дата обращения 16.03.2021).

559

Б. Л. С., ж., 69 лет, с. Жиряки Армизонского района Тюменской области, 25.04.2018.

560

М. В. М., м., 50 лет, с. Армизон Тюменской области, 26.04.2018.

561

С. М. В., ж., 53 года, с. Южно-Дубровное Армизонского района Тюменской области, 24.04.2018.

562

Лискевич Н. А., Клюева В. П. Образы участников крестьянского восстания 1921 г. в исторической памяти: динамика коннотаций // XIII Конгресс антропологов и этнологов России: Сб. материалов. Казань, 2–6 июля 2019 г. / Отв. ред. М. Ю. Мартынова. М.; Казань: ИЭА РАН, КФУ, Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2019. С. 111.

563

П. И. Г., ж., 53 года, с. Армизон Тюменской области, 25.04.2018.

564

С. М. В., ж., 53 года, с. Южно-Дубровное Армизонского района Тюменской области, 24.04.2018.

565

К. А. В., ж., 28 лет, с. Абатское Тюменской области, 27.04.2018.

566

Ш. В. Л., ж., 57 лет, с. Абатское Тюменской области, 28.04.2018.

567

А. Л. А., ж., 57 лет, с. Абатское Тюменской области, 29.04.2018.

568

М. В. М., м., 1968 г. р., с. Армизон.

569

Лисов В. И мертвых надо защищать // Тюменская правда. 1997. № 34.

570

Глава подготовлена при поддержке Национального центра науки (Польша) (грант номер DEC 2012/05/E/HS3/03527).

571

In the Shadows of Memory: The Holocaust and the Third Generation / Ed. by D. Slucki, E. Jilovsky, J. Silverstein. L.; Portland; Oregone: Vallentine Mitchell, 2016.

572

Oushakine S. A. Remembering in Public: On the Affective Management of History // Ab Imperio. 2013. № 1. P. 269–302.

573

Олейников А. А. Политика времени // Социология власти. 2016. № 2. C. 8.

574

Следует отметить, что, несмотря на это разнообразие, в регионе наблюдаются ярко выраженные казачьи субкультуры, специфика которых (культ насилия, милитаризация, отсутствие идеи жертвы, сословные границы) во многом определит реакцию потомков казаков на репрессии и изгнание.

575

Саблин И. Дальневосточная республика: от идеи до ликвидации. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

576

Пешков И. Граница на замке постсоветской памяти. Мифологизация фронтирных сообществ на примере русских из Трехречья // Миграции и диаспоры в социокультурном, политическом и экономическом пространстве Сибири. Рубежи XIX–XX и XX–XXI веков [Оттиск] / Под ред. В. Дятлова. Иркутск, 2010. C. 601–616.

577

Василевский В. И. Забайкальское казачье войско в годы революции и гражданской войны. Чита: Пресс-служба Управления судебного департамента Читинской обл., 2007.

578

Перминов В. В. Наказание без преступления. Чита: Пресс-служба Управления судебного департамента Читинской обл., 2008.

579

Пешков И. В поисках утраченного врага: мифологемы гражданской войны как фактор региональной идентичности Забайкалья // Политическая наука. 2018. № 3. С. 147–166.

580

Гинзбург К. Образ шабаша ведьм и его истоки // Одиссей. Человек в истории. М., 1990. С. 132–146.

581

Пешков И. В поисках утраченного врага: мифологемы гражданской войны как фактор региональной идентичности Забайкалья // Политическая наука. 2018. № 3. С. 147–166.

582

Михалев А. «Русский квартал» Улан-Батора: коллективная память и классификационные практики // Вестник Евразии / Acta Eurasica. М., 2008. № 2. С. 6–28.

583

Peshkov I. Politization of Quasi-Indigenousness on the Russo-Chinese Frontier // Frontier Encounters: Knowledge and Practice at the Russian, Chinese and Mongolian Border / Ed. by F. Billé, G. Delaplace, C. Humphrey. Cambridge: Open book publisher, 2012. P. 165–181.

584

Василевский В. И. Забайкальское казачье войско в годы революции и Гражданской войны.

585

Перминов В. В. Наказание без преступления.

586

Zahra T. Imagined non-communities: national indifference as a category of analysis // Slavic Review. 2010. № 69. P. 93–119.

587

Peshkov I. Politization of Quasi-Indigenousness on the Russo-Chinese Frontier. P. 165–181.

588

Василевский В. И. Забайкальское казачье войско в годы революции и гражданской войны.

589

Михалев А. «Русский квартал» Улан-Батора: коллективная память и классификационные практики // Вестник Евразии / Acta Eurasica. М., 2008. № 2. С. 6–28.

590

Пешков И. Граница на замке постсоветской памяти. Мифологизация фронтирных сообществ на примере русских из Трехречья. C. 601–616.

591

Перминов В. В. Наказание без преступления.

592

Аблажей Н. И. С Востока на Восток. Российская эмиграция в Китае. Новосибирск: СО РАН, 2007.

593

Как нелегальных эмигрантов, участников Гражданской войны и коллаборантов.

594

Kotkin S. Magnetic mountain: Stalinism as a civilization. Los Angeles: University of California Press, 1997.

595

Хамфри К. Опасные слова: табу, уклонение и молчание в Советской России // Антропологический форум. 2006. № 3. P. 314–338.

596

Figes O. The Whisperers: Private Life in Stalin’s Russia. L.: Allen Lane, 2007.

597

Участие родителей в Гражданской войне и событиях в Китае (сотрудничество с китайскими милитаристами, японской администрацией) представляется как безжалостная судьба изгнанников, в которой нет ничего героического. Акцент переносится на мирную жизнь и экономические успехи сообщества. Главным маркером сообщества становятся религиозная жизнь и тяжелый труд. Несмотря на поверхностное сходство с крестьянской памятью, следует отметить, что здесь мы имеем дело с сознательным выбором сообщества ухода от политики, связанного с несовпадением официальной и семейной памяти и очевидного (для них) факта окончания Гражданской войны. В остальном оно сохраняет элементы казачьей культуры, гармонично вплетая их в мирную жизнь.

598

О. П., 65 лет, г. Приаргунск, 20.09.2014.

599

Peshkov I. Politization of Quasi-Indigenousness on the Russo-Chinese Frontier. P. 165–181.

600

Башаров И. П. Русские Внутренней Монголии: краткая характеристика группы // Азиатская Россия: миграции, регионы и регионализм в исторической динамике: Сб. Иркутск: Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН, 2010. С. 301–308.

601

Обобщение на основе серии неструктурированных интервью, взятых в разные годы у жителей Забайкалья. В основном это жители региона, рожденные в сельской местности, 1930–1955 годов рождения. У респонденток доминировала семья, родственники, безумие Гражданской войны. У респондентов подвиги, опасность и ключевая роль атамана в самой способности сообщества к сопротивлению.

602

Е. П., 84 года, г. Чита, 01.08.2014.

603

Т. С., 75 лет, г. Чита, 02.10.2014.

604

Т. П., 84 года, г. Иркутск, 03.09.2014.

605

И. П., 72 года, г. Улан-Удэ, 05.09.2016.

606

М. Г., 68 лет, г. Чита, 19.09.2016.

607

Хамфри К. Постсоветские трансформации в азиатской части России. М.: Наталис, 2010.

608

Хамфри К. Постсоветские трансформации в азиатской части России.

609

Поволяев В. Д. Атаман Семенов. М.: АСТ; Астрель, 2003.

610

Форма примирения после Гражданской войны, где, несмотря на дань уважения проигравшей стороне, не подвергаются сомнению институты и юридические контексты, возникшие в результате ее поражения.

611

Хамфри К. Постсоветские трансформации в азиатской части России.

Content

Чужими голосами
Память о крестьянских восстаниях эпохи Гражданской войны

Введение (Кравченко А. В., Ломакин Н. А.)

Часть I. Память и места коммеморации

Глава 1. ИНЖАВИНО: КАМЕНЬ АНТОНОВА, ТАНК ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ И КУСТ СИРЕНИ Память о Тамбовском восстании в деревнях Инжавинского района (Рачева Е. Л.)

Глава 2. УВАРОВО: «НАС ЧТО-ТО ДОЛЖНО ОБЩЕЕ ОБЪЕДИНЯТЬ» Память о Тамбовском восстании в «красном селе» (Миронова Е. И.)

Глава 3. ПОХОРОНЫ РЕВОЛЮЦИИ: МЕМОРИАЛЬНЫЕ КЛАДБИЩА 1920‐Х ГОДОВ Память о революционной эпохе в пространстве большевистских некрополей (Соколова А. Д.)

Часть II. Память и тексты

Глава 4. НОВОРУСАНОВО: СВОИ Память о Тамбовском восстании и о коммуне «Дача» (Ломакин Н. А.)

Глава 5. ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПРОЗА: «СЛОВО НА ДАННОМ ОТРЕЗКЕ ВРЕМЕНИ ЯВЛЯЕТСЯ НАИБОЛЕЕ СИЛЬНЫМ ОРУЖИЕМ» Формирование культурной памяти о Тамбовском и Западно-Сибирском восстаниях (Кравченко А. В.)

Глава 6. ОЗЕРО НУМТО: «Я ПОЛЮБИЛ ЭТУ МОГИЛУ…» События на озере Нумто в «чекистском эпосе» и эго-документах (Граматчикова Н. Б.)

Часть III. Память и речь

Глава 7. ИШИМ: ИНСТРУКЦИЯ ПО УПРАВЛЕНИЮ «САМОЛЕТОМ-АМФИБИЕЙ» Гибридная методика работы с исторической памятью (Штейнберг И. Е., Клюева В. П.)

Глава 8. ПРИИШИМЬЕ: «РАССКАЗЫВАТЬ О СОБЫТИЯХ НАДО, НО БЕЗ РЕАЛИСТИЧНОСТИ» Память о Западно-Сибирском восстании на территории бывшего Ишимского уезда (Лискевич Н. А.)

Глава 9. ПРИГРАНИЧНЫЕ РАЙОНЫ ВНУТРЕННЕЙ АЗИИ: ЗАПРЕЩЕННОЕ ПРОШЛОЕ «КАЗАЧЬЕЙ ВАНДЕИ» Семеновский миф и памяти о травмирующей памяти (Пешков И. О.)

Заключение (Кравченко А. В., Ломакин Н. А.)

Сведения об авторах

Примечания