Саша Николаенко

Муравьиный бог: реквием

© Николаенко А.В., текст, иллюстрация

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Посвящаю П. А.

А теперь пребывают сии три —

вера, надежда, любовь,

но любовь из них больше.

1Кор. 13:13

Часть первая

1

Се, стою у двери и стучу;

если кто услышит голос Мой и отворит дверь,

войду к нему и буду вечерять с ним…

Откр. 3:20

На Странника, в Самсонов день воскресный, дождём с утра немного покропило, потом развеяло. На пле́тне виноградном вьюнки раскрыли тонкие цветки, запахло колдовским медовым взваром лип, густым и сонным. Сад захмелел, по конским щáвелям испарина прошла, шиповник опадал; второй зацвет взяла Мария, роняя с вялых чаш спиты́е лепестки, выкручивая алые венки из куколок бутонов. От кучи перегноя за калиткой поплыл сенной навозный пар. Покойника стирьё, старухино бельё и детские рубашки застыли на верёвке бельевой, и солнце стало в тусклом мареве как в студне.

На полотенце, крылья шоколадные сложив, присела бабочка, как сквозь себя смотрела в небо синим глазом; с распятья пугала застрекотали на кота Добжанского синички.

Дверь скрипнула, осыпав сор навеса за порог, назад поволоклась. Косой притвор ударил в бубен сита, половник звякнул о дуршлаг, подпрыгнуло ведро, дверь распахнулась. Выйдя из тени веранды на крыльцо, она сказала:

– Странноприимец, Странник, ангелерадетель твой, Петрушка, сушить. Теперь семь дней дождя не жди.

«Добра не жди», – послышалось ему; понравилось, что странник. Он посмотрел в булавочное хитрое лицо заще́пленного в пальцах комара, сдавив покрепче, вытер о коленку, зевнул и взглядом поискал в завалах хламовых беседки палки от сочка, но только удочку нашёл свою с заржавленным крючком и папин спиннинг, складной, с оранжевой рулеткой, с шикарным флуоресцентным поплавком, который всё равно не разрешала брать; зевнул опять.

– Зевашь – ворота закрывай, чаво собакой лязгашь. Наловишь мух, отложат яйцов по кишкам, и будешь червяков кормить.

– Не буду.

– Будешь, бабушка сказала, все будем, шире разевай.

Покойник не любил, когда они поспорят, любил, чтоб дело миром шло у них, и, если что, стучал из-за стены живой кулёшкой и кричал:

– Бъять, бабы! Бъять!

– Ну сё, вступила поясница, бъять тебе…

– Бъять, бабочка моя! Бъять, баба…

– Де бъять тебе, де бъять? Чаво, за Зинкой, мож, сходить? Под хроб глуха любов-то стала…

И если их не выходило припугнуть, перемирить, то плакал.

– Ну ты смотри чаво наделал паразит, доволен, неть? Весь день теперь не будеть спать, проклятый.

– А я-то, баб, чего…

– Бязмужней ходить девка на сносях, с чаво ль бы ветром занясло, чаво иму.

Чертя беду на все лады, она пошла покойника проверить, из дома позвала:

– Петруш! Иди, огадились опять…

За дальним лесом низко грохотнуло, перекатилось к Клязьме, вниз к водоканалу, расплавилось в густой кузнечный хор. Сверкая штыковой, пошла войной за Волгу грозовая туча, оса задребезжала о стекло. Отдвинув гробовины уголок и пальцем удавив осу меж складок, прищурясь въедливого солнца, она всмотрелась за забор:

– Не видишь, Петь, не Дергунову чёрт несёть?

– Не, ба.

– И всё же язычок прибрать греха подальше, с утра носило первой линией жмею, под вечер точно жди.

И, тяжело вминая половицы, с опаской на покойника косясь, из счётчика разбитого достала язычок газетный, сложенный в четыре, который через трещинку в окошке колёсико, чтобы «не набегало чёрти што», держал.

Покойник не любил, когда лихуют с государством, был партийный. В коробочке его лежали многие медали, и обещала их на пугало – ворон смешить – повесить, если проклятый будет егозить.

– Мне повоюй! мне повоюй, осподень тлен. Он, в партию пиши, как бабка с сиротиной Хремль граблють, траву с земли, кору с горы, за инвалидность за твою на хроб не соберёшь, ори. Кондратий хватить – закопаем вон с Петрушкой за забором. Да, Петрушка?

– А?

– Что жизнь прожил, что нет, мядали бабе с детой грызть твои?

– Они не золотые, баб?

– При коммунизьмах, дето, только зубы золотые: помрём – возьмёшь в сарае гвоздодёр… «Орлёнок»-то хотел? От… будеть с двух хробов вялосипед.

И, усмехнувшись, сунув язычок в бездонный фартука карман, окончив спор победой, захромала из пустой, до щеп притреснув разговоры дверью.

Пустая комната звалась пустой с тех пор, как из неё перетащили на веранду папы кресло, и, кроме холодильника и деда, в ней больше не осталось ничего.

– Бъять, баба.

– Де, гляди? Смотри де, посмотри…

Покойник посмотрел за гробовины отогнутый уголок – как там сверкает-зеленеет за окошком, на пугала вороньего рукав, на флоксов шапки, на узкую заросшую тропинку под верёвкой, которой солнышко полощет бельецо, закрыл глаза. Устал.

Петруша отпустил обзорный занавески край и вышел.

– Утих?

– А Дергунова, баб-то, может, не придёт, ты вставь пока, а я её подкараулю у забора…

– Подкарауль, Петруш, не приведи осподь, как с холодильника горим.

«Не проведи», – послышалось ему. Меня не проведёт…

После обеда опустели дачи. Горожане разъезжались, за ними затворяли ворота кривых заборов пенсионеры-старички, и голоногая вечерняя Москва их снова открывала и пинала, и конница велосипедная загрохотала, пыля дорожной насыпью, в Гороховы поля, к пруду.

Петруша подошёл к забору, сорвав зелёную ещё крыжовину, поморщась, лопнул шарик на зубах и, выжав сладковатый сок, отплюнул шкурку. Землёй уже лежало множество таких: она крыжовины зелёные срывала тоже и тоже сплёвывала шкурками жевки. Он прислонил к щели заборной глаз, выслеживая Дергунову, замер.

Расхаживала вдоль забора кура, и, обождав, пока ещё пойдёт, вдев пальцы в рот, присвистнул – кура понеслась, кухча, забилась в лопухи и, закатив от ужаса глаза, затихла.

Звеня звонком, бренча багажником с привязанной подушкой, промчалась мимо наблюдательного пункта на своём «орлёнке» Василевских Сашка, и, отодвинув тайный лаз, просунув голову меж досок, смотрел, как под короткой плиссировкой юбки мелькают над педалями подковки узеньких сандаль.

Калитка скрипнула, и дряблая рука в пигментном крапе пролезла в щель, пытаясь сквозь нащупать ржавень и крючок.

– Идёт! – Он разогнулся, отпуская доску, грядками укропа, по клубникам промчался до крыльца, окликнул: – Ба! Она! – Но в доме было тихо, он бросился в пустую, под «баба – бъять!» на цыпочки поднялся, выдернул из щели язычок, зажал в кулак и, запыхавшись, вышел на крыльцо.

У лавочки уже стояла Дергунова, в своей мышиной кацавейке, с прокисшим репчатым лицом и с толстой папкой счёт-оплаты электрических услуг.

С задов, от дальнего двора, с ведром без дна, какому дном служил пружинистый каркас сорнячных веток, шла она, и, заговорщиком кивнув, её каёмочкой тропинки обойдя, разжал кулак. Газетный язычок упал в траву.

– Бог дай здоровьишка, Зинуль…

– Тебе, Верунь.

– Молитвами твоими. Чаво-то зачастила к нам…

– Не я частá, дела часты́.

– Петруш, это куда собрался-то?

– Я так…

– А так – ведро нá, бабе вынесь, не видишь – Зинасанна вон пришла.

– Помощник, Вер, растёт.

– Ой, Зин, спаси тебе осподь помощников таких… чаво стоишь-то, на веранду проходи.

Петруша зашагал с ведром нейтральной полосой малиновых рядов к помойке. Добжанский кот в репейниках сидел, завалинкой бежали муравьи, садилось солнце, на Василевских стороне дядь Женя папин «Беломор» курил, тёть Люба в их беседке накрывала ужин.

Толкнул калитку, вышел, продравшись сквозь кордон цеплючих веток ямы выгребной, одной рукой зажав от вони нос, за уголок седой половичок откинул, каким она для перегноя укрывала общий сор; земля под ним дымилась, как будто в глубине зыбучих ворохов травы, осклизлых гущ, куриных косточек, личинок-червяков, под зуд зелёных мух, на земляных дрожжах, последнюю выпаривая влагу, тлел пожар.

Звонок, по кочкам прыгая зазвякал, багажник застучал – трата-та-та! Залаял за забором Сашкин Шарик, и, обгоняя мчащийся овраг, гремя, скрипя, педалями в уклон крутя, промчалась мимо Сашка с посвистом разбойным, ввернув восьмёрку задним колесом у их ворот, пришпорила коня и, осадив, похлопав по багажнику, сказала, обернувшись:

– Садись, до низа прокачу…

И ты летишь, вцепившись в железяку под седлом, раскинув кеды над крутящейся землёй, боясь, что пальцы вдруг прищепит ржавая пружина, а ветер ноги оторвёт, и майка Сашки прям об нос – хлоп-хлоп, – и за спиной её не видно впереди, как будто в пропасть. А мир назад, наверх свистит, а ты туннелем вниз под дикий треск прищепки в спицах, в колодец ужаса из двух заборов и времён, в котором, как в метро, сливаются сейчас и было с будет, деревья, крыши, небо, облака, забор-вагон, трава-перрон, и, если духу хватит обернуться, увидишь, как маяк пожарной вышки, взлетая, исчезает в высоте.

Последний скорый в глубину земли трясётся так, что зубы как горох, глаза закрыл, чем видеть, как в лепёшку. Сейчас – и всё… но только всё быстрей, и ужас обгоняет страх – трата-та-та! Уже быстрей нельзя никак, как будто растворился в скорости обратной, как размололо мельницей педаль, и там, в пересеченье дачных линий, сошедшихся, как в папиных чертёжных ватманах, в одну, сквозь дальний лес портал открылся, чёрная дыра, и даже тормоз задний не поможет, не спасёт, и обречённо думаешь: «Спасите! Мама!..» И смерть внезапно отпускает хват, да так, что в жёлтенький горошек майки Сашки головой, и пыль столбом, и ноги опускаются на землю, болтаясь, как верёвки, в кедах и шнурках.

– Ну, как?

– Ва-аще-е…

И с двух сторон руля-коня идут, ведут домой оранжевый «орлёнок», хрустя вечерней пылью золотой.

2

Чирикая, стуча, мыча, бренча, жужжа и лая, день погружался в сумерки протопленной калёным зноем ночи; меж флоксами проплыл Добжанский кот; фиалки раскрывали синие глаза, дышало ими. Низко, неподвижно над почерневшими бархотками висели тучки мошкарья. Открылись звёзды. Авиалинии чертили меж небесных свои короткие меловые пути, и синева развеивала их и превращала в перья от гигантских куриц.

Петруша посмотрел на небо. Две белых полосы, очерченные отблеском заката, пересеклись и постепенно растворились в глубине над ним.

В саду запахло колдовским и тайным, всё ближе на тропинку выползали тени из цветов; лягушка шлёп из-под ноги ожившей темнотой, и ужас остановит сердце. Всё тише голоса старух, присевших лавочкой у дома, как будто с каждым шагом уменьшался звук, как ручку радио крутить.

Он оглянулся. Старухи уменьшались вместе с звуком, и, сделав шаг назад, он увеличил их чуть-чуть, довольный, зашагал к калитке дальней, считал шаги, чтоб знать, с какого раза исчезают насовсем.

У бочки оглянулся снова.

Тёмный дом, под низким лбом обросшей мхом чердачной крыши, слепое длинное покойника окно, и светлячком мигает через листья веранды рыжий огонёк, всё остальное исчезает, становясь невидимым совсем, уменьшившись до ничего, которое огромней сада, поля, леса, неба и земли.

Деревня гномиков, посёлок муравьёв, бегущая в полях дорога-невидимка, большая станция и город – всё исчезало от его шагов, и он, не исчезая, исчезал тому, что там, как будто тени делался одной с огромной темнотой, со всем, что шевелилось, квакало, скрипело, прыгало, хрустело в ней из сотен глаз, многоголосий птичьих, запахов и шорохов, и лап, и веток, и стволов, иголок, панцирей и жалец, когтей, зубов, присосок и клыков.

В воротнике ревня торчал из грядки пень с чернеющей зарубкой спила, как будто кто-то великана в землю закопал и после голову срубил, и обезглавленный мертвец, обвязанный верёвками-корнями, мог каждую секунду землю приподнять, осыпав яму, смяв ревень, пойти на дом и растоптать его и всех, кто там, как мух передавить. Петруша обошёл его по грядкам, опасливо косясь, чтоб не вцепился, не напрыгнул со спины.

Здесь рос у ней махровый опиумный мак, «лиловый кардинал», храня в коробочках-головках сухую сладкую икру на пироги. С бутоном стебель отломив, увидел проступивший в сломе белый сок, как будто слабенький цветок из трубочки пил молоко земли, как в ресторане города Анапа с папой пили через трубочки коктейль, и, вспомнив, облизнул и потянул в себя белёсых крапин, но молоко земли вязало и горчило. Отковырнув с бочонка макового крышку, мизинцем подцепил икру, но та была бела и пахла рыбой, что даже пробовать не стал.

Усатая оранжевая лилия цвела, он, ветку наклонив, вдохнул густой дурман, окрасив нос ржавчи́нками пыльцы, увидел дно, внутри свернулся шмель.

– Привет…

Но шмель был мёртв.

Два ясных серых глаза, не мигая, смотрели смерть шмеля, и выдох шубку шевелил как на живом, как ветер траву. В кругу пожарной бочки круг луны, и глубоко вверху неслышные плескались волны, невидимые шлюзы пропускали воздуха поток, несущий с юга вкус цветов, пропахших морем. Он растопырил пальцы, пропуская свет, и лунный ток полился на цветок теплом руки, в четыре треугольника из неба; мёртвый шмель сердито дёрнул лапкой.

– Петруша-а!

Выпустив цветок, нырнул за бочку, присев на корточки, сидел не шевелясь, невидимый, неслышный, и сгусток быстрой темноты скакнул, коснувшись пальца в дырочке сандалии, он, руку протянув, схватил его.

– Привет… У-у ты какая… у-у какой… – и пальцем ласково провёл по улыбающейся морде.

Лягушка, защищая жизнь, толкалась лапами, сгибая-разгибая быстрые коленки, вся поместившись в стиснутой руке. Он сжал её покрепче, поднёс к глазам, в глазах увидел сад, себя, полбочки и беседки, веранды огонёк, старух, таких малюсеньких, как точки, дальний лес, окно пустой, и пень без головы, и небо. Как будто мир внутри лягушки поместился весь. Послушать мир приблизил к уху, в лягушке что-то булькало, ворочалось, стучало и пищало, на много разных непонятных языков, далёких голосов, под пальцем прыгал, раздуваясь и сдуваясь, сухой воздушный колобок.

– Боишься… да? У-у ты…

Из пальцев выдавившись лапкой, она сердито замахнулась на него, и яблоневый лист, кружась неслышно, как мотылёк ночной, живой и жуткий, скользнул за шиворот; он, вздрогнув, стиснул пальцы. Лягушка окнула и обмерла, окно веранды в ней погасло, из кулака потёк густой противный сок.

Задребезжавшими коленками терпя разбуженных мурáх, он вылез из-за бочки, смывая смерть в тепле ржавеющей воды, обмыл ладонь о мягкую луну и, размешав кругами, превратил в воронку. Рука исчезла в глубине, как будто смешанное зеркало воды безбольно откусило пальцы плотной темнотой.

– Петруша! носить чёрта де? Петруша! баба закрыват…

И голос слепо пролетел по саду, прошёл забора сквозь и заблудился в темноте.

Калиткой дальней сумерки сгустились, здесь пахло влажным складнем поленни́ц, сырой землёй, сухой водой, опилками и мхом, из чёрных за́стрех досок смотрел на задний двор кривой сарай, к земле прижатый крышей рукава от бывшей бани, закрытый на замок амбарный от долгопрудного и здешнего ворья. За стенами сарая всегда чего-то копошилось и скреблось, скрипело и стучало, бормотало, как будто вешали замок не от ворья, а от того, кто заперт был внутри. Он покосился на замок, на дверь, сочащуюся в щели темнотой, тихонько подошёл и заглянул в прореху досок: никого.

Край верстака, по лунной зебре уходивший в темноту, похожую на бесконечный коридор без стен, дверей и лампы. Канистра с керосином, наполовину съеденная ржавчиной, наполовину тенью. Клубки шурупов и гвоздей, зажатые в невидимом стекле расставленных на пустоте литровых банок, хулахупа серп, всё в невесомости, всё заперто в невидимые стены. Покрышек папиных запаска, стоящих на несуществующем полу, покойника штурмовка чернотой на черноте и тень её, повешенная рядом, лопаты, тяпки, крибли-грабли, вёдра, газовый баллон, похожий на ракету или бомбу, змея верёвки бельевой и звук движеньи чего-то, какой легко расслышать, если не дышати. Комар куснул, и, комара прихлопнув, его просунув в щель, сказал:

– Ешь, нá.

И сразу отступил, пошёл к калитке.

На ветхой дверце, забитой снизу рваной сеткой от собак, едва державшейся в петлях, зажатой для поддержки покосившимся забором, висел второй замок, которым сад она обороняла тоже от ворья и мертвецов курганных, Петрушу самого, чтоб ей из сада ни ногой, не утонул, курганом шею не свернул и не зарезали из Долгопрудного бандиты. Он отодвинул доску проходную, свою грибную палку из поленницы достал, проткнув копьём-веретеном, скрутил на посох паутину, пролез в портал, отёр о листья палку, задвинув доску, растворился в темноте.

С той стороны вечерний воздух сада мешался с запахом лесным, чужим: полынных трав, низинных мхов, цветущих иволг; засыпанная морохом сирени, шуршала под ногами зыбкая земля, у лунных островков толпились тени, меняя видимость дневную на смутные кошмары темноты.

Забор, облепленный репьём, кустарником колючим, засыпанный осколками стекла, ржавьём, тянулся, ограждая дачные участки от вала мусора из них, сухих валежен бурелома, яблоневых куч, ям выгребных, засыпанных травой. Берёзовые рёбра изнутри светились, от лёгкого дыханья ветерка шептались листья. Всё двигалось, ползло, переменялось, обрывалось тишиной, один вытягивая звук – тук-тук. Огромное чудовище портала, покрытое зелёной шерстью, плесенью, корой, поросшее поганками и мхом, засыпанное битым хламом, шевелилось. Пестрел от незабудок пятачок полянки у костра, и чёрные большие ведьмы-жабы летали над тропинкой, их глотала темнота. От ведьм и жаб припомнилась смуглявая светловолосая растрёпанная Сашка – с этюдником на длинных марсианских лапах, на иволговом солнцепёке у пруда, слепящим облаком из света, в венке из васильков, в подсолнухах на синем сарафане, как маминых жемчужин нить улыбки, и губы в землянике, как в крови.

Шагнёшь за грань, расплавившую солнце, и день забудет о тебе, прозрачным ветерком за ухом холодок, в косящий глаза уголок забился страх, расширив чернотой зрачок, чтоб лучше щёлкнул смерть свою, которая сейчас. Ждала весь день, впитала утренний туман, росу, рассвет, короткий дождик, запах голубцов, всю неба синеву, закат, от Василевского костра дымок, и дождалась. Стирает след, ползёт на стук, тук-тук, какой не заглушить в себе, пока она не схватит. Движение реки, зализывавшей камни, низинки глубина, в которой извивается туман, там, где луны зрачок не достаёт могильный холмик яблок прошлогодних, засыпанных истлевшей тканькой покровной, кривых размякших черепов обмякший воск, и, напрягая чёрные волокна, подземный спрут, жить тех времён и лет, что обратились в прах, страны, в какой скелеты мертвецов, сороконожками ожив, корнями пробегают, черпал энергию подсолнечной травы. Живая глубина, иная, на сердца стук, под шорох высохшей земли – беги! – но стыдно самого себя бежать. Стоишь и ждёшь: сейчас она тебя, как в басне волк козлёнка, за то, что хочет есть, а ты – еда.

Густая чернота, такая плотная, как глубина речная, пластами воздуха, пластами безвоздушья, туманом с бритвами осок, свечами иван-чая, над сопками канальцами, ходами тянулась вниз забора по траве. Невидимый оркестр играл симфонию ночного мира и войны. Смычковые ударные басы, волосики-усы, валторны, флейты, щупальца и жальца, кузнечики, жуки, кроты, клопы, пиявки, жабы, черви, пауки, глаза, глазки́, провалы темноты и звёзды соединяли музыку свою в единый звук согласно палочке невидимого дирижёра, невидимого так же, как Петруша и они.

Турбины и насосы втягивали жизнь, и запахи, и звуки; ломая кости, лапки, ветки, черепки, огромный зверь питался, преобразовывал снующую, пищащую, стучащую, поющую, кричащую живую силу в пищу в этот тихий звёздный дачный час. Втекала в подводящие каналы жизнь и не могла остановиться, потечь назад, её движение сосудами земли, её туннельцами, ходами было бесконечно, она текла по кругу, без конца.

– Пусти, гадючина, пошла! – Он отцепил от майки деревянный коготок, и ветка закачалась – ших-ших, ших-ших… До крови не ужалив, обожгла и, выжидая, замерла.

Умолк оркестр ночной, его перехватило спасительное:

– Петька! Дрянь такой, домой иди! Убью!.. Ну, здравы буде, ости дорогие! Не на роди́ны, так в поми́ны хоть дошли… идёть зараза, ты хляди. Покойник, слышь?.. Пришёл проклятый, слава те… – И, высветив из темноты Петрушино лицо пятном от керосинной лампы, хвостом трескучим света провела к веранде хлопочущую стайку мошкарья: – За занавеску живо! твари налетять.

– Они и через занавеску, ба, летят.

– Лятять, а де тот чёрть расковырял, не ты?

– Чё я-то, ба?

– А хто?

– Она за гвоздь цепляется вот тут.

– А хвоздь дурак зашёл забил?

– Ты ж, баб, сама просила…

– Тут просила! тут! – И стайкой мошкарья перевела повыше чуть гвоздя, который вбил Петруша. – Фломастером… не видишь, рисовала де?

– Там сук, баб, был.

– Там сук, а тут во хробь хвоздём, шкорябаюсь хожу…

– Я выдеру тогда.

– Надёргашь. Я надёргаю тебе, доску щепить – и без тебя дом с первым чихом рухнет. Покойник строил на соплю, да ты хвоздями бьёшь…

– Да ладно, баба! Баба, баба, ба-ба-ба…

– Чаво? На яме дом стоить и в яму рухнёт, не надо будет государству хоронить. Оставь, пусть так, до смерти доживём. Ведро пойди поставь.

И он пошёл в пустую ставить дедушке ведро, какое на ночь ставили всегда в пустой на по́дпольную крышку весом, чтоб не пролезли, не загрызли в сне блажного кры́си из ямы, на которой ставил дом.

3

И день и ночь покойник «миру колотил», с безде́ль устав, царапал гробовину; набравшись сил, разбитые нао́кровь пальцы собирал в кулак, опять стучал, и от ударов содрогались стены, под козырьком крыльца на паутине вздрагивали мухи, чердачная труха ссыпалась в стирный таз: бум-бум, бум, бум! – как будто выбивают пыль с ковра, и пыль, сочась сквозь щели, дымилась в солнечных лучах, и эхом откликался ветхий дом – бум-бум! Бум-бум! Половник звякал о дуршлаг, и с лязгом вздрагивали вёдерные крышки.

Спиной к крыльцу, к покойнику в полглаз, она в саду на лавочке сидела, в тазу перетирая со своим Петрушкино штанцо, говцо отцово, тяжёлым кулаком водя постир ребром доски стиральной, стуча покойнику в ответ по тесту влажного тряпья разбухшим с сырости вальком. Бум-бум, бум-бум… И брус хозяйственного мыла отпрыгивал с ударом колотушки в дебри подступавших к дому флокс.

– Петруш!

– Чего?

– Упрыгнула опять, ляхая сила.

– А?

– Да подыми! Упрыгнуло опять…

Про мыло говорила: «Из трупных жиров варють, вот и скользко, в войну-то из людей варили мыл…»

– Чаво хлядишь? Не веришь? Ну, не верь. Людей-то больше, чем свяней, дешевле, што ты думашь? вот и варють… помады варють из людей.

– Ба, человек варить не дастся.

– Не дастся… разве спросють? Тфу ты осподи помилуй, самознай. – Свекольной от загара, сильной, в оборочках с горохами рукой махала к Василевским: – Из таких…

– Каких?

– Каких-каких… таких! Христа продали, неть суда на их…

– Кто, баб?

– Да кто… Кругом они-т… один помрёть, чатыре родють. Де не Абрам, там Мендельсон…

– Чего ты, ба, так странно говоришь?

– Чаво ж я странно? Говорю и говорю.

– Как бабка деревенская прям ты…

– Вот, баба! Баба, баба, баба-бы… – поддерживал покойник.

– Иди ты знашь куда, Данило? Уговорились помярать, да осподь в небы не берёть, чертей тебе запрячь, на дрожках подвязуть…

Она в Москве не говорила так – на «уть», и «ить», и «ня», а иногда и забывала тут, и говорила «тут», не «туть», теряя языком любимую привычку:

– Вот тут вы мне! Вот тут! Вот где… – И проведёт по горлу мыльной пеной, а дальше «туть» опять заговорит.

Он шёл поднять «лягушку». Найдя в земле, ополоснув брусок, обратно приносил, и под окном пустой, в щебне́ и мусоре за лавкой, облеплены трухой, берёзовым крестом, кошачьей шерстью, лежали смылки от ненайденных лягух, ручьями клейкой жижи собираясь в пенистую лужу у веранды в дождь.

И громким шёпотом, косясь, чтоб правды о себе не слышали Христа продавшие соседи, говорила:

– Всех оккупировали, ну… Ты посмотри… змяево семя, в правлении хто? Гольдма́н да Лехаим! Огородились, силы неть на их, попомнишь слово, эти и в потопь найдуть, де рыбки поимать, и сё любусь, не так, как у людей…

И он смотрел на лехаимские участки с подозреньем. Всё, правда, было там не так, как у людей: красиво. Цветочки ровненько цветут, тропинка плиточкой, укроп, петрушечка, салат без зарослей крапивных, а у неё и лебеда, и курья слепота идут на щи:

– Все витамины, что с земли наверх…

В клубнике не растёт чеснок у них, газончик ровненький, как в сказке, на нём под зонтиком, как пляж, чтоб солнце не мешало, дядь-Жениный в полосочки шезлонг, в шезлонге Чехов, то Прутков, то тёти Любы «Мода», то Сашки, что она читает там, и у беседки столик раскладной, переносной, какой под дождик убирают, чтоб не мок, а в солнце рассчитали так, чтоб есть в тени! И даже душ клеёнчатый с баллоном чёрным вместо крыши, в каком за полдень греется вода. Придут с канала – на́ тебе, прям как в Москве, горячая течёт! И думал: да, живут же люди! Как будто остальные не живут…

– Чаво там во́здашься, нашёл?

– Сейчас… совсем на их упрыгал.

– Чаво на их? На их подлезь… откусить бралку пёсий дух?

– Я тут пролезть не дотянусь…

– Де надо, там без вазелина клизьма. И будеть, будеть, жизнь-то ждать. Другая баба, думашь, после этой не дождётся обстирать?

– Да щас…

И, дотянувшись до обмылка, думал: пошла ты с этой жизнью хоть куда!

Она, под козырёк руки оглядывая сад:

– А тень-то… тень-то, ты смотри куда? ну ты смотри, все патиссоны поогнивлют, на пол-участька без свету сидим, хоть в небушко пиши…

От ветки мельбы Василевских тень с полудня вползала полосой нейтральной в её заросший бедный сад, и было невозможно запретить вползать тени́, и только скажет тёте Любе иногда:

– Вон, Люба, мельба ваша вся на нас…

– Да где на вас? На нашей же она.

– А тень-то, Люба?

– Да что ж мне – тень теперь спилить?

Она махнёт рукой и губы подожмёт.

И в осень мельбу их считали за свою, когда они на день, на два пораньше с дачи съедут. Хорошее варенье получалось и с грушовки, какая сытной веткой яблочек десертных тоже щедро сыпала на них.

Границами-межами, с участков дальних их участком до чужих, водопроводная труба несла поливочной воды на всех, и, чтобы до израиловых земель не доставало вод, она то в полную откроет шланг, сведя под ствол соседской вишни пыжло, то вдруг найдёт кирпич, пошлёт поднять трубу у разделительной черты повыше – «проложь низок-то, загниеть-прорветь», – чтоб спал у вражеских низин напор.

– На́, ба.

– Куда в тазы кидашь грязьём!

– Я сполоснул…

– Размочишь! Мыло не трава…

«Бум-бум, бум-бум!» – и, стукнув колотушкой напослед в оттяг, до эха, как будто и через канал на Долгопрудном берегу, она опять звала:

– Петруша!

– А?

– Развесь.

И, вдоль повешенного проходясь дозором, выглядывая в солнце пятна не сошедшего Данилина кровья, качая головой, дивилась на него, на жизнь дивилась:

– И чем с мощей молотишь проклятущий? Ну жизь, ой жизь, в могилку поглядишь – как отдохнуть…

Дед, соглашаясь, отвечал миролюбиво:

– Да ладно, бабочка моя.

– Тебе и бабочка твоя. Бяда не лябяда, не выполешь Данило, осподь тебя не взял и чёрть забыл.

На закреплённом проволкой кресте из черенков лопат, заточенном коло́м, забитым в землю, с обтянутой капроновым чулком литровой банкой вместо головы, распятием над грядками раскинув руки, стояло пугало в саду, и по нему сверяла время в доме – короче тень, длиннее тень, тень у сарая, у калитки, за забором. Петруша, завтракать! обедать! ужинать иди…

– То ль день, то ль жизь прошла – и не видала… Полы ли мыла, Петя, я?

– Да мыла, ба…

– Што мыла, што не мыла, заходили. Одна в горы говны́ ношу, елики го́вны, осподи прости. Сымай, как домом входишь, ноги, говорю. Што говорю – не говорю… в врата-то тоже с землями пойдёшь?

– Да я снимаю.

– Сымаишь ты, а глин покойник наносил… Данило, а Данило? Ты, што ль, во саде пляшешь гопака? То, што ли, к Зинкам, можеть, бегашь без порток…

Данила Алексеич отдыхал, молчал, дремал от завтрака к обеду. Петруша представлял, как притворяется, что спит, а сам, пока она в саду, корой мертвячих пят стучит по половицам плясу, звенит половник о дуршлаг, подпрыгивают вёдерные крышки… или до бабы Дергуновой от неё тайком, задами, без порток… и улыбался.

– Што шмяшно? Ой, Петька, бесть в тебе сидить, такая бесть, не дай осподь в дорожку, вон в зеркало поглянь, какая какова…

И он смотрел в зеркальный шкаф, как тянет бесть из зеркала язык, кривляется, смеётся, бабу корчит, рога рукой на голове, бараном: бе-е-е…

Одетое в Данилы Алексеича костюм, какой «ещё носить бы и носить, да в аде наги», распятье пугала скрипело, качалось на ветру, как висельник, размахивая брюками над грядкой. На ниточках, пришитых к рукавам, консервные распахивая рты, позвякивали банки. На левом рукаве, когда идти с кургана, на правом рукаве, когда с крыльца, хвостом указывая дом, сидела, сгорбившись, ворона.

– Петь!

– Чего?

– Сюда иди.

– Чего?..

– Хляди, опять бяду высиживает, гадь!

– А я чего?

– Чаво… полей иди.

И, за собой разматывая кольца шланга, цепляя петлями высокую траву, рывком снимая шапки флокс, Петруша поливал воронье пугало с кружащейся над ним вороной. Дневной напор воды, когда никто ещё по пеклу не включает шланг, за радугой струи давал цветную.

Распятый промокал до нитки, обвисал, смеясь проштопанной улыбочкой чулка. С соломенных пучков, торчащих из пробитых клювом дыр, из потрохов подкладки, высачиваясь, мутно капало под крест, стекало по гороховым стручкам и впитывалось в землю.

Ворона налетала, крыльями треща и гогоча, загнав Петрушу под навес крыльца, из чучела выщипывая на лету соломы клочья, взмывала вверх, летела к дому, и дом её в зелёной высоте расщелины «коричной» мгновенно наполнялся радостным птенячьим «пьи! Пи-и-и!».

– Петьк, посмотри? Опять глаза ему повыклевала, тварь…

– Ага, ба, видел…

– Видел к лавке не придёть, иди сымай.

И, вынося с веранды стул, качаясь в четырёх ногах, ушедших разно в землю, Петруша голову снимал с креста и оставлял на лавочке, чинить.

– Мне нитьку вставь, не вижу ушка, сляпая стала бабушка совсем, с поводырём ходи.

– А чё, ба, поводырь?

– А поводырь – как боже, за верёвку сляпых над пропастью ведёть… чаво, Петрушка, будешь бабке поводырь, как дочерна ослепнить… или, как папку с мамкой, до могилки поведёшь?

И, не дождясь ответ, защипывала с банки кожу от чулка, вшивала новые глаза из разноцветных пуговиц, зубами скусывая хвостик узелка.

И снова приносили черти к пугалу ворону, и снова шёл Петруша поливать.

– Чего впустую льёшь? Костюм сгноишь.

– Да он и так вон…

– Пусь и так, а поливай, когда сидить она, чего задаром лить…

И на день снова «забывала» в зарослях малинных возле василевской вишни или мельбы включённый до упора шланг. Со дна нейтральной полосы меж двух участков вставала чёрная вода, в ней крякали лягушки; Петруша потихоньку кран перекрывал.

– Воды, что ль, нет? чаво-то не тякёть… ты што, закрыл, Петруш?! Поди-к сюда…

– Ты, баб, сама, когда посуду мыла.

Но крепко у себя держала в голове дела, не забывала кран на шланг переключить, не верила на хитрость:

– В могиле баба позабудеть, всё простить, гулять подёшь, плясать, внучать рожать – не вспомнишь; жавой за дуру не держи, ищё так сделашь раз – узнаёшь мне…

– Под дом же, ба, течёт, так дом сгниёт.

– Да он и так согни`л без мужика, без сына, спасибо, миленький, тебе… иди включай! Вон чуить – не тякёть, опять пугло́м сядить…

И, переждав полив на небе, ворона опускалась на распятье снова, надсмотрщиком складывая крылья, хвостом на дом, крюком на сад, посверкивая глазом слюдяным.

4

Вороны расхозяились в саду, ещё в начале мая стоял над топкими межами птичий гай, и чёрный табор ветки зацветавших яблонь облеплял и крыши. Она метлой грозила вверх, но не могла смести вороний шабаш с неба, как сор с веранды и крыльца. Угадив на собраньи сад, молочной убелив поземкой всходы, вороны разлетались чёрной свадьбой кто куда, и крик их возвращался от кургана эхом. В июне на участке их осталось две. Он и она – две смоляные птицы, в расщелине разбитой молнией «коричной» из хворостинок свили крепкой шапкой скоп. Из раковины воровали ложки, бросались с неба на Добжанского кота, и за примятые цветы тут-сям цеплялись шерстяные клочья, катились чёрным пухом по траве. Обзаводясь чужим добром, гремели ночью опрокинутым ведром, разгуливали крышей, и весь июнь по саду и курганом он летал один туда-сюда, как папа на работу; она в гнезде ждала его, высиживала яйца.

– Останутся они, и будешь скоро бабу с дедой хоронить, увидишь. По нас они, от сердце чуеть, холодить.

– Да ладно, ба, чего…

– Чаво тебе… Он, смотрить, ведьмин глаз… – И в чёрном зеркальце, внимательно следившем из гнезда, через листву слепящей бисеринкой вспыхивало солнце.

Распятие от них в начале лета сколотили, одели в дедово и самого в две силы усадили на диван, чтоб посмотрел, как хорошо на пугале сидит. Данило Алексеевич одобрил, разулыбался, с уважением сказал:

– У-у, бабы…

– Костюмчик-то Данило только раз и надевал…

– Да, бабочка?

– На свадьбу-то к Ивану, помнишь, что ль? Узнал?

И дед испортил настроенье всем, заплакал, сидя барином в перинах, подоткнутый со всех сторон, укрытый, смотрел за отогнутый гробовины угол в сад, и губы морщились, бежали слёзы по щекам, и повторял сквозь них: «Бъять, бабочка, бъять, баба, баба, бъять…» – жалел костюм, пока от слёз на сон не разморило, и так уснул, разулыбался в сне, как будто видел в нём чего-нибудь получше…

Петруша тоже часто видел в сне чего-нибудь получше – полетать… Взлетишь, сначала быстро-быстро мчишься, в ушах свистит, внизу она метлой с крыльца ворон метёт, а ты всё дальше, выше. Выше звёзды, холодно и страшно… И, как в колодец, снова вниз, как если папа в море прыгнет со скалы, а мама рот ладошкой заслонит и скажет: «Мама…»

Внизу, когда пройдёшь сквозь горизонт заката, на сонном солнечном огне, качаясь, поплывёшь, руками розовые волны разводя на много мыслей и без них, прозрачный, как в горячий полдень блики на воде, а папа выйдет из воды, до берега доплыв, и спросит:

– Что, герои, приуныли?

А мама скажет:

– Ваня… больше никогда.

Опять потянешься мысочками от пола, потом два тапка на пол – бряк! Под потолком проверишь, что за коробки на шкафу: ботинки новые, ещё одни, конфеты «Вишня в коньяке», хурма в газете, новогодние игрушки, на люстре, между прочим, пыль. И утром скажешь маме, что у нас на люстре в коридоре сверху пыль, а папа спросит:

– Ты откуда знаешь?

А ты – что видел ты, когда летал.

Притащит папа синюю стремянку, мама тряпку даст, и правда подтвердится: пыли много, и правда подтвердится: ты летал.

Сквозь сон, через забывчивую вечность, за стенкой кухонных часов знакомый ход, туман привычных звуков, голосов, прохлада движущихся те́ней облаков по синим полочкам буфетным, вот-вот и чайник закипит, а кофе мамин убежит. Он в вечности всегда так убегает, «пока посуду папа мыл».

В ней вечно всё, что попадёт в неё, и сколько хочешь снова расплывается луна на зыбкую дорожку, мешая пристани морской и звёзд огни. Что, брат, рискнёшь?.. И ты рискуешь в ней зайти – рука в руке – в чудовище морское, и папа держит в темноте бездонной под живот, опять, опять, и не отпустит никогда, какой бы глубины ни глубина, какой бы вечности ни вечность. А мама с полотенцем ждёт. И будет ждать тебя всегда.

Они приходят через сны в те дни апреля, в те синие, на саночках деньки, в тех шариках на ёлке новогодней всегда двоится отраженье их. Ещё остался запах утренней зимы в перчатках папы, в кармане мелочь, «Правда» на столе, вечерний день и край ковра, который как-то умудрился здесь и там, снежинки за окном, а нос расплющивает снег. Стеклом проходит свет, проходит тень, тепло и холод, а за закрытыми глазами мама в комнату войдёт когда – её подкараулить и глаза открыть. Попробовать ещё. Ещё. Ещё. Ещё…

– А любять-то друг дру́жка, ты хляди… Милуются-то, осподи прости, везде любов, лягушка на лягушке, срам смотреть… Петруша?

– А?

– Что клюв раскрыл? Роса не капнеть… Иди вон коврик шлангом-то полей, весь коврик изосрали твари, всю петрушку, дряни, паразитки, чтоб вас… Петька! Что сказала!..

– Что?

– Да разворонишь счастье, что. Оно-то вон пошло… – Она кивала на малинный ряд, где между листьев вдоль нейтральной мелькал на Сашке Василевских сарафан.

– Пошла, царёва-лебядь, он ты… Петруша? Коврик-то полил?

– Полил.

– Иди уж, тоже с ими покупайся, жарко… Люба-а!

– Ай?

– Возьмёшь купаться-то сиротку мояго?

И он бежал за полотенцем с кругом, боясь, что передумает она или покойник дел наделает, успеет. Не по тропинке добегал от лавочки к калитке дальней, а сразу же нырял в малинные кусты и, пробежав нейтральной полосой, недосягаемый, невидимый с крыльца, топтался за углом тёть-Любиного дома, пока они оканчивали на купанье сбор.

В канале отражалось небо. Петруша замирал внутри ещё в Анапе купленного папой круга, качаясь на летающих волнах промчавшихся ракет; со свистом ласточки чертили небо, выхватывая серебристых рыбок из воды, чертили в небе самолёты белые мосты, и Сашка, подплывая к кругу, руками разводила их следы в воде.

С купания встречала всполошённым криком из гнезда ворона, кружа над головой, гоня.

Она на крик с веранды выходила, распаренная жаром кухонным, крича:

– Есей! Пришла беда!

– У-у, баба… – радовался дед.

Петруша хмуро вешал круг на яблоневый сук и полотенце мокрое туда же.

– Жаних, трусёнки-то прописькал – сполощи, жанилково застудишь…

И, деревянный с страха, что услышит Сашка, думал: дура! – и в горнице переодевал в сухое мокрые трусы.

– Бывали времена, и мы любились… – она вздыхала, мялкой выминая в кáшицу для дедушки обед. – Покойник, помнишь, нет?

– Да ладно, баба…

– Што? Любил меня, скажи? любил, ай как любил… направо да налево, посерединке только не имал.

– Баб? Можно к Василевским?

– Што?

– Или уже обедать?

– Обедать было чась назадь.

– А что у нас…

– А што бы ни у нас, у их-то лучше, баба-т знаить. Иди-иди, из титьки волка не вскорми́ть.

И правда, тётя Люба вкуснее гренки жарила всегда, а молоко когда давала вместе с Сашкой им в беседке, то с пряником каким-нибудь или помажет маслом хлеб, порежет помидор, кружочками положит, посоли́т, то прям как красная икра.

– И соль бяле́й, и сахар сладче.

– Мне Сашка обещала продолженье мушкетёров дать…

– От и иди за продолженьем… продолженье. От яблоньки гнилок за тень не упадёть.

– Я, баб, потом тогда…

– Потом сходи, сейчас сходи, иди де юбками засраты. Покойник вон ходил – и ты ходи.

Он выходил с веранды на ступени, пропрыгав вниз, пропрыгав вверх, и оставался на крыльце.

* * *

– В Петров солнцеворот, перед гречишной Акулиной, какой за веру во Христа проткнули уши металлическим прутом…

– Прям голову – да, ба?

– Нашквось.

– И что она, жива, что ль, так была?

– Жива была, но мучилася-то… А после ангел к ей слетел и исцелил от мук; потом, как ангел исцелил, её казнили… Ты посмотри… проклятое тварьё!.. Лятять, поганые, лятять, кому ты, божи, столько ро́дишь их?!

Июню под конец, когда совсем дуреют с жару мухи, гудят в саду, в дому, как будто дом сейчас взлетит, упал с гнезда и прямо в бочку воронёнок. Петруша в бочку заглянул проверить своего жука, какому крылья оторвал, чтоб посмотреть, чего он будет делать, а в бочке лучше всякого жука. И только руку протянул достать, как сверху налетело, крыльями треща и гогоча, ударило в затылок, в волосы вцепилось, царапало, драло, клевало и рвалось… И, руки вверх задрав, он ухватил безумное вопящее живое, держал горячий и тяжёлый перьев куль, вопя от ужаса и отвращенья сам, и отшвырнул, вопя; и стало тихо.

Со лба стекало липким по щекам, щипалось больно, и долго гаснуть не хотел в распахнутом глазу вороньем отчаяньем и ненавистью полный огонёк.

Он вынул воронёнка из воды, погладил на ладони мокрый клюв, потрогал скрюченную, с коготком дрожащим лапку и, отшвырнув ногой под флоксы сломанный вороний куль, сказал:

– Да дура! я спасти его хотел…

Пошёл домой.

– Ба! Погляди чего…

– Ой, матерь божья, кровь… убил? Убился? Что?!

– Убил…

– Кого?

– Ворону… там её случайно, баб, она… Ба, погляди, кто у меня! Упал с гнезда…

– Ой, осподи помилуй, ворожок… Чаво ж, Петруш, дохлятину домой? Иди лопату-то возьми, в курган зарой…

– Чего зарой, баб? Он живой!

– И ничаво, живым зарой.

– Ты чё?

– Поговори, ты чё, поговори! Смерть в дом не шла, так сам принёс опять?

– Да ладно, баба! Ладно, баба, бъять!

– Да тьфу на вас, няси, сказала, эту гадь из дому. Всё! И всё мне чтоб, а там хоть Васькой, хоть Засраськой окрясти…

– Его на улице какой-нибудь сожрёт, баб, можно?..

– Можно. Дождись, как бабушка помрёть, недолго ждать.

Она пошла к плите и, отвернувшись, загремела над солянкой крышкой. Петруша ворожка унёс в беседку, на тряпочки в коробку «Сахар» положил и Васькой, чтобы знала обзываться, окрестил.

– Ба, баб? пойди сюда…

– Чаво?

– Смори, как Васька из пипетки пьёт…

– И видеть не хочу ведьмёнка твояго, сам сатана – и выкормыш антихристь. Де взял? А ну-ка, дай сюда! Пяпетку загубил!

– Да, баб, в коробке ж три…

– Три – да твои? твои мне три? ты покупал? Ты покупал?! Да что ж ты будешь делать с ним, с заразой… Ну ты смотри – чертей с пяпетки кормить божьим молоком!..

– Да ба, я с чайника потом её полью, обезвора́жу.

– Обезворазить он, хляди, рязинка вон и так без кипятков сопрела, берёшь добром, а отдавать чем будешь? Дай сюда!

– Ну, баб, ба, баб! Да ба, ну посмотри…

Она смотрела, как с пипетки кормит Ваську, удивлялась:

– Ишь ты, ой ты заморыш, ой… как к мамке клювом зявкат, надо ж, ты смотри? Чив-чив… ой ты, утопыш… Чий бесь бисём, а тожа сирота…

– Чего, баб, сирота – он мой.

– Ой – «мой»… де сам-то свой тельняшка? Под богом ходим, дурачок.

Беседки чердаком к столу придавленная крыша, под складнем дров, под весом синевы, под чёрной ямой глубины над ней, где бесконечности достанет мига, чтобы втянуть и растворить тебя в себе.

– А сколько, ба, у нас?

– Двенадцать соток здесь.

Её земли, своей земли.

И держит паузу оркестр нейтральной полосы. «Маяк» передаёт «В рабочий полдень». Здесь всё успей, за всем вставай, за всем – ходи. Полей, поли́, спасай. Здесь каждый царь своим двенадцати наделам, рассадкам, розам, флоксам, тлям, обеду. Пока не грянет гром и налетевший ураган не опрокинет яблони, как спички, и белый град горох не посечёт.

В примолкших джунглях сада – жизнь доисторических существ: седые тени малярийных комаров скользят сквозь реечки террасы, плетёт гамак убийца-паучок, поменьше ты – и вот он ад. Землетрясения, лавины и вулканы, затмения, водовороты, смерчи, гибель Атлантид – девятый вал твоих шагов.

Под богом ходим, дурачок.

Сочится пыльными лучами свет сквозь кровельные щели, как будто правда над покатой крышей в жарком киселе висит не солнце, а тарелка марсиан, инопланетный луч скользит, не понимает, что за существа: скелет истлевшего зонта на деревянной ручке, папин спиннинг, галоша, самовар, коробка с Васькой, корзинка с шелухой, старуха и чумазая коленка, прижавшаяся краешком стола.

Под богом ходим, дурачок.

Вслепую ищет смерть – кого втянуть, кого отнять, обнять и отобрать… Разумна? Дрожит на стенке солнечная сеть и гаснет, и темнота от тучи грозовой на их двенадцать бед надвинется мгновенно, тринадцатой бедой разинет пасть и ливанёт…

– Платок тебе давала бабушка, давала? Ты посмотри, чем гадь свою накрыл…

– Ну, ба же! одеяло… ба! Ну, не бери…

– Всю душу бабе измотал…

– Хороший, баб, он, да? Они, ба, умные, по-человечьи, тётя Люба говорила, говорят… как попугаи, если научить…

– И ты по-человечьи говоришь, а человечьего не знашь.

– Ба, да чего?

– Чаво… от то и исть, что ничего, не знаеть чи́бись, кто мамку-то яго убив, а туть вот, Петь, хляди, прям как на кошке шёрстька у яго…

– Ба, да он утонул бы ж у нё!

– Чий бесь бы утонул, чий бесь бы так и лехше? На жизь-то знашь каку обрёк? Чив-чив малешко, ну прям фокусь, ишь ты… Сходи, отцу-то покажи.

И шёл в пустую с Васькой деду показать, как Васька из пипетки пьёт.

Данило Алексеич с удовольствием смотрел и улыбался, удивлялся:

– У, бабочка моя… У-у, баба! Бъять, баба, ладно, баба, ладно, баба, бъять…

– Баб, кашки можно взять ему?

– Чаво же кашки? Кашки-то, дурашка… они, Петрушка, падаль, мяртвечину жруть, глаза покойникам клюють… комарика вон дай иму… Петруша? Осподи помилуй, а ты пустую-то закрыл?

И Саша Василевских приходила посмотреть, как Ваську из пипетки кормит, и иногда ей тоже доверял, чтоб Ваське в клюв бросала комара.

– Не ест…

– Да ты не так!

– А как?

– Пинцетом…

– Петруша! Чёрть ты многорукой…

– А?

– Пянцеть мой де?

– А я чего?

– Пянцеть, сказала баба, живо!

– На.

И тётя Люба Сашке их пинцет дала.

И, проходя беседку, где с Сашкой «чийбеся свого поханого кормили как младешку», она крестилась:

– Осподи помилуй… тьфу!

5

«Бум, бум, бум-бум!» – из глубины дремотной дома, зелёной гробовины стороной, за подоконником пустой.

– Петруш!

– Чего?

– Зайди к нему, оглох, не слышишь, што ль?

– Да слышу.

– Слышишь… Зайди, сказала, ну мне, слышишь! у бабы руки-то в мылье.

– Сейчас.

– Ой мамочка, чаво ж роди́ла, чаво ж жила-т до этого дожить… что ты молотишь, чур древесный, а? Чаво? Пожар горить – тушить не едуть… ой, уймись! Петруш, идёшь ты или нет?

– Иду.

– Идёт, никак улиты не обгонить, она ползёть, а он глядить, ой боженьки мои, дай бох терпенья, заступись…

– Достала, блин…

И голоса без них ругались где-то дальше, в зарослях садовых эхом, распугивая пчёл, сдувая бабочек, плутая и теряясь в солнечном свету. Её и без неё найдёт повсюду, она из дому – он в дому, она из сада – он в саду, и только сядешь почитать «Айвенго», она с страниц его:

– Петруш!

Захлопнешь книгу – голос в нос чихнет бумажной пыльной сединой:

– Идёшь?

– Иду.

Он Ваську опустил в коробочку на тряпки, головку выше положил, погладил пух, потрогал клюв, прикрыл платочком тельце и переставил «Сахар» в тень на лавку под столом, пониже, чтобы воронёнку в глаз не лезла солнца слепь. Пообещал:

– Сейчас я, только деда посмотрю. – И Васька подмигнул смышлёным чёрным глазом.

– На понедельник посылать, за воскресенье будешь, – сказала, мыльными руками отирая пот со лба, и, стирку потянув за край, похвасталась обидой: – Вся гробовина в кровя́х, вся в лохмя́х. – И сменной шторы уголок закапал ржавым мылом в таз. – Срывает зло, проклятый… ну жара, ну пекло, ад! Живьём вари́т… – И, гробовину снова утопив в тазу, большими сильными руками завозила, забила тёркой таза ободок.

– Баб, а в аду живыми варят? Ба-а?..

Она молчала, свирепо тёрла тряпкой по терлу.

– А, ба? Баб, то вон ты цыплёнка мёртвым ж в суп…

И, мыльными навыкате глазами яркий свет гася, пообещала:

– Там узнашь.

Кружили мухи, опадал жасмин, на медленном огне варился щавель, булькал зелено и сонно, в горшке тушились кабачки, на пропечённом солнцем толе труп задушенной котом Добжанским жабы подсыхал, и астматически посапывала в шланге закрытая канальская вода. Покойник в стену молотил, царапал, ныл, сад плыл горячим киселём, и от канала по кургану тянулись долго пароходные гудки.

Он поднялся ступенями веранды на крыльцо, прошёл канатоходцем до пустой по длинной тени швабры на полу: оступишься – и разобьёшься насмерть. В пустой ещё держал прохладу старый дом, в забитое удавленными мухами окно под занавески край забралось солнце. Покойник морщился, слезливо щурился на острый белый свет – и тот горел пятном на маленьком, похожем на засушенный лимон лице.

Кулак набрался сил, поднялся:

– Бум!

– Уймись! – Она ударила той стороной стены в ответ, дед замахнулся, стукнул тоже.

– Петруша! чёрть пропащий, де ты там?

– Да здесь я, ба, сейчас…

И, обойдя полог с опаской, чтобы не досталось тоже с кулака, как в жизнь не раз уже бывало, прикрыв две скрюченных ступни зелёным пледом, задвинул занавеску, солнце, летний сад, горячий полдень, птиц чирик, тропинку до калитки, канал, курган, дорогу к станции, «Союзпечать», с мороженым палатку, вагончик «Квас», одиннадцатый их до станции автобус, рынок и триста сорок пятый до Москвы.

– Всё, дед? Так хорошо тебе?

Данило Алексеич проследил Петрушины шаги к двери, облизывая пылью спёкшиеся губы, впуская воздух свистом в голый рот.

Петруша обернулся:

– Де, пить хочешь?

– Неть.

– А писить?

– Неть, бы баба.

– Не намочился ты? сухой?

Дед отвернулся к чёрному окну.

– А ничего не хочешь?.. Де?..

– Да ладно, бъять.

Петруша дверь закрыл, но взгляд прошёл за ним, подул, перебежал мурашками под майкой.

– Ну? Што он там?

– Да солнце лезло, ба.

– Задвинул?

– Да.

И заскакал с крыльца, меняя ноги, пропрыгал на одной скамейку и её, допрыгал до беседки: прыг-раз! прыг-два! прыг-три!..

– Попрыгай мне, бесок, земля-то вон рассту́пить.

Прыг-раз! Прыг-два! Прыг-три-четыре-пять!

– Дом рухнеть… хватить, говорю…

Вошёл в беседку, замер над коробкой, округлив глаза…

– Ба… Баб?

– Чаво?

– А Васька где…

– Чаво?

– Мой Васька… баб?

– А бабе знать?

– Ты не брала?

– А бабе дел?

– А где же он…

– Де сдал, архангелы не брали…

Тяжело спрыгнув, брякнул на пол с поленницы кот Добжанский, сморгнул, слизнул с губы листочком языка весёлый птичий пух, зевнул, раскрыв и щёлкнув пасть, прошёл, искря дегтярной шерстью в солнечном свету, и сел под лавочкой у ног её, заумывался.

– А вон он де, Петруш… Да, Васька? Васька в Ваське…

Петруша медленно пошёл к коту:

– Кись-кысь… хороший котик… хочешь молочка?

Кот замер, лапу вверх уставив, следил за ним, не веря в молоко.

Петруша бросился, кот подскочил и, развернувшись в воздухе, огромной чёрной птицей садом полетел.

Она расхохоталась вслед коту, сквозь всхлипы повторяя:

– Кись-кысь… хороший котик… киса-кыса… Хочешь после кровки молочка-т?

Он сел на уголок завалинки бетонный.

– На камне не сиди, застудишь жопь, осподь детей ня дасть. Ой, не могу… кись-кысь! Чийбись-то де? Ба, де? – отмахивая слезы смеха, проскрипела: – Чий хохотун-т напал? Ой, радось не к добру… Вставай, сказала, ну!

6

В пустом гробу похоронили Ваську. Коробку «Сахар» в «Правду» обернули, красиво лентой обвязали и пошли.

Горело солнце. Было жарко. Пахло липой. На небе ватные пылились облачка, и чайки рыбок уносили в синеву, сомкнув плотней железные крючки.

И смерть была внутри коробки и снаружи, невидимая смерть как будто просочилась сквозь, в платок впиталась каплями с пипетки, пахла Васькой, обманула, хранила солнечным теплом песчинки сахара на дне, как будто всё могла, имела право убивать. Но убивала жизнь, не смерть.

Следил за ними, в зарослях кургановых мелькая, убийца кот, Добжанский душегуб. Петруша нёс лопату, Сашка – гроб за бантик, в ногах её вертелся, от восторга лая, Шарик, дурында пёс, глупее не найти.

– Убью его, гадюку, гад гадючий, кот свинючий, сволочь… Шарик, фас!

– Фас, Шарик! Фас!

Но Шарик шерстини́л коленки, петлял в ногах, вилял хвостом, катался кубарём в траве и, хлопоча ушами, подлетал, стараясь облизнуть ладонь, которая послала убивать.

– Блин, Шарик, фу! ну ты! Всю руку обслюнил…

– Фу, фу! Да фу ты… стой! Куда? – Съезжал в разрытое, притявкивал в восторге, на все «сидеть! лежать! служить! дурак!» – лез целоваться и, отбегая, с ужасом скулил, увидев стрекозу или лягушку.

– Чего он у тебя?

– Да он лягух боится.

– Охранный пёс, Мухтар…

– И что? Зато он не кусается вообще.

– Собака то и есть, чтобы кусаться.

– Не то и есть.

– Собака – кошек убивать. Я бы овчарку лучше бы завёл…

– И заводи.

– Немецкую овчарку…

– Заводи.

– И заведу…

И он ещё копнул, срезая зло запутанные корни, какими крепко-намертво трава прошила землю, чтоб никого не выпускать наверх, кроме себя. Копал и вспоминал, как папа обещал купить овчарку, а мама обещала разрешить, но только бабе ничего пока не говорить, а то она с ума сойдёт и скажет: «Осподи помилуй! вы совсем с ума сошли?» Они уже придумывали имя ещё не существующему псу, и он сказал: «Мухталь». – «Мухтар?» – «Мухталь!»

А папа говорит:

– А если девочка, то Муха… Ну, брат, пора на боковую.

– Не пора.

– Э, нет, пора, дружище, завтра тоже будет день.

– Не будет.

– Куда ж он денется?

– А Баба-я́ба съест. – Вцепился в стул, но стул поднялся в воздух вместе с ним, и умываться коридором полетел, и, пыжась, чтоб не рассмеяться от восторга, бомбардируя тапками паркет, он всё же рассмеялся отражению себя, и мамы с папой в ванной, и в невесомости взлетевшей из стакана в руку щётки поймал её, как ни старалась щётка улизнуть, почистил зубы сам и полетел в постель, где сразу стало скучно, как скучно после праздника в подарках, каких так долго ждал, а новых снова жди.

– Что, брат, весь день потратил?

Он посмотрел на папу молча, безнадёжно: потратил день, такой хороший, выходной. В окне сметает снежной пылью в темноту всё, что прошло, чего уже не будет, дорожку через детскую площадку, их следы, качели, автомобилей снежные горбы; посуда вымыта, тарелочка не звякнет, в квартире тихо-тихо, никого. Одни часы по комнатам стучат. Тик-так. Так страшно…

– Ну, нá тебе ещё. Смотри не доедай, оставь на завтра.

И, в рыжий мандарин расплющив нос, понюхал и вдохнул остаток дня, который можно было сохранить теперь до завтра, а можно было и до послезавтра, можно даже насовсем, наверно, сохранить.

День пах походом лыжным, бездонным озером и дымной полыньёй, как будто подо льдом в реке уху варили и рыбаки, сидевшие кругом, горячий суп черпали сразу в котелки. Оранжевого солнца циферблат в волшебном городе, на золотой горе, какую охраняет огнедышащий дракон с пылающим под брюхом снегом.

День провалился в белый цвет, и по сияющим волнам, облитым сахарной глазурью, взбиралась вверх и улетала вниз лыжня, две полосы с раскатом синим параллельных, в слепящем далеко сходившихся в одну.

День вытекал из термоса горячим сладким чаем, был бутербродом с папой пополам, наполовину с колбасой, наполовину с сыром, присыпанным махоркой «Беломор», лесная стража пиками держала горизонта высоту с застывшим в ней штрихом аэроплана.

День был арбузной хрусткой коркой снеговой, свистящим крепким ветром вниз горы, летали между сосен белки, и красногрудые, как на раскрасках, снегири ссыпали с веток сахарную пудру; и прямо к дачному каналу вела ледовыми накатами дорога выглаженной солнцем ленты от реки. День проплывал на варежках застывшими клубочками из снега, троллейбусом, в окне оттаявшим окошком пятачка, в какое видно возвращение домой, исчезновение того, что только было в ледяном кружке… и больше нет: сиденьем-облучком над самым колесом, где дух троллейбусный гудит теплом и ноги тают лужицей с креплений; капустным пирогом, когда к себе вернулись; борщом и жареной картошкой, мамой. По телевизору «В гостях у сказки» шли.

За окнами мело, волнами заметая двор, чужие окна как картинки, в каких как хочешь можно угадать, что нарисовано внутри: у тех всё будет хорошо, у этих – тоже, и нос дышал в волшебный мячик, полный долек, мандарин, которые растут вечнозелёным деревом у моря, и он решил не есть оранжевую вечность ни завтра с послезавтра, никогда.

Белым-бело, над перекатами кургана летели парашютики семян. Снежинки таяли на стеклах, на ладони и исчезали насовсем, а парашютики садились в землю, парашютисты отцеплялись от снежинок и возвращались по домам.

– Смотри, я бог, – и Сашка дунула на одуванчик прямо в Шариковый нос, и Шарик фыркнул и чихнул, затрясся от конца в конец, разбрасывая летние снежинки. Был одуванчиковый, пыльно-снежный пес, и парашютики семян летели из него какой куда, кому как повезёт, и плыли по воде за дальний поворот, где исчезали или появлялись разом гружёные громады баржи, зыбкие лодчонки, трёхпалубные башни корабли.

– Не ты, а он.

– И я, его хозяйка.

Парашютики летели, приземлялись ближе, дальше, в береговые камни, на траву, в раскопанную яму на земле.

– Тут человека можно закопать уже, да хватит…

Для коробки «Сахар», в какой от смерти только пух, пипетка, носовой платок старухи в весёлый розовый горох.

В ногах сухими комьями земли с пучками выдранной травы, как три крота, копали ход подземный на глубину сырой и тихой ямы навсегда.

– Добжанского кота сюда, раз Васька в нём.

Кот снова промелькнул оврагом.

– Шарик! Вон! Да вон же! Фас! – И Шарик наконец помчался, тявкая самозабвенно радость, но у оврага, где лягушки, заскулил и бросился назад, скатился в яму, счастливо затявкал из неё.

Коробку опустили, закидали, утоптали, в две силы дотащили с берега гранит, букет ромашек с васильками сверху положили, постояли, помолчали и пошли.

Ромашки-васильки через неделю обступили Васькин камень, и стало ничего не видно из травы.

7

Варился на веранде щáвель, булькал из-под крышки, болотные пуская пузыри, плюясь на жирный липкий край плиты.

– Опять, ба, щавеля…

– Казните-миловайте, барин! Пётр Иваныч! Кресть святой! Все ананасы-то сошли… Мой руки и садись, хляди – по локтя руки-то в земле…

– Я, баба, суп с лапшой хочу…

– Лапши зямля не ро́дить. Ешь что даю, а то наподдаю.

– Тут, ба, жуков…

– Жуки? Да де? Чаво мне говоришь? Жуки… ну де?

– Да вон, полно…

– И ничаво, откинь на край… побрезговал, какой… Сказала – ешь, остынеть, жук не ядъ, в войну младенцев бабы ели, ешь.

– Не ели.

– Ну, не ели, много знаить он, какой… Не ели… ели. Родить и съесть, а ты как думал? Голодь. По голода́м такие люди, Петя, что ты… олки! родную маму съесть – не посолить.

– Чего – свою?!

– Чего ж свою? Свою. Чужую кто ж те дасть?

Она была из спецпереселённых, раскулачка, ей всё до дна, и корочкой утрёт, подлижет – мыть не надо. Беззуба грызть, а жалко хрящик, жилку, жиряно́к. С куриной кости молоточком раз! – тюк-тюк, потом сосёт, пока не выплюнет без сока жмых бульонный, посмотрит с сожаленьем, губами пусто пожуёт, подумает, доковыляет до буфета, сухарик с полочки возьмёт, макнёт в компот, компот допьёт, а муха залетит – и с мухой.

– Ты с мухой, ба.

Она заметит с сожаленьем:

– И мух-то ни было Суйгой.

Ещё подумает, припомнит, скажет:

– И рыбы не было в Суйге.

Крупа прогоркнет, запаршивет прошкой, моль в ней гнездо московское совьёт – и эту сварит, съест одна, подгарку отскребёт, – скребёт, скребёт сковороду с углём железным. С клеёнки крошки на ладонь – и в рот.

– Сидю на берегу, ледышку шошкребу, сосу, под ней земля – и ем, она сыта, вон, до сих пор, хляди, Петрушка, пухнить, – и даст ему под фартуком потрогать, как пухнет, бродит в ней земля тугим огромным неохватным шаром.

– А камни, баб? Ты камни тоже ела?

«Олька ела, – скажет, камни. – Криком помярла».

«Чатыре речки было на Нарыме – Суйга, Проточина, Горо́дец и Пало́чь, воды-то много было», – говорила. Там, говорила, люди мёртвых ели, «то, што ли, мёртвые жавых».

Он думал – в голод, прям чтоб голодина, когда уже не можешь потерпеть, то можно руку, например, себе отрезать, съесть… наверно.

– Ой, дура, стой-ка, Петь, забыла – сальца ж взяла в деревне я, полакомись чичась…

И резала в деревне взятое сальцо́, с мясной прослоечкой, белее снега, в седой от перчика тряпце́, кристаллах соли, с щетинкой кожи, в чесночке.

– Свянинка-то кака-то… как по маслу, што только хрюкала чичась…

– Не, я не буду… ба, не режь!

– Сябе. Чаво орёшь? Не хошь – не ешь, а баба съест. Ну, будёшь, што ль?

– Ну… буду. Ты только, баб, потоньше режь…

– Потоще – не бумага, бабе делать нече, резать два разá. – И резала шмотём, ждала, пока откусит, не спускала глаз:

– Ну, што?

И он, жуя, кивнёт, что очень вкусно.

– Ищё тебе?

И с удовольствием злорадным, как будто провела коварного врага, отрежет новый шмоть, подвинет хлеб:

– Балуй, пока жавой, в земле-то черви будуть баловать.

И есть вдруг затошнит опять.

На сон грядущий, чтоб на чистых пятках в рай, обмоет косточки в тазу, водичкой тёплой с ковшика польёт:

– Чим токо держится душа… Цыпля-стыдоба, не кормить, скажуть люди, бабушка тябя, ой, бухенвальд ты бухенвальд…

– Чего, баб, Бухенвальд?

– Буко́вый лес.

– Чего буковый лес?

– Да каждому своё, кому буковый, а кому – дубовый… ты смотри, одни мослы торчать, на рёбрышках играть…

– Не надо, ба! Не трогай, баб! Щекотно!

– А это де побился, золодей?

– Не лей, ба, щиплет, ба! Не надо!

– Ядьком чичась…

– Не надо йодом, ба! Зелёнкой, ба!

– Зялёная кровать, а бабушке стирать, ядьком, сказала, меньше будешь бегать…

– А-а-а!

– Тярпи. Осподь терпел и нам велел, рожають бабы вас-то, как ты думашь, больно? Тябе не ципку ободрать, подуить бабушка давай.

– Не надо!

– Подуеть бабушка, заразу сдуеть, а то зараза попадёть – и будить баба светы хоронить, давай, нягожа, оберну, замёрз? – И завернёт его в большое полотенце.

Уже не холодно, мурашки разбежались под пижамой. Он почитает «Ёлки на горе», или «Мюнхгаузена» книжку, или какую Сашка почитать дала.

Белеет горб её перин высоких, лампадки скачет над Помпеей огонёк, под тусклым пятачком настольной лампы она листает книги чёрной тусклые стихи на пожелтевших листьях.

– Царю нябесны божи правый, истины твоя над сякое созданье, прости сей день дяло́м и словом, помышленьем, не прогневись и ниже помяни. Ты бо еси бох наш во сём, рука твоя о нас без всякого ответа недоумаваши уповахом, се яко царствие твоё, помилуй нас, помилуй нас, помилуй нас. Аминь… Перекрестись. Перекрястился?

– Да.

– Не видить бабушка, ну, де? Хляжу.

– Чего, ещё?

– Исть лишний грех, а кресть на мир не ляжеть лишний, перекрестись, сказала, ну! кресть чёрта отгоня́т.

– Нет чёрта, ба.

– Да вон сядить.

И чёрт сидит в углу, под тумбочкой, где шевеля́тся тряпки.

– Всё, спатьки, Петя, я гашу.

Во всем дому она на ночь погасит свет, ещё разок из горницы уйдёт, себя перепроверить, «не дай осподь закоротить», подёргает все вилки из розеток, посмотрит, крепко ли замки, щеколды на двери. С её шагов тяжёлых легче на душе, уютней тикают часы, надёжней тоненькие стены, задвинет занавеску – как спасёт. Проверит у входной между галошами колун на гнутой ручке, от воров, когда из Долгопрудного канал переплывут, пойдут участки грабить-убивать – оборонять, и успокоит:

– До нас-то, Петя, не дойдуть, дасть бох.

– Чего, ба, не дойдут?

– Широ́ко здесь канал переплывать, началом линии пойдуть, до нас собаки слають…

– Ты услышишь?

– Чаво же не ушлышу-то…

И подорожником заткнет в ушах от старика, во рту от гнили – и храпит.

Собаки перекличкой в темноте с начала линии всё ближе воют, и сердце думает: идут…

– Ба! Ба!

– Чаво ты…

– Ба… Идут!..

И с подорожника шипит:

– Да шпи, ополоумный, первый чась…

– Ба… да идут!

– Не те. Ш покойников они, ш воров-то лають, шпи, во шне, быват, и шмерть прошпишь… то мало осподу приштало-то во шне? Который угорить, какой живьём сгорить, какого котик серой убаюкать.

– Какой, баб, котик… Ба!

– Чаво?..

– Какой, ба, кот ещё?..

– А то шквось штены ходить коть, какой жамок ни жапирай. На хрудь приляжить, старь, молодь – приляжить, швярнётся, замурчить и в камянь обернётся. Тяжёлый камень, не вздохнуть. Удо́хнешься, под утро баба хвать, а уж холоденькой ляжишь, прибрал осподь бессмертну душу.

Собаки лают, воют, дверь скрипит, из Долгопрудного бандиты линией идут, как поросей, хозяев вяжут, режут, она храпит, проснётся и бубнит за стеночкой покойник; заснёшь – и смерть проспишь, проснёшься мёртвым. Бессмертну душу в рай, жарок червям, а косточки земле.

– Петруш, жавой?

– Живой.

– Жавой, тохда вставай.

8

Добжанский кот гулял с тех пор участком в полной власти, пока их в доме нет, нахально на веранду заходил, с кастрюль сбивая крышки, громыхал, тянул курятину с бульона, с безделья жаб и бабочек давил, завалинкой укладывал придушенных кротов и мышек тюльки, под пугалом сидел, синичек караулил, гад такой.

Петруша шланг опять тянул, травой разматывая кольца, и, отвинтив рычаг, окатывал кота и пугало водой.

– Ты чё ж творишь, бисова сила?

– Я, ба, кота…

– Да де кота? Кота няма, а баба вся в мокре́.

– А я, ба, видел, что ты там?

– Проклятый идоль. Хлаза из жопь и руки из овна.

Кота поймала на своём участке Сашка, на полосе нейтральной с рук на руки отдала, судить.

Судить затиснули в корзину, едва с шипящей мордой и когтями упихав, закрыли с бочки кругом, поясом на бантик, сверху кирпичом, к сараям унесли. В тени сиреневых кустов под верстаком за воровство, убийства и разбой, особенно за Ваську, голосованием два на одного приговорили к смерти, чрез повесить или утопить. Пока судили, кот орал как режут, выл и дрался сам с собой, спиной под бантиком приподнимая крышку и кирпич. Так жить хотел – через плетёнку лезла дыбом шерсть. Они, убийцы, только одного боятся – когда берут и убивают их.

За адвоката говорила Сашка. Что если всё-таки его того, то вместе будет с Васькой, раз Васька в нём, – а может, там живой?

– Ты дура, что ль?

Пока поспорили, Добжанский душегуб корзинку опрокинул и пулей сквозь садовые ряды к своей спасительной Добжанской побежал и больше в руки даже Сашке не давался, на жилы шмоть – и то не подойдёт, признал врага в лицо и власть над силой силы. Но меньше воровать и убивать не стал – хитрей, шустрее воровал, быстрее убивал. Почти догнав его Добжановой калиткой, где кот, как тень, в та-а-кой вот под доской зазор – и жив, а ты в забор и лбом, Петруша обещал ему через сомкнувшиеся доски:

– Ну ладно, сам подохнешь, крыс.

Ему, как в «Острове сокровищ», нарисовали с Сашкой на картонке круглой метку – череп, две кости́, подсунули под щель Добжанского забора, и долго по соседям глупая ходила бабка с чёрной меткой, выспрашивать, чаво жа это? есь ли совесь у людей?

В пустом гнезде, приставив лестницу к стволу, повыше лестницы вскарабкавшись по веткам, нашёл Петруша сколотую Васьки скорлупу и ситечко, три чайных ложки, три гвоздя, шурупов, золотое мамино колечко, что потеряла в том… нет, в том… нет – в том ещё году.

– Ба! баб! гляди чего… в гнезде нашёл.

– Чавой-то? Ну-ка дай-ка… божички мои, не то ли, Петя?

– Мамы…

– Покойник, слышь? Колечко Маши-то! Кольцо в гнезде нашлось…

– Неть, бабочка моя…

– Чаво ж ты – нет? Не помнишь, што ль? Какое потеряла в том году, не помнить он…

– Бы бабочка моя? ну ладно, ладно…

– Иму и ладно, божи мой… А што ты помнишь, што ты помнишь, гуль ямной, чаво ты жил, скажи? Как лил да гнил… как хвощ с подъюбы до подъюбы во́храл…

– Бъять! – И от удара в гробовину лязгнуло стекло.

– Одна похоронила…

– Бъять!

– Бей, сучив коть, без памяти помрёшь, пред богом чисть и на земле не виноват… Чаво творишь?! У силы голова в кулак ушла, куда молотишь, треснет же стекло… Ну, бей, на щасье черепков в совочек заметю.

И, в кулаке тесней сжимая мамину пропажу, под крик, под стук Петруша вспоминал, как позапрошлым летом кольцо искали с папой по всему участку, за калиткой, по сумеркам, до самой темноты, и в темноте траву пятном фонарика светя. Она с крыльца на заросли крестилась, говорила:

– Осподи помилуй, не к добру…

И мама плакала, а папа говорил:

– Маруся, муравьёв-то пожалей, тебе кап-кап, а им потоп. Найдём.

И вот нашли.

Нашёл и думал, как бы маме с папой показал сейчас кольцо, и с любопытством наблюдал, как подоконником от стука ползёт на край её пиалка с киселём.

Вся вишня кончилась, и, выплюнув последним камушком на блюдце в вишнёвый холмик черепков, Петруша тюкнул пальцем в сладко-терпкий сок и, палец облизнув, собрав с тарелки остальные капли-лужи, проголодавшись, через стол на папу посмотрел.

– Что, брат, ещё бы, а?

– Ещё бы… да…

– Хорошенького понемножку, – сказала баба, тоже в блюдце косточкой стрельнув. – Животик заболит.

– Пойдём-ка, брат, – и папа ссы́пал с блюдца и перемешал в ладонях погремушкой от круглых косточек уже сухие кругляшки.

Они пошли за дальнюю калитку, разрыли на кургане ямки, похоронили косточки в земле и сверху в каждую могилку воткнули спички с красной изолентой, как флажки. Петруша с подозреньем оглядел вишнёвое кладби́шко: как в сказке вроде обманули, обхитрили Буратино денежку зарыть.

– А будет что?

– Да сам не знаю, брат, ты просто поливать не забывай и жди.

И ждать, чего не знаешь, было даже интересней: он поливал, не забывал и ждал до осени чего-то, не дождался. Всю зиму вспоминал и ждал, особенно когда в заказе мама или папа приносили банку чешского вишнёвого компота, консервной косточкой втыкал в цветочные горшки и тоже поливал и ждал. И следующей весной вишнёвый садик за калиткой ростом чуть повыше стлевших в зиму спичек в три черенка поднялся над десятью флажками из земли.

– Петруша!

– А?

– Уснул-то де? Сказала-т что?

– Чего?

– Да мухой, што ль, сдуваеть, говорю? Чаво-чаво… Обмой, обтри, да к папе в тумбочку положим, чаво ж один, как не женать, ляжить, ручальное колечко-то, чаво. Ивана там отдали, его-то не было на ей.

Дед больше не стучал, отвоевал, отбушевал, отплакал; горячий ветер облаком парным нёс от кургана мёд цветущих лип, мешая с облаком обеденных котлет. Притихший дом, умолкший сад и свечи синие люпинов, на светлой стороне пустой стена, горячая плитой. На солнечном огне тяжёлый зной волнами зыбкого желе и шорох мёртвых лепестков, воронкой закруживших дном эмалированного таза. Она шинкует, крепко ухватив охапь кровящей зеленью Иван-травы, газеткой расстилая на полу «шушить», и муравьиные ручьи плутают в буквах прошлолетних новостей, среди сиреневых и жёлтых лепестков.

– Двоеголов, Петруш, жанатая трава…

И он кивнёт, не слушая, не слыша.

– На стебле-то одном, смотри, он да она, Иван да Машка…

И с корнем, как попало по жаре, он собирает по кургану, единым стеблем выдирая сине-жёлтые цветы, и высыпает из мешка поверх по горку разноцветную в тазу.

– С землёй куда нанёс, землю шушить?

– Они не рва́лись…

– Не рвались… ножницы на што?

– Так ты же не дала.

– Чаво ж все ножницы тебе, бездонному, курганом хоронить? Иди, стрясай…

И сыпется под ноги с бороды кургана мёртвая земля, и разбегаются в саду лесные муравьи. Затиснув ниткой рот, стирая кровью пот, она шинкует с муравьями, с пальцами и плачет.

– Чего ты, баб? Давай, ба, я…

– Остань ты, Христа ради, оть мяня, хлаза б мои не видели тебя да дети не родили… – И так рванёт точёной саблей стали по стеблям, что долго кровь за ней – кап, кап, густыми осьминожками в газету.

Солнцестоянья бог, Купала с Костромой, купалья мавка – иван-да-марья, верности трава, два цвета на одном, соединённые стеблем каким-то добрым волшебством счастливым. И, руки обжигая, плечи, шею, муравьём до пота с кровью злым, переменяя, где от солнца потеряла цвет, она ссыпает серый чай по банкам, чтобы покойника зимой с одра поднять отваром с запахом газетного листа и чёрной муравьиной солью.

– Петруш…

А может, показалось, не звала.

– Петруш!!! – как будто кто зарезал, заорёт.

– Чего?

Он подойдёт, она молчит и режет.

– Чего ты, баб? Баб, ты звала?

– Не дозовёшь.

– Чего?

– Убей-ко вон – комар, што ль, чешется спиной, не дотянусь.

– Не, нету, баб. Чего ты плачешь?..

– Нету? Чешется-то там…

– Ба, ну чего ты… баб?

– Чаво. Шмяшно пожи́ла, от и плачу. Коротький век, а память долога́, да што-т её на щасье не хватат. Петруш?

– Чего?

– Да чудо божье знашь? в земле не гни́влеть, в крематорьях не горить, чаво такое-т, а?

– Чего?

– Чаво. Любов-то. В аду ли плавять, то ли там кують…

И он ответит:

– Да-а…

– Чаво те – да? Чаво ты знаш-то? «Да», он говорить… Колечко де? Ищё дай похляжу.

Он показал ещё колечко ей.

– Не зря нашёл в пустом гнезде нябось. Што разорил, осподь соединить привёл, как в жизни смертью разлучил, так в смерти не разлучишь… иди вон, говорю, почись его.

– Чем, ба?

– Да чем… ничем. От смерти не отчистишь.

– Содой?

– Хоть и содой. На кресть послав, чем только рук ни заливал, а сё вина кровить, намылить – и опять, намылить – и опять… уйди ты, Петька, от мяня…

– А где, ба, папино лежит?

– Иван, сыночек, осподи мои… вон мамка-то, смотри, твого убивца кормить, нету сил моих. Нихто не помнить, трижда не прошло, и де они, друзья-т твои? Друзья… Помру, могилка зарастёть, садь зарастёть, жизь зарастёть, как не была… Чаво молчишь-т? В земельке не перчить, не помнить, не хрызёть, не давить, тихо… Ты там, а мама-то жива в гробу ляжить…

– Баб, где, ба, папино лежит? Куда, баб, положить?

Шинкует снова, ножиком стучит:

– В зелёной тумбочке, на нижней полке, слушаешь-то чем? што бох молитву, прости мне осподи мои…

И он в зелёной тумбочке из папиной коробки взял кольцо и, вместе с маминым в кулак зажав, за дальнюю калитку зашагал.

– Что будет?

– Сам не знаю, брат, ты просто поливать не забывай и жди.

* * *

До полдника с обеда – мёртвый час. Она верандой на диване «Сад и огород» – четвёртый номер, прошлый год – листает или спит. Храпит и носом угол занавески шевелит. На занавеске давленая муха, на блюдце корочка в жиру, оса в окно через стекло стучит. В кармане крошки юбилейного печенья, овсяного надкусанный кусок и странник-муравей, кремень с канала, спички, чёрная резинка. У Василевских тихо так, что слышно, как читает Сашка в гамаке. Добжанский кот исчез; за бабочкой погнавшись, Шарик растворился в солнечном пятне; за волнорезом тень качает сонная вода.

По дачным линиям чертополох, бурьян, полынь, рябина, во рту «кис-кис», на зуб прилипнув, тает. Тоска. И будит сон прикосновенье острое крапивы, когда сидишь в кустах и ждёшь, чтоб курицу пугнуть, коленку чешешь. Чешешь и зеваешь, зелёный клоп-вонючка веточкой малиновой ползёт. Бывает, съешь малину – он внутри, идёшь плюёшь потом, плюёшь, хоть выплюни язык, она увидит, усмехнётся, спросит:

– Клопь, Петрушка? то только клопь, а жизь-то будеть посладчей.

Из рукомойника лениво стечёт по язычку и капнет раз на час, день тянет время. Из ржавой стяжки крана сочится в зáболоть нейтральной полосы вода, и через час ещё раз – кап. Выходит на террасу тётя Люба, тарелки мыть к трубе идёт, тарелки звякают послеобеденным позвоном, покойник спит, она уже в саду, и в доме тихо, как в гробу.

Как обещала, за Самсона установились жаркие деньки и светлые до солнца ночи. Ложились запоздно, вставали рано: ляжешь – и не спится; он читал. То «Изумрудный город» Волкова откроет, с картинки до картинки пролистнёт, зевнёт; то Сашкин «Лунный камень» – думал, детектив, а там любовь и скука; то папой недочитанный Гайдар. То Квентин Дорвард, королевской гвардии стрелок в обложке голубой, с пером на шляпе, представив Изабеллой Сашку… Так замрёт, с открытым ртом воображая, как мчатся на конях от гадины Гийома к границам графства, или, как на картинке толстого Дюма, она ему покажется похожа на графиню Монсоро, один в один. Или Айвенго повторит, чтобы запомнить, не запомнив: «Кому не страшна смерть…» Кому не страшна смерть?

– Читаешь? Всё читаешь… ну, читай, и бабушка читала, всё впустую, дождём в плиту вода, и сиравно-то помярать, што с ум, што с дур трава ростёть, огля́нешься – де жизнь? А он она, прошла. Де щасье, де бяда? В земле сырой.

Она хранила в горничном шкафу, на вешалках, по ящикам и полкам склáдни папиных и маминых одежд, костюмов, платьев, курток, свитеров и маек, перебирая место под живых, которым в шкафе не хватало места. Рукой махнув, всё оставляла так, захлопнув дверь, садилась на пол с папиной рубашкой перед шкафом, разгладив на коленях, размышляла:

– Не сносилась Вани… и юбку Машкину кому тяперь? Хорошая совсем, что ль, Любке, Петь, отдать?

– Отдай.

– На Сашку перешьёть, материя-то вон, на тряпку плохо будеть, не впитаеть. От жил – носки купил, да не надел…

Ещё похожа Сашка на картинку в «Монте-Кристо» тоже, а он тогда Эдмон Дантес.

– Чего ж… Жавая тварь не знаеть часу свояго, а то бы упаслась, она хитра, родную мать не пожалеить, душу чёрту за животь заклáст, от ей-то и предел – Спасителя рука. То, если не утопь, сломаешь шею, а не сломашь – зарежуть, божи сохрани, а не зарежуть, так помрёшь, все волею осподней, и проклят будеть, сказано, какой удержить меч его. Передь потопом люди тоже ничего не знали, ели-пили, ничаво… И будуть пить и исть перед судом, а он в любой же час приду, сказал…

– И что, ба, будет?

– Будить-то? Да што… Пойдёть трава охнём, ляса гореть, вода вскипить, и воздуху не станеть, из неба лавой потекёт, и огняные птицы полетять. Изь-под земель полезеть творь, голодоморь, и всякая найдёть на силу силой, и всякий всяк пожрёть, и выйдуть мёртвыя из адова огня с могил, воскресшие для штрашного суда…

– А кто, баб, спрячется?

– От бога-то куда?

И, холодея от жары, дыша через подушку, чтоб понять, как это будет, если воздуха не будет, в канале не спасёшься, если там вода вскипит, а с неба лавой потечёт, то крыша точно загорится, он спрашивал:

– А что живые, ба?

– Чаво жавые?

– Живые денутся куда?

– Куда ж жавые? Все помрём.

Над вставленной когда-то в раму копией Брюллова «Гибели Помпеи», облизывая в копоть деревянный потолок, чадила ночь и день лампадка, обжигаясь светом, падали на скатерть, подоконник, за диван с сухим «тук-тук», «пш-ш-пш» летучие жучки; и, на последний день крестясь, держась рукой о край стола, она взбиралась на диванчик мамин, чтобы подлить «неугасимой» масла на угасший фитилёк.

На горничном столе, накрытом старенькой клеёнкой, засыпанной с божни́цы дохлым мошкарьём и лепестками скисших, опадавших в вазе флокс, лежала книга чёрная её, с закладом «Правды» язычков, автобусных билетиков и чеков, на тех местах, какие вслух перечитать покойнику с Петрушей или самой себе переписать в подне́вную тетрадь. К строке строкой, как блохи, в ней лепились буквы, на пожелтевших, как осенние листы, листах, закапанных свечным, на непонятном языке.

На сон грядущий, приоткрыв в пустую дверь, читала громко, чтоб покойник слышал. Данило Алексеич слышал и сердился, бил кулаком о гробовину и кричал. И, оторвавшись чтенья, приспустив очки, она поверх страниц смотрела хмуро в чёрный выход, говорила:

– Не те́рпеть бесь в тебе осподне слово, Даниил. Хляди, как кожи рвёть Святым писаньем. – Подняв очки, читала дальше тихо, но шёпот со страниц казался громче и страшнее крика из пустой: – На милосердье божье тело живо, во жертву свя́тую яму́…

Присев на чёрных выверченных лапах, подбоченясь, стояла пыльная буржуйка под столом, в дождливый день до жара прогревая низ столешницы и стул её журнальный, суша подтирное тряпьё, резину оплавляя с тапок, выпаривая душно запах пота и мочи.

Гасила свет, и темнота проглатывала дом.

В тяжёлой раме за стеклом, над изголовьем длинной металлической постели, смотрели, улыбаясь, на Петрушу в лунном свете мертвецы. Высокий, молодой, красивый дед Данило, чернявый, как цыган, с улыбкой довоенной белозубой, в актёра Зельдина лицом; сама, как не она, а тоже как актриса, из фильма с Зельдиным «Свинарка и пастух». Подтянутый, в военной форме дядя Лёня, брат её, поднявшись на локтях, откинув крышку танка, как с кастрюли, в которой и сгорел живьём, и брат её двоюродный Степан, который без вести пропал в сорок втором; японка с веером да дед Иван, забитый в тушинской плотине сходным льдом.

– Как, баб, забитый льдом?

– Да как… На тонкий лёд удил – под ето дело… Так хоронили хробь пустой.

Прабабка Шура, какая в муках страшных от гангрены померла, и папа с мамой, каких Петруша сам убил.

9

В Старбеево, среди садов вишнёвых, яблонь, заборов без зубов, зубастых новеньких ворот, плетнёй в колючей проволке малины и войны, под птичий щебет, ворчливый говор стариков, дитячий визг и радио «Маяк» гуляла смерть, не пряча будничную простоту свою.

Под треск кузнечного оркестра, постук топора и визг бензопилы по дачным линиям в пыли бродили куры, и баба Ганя головы рубила на пеньке за домом им: тюк-тюк, и горлышки через забор бродячим псам, а иногда давала даром «инвалиду и сиротке, на супы»:

– Верунь? Вам го́рлы-то не дать?..

– Какие наши деньги, что ты, Аня. Вяликий пость осподь послал – душе, сказал, ляхшей.

– Да так бери – соседи-люди, Вер.

– Дай бох тябе, дай бох, спасибо…

– Тебе дай бог…

И, от калитки с красным ме́шевом в пакете отойдя, она шепнёт:

– Дай бох тябе… как ты дала.

Довольная, в тазу кровьё с подтухшим запашком обмыв водой холодной, под жирное жужжанье мух сплеснёт, обмыв, вздохнёт:

– Что нам, что в выгреб – жадная собака, тфу.

И заорёт:

– Петруша! Де ты, бес? Вон с горлом-то спляснула, подыми.

Петруша горлышки любил: грызёшь, сосёшь всё вкусный сок с наваром жирным, и даже косточки посолишь и жуёшь, пока не смелют зубы на плевок.

Тюк-тюк. И с Сашкой под забором бабы Гани – кина любого интересней посмотреть: тюк-тюк. И белые летали перья, куры бегали без головы по ртутной пыли – нечем заквохтáть, и жёсткий войлок мяса из бульона застревал в зубах. Петруша ложкой донца от скорлупок в завтрак выскребал, солил.

– Баб, что первее – курица или яйцо?

– Остань с вопросами своими оть меня.

– Ну, ба… ба, а?

– Дяла. Дяла не делашь, все вперёдь стоять, последним занимають.

– Ну, баб, чего первей?

– Пярвей осподь.

– Баб, скока, думаешь, во мне куриных душ?

– Одна… и та не та.

– Чего не та?

– Не та.

– А в курах есть душа?

– Во всём душа.

– Так сколько, баб, во мне куриных душ, а, баб? А, ба? А, ба, в икре?..

– Икра тебе… када икры видал?

– В минтаевой, ба, тоже… баб? Баб, скоко, думаешь, во мне рыбячих душ?

– Да хватить обмышлять суда-туда, осподня пища. Я хлеб жавой, сказал, едящий плоть мою со мной.

– Я, баба, бога ем?

– Всё ешь, белка́ по стенкам соскрести – и то устал, работа, сляпая бабушка, да видить, подгребай.

– А, ба, комар меня – то бог меня? А мухи тухляка – то мухи бог или тухля… – И замолчит, с затрещины скосив на тонкой шее головой.

– Всё он.

Моргая злые слёзы, скажет:

– Он тухляк! – В другую сторону отпрыгнет голова.

– А бить детей нельзя.

– Чаво?

– Нельзя.

– Нельзя – в деревню дедушке пиши.

Потом едят, не споря, молча, пока опять не скажет он:

– И рыбы… дядю Колю рыбы ж обклевали…

– Он с пьяных глаз нырял, дурак чумной, распетухался перед городской… Ох, осподи помилуй, что я говорю…

– А что?

– Не штокай. Человек погиб, не приведи осподь.

– А всех приводит, баб.

Она зевнёт – и вместо рассердиться скажет равнодушно:

– Уймись и ешь, прохлятый душегуб.

Доест яйцо, покрошит хлебушком в него, посолит, помешает, снова ест, посмотрит на просвет. Сожмёт скорлупку ложкой – и в пакет, Ивану с Машей на могилку, птичкам. Надев на палец скорлупу, Петруша разгибает, загибает палец:

– Ку-ка-ре-ку. Ку-ка-ре-ку… ку-ка… – пока опять, до головы легка, не просвистит рука её над ухом, и, миновав беды, упрямо спросит:

– Ба-а? Так скока, думаешь, во мне куриных душ? а рыбьих, ба? А, ба? Ба-а? Ба-а-аб? А в боге, ба?

Пока Петруша со свету ещё не сжил родителей своих, на завтрак папа любил яйцо куриное в мешочек есть и говорил:

– Смотри, Петрухин, так Земля: желток – ядро, белок – как мантия, а скорлупа – защитная кора…

И, чайной ложечкой разбив кору земную, по целых две, бывало, что съедал за завтраком Земли.

– Доел?

– Доел.

– Доел, так и иди отсюда с хлаз моих. Петруш!

– Чего?

– Иди мне мясорубку вон в беседке прикрути.

И, на гуляш потяпав в миску срезь мясную, какую даже кошки не едят, наматывая белой леской жил с винта на крест стальной, крутила хрящики и жир на розовое тесто, тряся в усильи хлипкий стол.

– Петруш, устала баба, покрути…

И он крутил на душ из розовато-белых червяков котлет. Она мочила хлеб и лук в прокисшем молоке и, с луковой слезой мешая в миске голыми руками, соля-перча, разбив яйцо, месила долго тесто, добела, чтоб фарш от пальцев отставал.

Телят с лошадьими глазами сдавала баба Ганя в мясокомбинат. Крольчатник резал кроликов на рынок – гирлянды хвостиков и шкур. Собачник с зазевавшихся собак, болонок дачных и дворняг на рынке шапки продавал.

У Сашки потерялся на канале Шарик.

– Ко мне! Ко мне! Ко мне! – весь день носилось по кургану, вчерашний день, сегодний день.

– Ко мне! Ко мне! Ко мне! – в ответ кричало эхо с другого берега реки.

Собаки грызли кошек, несли в пастя́х с канала вырытые кости, бросали у калитки белые, как высохшие палки, остовá.

– Ой, осподи помилуй, человечьи…

– Коровы, ба…

– Да де коровы, де тебе коровы? Человечьи, Петька, говорю. Канал-то весь на их стоить, кто рыли-то…

– А чё он ба, не сам?

– Де сам? Ой, сам, я не могу, покойник, слышь? Смяшной потешка, чаво смяшишь старуху-то?

И, запивая в полдник сказанное чаем, макала в кружку то закостеневший пряник, то сухарь.

– Вся жизь на их встаёть, по оба берега курган. Пласты кости́.

И в чешуе воды вечерней заката красными кругами расплывался поплавок.

– Клюёт! – И леска, натянувшись, вырывалась из воды, свободным воздухом свистела по дуге, и шлёпался в траву, крутя хвостом, с мизинец окунёк или усатый мшистый крошечный бычок и говорил «бы-бы», кровя разодранной щекой в литровой банке, и Сашка перед банкой на коленях говорила:

– Бедный… бедненький ты мой…

И отдавали рыб Добжанскому коту, а баба с тётей Любой даже видеть не могли такую мелюзгу:

– Опять нанёс. Няси назадь. На чёрта червяков переводить.

– Чего на чёрта-то?

– А на кого? И чёрть-то брезгует, не жрёть.

– Да жрёт он, баб…

– Играить. Зачем господню тварь тащить с воды? Была бы рыба-то, а это что?

– Что? Рыба…

– Рыба-то с червя, а червь из сада – саду смерть. Черви́ – они чего?

– Чего?..

– Рыхлять.

– Я, ба, без них тебе перерыхлю, лопатой вон…

– Перерыхлить… Одна мука да разная рука, лопатой вон себе перерыхли, сказала. Тут. – И, показав на лоб, постукав пальцем, крестилась на улов вечерний, говорила: – Тфу, осподи прости, и знають, а творять.

Червя обкусывал бычок, потом заглатывал крючок, потом всплывал холодным тельцем в банке, и, морщась, нюхал трупик чёрт Добжанский, брезгливо дёргая хвостом, потренькав лапкой, шёл снимать с бульонов крышки, и доставалась рыба червякам.

Сорвавшись, колесо бензопилы с протяжным «тью-ю» скосило голову в деревне псине; в конце их линии электрик в бане насмерть угорел; бабуся Журавлёва на завалинке весь день сидела, пока после грозы соседи не сообразили, что раз и в дождь сидела – померла.

В Старбеево, среди звонков велосипедных, грибных дождей и опалённых солнцем трав, пенсионеров, малышни, подростков, пьяниц, отпускных, собак, котов, гостей, гусей, курей, коров, жуков и мух гуляла смерть. Привычная, не страшная, не добрая, не злая, снимала первый лета урожай. Варение клубничное варила, котлеты жарила, траву на чердаках сушила, рубила, жгла, пилила и давила, закатывала банки впрок, обедать-ужинать звала.

В тазу варенном вязли осы, в чае – мошки, паук тянул прозрачную слюнную нить, и в солнечной сети дрожали, осыпаясь, синеглазые павлинки, коричницы, крапивницы, белянки и воскресали ночью в серых мотыльков.

Она из чайника парящим кипятком лила под дом, за лавочку, в ступеней щели, и вытекали смывные ручьи, неся наклоном плитки до травы на чёрный мак похожих дохлых муравьёв.

– Для вас рощу? Для вас сажу, проклятых? Штоб сгрызли мне туть всё, татарева?

– Они, ба, тоже вон рыхлят.

– Рыхлять… Под дом они рыхлять, под всход, под корень, что люди, что они. Одни горбы по саду, ты смотри…

И по ступенькам вниз и вверх крыльцу от утра до заката опять стекали и втекали муравьиные ручьи, военные угрюмые колонны, и на тропинке, долго издыхая, корчился червяк, облепленный проголодавшимся отрядом. Она обматывала шерстью в скипидаре яблонь низ, копала глиняные рвы-осады вкруг стволов, из шланга наполнял Петруша утром их водой, чтоб вплавь коры не добрались, и в листиках, пока не видит, переправлял врагов с того на этот берег круговой. Раскладывая камни, кирпичи у ры́хлищ и ходов, ждала три дня перевернуть капканы, чтоб кипятком полить проклятое тварьё, и, обивая ноги, падала сама, и в доме хлюпали под тапком спичечные коробки-ловушки со смертоносной смесью мёда, серы и дрожжей. В кустах смородины, крыжовника кустах валялись смоченные керосином тряпки, она макала ветки в мыльно-зольные растворы, солила муравейники, перчила, капала карболкой, обкладывала холмики полынью, мятой, чесноком, и за пределы сада в сумерки несли вдвоём переселенцев-иждивенцев в вёдрах, ссыпая куличами на курган ссечённые лопатами хоромы, и, перед сном крестясь на образа, шептала:

– Велико, божи, милосердие твоё.

Сад засыпал, освобождённый от врагов, и просыпался с первым муравьём.

10

– Велико раз. Велико два-с. Велико три-с…

– Ну, бох тебя храни…

– Храни хоть, не храни, Верунь, а годы-то берут.

– Беруть, да ты своё бери.

– Взяла б, да ты-то не отдашь.

– Чё ж ни отдам? Спасибо скажем. Или своё до хаты не идёть? Несладко, видно, манишь… А комарья-то! Осподи помилуй, комарья…

– Не говори… да тут у вас тенно́, Верунь, вот им и рай.

– В правленье, что ль, на их подать, а, Зин? Не с неба ж тень на нас, вон не растёть тут ничаво от них, садила кабачки, а де они? – Она заговорила в шёпот, махнув на василевский яблоневый сад.

– Ну, скажешь, Вер, я не могу: на тень-то в суд…

– Чаво ты тень? Какая тень тябе? Пусь яблони хоть ту-то ветьку спилять…

– Не смеши.

Она обиженно вздохнула, смахнула комара, повошкала укус, сказала, щурясь:

– Вот тоже, вишь, поганое: лятить, кусат, не знаеть, сволочь, де своё.

– Дожди, тепло…

– Не говори. Туман такой утра́ми… Петь!

– Чего?

– Ты марлю-то прибил?

– Прибил.

– Прибил до новых дыр… ой, Зина, не могу я на его, помощничек растёть, не дай бох помярать – забудеть закопать…

– Петруша, здравствуй, растёшь-то, с дня на день не узнаю…

– Не часто ходишь узнавать? – Она с смешком убила комара, смахнула, стукнула опять.

Петруша тоже стукнул комара и почесал укус.

– Не чешь мне, слышь? Всю ночь ворошкаешь потом… Один влетить, зужжить, зужжить, покойник в мясо чешеть…

– Одеколоном мажь его…

– В уме ты, Зин, одъяколон в живое мясо? Что ж я – пытать его? Сама намажусь – щи-и-и-пить! Ну, ты иди, Зинуль, иди, осподь тябя храни, с тобой с утра заговоришь – луна взойдёть, а де́ла не увидить…

– А, Вера, тли-то, тли-то сколько у тебя, смотрю… Опорошило…

– Чё ж, у тябя, что ль, нет?

– Да вроде миловал господь.

Они разулыбались друг на друга у калитки: беззубые, седые, осоловевшие с полуденной жары, пустого трёпа, румяные, как подгулявшие на шабаш ведьмы со злым хмельком рябиновки в глазах.

– Моих бери, – она махнула на угол пустой. – Да што тебе-то говорю? Уж ты без «на» хваткá бирать.

– Чего ты, Вер? брала-то, ладно…

– Ну, не брала… Своё брала и не своё брала… – И подмигнула Дергуновой, плечом широким веско повела на ветхий дом, задвинув угол комнаты пустой в зате́мь отцветших яблонь.

– Брала б, Верунь, да не давал.

– Ой, не давал… с какой из вас ушёл, не знала, к какой бежать, какой за космы драть…

– Ходок был, и не говори, Данил Есеич…

– Ходок… Да ты с проходов по кустам. Ну, старое с помин – прошло да неть, иди-иди, осподь тебя храни…

– Тебя храни.

– С деньжищами такими ходишь, и не страшно? Не ровен чась чаво, тут люди-то каки…

– Да где не люди, Вера, милостив господь.

– Осподь-то милостив, Зинуля, люди – волки.

Они расцеловались. Стерев от поцелуев след со лба, себя от Дергуновой окрестив, за ней задвинув ржавень на калитке, спустив крючок, она пошла к крыльцу, приподнимая от земли поломанные весом шапок стебли, сердито вырывая из терновых лап подол. С зелёной стороны пустой откинув занавеску, постучала. Сказала дедушке:

– Ну всё, ушла приблудь твоя.

Покойник промолчал, и, усмехнувшись в отраженье, она откинула седую прядь со лба.

– Бох знаеть што за взбесь несёть. Придёть, и ка-а-р, и ка-а-р, как ворон на родня́х, не выметешь метлой. Опять отъела по́лдня, балаболь…

– Купаться, ба…

– Какой? Он, таз стирья.

– Ты обещала…

– Дела-то сами, думашь, садом ходять до пляты?

– Тогда я сам…

– Сходи, сходи-сходи, русалка схватить, в дно утащить, косточки обгры́зит, стирья у бабушки поменьше разом станеть. Стой! А ну мне стой, сказала што?

– Я с кругом, баб…

– Вот с кругом-то они таких и любять, видал их сколько по каналу проткнутых ляжит?

– Кого?

– Кругов-т? А круг – он что? Пустое место, она за пятки из няго тебя-то цапь – и внизь поволокёть…

– Кто, ба?

– Да кто, русалка-т. Всё, нет, сказала баба. Нет.

Он снятое с верёвки полотенце взмахнул назад, подправил вниз запавший уголок и посмотрел в окно пустой и на неё через кружок в кругу.

– А Сашка что твоя? – спросило из пустого места.

– Они сегодня не пойдут.

– Чаво?

– Не знаю, тётя Люба говорит, что не пойдут.

– Ну, раз они-то не идуть, то знають што.

– Чего, ба, знают?

– Чаво они-то знають, Петя, нам не скажуть, ни-и, они…

И он стоял, вертел трёх зайцев розовых на круге, думал: правда, чего они купаться не идут?

Она губами шевелила в круге, молча усмехалась на него.

– Чего ты, ба?

– Чаво?

– Чего ты смотришь?

– Смотрю-т? Чаво ж ни посмотреть? Своё, не у чужих гулей под юбкой набрала…

И он забросил круг в беседку, чтобы не смотреть через дыру в пустое место и чтоб не лезла про своих гулей.

– Петруш?

– Чего?

– Не ты ли лилию мою у бочки-то обрвал?

– Не я.

– Не ты, а кто ж?

– Русалки.

– Пошути… Чаво ж не пошутить, когда смяшно. Петруш?.. Вон, Зинка говорит, Добжанской кот пропал… не ты?

– Не я.

– Не ты, а кто ж?

– Собаки, может…

– Собаки тоже стали пропадать… он, Шарик Сашкин-то…

– А я чего?

Она задумчиво кивнула, сложив на лавку жатое бельё, с носком плеснула в флоксы мыльный таз.

– Петруша, слышь?

– Чего?

– Цвятов мне не губи, не ты сажал.

– Я, баб, не трогал.

– Да знаеть баба, как ня трогал ты. Осподние цвяты.

– Вот прям не ты, прям он ходил сажал…

– Что зубы скалишь, дурь забором лезить? Кряста нет на тебе, чаво не носишь кресть?

– Шнурок натёр, ба, тут.

– Натёр… Спасителя на ём распяли – не натёр… натёр ему.

– Кого, ба, спас?

– Чаво?

– Спаситель спас.

– Заела песня, ты смотри… Сех спас от смерти вечной, к вечной жизни, жавые с мёртвых все воскреснуть, все.

– И комары с клопами?

– Чаво ж? И клоп – осподня тварь.

– И муравьи?

– И муравей осподень.

– Все яблони тебе перегрызут, бабусь…

– Бабусь?! У етой взял своей? Бабусь тебе… и яблони воскреснуть.

– Куда, баб, денутся? Не влезут. Скелеты ка-а-ак пойдут такие: «Наш-ш-ш участок… наш-ш-ш…» – И он изобразил на безопасном лавки далеке́, чтоб не достала жатым полотенцем треснуть, как в сад её пойдут с кургана все воскресшие живые мертвецы: – У-ы-ы…

Беззубые, слепые, костяные, собаки, люди, кошки, муравьи… Какой кого убил, припомнят – и опять давай друг друга мордотузить, какой живой – от них бежать, а мертвяков со всех сторон, под теми те, какие раньше, каким ещё похуже верхних пролежать пришлось, вонючкины кроты, задушенные мышки…

И воздух затянул в петлю, и высунул язык:

– У-ы-ы….

Заскрёб плетень, затормошил вьюнки. И в лёгких рукавах, до хруста выжав дедушки тельняшку, на лавку к краю отодвинув стирный таз, она сказала, мыльным кулаком стуча по лбу:

– Бисо́вий шуть, ишь чёрть язык-то крутить. Безглазому вода в ведро не влезеть, воздух в рот, глухой и гром нябесный не слыхал. Не влезуть! Ты туть вмести, а там вместять.

И заморгал, и захромал, затопал, одной ногой поджав, запрыгал на другой и выпучил глаза, и закатил, и зашатался, руками когти показал, отпрыгнул. Из-за угла беседки ей проскрежетал:

– Вмещ-щ-щу-у-у…

Она перекрестилась:

– Велико, божи, милосердие твоё.

Он шёл тропинкой к чёрному двору, невидимый, пока она не видит, лиловые сиреневые шапки по башке – чего не кланяешься мне? Получишь, нá тебе! – и в пальцах голова ромашки. На землю осыпа́лись лепестки, как бар-король, его величество, за ним великолепный тянут шлейф, склоняя головы безмозглые свои, её безмозглые осподние цветы – пиончики, бутончики, ромашки… «Велико божи милосердие» её.

– Ко мне! Ко мне! Ко мне! – носился по кургану за забором Сашки Василевских голосок.

– Мне… мне… – в ответ кричало эхо с другого берега реки.

Велико есть, велико нет.

Открыл-закрыл калитку. Сада нет, курганом вверх, вон Сашка.

– Чего, всё Шарика зовёшь? Он бы давно услышал, если бы…

И Сашка закричала снова:

– Шарик! Шарик!

Задев чужим домашним запахом, прошла, хлестнув пятнистые горошины на платье, осока замела туннель, качаясь в такт шагам.

Он посмотрел на светлый нимб волос и солнечную пыль по краю, на запятую уха в солнечном пуху, на тоненькую шею, стебельком клонившую подъём, и тра́ву шевельнул сандалией, трава качнулась. Лимонница из тенной глубины, поплясывая светом, пошла вверх по лучу и растворилась в нём. Сейчас уменьшится, потом исчезнет Сашка:

– Велико раз…

Она, как бабочка, запрыгала в глазах, сбегая вниз оврага по кургану, и выше поднялась над ней трава, сплелась, сомкнулась. Ближе, ниже стало облако над ней, огромней небо, как будто прямо по земле ползло, вплетаясь васильками в синеву, цепляясь тополиным пухом за цветы.

– Саш! Подожди!

И Сашка снова появилась из сверкучей зелёной россыпи травы.

– Чего?

– Скажу, как невидимкой стать.

– И как?

– Сюда залезь.

Она вскарабкалась наверх и встала рядом.

– Ну и?..

– Тут стой. Он, Шарик твой, так может тоже…

– Что?

– Чтоб невидимкой стать, то просто нужно дальше отойти, не сразу – нет, и всё, а меньше, меньше, чтобы меньше комара, потом вообще.

Она молчала.

– А с невидимки надо же обратно в больше стать, а он, наверно, слишком меньше стал, ну отбежал, обратно-то не то: и гавкнешь – не услышат…

– Чего не то?

– Ну, вроде меньше стал. Совсем.

«Ты тут вмести, а там вместят», – чтоб все вместилось, нужно просто меньше стать, наверно. Уменьшиться совсем, до ничего.

– И как теперь назад?

– Уменьшившись совсем, он, может, там кому другому больше стал. Тут уменьшаешься, а там, куда идёшь, наоборот – всё больше. И Васька тоже там с Добжанского кота, а может, с два. Добжанский кот, когда сидит у лавки, он от калитки как блоха, а подойдешь – как деранёт по грядкам пулей и исчезнет. Знает, гад. Не уменьшаясь, уменьшаешься, растёшь одновременно. Наверно, Шарик там такой огромный пёс, такой… – И он развёл руками пустоту в невидимое шаровое облако, до шара.

– Короче, там, на оборотной стороне. – И повторил: – На оборотной стороне… А знаешь, ты на оборотном как?

– Чего я как?

– На оборотном языке как будешь?

– Как?

– Ашас! Он тот же самый, только оборотный, как в зеркале рука другая справа, если так лицом, то справа тут, а если так, то там. Там ты Ашас, а я – Ятеп, а Шар – не Шарик там, а Раш…

Ашас, Ятеп и Раш… Как имена богов, звучали имена на только что открытом оборотном языке.

– Собаки знают, как назад, у них же нюх, они домой всегда найдут, – сказала Сашка.

– Он маленький, а дом не уменьшался же, большой. Что очень больше, тоже не увидишь. Москва такая – во-о… – И он не то что Шарика, Москву руками показал. – Не видно же, а есть. Не видишь-то не значит нет… дошла? Ты, в общем, стой вот тут, а я исчезну – и засечём, откуда нет. Меня не станет, сразу же ори.

И он пошёл курганом вдоль канала, спустился с бугорка – исчез. На следующий поднялся – меньше. Всё меньше, меньше… оглянулся, крикнул:

– Видишь?

– Да!

Ещё пошёл, ещё, и, оглянувшись, не увидел Сашки, заорал:

– Исчез?

И ветерок донёс:

– Исчез!

И эхо пронесло курганом:

– Исчез! исчез…

– Сюда иди! Засёк! Я здесь!

– Я здесь! – кричало эхо, а голос вырвался, по воздуху летел через пределы времени и мест.

И Сашка становилась больше, больше, хоть по линейке проверяй – росла, пока он ждал на точном месте, где исчез. Где бывшей водокачки сток и глинный стоптыш под оборванной тарзанкой, с какого Шарик насовсем исчез и где самим исчезнуть, если что.

«Петру-у-ша!» – долетит с участков, не схватит за руку, обратно не вернёт. С исчезновенья нужно Шарика искать, где шрам в коре верёвки от тарзанки, где к лесу по кургану параллельно дачам невидимой тропинкой след невидимый идёт.

– А это шапка-невидимка?

– Невидимка, – согласился папа. – Надвинешь так, не видно ничего. – Осыпав снег на коврик у порога, надвинул шапку на глаза и руки к маме протянул, как в жмурках, и мама не успела рассердиться даже, и рассердилась у него в руках:

– Иван! Да перестань! с ума сошёл? Натопчешь…

Но папа высоко поднял её, и шапка съехала назад сама, и тапочки пошлёпались на пол. Петруша снизу посмотрел сквозь люстру, где в рыжем ламповом пятне сердилась понарошку мама, что только что помыла пол, а папа натоптал. Невидимо из кухни пахло жареной картошкой, невидимо от папы – хрустким снегом, табаком, троллейбусом и остановкой, синим утром, серым днём и возвращением домой.

– Ну ладно, я домой.

– Чего?

– Ну вон уже где тень…

И тень к обеду так всегда на месте, где купались. Ползёт по косогору вниз, сначала справа поворот отъест, потом от пледа край, и солнце сквозь берёзы поглядит ещё разок крестом слепящим и в сером облаке зайдёт за высоту.

Тень пятку съест – замёрзнет пятка; её на солнце подожмёшь, а тень на бок, уже не загоришь, потом на главный камень влезет, значит, что уже примерно два, и тётя Люба потихоньку начинает собираться, отряхивает плед, журналы, книги в сумку.

– Да уйди ты! Кыш! бандит! – А Шарик лезет носом в всё, купальник тёти-Любин или Сашкин схватит, тянет на себя, отпрыгнет, лает, лает, что домой, на языке его понятно человеческому слуху:

– Ура! Скорей! Скорей!

А Сашка говорит:

– Я только разик, ладно, мам?

Специально окунется, чтоб потом хватило сил наверх быстрее всех бежать. И нравится смотреть оттуда, как Петруша с тётей Любой едва за ней плетутся по жаре.

И Шарик, как всегда, быстрее всех вообще, главарь команды, летит в траве высокой куцый хвост и уши в колокольчиках свистят, а Саша так ему ушами на глаза загородит и поцелует в нос:

– Хороший пёс, любимый пёс…

И Шарик тоже понимает человечий, и понимает: «Шарик! Где мой тапок дел?» – несёт обгрызенную тапку в улыбающейся морде:

– Да, виноват, сейчас я получу…

А на верху кургана солнце так зашпарит, как не купался там, пока дойдёшь.

И свет из дня с июня к августу быстрее, и облако долезет небом солнца и загородит. Посмотришь – вроде махонькая тучка, а сверху, от участков, уже такая темнотень ползёт: гроза! И вдруг подует, лес на лес заговорит, сгибая тополя, кося невидимой косой прибрежную траву, невидимый хозяин, сеятель и жнец идёт курганом, снимая с синих иван-чая свечек цвет, и крапинами первыми дождя на книжку – кап! Река как оживёт – кап-кап… кап-кап-кап-кап! – кругами, тысячью кругов, и тёплый дождь приподнимает пар с растопленной воды, встаёт стеной, и на подъёме так из вёдер накрывает, что скажет баба у крыльца:

– Куда? Исподня стрась, сымай мне ноги десь! Бяз нох иди…

А к осени вообще курганом холодно всегда. На Долгопрудном только берегу везёт, у них до вечера всё солнце, даже в шесть, а в вечер жарят шашлыки, и вкусно пахнет так, хоть воздух ешь – сидишь, сидишь, глотаешь.

– Баранку хочешь?

– Не… а не, давай.

Грызёшь и ждёшь, молясь на поплавок, что под воду его затянет рыбья глупость, и молишься на рыб: ну, клюнь? ну, клюнь, а? клюнь? – и носом сам клюёшь на поплавок, а рядом Сашкин прибивает. У ней, как с папиного спиннинга, красивый, из «Спорттоваров», с ручкой в флуоресцентных полосах, а у него из пробки от шампанского на спичке.

Сцветает лес, далёкий косогор, над ним колодец неба звёздами засыпан; огромный пёс сторожевой, отпущенный с цепи, бредёт невидимой тропой; невидимых существ перелетают тени, скрипят и шепчут, только подойди – и в темь провалишься такую, что сам себя не вспомнишь как зовут. Сквозь Долгопрудный перекат на черноте немножко огоньки, как будто потеряли домики друг друга, и расползаются в глазах круги воды, она качает лунную дорожку, по ней ночная водомерка мерит свет и темноту, скользит, скользит… и Шарик прорывается сквозь сон весёлым лаем.

– Клюёт! – И подсекаешь с свистом воду на обгрызенный червяк.

И вместе с Шариком охранным, служебным псом, с каким из темноты никто не бросится напасть, идёшь наверх, размахивая палкой темноту, цепляя удочкой траву, дрожа от ужаса ночного, курганом вверх, и кажется, дойдёшь до самых звёзд – так высоко и долго по тропинке. Но не дорос ещё курган до неба, и от поляны снова вниз к участкам, в темноту.

– Идёшь?

– Да не, я тут ещё.

– Ты… нá. Ну… если Шарика найдёшь… – И протянула петелькой затёртой поводок.

– Ты только ей не говори, что видела меня.

– Не-е, ты же невидимка.

И, как в любимой книге папы Герберта Уэллса Гриффин, зрячий в городе слепых, полувернулся, полувидим, уколешь голой пяткой в острую траву или пропорешь о стекло – и только так оставишь след.

11

Но как небо выше земли,

так пути Мои выше путей ваших,

и мысль Моя выше мыслей ваших.

Ис. 55:9

От садика вишнёвого, направо их калитки, тропинка вышивала узенький протоп между кустарников колючих, бурелома, отжившего домашний век добра и яблоневых ям к Добжанских стороне. Здесь было тихо, тенно, жутко, как будто, отойдя подсолнечной земли, шагнул в невидимый портал, и только маленькие птички-стражки в зарослях бесплодных прижились, навили шапок, прятались от всех, а может, ждали выклевать глаза.

– Те-ди! – тревожно с ветки сорвалось и скрылось в высоте.

Он обмотал ошейник на рукав, петлёй к себе: ударить плёткой, если… Надел сандалии. Огляделся: тихо, никого. Потрескивает в ветках золотая пыль.

Гнилой забор под натиском курганных траволесий валился в огороды и сады, как будто правда мертвецы к живым шагали в гости напролом. С той стороны участков их напор держали поленни́цы, кривенькие баньки, колючей проволоки стяжка вилась над сгнившим зубами городца. Большие белые цветы жасмина опадали, засыпанные звёздочками незабудок кочки, мелкие гвоздички, васильки, ромашки и ленки мешали робкий цвет с сухой землёй.

Здесь было кладбище вещей. В затишье солнечном тихонько ветер шевелил вершины лип, и облачка, как ватки, скользили небом и сквозили по траве. Полуденное солнце слабо пригревало тысячи соцветий безымянных, сплетенье веток мало пропускало ливневой воды. Шкаф духовой скрипел распахнутой заслонкой, буржуйка, печь на чёрных согнутых ногах, набила брюхо грязью; кривоногие столы и стулья, табуретки врастали в землю или из неё росли. Прозрачные перебегали блики по стволам, и на растопленных полянках бабочки цвели.

Старинная кровать с заржавленной решёткой под матрас и сам матрас с пружинами в соломе, кастрюли, крышки, банки, чугунки, тазы без дна для украшения затерянного мира, обломки прошлого в нехоженой траве, игрушки, детские коляски, керосинки, похожие на ржавых марсианских пауков.

На куст надет резиновый сапог и множество ботинок и галош, каких-то тряпок, так у Чуковского картинка в книжке, чудо-дерево растёт, но только мёртвое, скелет, ботинок не наденешь, всё по одному – как будто кто-то с детством пошутил, и сказка от счастливого конца имела продолженье на оборотной жизни стороне. На оборотном языке теней в полуденной жаре.

Изъеденные мхом ковры и тощие, без времени усохшие рябинки. Калины, клёны, тополя, всё как из сена. Поломанные высохшие косточки земли, пеньки, поганки, не сгнили, а истлели валуи…

– Ти-ди! – Он, вздрогнув, обернулся.

Чудовище, готовое за дерзость нарушения границ схватить, проткнуть глаза, не выпустить на свет свидетеля угрюмого совета войска, живыми преданных вещей. Здесь мягкая земля снимает шаг, тень пахнет плесенью и мхом, а сено – солодом дурманным, безмолвие запретного владенья перед прыжком на чужака, планета беспричинной злобы вековой, желая охранить свои пространства, тайны, от детских глаз, от человечьей глупости смешной, в сравненьи с вечной тишиной. Чудовище всего – движения воды, и рыб в воде, и солнца, жужжанья, писка, темноты, свеченья звёзд и городских огней, что вечерами заревом вставало над садами, невидимого ветерка, клонившего траву, летевшего за ним позвать обедать, и ветра, что ломал в грозу стволы.

Гонимый чёртиками страха, влекомый чёртиками «знать», идёшь вперёд, крадёшься, каждую секунду заорать готовый «мама!» и услышать, как равнодушно тишина глотает крик, и под ногой по хрусту ветки сердце вспомнит, что это – умирать. Как это – умереть.

Лягушка прыгнула из-под ноги, заставив прыгнуть в животе клубок щекотной жути; перелетев из тени в тень комочком земляным, рассыпалась в траве на шорох, выпорхнула птичкой: «Те-ди!» – зовя на помощь кого-нибудь сильнее и добрей того, что видела внизу, берёзы шепотком качая ветки, затаилась, замолилась, чтобы чудовище, бредущее курганом, мимо пронесло.

Чудовище… На муравьёв, стрекоз, жуков и бабочек охотник, на спрятанное в глубине нехоженой травы гнездо, на рыб в воде и ящерок, мелькавших по расщелинам камней, кузнечиков, шмелей и пчёл, пригревшихся на солнцепёке берегом канала сонных уток, неповоротливых от ужаса, шаги чудовища услышав, забывших разом, как летать.

– Те-ди… те-ди, те-ди!

Чудовище на оборотном как? И пальцы загибают слово по слогам: «е», «щи»… Чудовище перевелось в «ещиводуч». Ещиводуч!

– Ещиводуч те-ди! – кричала птичка. – Те-ди! те-ди! те-ди! Ещиводуч.

А «я» на оборотном «я», подумал. Я – ещиводуч.

Он зашагал низинкой в глубину портала, всё меньше от границ его, всё больше от его границ. Здесь уменьшаться, увеличиваясь, можно влево, вправо, не меняясь, и исчезать в какой захочешь стороне.

– Те-ди! Те-ди! – всё громче, всё тревожней птичка. – Ещиводуч те-ди! – чудовище идёт.

Спустился по тропинке до Добжановой калитки, поворошив золу от их костра, достал кусок расплавленного толя, поднял, ломая в пальцах комелёк, тропинкой поднимаясь выше к роще над каналом, между кленовых удочек, рябинок и ельчат, не зная, чем занять себя, и думая найти хоть сыроежку, брёл, поглядывая вниз.

В тени от старой липы заметил бугорок земли, присыпанный щепной трухой и листьями, иголкой. К нему и от него бежали сотни муравьиных ручейков. Мурашки торопились до заката успеть свои дела – и были так увлечены, что совершенно не заметили его и длинной тени, вдруг накрывшей город их.

– Те-ди! те-ди! те-ди! – кричала в небе птичка. – Чудовище! Чудовище идёт!

– Привет…

Они не слышали его, бежали да бежали. Не видели… не видели его. Он был невидим, но не так, что видим и невидим, а совсем. Он больше солнца был, раз загораживал им солнце, и там внизу, и те внизу его увидеть не могли. Так, лапками струча, букашка, проползая по ладони, в ней не подозревает кулака.

– Привет, – погромче повторил, запрудой подставляя ногу одному из ручейков. Сперва в недоумении муравьи вставали на дыбы перед препятствием сандалии, но, быстро потеряв к ней интерес, восьмёркой по цепочке огибали след. Он с любопытством наблюдал за ними и, наблюдая, ощутил себя над них.

Они, их крепость из суглинка, щепок и хвоинок, их дети в ней, запасы, их крылатые цари, их комнатки и норки, подземные туннели, коридоры, переходы, весь их мир в смертельной близости подошвы стоптанной сандалии, на кнопках, ремешках, чуть-чуть запачканных золой. Он каждую секунду, приподняв и опустив ступню, мог придавить с десяток разом их и, выхватив любого, сплющив между пальцев, удавить… Ещиводуч…

– Те-ди! Те-ди! Те-ди! – металась птичка.

Он посмотрел наверх: невидимая птичка, птички нет.

– Те-ди… те-ди! – Соединяя воздух в звук, пунктиром – есть и нет – перелетала где-то близко-близко, качала ветки вверх и вниз, разбрызгивая листья, те замирали, выше, ниже, в тёмно-зелёной зубчатой резьбе, слагаемой из бесконечных множеств вспышек световых.

«Эй! улыбнись, смотри сюда, отсюда птичка вылетит сейчас», – пообещал фотограф. Петруша крепче ухватил за руку маму, папу, не улыбаясь, пристально и недоверчиво смотрел в глазок треноги, в глазок, похожий на паучий глаз, живой, внимательный, переливавшийся, как драгоценный камень. Свет полыхнул и ослепил, и вылетела птичка, какой Петруша не заметил в вспышке, и так на фотографии застыл меж улыбавшихся родителей своих нелепый лопоухий мальчик лет шести с заглаженной расчёской папы чёлкой, в манишке белой, с чёрной бабочкой, душившей шею, лобастый, с бледными щеками, с испуганными серыми глазами и ожиданьем чуда в них.

– Те-ди! те-ди! те-ди! – как будто бы ему кричит: «Уйди! Уйди! Те-ди!» Прислушался и перевёл на оборотный: «Идёт! Идёт! Чудовище! Спасайтесь!»

Он улыбнулся и спросил:

– Эй, слышите меня? Не слышите. Ну ладно.

Сему обетованному холму земель моих даю названье Моров – и в моровчане нарекаю жителей его и подданных моих.

Он наклонился, поймал в щепотку муравья. «Как посолить», – мелькнуло в голове. Поднёс щепо́ть к глазам, от странной смеси отвращенья с любопытством замирая, разглядывал застрявшую меж ободков ногтей сгибавшуюся-разгибавшуюся лапку.

Убить. Убить – как посолить.

– Привет.

Под выжженным полу́днем небом – земли безродной пятачок, с колючим хворостом травы покрытый серой пылью бугорок, приподнятый живой согласной силой над подземельным царством темноты. Где этот разум, давший цель для сотен тысяч слаженных движений, рабочей армии лесной, и почему так равнодушно огибают во всем согласные строители-бойцы своих убитых, раненых солдат? Ни сострадания, ни жалости, ни страха, ни даже любопытства нет. Как будто цель их жизни – жив, а общий разум их питается смертями.

Туннели, входы, выходы, ходы. Зимовки, камеры, кладовки, могильники и детские сады.

Опять зашевелилась в пальцах лапка. Боишься… страшно умереть? А если этот разум ты и есть? Его малюсенький осколок. Или его конечная единственная цель.

Цикорий, василёк, ромашка, разломы глины, спаянной дождём, разбитой солнцем, зависшая в кисельном мареве оса и шмель, качающий цветок; здесь каждый шорох, ветки хруст, падение листа – горячая волна в висок, между лопаток быстрый холодок, какой-то ниточки натянутой обрыв – сейчас оно попробовало жизнь твою на вкус: сойдёт ли в пищу? И кончик языка, лизнувший земляничные усы, твоё последнее движенье будет в ней. Лужок, опавшей земляники пустоцвет и в дырках черепа собачьего просвет, в просвете небо.

Противный страх, что кто-то может тоже вот так схватить, вот так, когда-нибудь… схватить и сжать. «И всё?» – лизнул за ухом тёплым ветерком, мурашками прошёлся по спине. Когда-нибудь? Или сейчас? Совсем сейчас.

Вокруг так тихо, никого. Так тихо, ощутимо присутствие Его, как тик невидимых часов за стенкой. Тик-так, день-ночь, весна-зима, неудержимый просто ход. Невидимо огромный, собранный из множеств тех, кто до невидимости мал, невидим-видим, из всего и всех, как глаз лягушки, в тусклый круг вместивший мир. Намного больше и намного меньше, чем вообразить чудовищем и богом, из маленьких частей соединить в одну, представить горизонт отрезком круга, изгиб смертельной глубины, прижатый тяжестью воды и неба, а в небе звёзд бесчисленные точки, не волшебством, а расстояньем превратившиеся в них. За ними те, что в темноте исчезли без следа, уменьшившись до ничего и не исчезнув, и дальше, дальше – бесконечно, к концу, которому начало – круг.

Вселенная жука, его разумность, желанье быть, желанье жить похожи на твои, и страх, и боль, и смерть, её предчувствие, сопротивленье ей похожи: вообразить себя жуком, или планетой, или темнотой? – в которой тысячи жуков, или жуком, в котором тысячи планет, и всё это сложить в одно – как кубик-рубик целиком соединить.

Красивая игрушка так легко вертелась в пальцах, крутилась так и сяк, то белой стороной собравшись, то зелёной, но, чтобы каждую в отдельный цвет собрать, выхватывала кубик из другой, по два квадратика, по три, другим входила цветом и разрушала собранную грань. Одним движеньем Петруша кубик новенький сместил, хотел вернуть назад – и так перевертел, разбил, запутал, безнадёжно.

– Что, не выходит? дай-ка я, – и папа повертел зловредную игрушку в пальцах. Раз! – и кубик повернулся раз, ещё, ещё, одна собралась грань и снова раскололась, на место следующим поворотом встала, ещё одна, ещё одна, все шесть! – Ну вот, делов-то…

– Чашку так нельзя… – сказал задумчиво Петруша.

– И чашку так нельзя, и жизнь, – она сказала, в комнату войдя, – отцову вон в обед разбил.

– Ну что ж ты, друг?

– Я, пап, не разбивал! Она сама на краешке стояла…

– Все мы на краюшке стоим, локтём смахни.

– Ну что ты из-за чашки? Чашек мало?

– Да чашек, Ваня, много, жизнь одна.

Она ушла.

– Те-ди, те-ди!

– Да тихо ты! – И птичка замолчала. В лесу, между деревьев, в поле, за рекой, за ним, под ним, над ним повисла странная, густая тишина.

Трава живая тянула жала-язычки из-под земли, шептались листья, шмель гудел, застыла между веток паутина, смертельная ловушка парашютиков-семян, летучей мелюзги. Пустые коконы от мух, их сок, преобразованный в прозрачную и липкую слюну, невидимую сеть. В густой полуденной жаре на стебельке, обёрнутом прозрачной паутинкой, без дуновенья ветерка качнулся, от веса времени осыпался беззвучно пустой мешочек мотылька, осталась только голова, и слюдяные крылышки слетели на траву. Сок ядовитый трубочек стеблей, подёрнутая изумрудной ряской жуть лесных болот, кувшинок жгутики-верёвки, ночная темнота, слепящий свет, ловушки, петли, жала, коготки. Среди берёзовых, кленовых перелесков – дурман, чертополох, вороний глаз в соцветиях креста, собачий дягиль – вех – под спицами зонтов, и лютый лютик, в чёрных каплях яда – букетики лесные белладонн. Желтинки зверобоя и пушинки, чертинки, шевелинки, ветки, стебли и стволы тянулись к небу, силой жить росли, ползли и лезли из земли навстречу умирать. Ступенями, по насыпи кургана, костьми, листьми – здесь всё стремилось из и возвращалось вниз, из года в год могилой братской поднимая высоту.

Ещиводуч. Не добрый Дед Мороз. Чудовище, кузнечик-великан… или паук? Разумный разумом космической амебы – быть, и быть из тысячи смертей и жизней, быть повсюду. Бессмертие его из множества смертей и жизнь – еда, такая же, как жареная рыба и котлета. Невидимый убийца, невидимка, он ни от кого не прятался в траве, выглядывал из лопухов, не опасаясь быть замечен, и убивая, смерти не желал, а просто продлевал своё бессмертье. Кушал.

Сдержав желание бежать, он снова посмотрел на глупенькую лапку. Когда-нибудь?.. Вот так вот, вдруг? Или сейчас? Совсем сейчас, теперь.

– Ну, хватит ты, – и пальцы сжались.

Он, щёлкнув, сбросил трупик в муравьиный ручеёк. «Как посолить», – опять мелькнуло в голове, и, палец облизнув, макнул в сухую землю – она так в суп, попробовать на вкус, – противная земля, недосолил. Поймал и щёлкнул снова. Снова… Снова.

– Цык-тык, цык-тык, цык-тык, – над Моровом отщёлкивала маленькие жизни смерть, – цык-тык, – не различая и не выбирая их.

Нагнулся, ухватил, сжал пальцы, щёлкнул, сбросил под усики и лапки остальных. Мурашки продолжали деловитый бег, переползая трупики собратьев, ни их не замечая, ни его. Не замечая смерть, лежащую в земле полоской тени, пересекавшей свет и шевелящейся в траве.

– Тупые муравьи, – шептали губы, – а я тебя предупреждал… Цык-тык. Цык-тык. Цык-тык.

– Те-ди! те-ди! – ещё раз закричала птичка, и, краем глаза уловив её движенье, он быстро посмотрел наверх. В зелёном витраже подвижного стекла огромная метнулась тень, несуществующим крылом срезая трáву, невидимый, задёрнув завесь, ветер листья шевелил, они шептались.

Свидетели убийств, не знающие человеческого слова, шумели на своём обратном языке; сквозь веток шелестящие ладошки чудовища слепящий глаз следил за ним.

12

Они втроём летели в Геленджик, на море. Был справа от Петруши мамин бок, надёжный бок, с каким не пропадёшь, газеты край, что папа сразу развернул, надёжный шорох, иллюминатор, белое крыло и горы снеговые, и, кроме них, под ними – ничего. Все смотришь, смотришь, перегнувшись через маму: стекают ватные холмы, клубят, клубят… Вдруг расступились, тень крыла прошла внизу расчерченным на клетки лабиринтом. Шнурочки рек и зеркальца озер с разбросанными по зелёному ковру домами гномов, кубиками дач, как будто в них играл ребёнок и, не прибрав, ушёл гулять.

И он спросил:

– А люди где?

Все люди были там, внизу.

Здесь очень глубоко наверх, и скорость Ту опережает время; взлетели в шесть, летели два, а прилетели в шесть. Какая сила держит – не понять, а там, на даче, баба ползает по грядкам, крестится на небо – осподи помилуй долететь, – все грядки меньше клеточек в кроссворд, а баба меньше муравья, вот, значит, кто они для… птицы.

А под крылом горели золотые в синем дыме океаны и моря, и он смотрел из силы всей в стеклянный глаз окна, готовый первым разглядеть людей, хоть одного, и закричать: «Вон люди!» – и вдруг окошко загорелось ярко-белым, нестерпимым светом злым.

– Маш, солнце пролетаем, посмотри!

Но мама забоялась, отвернулась, папу за руку взяла, и руки их соединились на Петрушиных коленках над землёй.

Густая предобеденная тишина настала, плыла и плавилась, смолой стекала по стволам, как воск с церковных свеч, тонули в небе звуки, как в воде, сливаясь в общий звук, вибрацию, похожую на жар, стоящий в полдень городским асфальтом. Внизу восьмёрками сандалий бежали и бежали муравьи. Он видел их, как из последнего окна высотной башни на «Проспекте Мира», куда зашли однажды с папой к другу в мастерскую на часок.

До друга в лифте подниматься оказалось очень долго, до кнопки не дотянешься нажать. Как будто старый шкаф с старинной дверью раскладной, не лифт – ракета времени с Земли. По высадке ещё один пролёт, ещё один этаж, последний в башне, с маленьким окошком – не заглянешь. Пыль, грязь, велосипед, коробки и бутылки, кошачий дух, ступенькой банка, полная окурков… дальше – небо.

Петруша сразу потянул обратно папу за рукав, спасаться на земле, но папа поднимался вверх и говорил:

– Идём-идём, не дрейфь.

Звонок молчал, как будто звук глотала высота, как будто дверь откроется – и солнце. Петруша снова папу дёрнул за рукав, но папа постучал, и стало поздно убегать.

Дверь распахнулась. На пороге, одетый в чёрное, босой, со смоляной косматой бородой, стоял гигант, вкруг головы его светился нимб от лампы. Он был волшебник или бог. Во-первых, жил на небе, босяком, а во-вторых, ему так папа и сказал:

– Привет, творец.

Гигант ответил:

– Ёлки! Ванька! Черти полосатые мои…

Так папа оказался другом самого Творца.

– А это кто у нас? – спросил Творец.

Петруша спрятался за папу.

На небе оказалось сумрачно и тесно. Сжимая с двух сторон нагроможденьем рам, тянулся узкий коридор до растворённой темнотой двери. Два входа по бокам – налево от прихожей кухня. На табуретке в клетке Беломыш газетам шуршал, и кошка Машка, зеленоглазая, худая и рябая, как приведение, скользила в темноте, касаясь гладким шёлком ног. Друг говорил о ней: скучает без котят. А где её котята? Друг объяснил: распределил. И слово было неприятно, как будто щас ты с мамой с папой, а потом вот так же вот – распределят.

Петруша думал, Беломыша в клетку посадили, чтоб не съела кошка, кошки их едят, но папин друг сказал – наоборот, чтоб Беломыш не съел её. У Беломыша были красные глаза, и он все время правда что-то ел, таская за собой противный голый хвост, газеты грыз, баранки, а тощая и ласковая Машка ходила по квартире и звала своих котят, искала их везде и спрашивала:

– Мя? Мя-а-у?..

Друг папин говорил, что всех не прокормить – ещё родишь. И было непонятно, зачем ещё, раз даже тех… распре-де-лил. Наверно, был не бог и не волшебник, просто даром место в башне занимал.

Небог и папа, помидор порезав, выпивали, говорили, закусывая ливером на хлеб. Курили «Беломор», сбивая пепел в странный жёлтый мячик костяной, который оказался настоящий череп, а был когда-то настоящий человек. И бывший настоящий человек, раскрыв на проволке стальной державшуюся челюсть, покачивая ей, как будто был живой, смотрел двумя пробоинами глаз на грязную клеёнку и людей, как из пещеры смотрит неизвестность густой и гулкой темнотой, дымил сквозь треугольный нос. Петруша череп обошёл – проверить, есть ли выход, но бывший человек с той стороны стола был гол и слеп и стянут на железный ржавый шов.

Сквозь пыль поблёскивая лаковой глазурью, большая глиняная жаба сидела в тусклом солнечном пятне, бубнило радио, по всем стенам висели непонятные тарелки, похожие, как будто папин друг в них краску размешал, как на своем халате, потом забыл отмыть. Петруша с ливер-бутербродом бродил по дому, который назывался мастерской, и Машка путалась в ногах, скользя бочком, мяуча, растворяясь и снова проявляясь из нигде.

Повернуты к стенам, стояли рамы, с обратной стороны как будто заглянуть в окно – картины. Он отодвинул несколько, подглядывая в них. В одном лежала голая совсем, смотрела на Петрушу, усмехалась жутким, криво вывернутым ртом, и стало стыдно, отвернул её. В другом окне текла река, ещё в одном зима в сугробах синих, на кованном морозом небе проступали звёзды. Петруша прислонил ладонь к нему, и холодом прошло от сырости холста, прохлады сумерек прихожей; он отодвинул следующую раму, там сидела та же, что на кухне, жаба, на клёнчатом столе, дымился, не дымя, окурок в черепе-мяче. Наверно, папин друг Небог был всё-таки творец, раз то, что рисовал в окне, на самом деле было. И глиняную жабу мог, наверно, оживить. Возьмёт сейчас и спрыгнет с полки, пропрыгает тяжёлой жутью мимо ног… Не удивляйся ничему, всё, что представил, – есть.

В просторной комнате углом на два окна с чердачным срезом крыши вкусно пахло краской, керосином, в ней тоже оказалось много окон-рам, отвёрнутых к стенáм, большие, маленькие окна, на подоконнике широком – головка девушки чудной и лопоухой, теперь из памяти напоминавшей чем-то Сашку.

– Что, нравится тебе? – спросил Творец.

Но белая, ушастая, на длинной шее голова совсем не нравилась ему, и он сказал, что нет.

– Ну, это зря… а чем не угодила?

– Ушастая.

– Ушастая… эх, ты. Принцесса Нефертити, дочка солнца, вообще-то самая красивая из женщин…

– А наша мама красиве́й, – решил Петруша, и папа сразу согласился с ним.

Петруша подошёл окну, где дочки солнца голова, но роста не хватало заглянуть. Подвинул стул, залез и глянул вниз: какая высота! До головокруженья, разом, уменьшила людей, идущих тротуаром в запятых, но, чтоб коснуться их при этой высоте, хватало одного движенья пальца по стеклу. Прижал – и нет. Прижал, вдавил и покрутил. Стекло под пальцем скрипит – оп! – и исчез. А шустрый закорючка, исчезновенья не заметив своего, вдруг выскользнет из-под нажима пальца, дальше побежит…

Сквозь пыль и гарь табачную окна слепило солнце, смотреть мешало вниз на эту запято́шью беготню; он руку прислонил к слепящему пятну – пятно погасло.

– А это что?

– «Последний день Помпеи», копия Брюллова. Смотри, вот там вулкан Везувий, изверженье, под ним был город, люди жили, видишь?

– Они погибли? Все?

– Вот этого не знаю. Что, эта нравится тебе?

– Наверно, все, – сказал Петруша, заворожённо глядя на бегущих из картины в ужасе людей, ещё живых, которые сейчас погибнут все, сейчас погибнут и тогда погибли, как будто погибают каждый раз за тем, как посмотрел на них, уже невидимо, но ясно. Разинутые в крике рты, назад обёрнутые лица, огонь и дым. Гора горит.

– А это далеко гора?

– В Италии гора, за морем, до нас бы точно не достало, брат, – ответил папа и прижал его к себе.

– Так эта нравится тебе? – опять спросил Творец. – Я в детстве, знаешь, трусовал её…

И чтоб не выдать, что боится тоже, на всякий случай крепче прижимаясь к папе, он ответил:

– Эта – да.

И папин друг картину подарил.

Тень стаяла в траве и снова появилась. Спускалось солнце от полуденной вершины в дальний лес, и муравьиный бог стоял над ним.

Он посмотрел на землю. Внизу бежали муравьи. Всё тот же холмик-бугорок, всё те же лилипуты. Помпея – Моров, муравейника Везувий, и моровчане, жители горы.

– Сейчас, – пообещал кому-то.

Промчался вдоль забора до своих, вошёл в сарай, канистру наклонил, сцедил в жестянку керосин, газет и спичек захватил в уборной, калитку тихо приоткрыл, скользнул в неё – и снова стал невидим.

13

– Привет. Вы как тут у меня?

Они тут у тебя туда-сюда, перебегая скорченные трупики собратьев, похожие на чёрный бабин мак, рассыпанный в ногах.

Он наклонился, жестянку с керосином осторожно поставил у подножия горы: не расплескать. В последний раз предупредил:

– Эй, вы. Я здесь.

Они не слышали его, не замечали.

– Ну ладно, щас узнаете, чего…

Обрывки «Правды» полетели вниз. Комки, клочки про достижения и трудовые подвиги страны. В уборной у неё всегда из «Правды» подтирашки, порежет, сложит в стопку и велит: «Туда неси».

Он палочкой распотрошил в вершине ямку – кратер, в воронку керосин плеснул, но тот впитался в землю, зато газеты жирно пропитались им.

Мура́вье царство продолжало копошиться, чернорабочие букашки сосредоточенно к горе тащили свои соломинки-былинки и были так увлечены, что продолжали свой упорный бег, когда их дело так отчётливо запахло керосином; вкусный запах, так пахли тряпочки и мутная вода в стакане, в какую папин друг из башни испачканные кисти опускал, чтоб не засохли и не затвердели с краски, чтоб можно дальше ими… рисовать.

Бог чиркнул спичкой. В тот же миг навстречу муравьиным ручейкам с горы помчались огненные реки. Змеились язычки, текли, переливаясь, вниз. Тяжеловесный земляной шатёр, охваченный огнём, вздохнул, зашевелился. Свистя, как пуля чья-то, вырвалась из ада муравьиного душа, ещё одна, ещё один. Мурашки корчились, сворачиваясь в запятые, застывали, и языки глотали, то выплевывали их. Сквозь дым он видел страшный город, опалённый зноем. «До нас не доберётся…» Добралось.

По-прежнему шептались листья, шевелились ветки, былинки-тополинки, васильки. Невидимый густой медовый дух. В берёзовом леске потрескивало солнце, и золотая пыль волшебным порошком садилась на цветы. Кузнечики в осоке стрекотали, невиди́мы; невидимый и неумолчный летний звон, в котором ветерок перебирал ромашки. Невидимая тяжесть наклоняла ветки, невидимой рукой срывая догорающий листок, и тот не падал вниз мгновенно – как бабочку, его невидимое что-то в воздухе держало, в замедленном кружении неумолимое влекло к земле.

Гора погасла. Горячий ветер сеял в трáву чёрный снег, щипучий дым, мурáвьи души улетали в небо с ним.

Он палкой пепелище ворошил, не находя ни одного живого.

Там не было живых.

Жизнь приняла и растворила смерть в привычных звуках, и чем-то жутким веяло от кучки пепла, хранящей в солнечном пятне тепло.

Над Моровом, в сети теней скользящих, стоял убийца.

Муравьиный бог.

Сияло солнце, пели птицы, дятел выбивал из-под коры козявок, убивал. Тук! – и убил, тук – и убил. Тук-тук. Тра-та-та-та! – без остановки, слитно. Выпрыгивали рыбы из воды, в осколки разбивая отраженье, глотали мух, и чайки исчезали в глубине его, стирая грань воды и неба, посверкивая в клювах рыбьими хвостами, возвращались в высоту. Кто больше, тот и тот. Кто больше, тот и жив. Кто больше, тот и съел. Кто съел, тот жив; не жив, какого съели. Тра-та-та-та! Кто больше, тот и бог.

– Те-ди! те-ди! – о чём-то о другом, своём, забыв молчать, опять пропела птичка.

Смывая разделительную полосу зелёными волна́ми, захлёстывая перекатом перекат, вливалось поле в небо, гудели провода, их нотной грамотой сидели галки. Среди цветущих шапок флокс бродил убийца-кот, Добжанский душегуб, и птичка-невидимка прерывала песенку свою, чтоб мошку проглотить, и выводила дальше:

– Те-ди! те-ди! – А замолчала – проглотила.

Июльской вольницы оркестр играл виват создавшему его на воинство великое голо́с, зобо́в, смычков и струн. Единой нотной грамоты тетрадь – за счастье быть. Всё пело радость, всё бесхитростно благодарило жить.

Полуденная тишина большого мира по окончании маленькой войны, и в глубине травы облепленная муравьями гусеница корчилась в пыли. Болтая лапками, как будто думал оттолкнуться неба, качался в панцире огромный жук, хороший жук, отличный жук, рогатый жук, красавец жук. Петруша палочкой перевернул его, жук благодарно… жук неблагодарно, не видя, кто перевернул его, взлетел, жужжа так тяжело и гулко, как будто небо в крыльях поднимал.

С дыханьем раскалённый воздух полдня вливался в рот. Внутри чирикало, пищало, прыгало, ползло, переползало, текло, стучало и скреблось, мурашками подкожными бежало, тикало в висках. Запутавшийся в камышинках ветер, завязший в воздухе парном, букашки в джунглях травяных, кровь соков сте́блей в трубочках-сосудах, густые капли земляник на тёмных листьях и тоненькие капилляры паутин – всё становилось им, всё было в нём, и в нём всё ело всё, из маленького делалось большим и снова ело.

– Ап-ап. Ап-ап, – Глотал, ловя баранкой губ, до низа майки ребрами сжимая, сдуваясь, надуваясь, сок воздушный, планктон из мириад невидимых существ, хмель одуванчиков и таволг, невидимый состав живой воды. И пил, не напиваясь, пил-дышал кого-то. Не мог не пить, вдыхал – и мёртвым выдыхал.

Густой и жаркий воздух плавил, забивался в уши, ноздри, стучал в висках и пёк, слепил глаза. От терпкой смеси запахов и звуков кружилась голова; вдруг показалось: раз ещё глотнёшь, вдохнёшь – и лопнешь, как надутый шар. Он задержал дыханье, сжав прищепкой пальцев нос, зажав ладонью рот. От «тик» до «так» всё дольше расстоянье. Раз – никого не съел, не проглотил, два – никого, ещё, но каждая секунда без убийства замедляет привычный внутренний поток, как у часов кончается завод, и с продвиженьем стрелки нестерпимей голод. Как это просто – умереть. Всего немножко потерпеть, пока без воздуха, втекающего жизнями невидимыми в рот, не остановятся внутри.

Застрекотало, зашумело громче, запрыгали круги, в глазах поплыли огненные змейки, в восьмёрки собираясь, разрываясь на нули. Янтарной пылью закружились, как будто приподнять с земли хотели, унести могли, но не смогли, и пели тоненько и странно, знакомо, высоко и низко, втягивая звук. Три – не убил. Четыре – не убил… Он погружался в мутную воронку, где солнце слишком далеко, а ноги путает вода, и пятки тяжелеют, едва доходят мыслями слова; и где-то в глубине сознанья искоркой начальной, что вспыхивает раньше, чем рождён, и гаснет позже всякого пожара, велело, задыхаясь:

– Дай!

И он, отдёрнув руку, захлебнулся вздохом. Закашлялся, зао́пал, задышал.

Тень, что весь день крутилась под ногами стрелкой солнечных часов, то дорастая в великана, то уменьшаясь в горбуна, исчезла. Он протёр глаза; кулак был перепачкан серым мелом, маслом керосинным, мазнуло сажей по щеке, но ужас умереть прошёл, и он, зевнув, травинку потянул, смахнул с лица пылинку, без любопытства посмотрел на мёртвый город под собой. Меж опалённых колышков травы бежал счастливчик – уцелевший муравей. Ползёт себе, с гуся́ вода, живой себе такой. Живучий. Перебежчик. Диверсант. Десантник. Как в «Зори тихие» – шпион.

– Куда?!

И быстрое движенье сандалии, вспылив, чиркнуло серую бороздку по золе, продлило, ведя окоп вокруг горы, соединив в кольцо.

– Вот тут ползи.

Но диверсант полез из круга, карабкался и выполз наконец: куда хочу, туда ползу.

– Сейчас тебе.

И пепла зачерпнув, песочной струйкой дырочки ладони засыпал муравья, спросил:

– Ну, всё?

Но моровчанин выполз из могилы братской. Совсем дурак. Не хочешь умирать, хотя бы спрячься, мёртвым притворись, не вылезай, пока живой. Сам виноват.

– Иди сюда.

Петруша наклонился, зажав в щепотку бегуна, поднёс к глазам, получше рассмотреть, подумать, как с ним быть, как в сказке, запятую ставить: казнить, помиловать тебя? И вдруг укол почувствовал на пальце, бессильной мести муравьиной яд.

– Ты, гадина… – И пальцы сжались; мёртвый муравей упал в золу.

Притихшей улочкой той стороны участков, клубя дорожной пылью, грузовик прогрохотал; звеня в большой сковороде зыбучей пирамидкой вымытых тарелок, Добжанская старуха прошла от рукомойника к пристройке; гавкнул пёс.

В обыденности этой было что-то, зеркально искажавшее её, дремотное, похожее на безмятежный сон, перетекающий в кошмар, реальность превращающее в ужас. Так, наступая в мягкую траву, сапог уходит с чавкающим «ом» в податливую жижу, деревья шепчут: пропадёшь, ты слишком далеко забрёл в свой сон, ты – наш, ты не вернёшься, не проснёшься никогда. И в глаза уголок втекает тень, встающая с земли, и темнота высвечивает лунным глазом щупальца корней подземных осьминогов, выползших на ужин.

У нас спокойно, тихо и темно, не больно никому, мы не боимся смерти. Знаешь почему? Мы умерли, а мёртвые бессмертны. Движенье пальцев – «Цык!» – и вечность. Там время нет, и, сам не ведая того, шагнёшь за грань, и на «ау!» сам бог тебе ответит холодной сыростью без дна. Мы пережили смерть – и ты переживёшь.

Там время не тик-так, полуслепой старухи календарь за прошлый год настенный, газета «Труд», «Советский спорт»… Храни осподь, заступник Николай, заступница Матрона, нательный крест. Могильный крест. Там никому не страшен серый волк, твой перочинный под подушкой нож, её колун в дверях, щеколда на калитке и крючок.

От дикой пляски малярийной за окном проходит тень стеклом и пляшет на шкафу, проходит свет, а муха бьётся и жужжит; приложишь лоб – тепло проходит, холод. Неуловимое, без тела. Ладонью зайчик на подушке не поймать.

Она стирает тряпкой крест оконной рамы на полу, а он – опять.

Как в микроскопа крошечный глазок увидишь маленьких таких, а увеличишь больше – в них. Не видишь, то не значит – нет.

Мы есть. Ты просто нас не видишь.

Как лучик фонаря в ночном саду разгонит чёрных тварей по кустам, углам, когда ты ляжешь спать, она погасит свет и скажет:

– Не крутись.

14

– Ну, смертушка, пришёл, не чаяли в заздравных, де только черти носять, душегуб…

– А что обедать, ба?

– Обедать мухи съели за тебя.

– Иду…

– Чаво-то керосином пахнет… Это что же, брал в сарае керосин?

– Я – не…

– Мне керосину не бери! В жару такую только керосину не хватает сжечь по оба берега канал.

– По оба через воду не достанет.

– Де не достанить-то, живал? В пятидесятый год, нам только дачу эту с деда пароходства дали, баржá плы́ла, мазута напустила, так с того до нас огнём как мил свят подошло.

Он дзинькал колокольчиком под краном, смывая пепел, керосинный жир. Она поближе подошла, чтоб слышал, что расскажет, скрестила руки на живот:

– На шесть дворов тогда по нашей линии пожгло…

– А люди, баб, пожглись?

– Тем берегом, слыхала, хоронили, у нас нихто, осподь хранил, пожарные наехали, тушили.

– Чего тогда господь-то, ба?

– Язык поханый, Петя, твой. Поханый. Не в выгреб, вверх овном идёть. Хляди – вся мордь в копте́, как из котла, подмой. А керосин мне не бери, мне не бери! Пожжёшь деревню, черт и не на то благословит…

– Да ладно, баба!

Она любила, когда за стенкой, слушая, покойник не выдержит и вступит в разговор, укоротить его как следует словцом, чтоб место знал и наперёд не лез.

– Вступил. Ляжи учи, защита, себя от комара не защитишь! Пожгёт деревню, сам живьём сгоришь в хробу своём.

Кулак ударил в стену, задребезжало жалобно стекло, осыпалась на лавочку труха, подпрыгнул таз. Она спокойно досказала:

– Повоюй. Отвоевашь, перекрести́мся. Осподь простить, и Пётр Христа прядал.

– Баб, как предал?

– Ты мыло-то отмой, гляди – ввозюкал, так мне овном назадь не ложь.

– Ба, как предал?

– Отрёкся. Три раза повторил: не знаю бога во Христе, как ты не знаешь бабушки своей.

– Чего я, баб, тебя не знаю…

– Чаво… А то не видит бабушка сляпая, как чёрта корчишь в спину ей, всё руку рвёшь, как улицей идём, стыдишься. А за одной бедой борщи хлебáм. – Она вздохнула: – Недаром, вишь, по святцам Пётр выходил… Помыл?

– Помыл.

– Помыл – да не отмыл. Да чё ж ты делашь-то, бездонный? Куда мне об штаны мокры́ втирать?

И с ловкостью могучей, как будто дух всеправедной войны её огромное рябое тело на жалких крыльях сарафана возносил, с гвоздя свирепо сдёрнув полотенце, замахнулась, и он, под свист кухонной тряпки поджимая острые коленки, крутился и кричал:

– Да баб! Да баб! Да ба-а!!!

Обедать сели.

К еде она спросить любила:

– Ну?

И нужно было поскорее отвечать, что вкусно, чтоб от своей тарелки взгляд не довела в его и не заметила, что он не пробовал ещё, а ждёт, пока остынет. Заметив, говорила:

– Живо ешь.

– Горячий, ба.

– Холодным в хробь кладут.

И дула в суп сама, по ложке отгоняя рябью жар. Петруша тоже дул на ложку, сгоняя щавелевых мух к краям, и, вздрогнув, с мухами глотал под надавившим лоб свинцовым взглядом.

– Хлеб бери.

– Я не хочу.

– Ешь, говорю, в врата не пустять, посмотрят в ложку, скажуть – ел не дочиста. Ешь гущу, доедай, в ей всё, без гущи щи воды иди хлябать.

– Что всё-то…

– Всё. Без съешь не сыщешь. Польза.

– А я, ба, не могу, тошнит.

– Тошнить чем в котелок крошил, не бабушкин щавель.

– Чего крошил?

– Сам знашь чаво, с тобою баба полем не ходила.

– Мне, ба, второе положи…

– Второе после первого ступáт, с обеих ног прых-скок – не воробей.

– А мама разрешала…

– Мама… Вот мама разрешала, так и не надо было мамы со свету сживать, а бабушка не разрешат, её теперь сживай, сживёшь – и ешь без гущи. Ешь. И молча.

– Баб, а чего меня в честь этого назвали?

– И Ваню я по святцам назвала, в Усекновенный разошлась. Иоанн-то не десятым был числом, а у меня под вечер как схватило, перепугалась – не могу, не буду, говорю, родить, а дохтор наш, молоденькой такой, смешливой: не будешь? – говорит, – когда ж тогда, в Иванов день? А мне бы хоть в Иоаннов, хоть в Степанов, а только хоть што сделай, отпусти. А он смётся, говорит, тебе-то, говорит, на Иоаннов, а осподу с солдатиком чичась. А вышло-то как раз на Иоаннов, в шестом часу, под утро только Ваню родяла и Ваней назвала.

– А я?

– А ты по святцам Пётр-хрястапрядатель выходил.

Обед к концу. Жара такая… На ржавой хохломе подноса чугунная паук-подставка для сковороды, солоночка резная, в закаменевших кляксах помидор, стакана два: один его, с осадком жирным утреннего чая, второй её – с заваром лопуха в старинном кованом кольце. Он под клеёнкой мнёт в гармошку ложку – согнёт и распрямит, согнёт и распрямит. Диван-аккордеон в углу, горбами от распря́женных пружин, обтянутый до треска швов гнилой рогожкой, за слоем слой – велюр, жаккард глядят, как те наносы вековые, в каких учёные читают времена. Комод с запасом лампочек, розеток, проводов. Буфет с раскисшей пастилой, надкушенный и так заиндевевший пряник – обитель рыжих муравьёв; сырой сухарь пропитан запахом помады, не держат дверцы круп на чёрный день запас. Она пройдёт – захлопнет дверцу, он захлопнет, и опять.

Дневное солнце дребезжит на спинке папиного стула, где он сидел в обед, когда он был, бросает тусклый свет сквозь грязное окно. В покойницкой из плешек гробовины сочится пыльный свет лучами до стены, щитка колёсико в газетный уголок шуршит, из холодильника стучит, и стрелки тянут время. Жизнь идёт, и старый дом скрипит, как будто из последних сил невидимая упряжь-память кибитку с мертвецами и живыми тянет на погост.

Она зевнёт – и он зевнёт. Она вздохнёт – и он вздохнёт. Покойник стих, и только муха над столом жужжит, присядет на клеёнку, руки чёрные почешет. Он на неё махнёт, она махнёт, а муха снова на столе. Убить и хочется, и лень.

Убил.

– На пол мне не смахай, ходи потом по трупам…

– А как христопредатель, баб?

– Тарелки собери, помой… устала баба, устала баба, нету сил моих… не трошь!

– Чего?

– Не трошь, сказала, ну тябя совсем, чаво ты с ложкой сделал? Чаво ж творишь-то ты, злодей?

– Да ба, тут распрямить…

– Поставь, последнее добьёшь, не знает горя дурь. Вон жизь-то распрями, как не сгибал. Не брали руки топора – и кресть тесать не надо… Чай пей. Вареньица ложи.

– Баб, ну скажи…

– Да што скажи?

– Чего христопредатель?

– Отрёкся, трижды предал Пётр Христа, а тот его простил, сказал: паси овец моих.

– Каких овец?

– Его овец. Овечье-человечье.

– Чего же он сказал, чтоб пас, раз знал, что Пётр – предатель?

– А потому сказал, что волки на земле овец пасуть, и все мы под овчиной волки. Добра не жди. Вообще добра не жди, как бабушка ждала, не жалко будить не дождать. Овца для сена – тоже волк.

– И что, ба, Пётр с Христом?

– Вот так как мы сидели за столом, и Пётр клялся за Христа пойти на крест, как ты мне третий день клубнику прополоть божишься…

– Я не божусь.

– Божишься, а не полешь. Божиться без креста – не то што на кресте.

– А я и не божусь.

– И не божись, не обещай за волею его, по писаному живы, осподь меню не предлагал.

– После обеда прополю тогда…

– После обеда лучше мне жуков со щавеля пожги, располонились, нечем суп варить. Пожгёшь?

– Пожгу.

– А керосина не бери – смотри, узнаю, такого не хватало, чтобы керосина тратить на жуков.

– Сама, ба, тряпки поливаешь им.

– Какие тряпки? Де?

– Да те, в кусты бросаешь…

– Это надо, а не так. Не терпят твари керосин. А ты вон в банку собери, газеткой обложи да подожги, они, бог даст, и так сгорят.

Бог даст сгореть жукам в консервной банке, и на коленях, пеплом землю поперчив, она ведёт старинной лупой по стеблям, обгрызенным до рёбер листьям, выглядывая следующий обоз. Петруша, денщиком при генерале, идёт за ней с готовой к сбору банкой, – щёлк! – о палец пальцем жуков сбивает в жестяное дно. Тук, тук! – жук на жука, и погремушкой стукают жуки в железку и друг в дружку, когда Петруша сверху крышкой закрывает банку и трясёт.

– Чаво гремишь? Нашел гремушку поиграть, распотрясёшь.

– Они же с крышкой.

– А не распотрясёшь, до смерти напугашь.

– Им всё равно гореть.

– Не сё равно, они не знают, что гореть… Это куда ж?

– Пописить.

И, отойдя за угол дома, стряхнёт жуков в траву, сухой земли черпнёт в жестянку, чтоб было чем взамен при ней греметь.

Томительное знойное безделье, в нём Сашка по-английски говорит:

– Ай лив ин Москоу… ма-а… Ма, больше не могу…

– Читай давай.

– Когда обедать?

– Никогда, читай.

– Итс литл маус, литл кет, из вери биг, итс сноу, тейбл, бук… итс мистэр Брайн, итс миссис Брайан…

Всё шли сухие, сквозь пропитанные солнцем дни, без облачка, без ветерка, без тени. Слоистый неподвижный жар стоял в саду, за домом с тёмной стороны и то за тридцать, и белые безросяны́е ночи мяли щёки валкой мякотью перин. Тенями быстрых облаков скользили сны, и в них бежал куда-то, звал кого-то, рыбиной распахивая рот, и слёзы-сопли растекались по подушке, к утру всыхая нимбом соляным. Сквозь ветхую исстиранную тканьку с рисунком слоников со шрамами заштоп кололись перья, по́дпольные мыши всю ночь скребли и шевелили темноту, она из сна шептала жалобно, то вскриком:

– Ваня… Ванечка! сыночек, не ходи… – И, оттолкнув невидимую тяжесть, под ржавый скрип пружин себя саму перевернув, ворчала: – Што шкулишь? шкулить, шкулить разлука, баба слушай…

– Жарко, баб…

– А жарко, так подушку от земли переверни.

И он переворачивал подушку, от наволочки прохладной, щёки и лба касался холодок, как мамы или папина рука, – казалось, вовремя поймай, проснёшься, и они…

Проснёшься – и она.

* * *

Жара не отпускала.

Скатали одеяла, укрылись простынями, но под ними безбожно ело комарьё, влетавшее сквозь сеть оконной марли, и вонь одеколона «Красная Москва», какой она пыталась кровопийцам нюх отбить, жила в носу, ходила шлейфом. Покойник за стеной чихал.

– Будь жив, Данил! Христось тябя храни…

– А-а-апчхи!

– Ну всё, наладил. Один не гость в похороны́.

Данило Алексеич, как при жизни, чихал по многу раз, то шесть чихнёт, то семь, и ждали, сколько раз, считали, бывало даже десять насчитать. Рекорд.

– А-а-апчхи!

– Ой, божички мои…

– А-а-апчхи!

– Чихнёть – не соберёшь соборовать…

И, отчихавшись, всё бубнил, стонал, расчёсывая в кровь укус под левый бок живой рукой, и, пригрозив «живую руку к спу́дням примотать», она сквозь сон из-за стены просила:

– Данило, слышишь, не чеши, и так живьём гниёшь, Данило, слышь? Вот за верёвкой-то схожу, де воли чёрту неть, там ангельчик подуить…

Кулак тянулся в бок, и пальцы соскребали подсыхающий расчёс.

– До мяса чешеть, силы нет мои, смотри, што он с собой творит… да что? Ну, что? хоть удави тебя, ни мучай, осподи помилуй… и жизь штрашна, и штрашно помирать…

Грозя, чертя, крестя, целуя, она над дедушкой с заваром подорожного листа обмазывала страшные места, сушила в корочку намаз журналом, мамы феном, когда хватало сил в ночи за удлинитель провод от веранды протянуть, обматывая с утра тело коконом в лопух. Лопух ссыхал за день, вбирая хвори из мощей, подав покойника к стене, листы снимали, выносили хвори за калитку или в бочке жгли…

– Чего ты, баб, всё лопухом, как голубец его…

– Лопух – осподне ухо, все хвори вслушает в сябя.

Про это папа говорил всегда: мура.

– И дал чуму и мор, и дал лекарство, и всякое лекарство из земли.

И язвы мазала землицей на слюньке́, прижав лопух, вздыхала:

– Ничаво, кромешный, подживёшь, ище нас всех переживёшь… Данило, слышь? Петровой свадьбой погуляшь, сё жизь-то шмерти краше, а? Какая ни кака…

И Дергуновой, сидя лавочкой под окнами пустой, вздыхая, говорила:

– Што ты, Зина… не приведи осподь живым во хробе тлеть…

Собаки выли на большую красную луну; к утру в окне опять квадратное стояло солнце. Крыжовник запаршивел, сох на ветках, как изюм, мучнистая роса белёсой плесенью кропила пле́тень виноградный, заржавившие листья кочанов.

– Ну, пекло, будь оно неладно, в аду так черти коммунистов не пекуть…

Покойник не хотел, чтоб гадости она про коммунистов, про страну, и в стену молотил, кулак сшибая боем, ругаясь, растирал по свежим простыням кровя́, и, взяв в коробочке медальной партбилет, она несла ему, в кулак затиснув, говорила:

– Кряпчей держи свой пропуск в рай, Данило, хляди, архангелы границей отберуть…

И дед держал билет и плакал.

– Петрушка, шланг с тропинки убери, как змиев хвость ляжить: споткнётся баба, шею сломлет, не дождёшься…

Он брёл, забрасывая в клумбы шланг, ссыпая пёстрым бело-розовым ковром душистые пионы…

– Цветов мне не губи, палач.

– Сама ты…

– Што сказал-т?

– Я, ба, гулять…

– В воду́ ни лазь, холерной палочкой идёть с Москвы, по радио сказали, уха в канале, рыба дохнить, слышь?

– Да слышу…

– Пакет возьми – мне зверобою набери.

Он сдёрнул на верёвке сохнувший пакет, прищепка пулей отлетела в сточную канаву, в канаву эту она прищепки посылала собирать потом, когда от них верёвка поредеет, и он бродил нейтральной полосой с корзинкой, искал в траве прищепки, как грибы.

– Моя корзинка, баб, мне папа подарил…

– И што – твоя? Твоя – гвоздём при вениках висеть, труху копить?

– Грибы чтоб собирать.

– Грибы… В моих ногах могилы бы дойти.

– К могиле, ба, в гробу несут.

– С тобой сама дойду.

– Я, ба, тогда один схожу…

– Сходи. Один сходил уже.

– Чего сходил?

– А вон на Павлова у родника загрызли ходока.

– Русалки, ба?

Она крыжовину сорвáла, разжевала, сказала, выминая жмых под языком:

– Шмяшно тебе… Шмеяться, чижик, тоже зубы оштрые нужны. Шобак поразвели, шобаки, людям ходу нет, – и шкурку сплюнула в кусты, – каналом, Зинка говорит, котов подушенных гниёть…

– Да ничего там не гниёт.

– Убъють да бросють, не сожруть – сыты́, так раньше-то не били, штрашно, Петя… и Шарик-то вон их…

– Он, может, ба, и прибежит ещё.

– С тех светь не бегають назадь… тут хуже говорять. Не будет зверобоя, клевер собери, но лучше зверобой, подъёмная трава…

Она сошла с крыльца, пошла за ним на тёмный двор к калитке, досказать.

– Кода палач нёс голову Иоанна в Иродов дворец, с её на землю кровянилось, и де упали капли, там и вырос от ста болезень зверобой…

– Каналом, что ли, нёс?

– И нёс.

– Прям нашим, баб, с Москвы до Ирода-царя?..

– У Ирода-царя повсюду на земле дворцы да люди. Ну всё, иди, осподь тябя храни.

15

Торфяники горели, над каналом стояла жёлтая удушливая марь, в ней шевелились волосы кувшинок. В застывшем безвременье полдня от шлюза к шлюзу плыли облака, теплее воздуха вода крахмальным киселём тянула окунуться.

– Здрасьте, тёть Люб.

– Привет, ребёнок, к нам давай, – рукой от солнца надвигая козырёк, позвáла тётя Люба.

– Не, бабушка не разрешила…

– С нами-то уж можно? Я-то здесь…

– Холерной палочкой плывет с Москвы, по радио сказали…

– Чего, совсем? – спросила Сашка, вынырнув из книжки, зевнула, отвернулась смуглым боком в капельках воды.

– Да ерунда какая, просто воду не глотай…

– Да не…

– Ой, прям холера, прям холера, прям чума…

– Саш, перестань.

– А что?

И тётя Люба, отодвинув сумку к краю, постучала в плед:

– Давай садись…

– Не, баба даст, я не…

Петруша мимо зашагал тропинкой вдоль канала, и голоса от тёти Любы с Сашкой таяли в медовой, полынным сеном пахнувшей траве.

– Какая муха укусила, Сань…

– А что…

– Да ничего…

– А чё он, мам…

– Грубятина такая стала…

– А чего…

– Да хватит, говорю, то дружишь, то шипишь. «Чего» да «чё»… и тоже, кстати, воду не глотай, расстройства только не хватает…

«Чего она? – Он оборвал ромашку, щёлкнул, снова оборвал. – Холера не такая, чтоб тебе на корабле плывёт и машёт… Сама совсем, ещё узнаешь мне…»

Слепе́нь пристал, гудел, не отставал, перебирал вкусней и безопасней впиться место, он побежал, слепе́нь летел за ним, и с высоты своей смотрело солнце, как тощий мальчик взмахивал руками, кружил на месте и бежал, как будто сто волков за ним невидимых гнались.

Отстал?.. Прислушался: гудит. Отстал?.. Прислушался: гудит. Остановился, протянул слепню в царапинах колючек руку: на!.. И замер. Сле́пень сел, бесцветный, серый, длинный. На! Большая тишина мгновенно проглотила звук хлопка, и придорожная трава беззвучно приняла уродца, кровь за кровь.

Он огляделся: вдоль тропинки клевер чахлый, подорожник пыльный, сиреневой горой до полканала прибрежный иван-чая лес, но иван-чай она не говорила собирать.

«Лежат на ихнем месте, умные такие… давай иди! давай садись! А там ступеньки даже папа мой копал… – И он срывал ромашки на ходу, бросал, срывал, бросал-срывал. – Не видно – то не значит нет, в холерных палочках купаться, на́ тебе! Умри!» – И новый сле́пень тяпнул со спины невидимый, а больно так, что сразу ясно: есть.

– Иди-ка, брат, сюда, смотри, какую вещь принёс…

Петруша подошёл к столу, стол папин был тогда высокий, выше крыши, совсем не то, что стал теперь. И время, значит, уменьшает тоже, как шаги.

– На стул вставай, смотри… – И папа показал ему стекло с какой-то каплей.

– Видишь?

– Вижу…

– Врёшь, брат, сейчас не видно ничего, – и положил стекло под глаз какой-то трубки.

– Теперь смотри.

Петруша заглянул, сощурив лишний глаз, и увеличенная капля ожила, в ней было столько!..

«Не видно ей…» – И он опять сорвал и выбросил ромашку.

«Цветов мне не губи, – сказала баба в голове. – Палач».

«Ты прям увидишь…»

«Чаво не видить баба, видить бох».

«Откуда видит? Ба-а? Ба-а-аб? откуда видит-то?»

«Откуда да откуда, лобъ бесхлазый. Из их на тя, из тя на их».

И бог поглядывал из глаз, как он ромашки рвёт, не останавливал его, кивал и повторял:

– На, на тебе! Умри! Ступеньки даже папа мой копал… Умри! – Ромашку снова отрывал.

Лопух качал сожжённым солнцем – божьим ухом, кузнечики в траве скворчали, между пальцев сжатый конский щавель опадал.

Он дальше шёл подножием кургана в сопровождении плывущих к Клязьминскому шлюзу облаков, консервных банок, палочек холерных, угрюмо подволакивая ноги, пыля в пыли по узкой вытоптанной ниточке травы к началу дамбы и её концу. Как посмотреть, как посчитать, к чему идёшь: конец у дамбы был, где и начало. От леса если, то кончалась дамба, от дома если – начиналась там.

Начало – где конец. Как ни вилась лыжня, как ни летела вниз, как ни тянулась вверх, каких ни проходила мостиков и ёлок, ни пробиралась в кручах снеговых рекой, ни обводила берегом пруды, ни пряталась за поворот, как ни петляла, ни плутала – она вела назад, к конечной у троллейбусного круга, где папа пикой палки лыжной на крепленье нажимал и говорил:

– Ну, брат, считай, почти что дома…

И чтоб назад вернуться, мама ленточек набор давала лыжный им в дорогу, Петруша выбирал сосну, берёзу или ёлку, и ленточки, чтобы не заблудиться в лыжном лабиринте, привязывал на ветки сам, пока не засвеклеют от мороза пальцы, и их отвязывали с папой по возвращении назад.

– А это што у ней? Наворожила, ишь ты, узелков…

– Ба! дай! да дай!

– Тябе щас дам, уди, не лезь.

– Не режь!

– Чаво блажишь, буйно́й? Мялицию позвать?

– Да это чтоб по ним назад!

– Назад? Ну нá. На, на тебе! На, на тебе! верни назад-то их… На, на тебе! На, на тебе…

Бетонный дамбы волнорез тем берегом канала тянулся до речных вокзалов, порта вправо-влево, на этой стороне осыпавшись удобным для купанья скатом насыпи дроблёного щебня́.

Спустился вниз к воде. Почти не шевелясь, прозрачная река едва вела берёзовую стружку бережком. Над солнечным пятном в траве жужжали мухи, мешая летний день с едва заметным запахом гнильцы. Он подошёл поближе; запах слаще, гуще… противный, рыбий, водяной.

Как в «жарко-холодно» играл, остановился. Ещё шагнул. Теплей, ещё теплей… Ух ты!.. В сухом валежнике на осыпи камней лежал Добжанский кот. Он подступил поближе, нос зажав, смотрел: Добжанский или нет? Добжанский? Добжанский кот! Ух ты, ух ты, ух ты!

Закрыли Клязьминские шлюзы. Течение сменилось, вода приподнялась над прежним уровнем береговых камней и понесла назад речную гущу, чешуйки от семян, кувшинки без корней, пушинки, банки-склянки; жужжало облако из мух, в коте чего-то копошилось, рылось, шерсть протлела, и тусклой сизью затянуло единственный теперь зелёный глаз.

Воскреснет, щас, ага…

– Холерный кот! – Он, хмыкнув, подцепил кота на пенопластовый кусок, приставший рядом, поправил камнем, чтоб лежал посереди, сандальей в воду подтолкнул. Теченье приняло ковчежек, подхватило, баюкая на ряби, понесло к Москве. Плот повернул вдоль насыпи, исчез за выступом стены борщевика и возвратился Сашки Василевской визгом.

16

Кругом меня цвел божий сад;

Растений радужный наряд

Хранил следы небесных слёз,

И кудри виноградных лоз…

М.Ю. Лермонтов. Мцыри

– Насобирал?

– Нет зверобоя, баб.

– Кому и неть, чаво неё видить. Сляпой не знаить, что сляпой, пока ни скажуть люди добрая ему… не то уверовай, что жизь, а то, што исть за ей другая.

– Я, ба, смотрел…

– И баба смотрить, дня не видить. Ни зверобоя неть, ни клевера нима, берёзы ни стоить, а лоб расшиб, об чё ж?

– Ой, я сейчас…

– Сичась прошло, поминок неде справить.

– Я нарву…

– Наврёшь, да баба разгадаеть.

– Нарву…

– Навру на веники сушить?

– Я щас…

– И-и, щас… быстрее только годы вон лятять. Обедать скоро, всё уж, не ходи.

– Я, кстати, видел, баб, Добжанского кота…

– Да что ты? слава те… оть радость Надьке будить… Де же?

– Каналом плыл на пенопласте…

– Тьфу, дурак.

– Да, баб, вон тётя Люба с Сашкой тоже видели его…

– Веслáми гребь, ляща удил?

– Не, по теченью, дохлый…

– Осподи помилуй… как же то? – спросила, не меняя равнодушный взгляд, и, надкусив пакетик борной кислоты, бумажный корешок отплюнув в флоксы, в банку затрушила порошок.

– Чего ты делаешь?

– Дяла, Петрушка, делаю, дяла. У их, што сами садом не идуть, не спросишь… да это кто ж его?

– Собаки, баб, наверно…

– Собаки ладно, а на пенопласт-то кто? Тут не собаки, туть свои. Свои похуже стороны… не ты?

– Не я.

– Не ты, – она кивнула. – Уж знаить баба, как не ты.

Из фартука достала кубик рафинаду, во рту расхрумкала, переслюнив, отплюнула в бачок.

– Чего ты делаешь-то, ба?

– Чаво… Потравку. Из всех щелей ползут, трушáт доску́. У пряников пакет не открывала, смотрю, а там уже заразные они. И как прогрызлись – бох их знать, дом из-под ни`зов подкопали, твари, и так-то рухнеть скоро дом…

И чтоб не рухнул дом, посыпала крыльцо потравкой сахара и борной кислоты. Потравку тут же облепили муравьи.

– И что им будет?

– Им вернее смерти неть. Полягуть. Ищё вон Зинка говорить, что манкой можно их потравкать, да манка вся, поели манку, Петь. Поедем в город, не забудь напомнить мне…

– Как манкой, баб?

– Да как… Просыплем маночкой, пожруть, она разбухнеть в них, и лопнуть, осподи прости… Напомни, Петя, манки-то купить.

Досады тень сошла с её лица, поплёвывая сахар на заман, она довольно улыбалась, ступенями, подолом сарафана бежали и бежали муравьи. От солнца чернота в окне пустой светилась, как будто лампу в комнате покойника зажгли, усыпанная мелким гравушком притычка, корявый яблоневый ствол, облитая огнём полуденным вершина, тропинка да калитки, и за ней…

День ликовал. В полуденном свету сверкали грозди алые смородин, равнинной глубиной тянулась неба синева. По дачным линиям, в эмалированных тазах густел медовым дёгтем вар варёный, за полем в раскалённом зное выкипали облачка, курился торф, искали вдоль плетней тени́ собаки, но тени нет – повсюду свет.

Под кривенькой стеной щербатого забора пестреет пышный сад, её роскошные цветы с бесчисленным разнообразием оттенков, и между листьев вспышкой солнца там и тут – в четыре края крест, восход-закат, закат-рассвет.

– Осподень рай. Осподне лето…

Она сажала и поила, и рыхлила, за каждой клумбой, стебельком следил привычный, цепкий, счёткий глаз, и муравьё, тварьё и татарьё, ползло из всех щелей, из-под земли, трухля кору и подрывая корни, кормилось и поилось, и губило взращенный любовно, подобно Божьему творенью, сад.

«Вернее смерти, Петька, неть. Посыплем маночкой, они пожруть на жадность, манка-то разбухнить в их, полопается тварь. Напомни манки-то купить…»

Под низким косяком двери – мушиной ленты липкий шорох в волосах, в прохладных сумерках беседки батареи пузырьков, бутылок-склянок: яичной скорлупы, гашёной извести, золы толчёный порошок, коробка соли, соды, марганцовки пузырёк, суперфосфат, крысиный яд и ужас банки щáвельных жуков с следами детских пальцев в копоти эмали.

В песчинке манки смерть – размером чуть поменьше муравья и чуть правдивей веры в семечко гречишного зерна.

– Петруш?

– Чего?

– Поди-к…

– Чего?

– Поди-поди, чаво покажеть баба…

Он вышел из беседки.

– Каналом, говоришь, на пенопласте плыл?

– А что?

– А ну-ка, глянь…

Тропинкой от калитки дальней брёл живой Добжанский кот.

– Воскрес…

– Ну, мельница блажная! Погоди! Дождёшься бабушке лапши… воскреснешь мне, антихристь…

Он отскочил, и, не достав затрещиной его, она перекрестилась на кота, и кот, окре́щенный, запрыгал грядками, нахально помечая червяком хвоста белёные стволы, кирпичные склады, садовые зады, исчез в колючей проволке малиновых рядов.

* * *

Оранжевое солнце в кружке плавит ложку, она кривится, тает; вынешь – как была. И солнца маленький глоток с индийским чаем, с раскисшей крошкой от баранки, мошкой, с берёзы крестиком на дне.

По воздуху клубничного варенья плывут к огням веранд рогатые жуки, оса в янтарном мёде вязнет, смерть сладка, над бархатным ковром демисезонных примул, в какие Пётр-апостол уронил от Царствия Небесного ключи, гудят устало пчёлы. Вечерний звон посуд, вечерний разговор, вечерний свет.

Старуха, ведьма в армяке овчинном, затянутым покойника ремнём с военной бляшкой наградной, в помятом гре́чнике под марлевой вуалью, она на ощупь подбирает от сарая ключ, роняет связку в темноту, кряхтит и охает, валясь коленями в траву, руками водит по земле, ругает спину, горе, сатану.

Ключей на связке больше, чем замков, как будто где-то есть ещё у ней схорон сараев, подполов, шкатулок, сундуков.

– Ба, этот от чего?

Молчит, губами шевелит, крыжовный хвостик на галошу сплюнув, скажет:

– От швета отойди… тяперь швяти… куда швятишь, чумной? Шюда!

– А этот, баб?

Молчит.

– А этот? Ба?..

Молчит.

– А этот?

– Рот тебе закрыть.

Пройдёт по сумеркам, ворча, к калитке дальней, ночь запереть в четыре досочки гнилых на трёх гвоздях замком амбарным; её стирает синева ночного сада, и только хруст галош, щебёнки шорох и тёмных листьев шепоток. Тук-тук, стучат в окно седые мотыльки, и мошки нимбами кружат над нимбами ромашек, со всех сторон кузнечики трещат, как будто не снаружи, а внутри, как сам трещишь, гудишь, жужжишь, когда глаза закроешь. Откроешь – небо над тобой, закроешь – нет.

Вечерний хор июльского оркестра, на дне у неба и земли лежишь, раскинув руки, и в спину прорастает вечная трава в подлунном тёмно-синем воздухе цветов. Лягушки пролетают над тобой, взбирается на пик коленки муравей, а солнце всё горит пожарной вышкой через решётки башни часовой.

– Петруш, ты де?

И он молчит.

– Петруша-а-а! шатана такой, ты де? Пе… осподи помилуй! Что ж ты делашь, а? А ну вставай! Вставай, зараза без мозгов, чаво пугашь-то бабку? Вставай, дурня́. Зямлёй успеешь отдохнуть.

Они на лавочке сидят за Василевских домом, воскресшего Добжанского кота пытают, где он был. Петруша держит жирозадого за лапы, чтоб не дёрнул, а Сашка чешет щёткой, чтоб размяк.

– Хороший кот, хороший котик, Васька… Наверно, Шарика видал, да, Вась? Где Шарик, Вась?

Но кот мурчит, искрится, выгибает спинку и щурит лунный жёлтый глаз.

– Петруша?.. Де тя ж черти носють?.. Петька-а-а!

– Тебя зовёт…

– Меня здесь нет.

И, выглянув за дом, тёть Люба говорит:

– Петь, бабушка зовёт.

– Мам, нас тут нет… – И Сашка руки перед носом, как молитвой: – Ну, ма, мам, ма-а, пожалуйста, нас нет…

– Десятый час.

– Ещё чуть-чуть…

Ещё чуть-чуть их нет.

Убийца не сообразит, бежать или урчать? – и хорошо ему, и жутко. Свобода дорога, неволя слáдка, и хвост как маятник – туда-сюда. На ёжике расчёски шерсть и семечки репьёв, на лаковых штанцах сосульки глины, из пасти тухлицо́й несёт, из глубины утробный рык. Под бархатом холёной шкуры – многоголосой смерти переклик. Убийца пойман. На совести его кроты, полёвки, птички, смерть бабочек, стрекоз, кузнечиков, лягух, разбитые скорлупки, на совести его разбросаны посадом кости из бульонов, литавры сбитых крышек, Васька-душегуб.

– Хороший кот, хороший, Вась…

И уши жмутся к голове, и правый глаз косит налево…

– У-у…

– Пустите вы его…

– Любаша-а!

– Ай?

– Приблудный мой у вас?

– Да где-то были тут…

– Ой, Люб, нет сил моих на их… Один тяжной, другой блажной, ложись да помирай, еро́жится над бабкой, поросёнош…

И тётя Люба закричала тоже:

– Саша! Саш!

И вдоль нейтральной полосы они идут вдвоём на дальние зады, в два голоса крича:

– Петруша!

– Саша!

И от кургана отвечает эхо:

– Аша!..

– Уша!..

Добжанский-душегуб сутулится…

– Рычит…

– Хороший котик, Вася… лапочка, красавец… Где Шарик, Вася? Покажи!

– Ну чё, пускать?

– Давай…

И кот, пружиной с места разогнувшись, вверх летит, вильнув куда-то вбок, прошкрябав темноту.

И темнота.

– Гадюк…

– Куда он делся-то?

– Туда…

– Вась-Вась! Вась-Вась! Васю-ю-ша! Вась-Вась! Кись-кысь!.. Сыно-о-к… кись-кысь… кись-кысь… домой иди! – несётся вдоль заборов от добжанской стороны.

– Вот гад…

– Чего – царапнул, да?

– Располоси́л…

И сад вечерний криком бабьим жив сквозь детский тайный шёпот:

– Вась-Вась!

– Петруша!

– Саша!

– Петька!

– Саня!

– Вася!

– Домой!

– Домой!

– Домой, десятый час…

17

В восьмом часу, в последний час заката Господь нисходит с неба на поля чернильной россыпью росы, тяжёлый гул шмеля над чашей мака, жужжанье пчёл, и в глубине темнеющих цветов под скрип калитки дети бродят босяком по солнцу в луже дождевой.

Дымятся в золоте тягучем облака, далёкий лес приподнимает над землёй туманом, расплавленная медь стекает в берега, река горит, в ней плавятся стволы и вспыхивают камни, сквозь сеть зеркальную скользят русалки, рыбки, облака, река горит – и гаснет. Одета в темноту, обута в тишину при вечности, старуха выходит в опустевший сад прибрать сгоревший день.

Там ночь, пока ещё не погасили на веранде свет, обходит полукругом чёрный крест окна в траве, и тайная вечеря чудится за маленьким столом кухонным, под абажуром пыльным нимбы, тени лет и мотыльков кружат, перед прощанием – неизвестность.

Там за грехи неведомы курганом ссекает серп головки светлые стеблей, и долго пахнет день парной зелёной кровью луга; соседка жарит фарш с лучком, к обеду борщ на потрошках куриных, улыбчивая бабушка толчёт в бокастой ступке известь с сахарком на угощенье по́дпольным гостям.

– Сии есть плоть и кровь моя от Новаго Завета, за вас пролитая во оставление грехов, идиного причастия причастны, вкусите тела мояго.

Там зло по-прежнему добро и дико, там с божьей помощью котят утопят в стареньком ведре; на утренней заре Господь благословит зарезать Ваську, под лисьи шапки травит недоверчивых дворняг весёлый пьяница-сосед, и, лоб перекрестив, его горластая хозяйка орёт, чтоб под забором лучше сдох. Там дай господь без дождичка недельку, и дай господь, чтобы не пересохло всё дожди; в пятидесятницу апостольского по́ста, на день Петров душе дадут побаловать, откроют шпрот и стопочку нальют. Там слава богу всё, и всё не слава богу, всё, как он даст, и всё не приведи. В зелёном тазике за домом плывут спасённые на спичечном ковчеге муравьи, по паре каждой твари, на́: тебе жена, тебе жена, тебе жена. Щавелевых жуков сожжённых под кустами пепел, на пожелтевшей «Правде» кляксы мух. Букашки, блошки, червячки на рубчиках подошв – твой быстрый след в полуденной траве.

– Спи, дето, спи. Без ночи дня не будить. Христось воскресь – и сатана воскресь…

За сумерки, при нижнем свете лампы, на переносицу надвинув пятнами очки, резинкой бельевой обвязанные с дужек, чтоб держали, она записывала дня дела: во сколько встали, что поели, как вёл себя Петруша, как – покойник, кто заходил, чего сказал.

– Кому ты пишешь, ба?..

Она отчёт такой по даче писала раньше папе с мамой, зачитывая, как приедут, вслух, одна саму себя по подчерку понять способна, но стало некому читать.

– Кому? Помру, бумага не земля, травой не порастёть, ромашкой не забудить, жила ли бабушка ли, неть…

Бывало, в дождик затяжной, когда из дому ни ногой, а до уборной хоть плыви, спасительный горшок сплеснув с крыльца во флоксы и от потопа дверь втянув назад, она пройдёт в угрюмых сумерках до полочки зелёной, что папа маленьким ещё и красил, и стругал, взберётся на тахту и, выбрав наугад тетрадь из летописи лет, орёт:

– Петруша! удлянитель приняси!..

– Куда?

– До деда, сядем…

И он протягивает провод с горницы в пустую, лампу её настольную несёт, чтоб подключить, и вместе сядут почитать, как раньше жили.

Покойник дремлет, уголком газетным счётчик о колёсико шуршит, едва проталкивая время, от кухни к близкому обеду в доме густо пахнет гречкой, щами, лавро́вый пар стоит, потеют окна, с той стороны бросает ветер в них оборванные листья, лепестки, и флоксы по стеклу текут, как Сашки акварель, бумага пахнет войлоком сырым. Она вздохнёт, как ахнет, день перелистнёт, и из страницы выпадет на пол сухой цветочек плоский, без запаха полей, совсем седой.

– Подымь.

И он наклонится, поднимет, цветочек рассыпа́ется в руках, как будто он от времени сгорел.

Земля дымит, и только выйди за порог, тебе с косой дуги двери за шиворот как следует насыплет небо сырых сосулек ледяных.

Колючая шерстина водолазки тянет горло, руки, на небе тяжело, в носках противно, как будто ты внутри какой-то мокрой мыши смелость бережёшь протестовать, зеваешь.

– Рот-то прикрывай, назявкаешь бяды.

Сама назявкаешь.

И зявкаешь опять, и засыпаешь.

«Сегодня встали поздно…

Встали рано…

Малины с кот наплакал в этот год…

Читали “Ёлки на горе”…

Петруша плохо ел…

Читали “Ёлки на горе”…

Позавтракали плохо…

Дергунова приходила, квиток в шкатулке, чтобы не забыть. До пенсии осталось три рубля. Отец совсем плохой…

Читали “Ёлки на горе”, у Василевских будет месяц девочка их жить. Петруша вроде рад, здороваться не хочет…

Малины мало в этот год – и двух не выйдет банок. Слава богу, собрала между дождём…

Читали “Ёлки на горе”, позанимались…

Передают дожди…

Сегодня, слава богу, вроде день…

Поедем завтра в город, хлеба нет…

Отец полночи спать не дал, кровит…

Петруша подметал, зарядку сделал…

Очень плохо ест, все маму-папу ждёт…

Сегодня дура обозвал, плотивная ты дула, говорит, совсем без вас нет сладу…

Читали “Ёлки на горе”, считали, Петя маме рисовал открытку, получилось хорошо, читали “Ёлки на горе”, легли пораньше…»

И безвозвратно возвращалось счастье шорохом страниц, и день за днём вмещалась жизнь в размашистый, с тяжёлой вдавкой, подчерк, на память вечности тетрадь…

* * *

– Ну, с богом, Зина.

– С богом, Вера.

– Спасибо, что зашла.

– Да что ж спасибо? Волей-то своей хожу… Дела.

– Дяла… Таки дяла, что хоть бы в хробь от их.

– Дела, Вер, отложить, а гроб-то не отложишь.

– Да и ни говори, дай бох до завтрушка дожить.

– Не говори.

– Да говори не говори…

– Петруша, детка, добрый вечер…

– Здрасть, баб Зин.

– Ишь, «баб»… Чего ж, старуха, что ли – «баб» мне говоришь?

– А то ли нет ли, Зинка? Молодица…

– Да брось, Верунь, какие наши годы…

– Да уж каки ни были, доживам…

– Не говори, все сжили, не пожили, чего дожились – не понять…

Они расцеловалась в три щеки, на гузки морща выжатые рты, в четвёртый раз отершись рукавами.

За Дергуновой затворив, она накинула крючок, перекрестясь, сказала:

– Няси нелёхкая тябя по горевой до чёрныя годины… грибёть, грибёть, несы́ть бездонная, грибёть, как в землю заберёть, ни дня от тя, ни ночи…

Задвинув ржавень, щёлкнула подковкой под замок, с калиткой вместе раскачав кривой забор, проверила запор на крепость, смахнула с плеч опавшую труху, одёрнув паутины прядь, пошла, отмахивая нимб комарий, к дому, ночным дозором обходя садовые полки: побитую дождём, пожжённую сушьём пехоту маргариток вдоль тропинки, люпинов стройный авангард, брустве́ры клумб за ним, боеприпасы поленни́ц, ружейный склад поломанных лопат, дорожек тупики, протоптыши следов, ведущие под землю. Засады свалок битого стекла, заставы мебели калечной. Разрушенный блиндаж стола, засыпанный щебнём, накрытый вместо скатерти прогнившим толем с вмятиной от лужи, каким Петруша раньше прятался от волка с милиционером и неё:

– Не будешь есть, разбойник, безобразник? Ешь! Он, бабушку замучил-то совсем, за маму – ам! За папу – ам… Оближь, де не доел, беды оставил папе, понял? Вот папа не придёт до нас-то за тобой, не хватит сил. На сколько ложек съешь, на столько папу любишь, понял? Понял мне? Придёт, а баба скажет – ложки не доел. Ну, ам… Ам-ам! За дедушку Данилу… Молодечик! Давай за бабушку теперь… Не будешь есть? Не будешь есть, милицанера с волком баба позовёт…

– Сталуська, олков неть…

– От дам тебе «сталуська», дам тебе… Все люди волки, главный волк – мялицанер.

Теперь, с больших времен, казалось, нет ни волка, ни милиционера, есть только он, она и дедушка Данило, и стол давно ногами в землю вгнил, под толь чтоб спрятаться, залезешь – битых банок склад, жестянок, – протиснешься, на спину давит верхняя доска.

– Куда нясёть тябя, дурная сила… Пиён упал, не вишь? Свяжи. Сляпой с руками был, безрукий о глазах, а ты ни с тем, ни с тем, худая жопа на ногах, холера. Баба будить поперёк ляжать, наступишь, буйвол горяво́й…

– Чем подвязать-то?

– Верёвки не висять? Хлаза разуй.

И правда, по кустам всегда висели сгнившие верёвки у неё. Обвяжешь куст, под колышек натянешь – хлоп! – порвёт легко берущий в рост посад, развалится привольно, сволочь.

– Гнилая, ба…

– Гнилая голова – пустая сила. Отойдь, сама я, ну тебя.

– Да ба…

– Отойдь!

Воронки пересаженных смородин, окопы синеглазки, сельдерей, посеянной морковки минные поля, с какой ботва встаёт роскошной гривой, а под землёй вершки с мышиный хвост. Прифронтовой погост укрытых банками засохших черенков и штыковые острия подпор на месте всходов. Забитые картонными щитами фланги грядок, заросшая травой межа трубы канальской, водоотводный ров, ведущий под фундамент, прито́пь болотца за крыльцом, колючей проволкой затянутый малинный арьергард, тупоконечный клин крыжовенных кустов, сплетавшихся с ордой бурьяна в незащищённых подступах нейтральной полосы.

– Ишь, «баба Зин» не нравится, сказал, пошла трухой трясти на ве́шни зори, ну так тебе, ну так… Жаних хорош, в фате да в хробь… – Она была довольна, что бабу Зину «бабой Зиной» обозвал, довольная – сердилась. Петруша шёл за ней, фонариком распугивая подступающие тени, на луч ловя трепещущие стайки мотыльков.

Вошли домой, верандой свет зажгли и сели против друга, устав от дня и силы не имея встать, чтоб лечь.

По реечкам вползал в окно веранды дикий виноград, сквозь чёрную листву просвечивали звёзды, в заросшем, заступившем в караул ночном саду качалось пугало, грабителей пугая звоном ржавых банок; с кургана от реки тянуло паром, туман вползал через собачью сеть и путался в стеблях. Над почерневшим садом сияла ярко дальняя звезда из папиной любимой песни про надежду, о ней когда-то так решили с ним: одна звезда светлей всей ночи.

Под тик часов, под шорох счётчика за стенкой, тук-тук жуков в стекло и стрёкот мотыльков, заговорённых лампой, она листала довоенный старенький альбом с махровой розой на окладе, и палец с тёмным ободом ногтя с землёй под ним водил по незнакомым чёрно-белым, как будто выцветшим из жизни лицам, именам.

– Покойница Татьяна, мамочка моя, прабабушка твоя, красавица была, гангреной померла…

– Чего такое, ба, гангрена?

– По холоду чернела, с пальцев. Придёть, обмотку размотаеть, сяди́ть, смеётся, пальцы теребить… Не чувствую я, Верка, скажеть, ничаво, хоть щекочи… И я смеюсь. Достала дёхтя бабка Шура на онучи, под ним зима теплее, говорить, и гной вбяреть, а дёготь этот в язву сам прогнил. Потом не встать, сказала, до́хтора веди. Сначала в хоспитале ногу ту отъяли, надежда вроде, говорять, а после поздно, говорять, то значить, раньше надо было ногу-то пилить, а мы-то с ей смеялись. Приду в палату, много там таких, а запах, Петь, такой стоить… Зима-то, топять хорошо, а окна все забиты, вот и он. Она мне: Вера, говорить, ты не ходи сюда, не надо. Я: больно, мама? – говорю… Она: не больно, говорить. Такая мука, што ты… Думашь, мамочка родная, исть ли бох-то или только помярай. Отмучилась она, земля ей пухом, троих детей вперёд себя в могилки отдала, то я одна от их жива живу…

– А что они поумирали, баб?

– На голодá. Из фотографиев туть неть, а Оячка была, меня два годика помлаше, сё, Маня, говорила, Маня, ись хочу, а мама ей воды – пей, Оя, говорить, воды-то много было… Ты молоко-то пей, не жди, пока мушьё поналетить. А это вот покойник дед Степан, повесился в сарае с белой крови…

– Как – с белой крови?

– Водкой чёрть добил. Вот это мы с покойником. Покойник-то… Данила Сеич, узнаешь?

– Красивый…

– А?

– Красивый, ба…

– Чаво ж, и баба не доска была пуста… Чаво моргашь? Солдатик не пройдёть… а он цыгань. Цыганом звали, бабы сохли, что ты!.. А он, Петруш, одну меня любил… – И покосилась в дверь пустой, не слышит ли покойник, что он одну её любил. Но дед уже дремал.

– А тут, хляди, ищё на той квартире, коммуналка наша, папа твой, вот это наш барак на Тушино, тяперь метро-то там, глядишь – не узнаёшь, сябя-то ни узнашь, не то што де. Вот это Тобик…

– На Шарика – да, ба? – похож…

– Чаво ж? Собака и собака, какой не Шарик-Тобик, то Дружок. А Тобика милицанер убил.

Они переглянулись над альбомом. Её исцветшие глаза в тяжёлых лупах роговых очков – как выгнутые банки с прицелами зрачков, в которых он и дверь пустой, стена-крыльцо, его зелёные глаза, в которых любопытство.

– Што моргашь?

– Как, баб, убил?

– Убить не ро́дить. Отстрел правительство вело после войны собак, какой ничей – тот пулю в лоб, и под забором мухами зужжить, пока в канаву не спихнуть. То пся зужжить, то кошка на берёзе, по веткам вешали мальчишки их, игрались: то хвость отрубять – хвость, идёшь, ляжить, то жгли…

Он проглотил комок слюны варёной, противный, сладкий ком.

– Бензин плеснуть да спичкой чирк её, она бяжить, орёть благие мати, пока осподь не приберёть. А Тобик был дворовый, де мы куда, туда и он, а умный – прямо цирк… Так скажешь, Петь: служить Советскому Союзу! Так он вот так на лапы задние встаёть. Нам мялицанер-то: чья собака, говорить, а мы его боимся отвечать, стоим да смотрим…

– И ты?

– Что я тебе? И я смотрю.

– А он?

– Верёвкой привязал к стволу, рево́львер поднял да и… А Тобик-то визжить, ползёть, хвостом виляить: не добивай меня, мол, што…

– А он?

– А он молоденькой такой, погоны золотыя, а только волос весь седой – рево́львер спрятал, сверху сапогом переломил, то Тобик сразу-то и стих.

Она альбом перелистнула.

– Тогда б не умер, то сейчас-то верно, бох с им. В начало надо, будить время, поменять листы, переложить. Да де уж будить-то? Всё здесь.

И палец стукал в серые картонные страницы, листал опять, замятый локоть рукавом отодвигал подальше чашку чаю, глаза слезились в роговой оправе линз.

Присев на корточки, живого обнимая Тобика за шею, из фотографии смотрела, улыбаясь, девочка, чуть-чуть похожая на Сашку, с Петрушу возраста и роста, с двумя косичками баранкой над высоким лбом.

– А эта кто?

– Да хто? Да я. Чаво, похожа?

– Не…

– Что – не?

– На Сашку, ба, немножко…

– На Сашу-то? На Сашку… с ней-то то же будить, дасть осподь дожить.

Рот усмехнулся. Огладив шар-живот, расправив на коленях складки, подмигнула:

– Старуха съела, ся туть, Петь. Ни косточки от ей, ни платюшка на ей, ни памяти об ей, поглядишь в зеркало – и ахнешь…

И снова зажевала, листая жизнь к концу альбома, макая в чай разбухший «челночок», разглядывая встрявшие в страницы чеки и открытки, квитанции оплаты бывших электрических услуг.

Чайку с вареньицем попили и легли.

18

Милосердие начинается дома.

Грэм Грин

Покойник спал, летал комар, будильник тикал. Поплёвывая в пальцы, она делила лист на два, разгладив бережно страницу чёрной книги, вышёптывала в сумерки тропарь:

– Услыши мя, велице милости твоя, кропише нас спасительный огонь, раду́йся тайныя согре́ши омыванных, спасенью вечнаму, для алтаря твого тяльцы и овни, и всесожженья ни единый не минуши, очище, боже, тлен и паче снега убели…

– Какого всесожженья, ба?

«Помилуй осподи» три раза и «аминь».

– Тебе не сто разь говорила баба? Вштрявашь, вштрявашь, бессовестный такой, дяла стоять, весь день прождал спросить. Ну, што тебе?

– Какого всесожженья?

Она кивнула на «Последний день», он взглядом проводил кивок, но гибели Помпеи не видно было за стеклом, из-под него светила, отражаясь, лампа, двоясь над ней, лампадки прыгал огонёк, картонное облизывая золото окладок, сгущая ликов темноту.

– А всесожженье будить за грехи, очистить всех от шкверны, во шмрадном держить душу тлен. Сапох в болотине увязь – чёрть галифе спасать, а ангель босы ноги, а ты на пятьках бабе землю в дом нясёшь, как негра в чистую постель.

– Я мыл в тазу.

– Ты мыл в тазу, а чернота вот де, – и постучав себя по лбу, зевнула, – а тут не ототрёшь, как верхом ни шкряби.

Он ухватил себя за мочку, книзу потянул, перехватил за верх, подёргал, покрутил.

– Ушей тяни, надёргаешь ушей, проснётся бес, и так сквозить – с добра на ум не липнеть… Хватить, говорю.

Не отпуская уха, он с опаской смотрел на жёлтый огонёк, лизавший над божницей в копоть потолок.

– Чаво хлядишь, гипотизёр, не гаснеть?.. То-то. Взглядом не погасишь этого огня.

– Ты хоть бы на ночь задувала, ба, сгорим…

– Сгорим – да хоть бы и… как будить, так и будить, не нашими умами дрожки на порожки подавать, виднее сверху, што к добру.

– От верху муравья не видно, баб, идёшь.

– Не видно – и не надо, им с того ляхшей.

– То, баб, ляхшей, то не ляхшей…

«То поляхшей, то не ляхшей», – что странно: камни на канале легче под водой, чем наполняются они, когда вода отпустит? Как будто тяжелеют воздухом, который и не весит ничего. А может, камни – это те, что падали сюда, устали звёздами светить её «пути осподни», как маяки на башнях в пустоте для никого, и значит… камни – это те разбившиеся звезды. В речной песок их превратило время и им наполнило песочные часы, в песок играют дети. От времени обед её остынет, прокиснет молоко, забродит квас, засохнет хлеб, картошка зацветёт, бумага пожелтеет, ребёнок превратится в старика, старик умрёт. А если бог внутри часов? Он состоит из ржавых шестерёнок, винтиков, шурупов… Зачем он нужен, этот бог, кому он нужен, этот бог… Вот папа нужен. Мама. Но бог часов их проглотил, не возвратил своим «тик-так». Старуха в детскую вошла – оно «тик-так», сказала – мамы с папой больше нет, оно – «тик-так», за ним тяжёлый плеск ночного сада, темнота, и в темноте опять – «тик-так, тик-так…» – и ничего, как будто не было вчера, и миллионов лет назад, один песок и темнота, зачем тогда всё это?..

Будильник тикал полумесяцем стола, где утром достаёт её рука прихлопнуть кнопку; у круглого стола нет ни начала, ни конца, как у часов, у колеса, и если пальцами по кругу человечком прыгать, то там конец, где прыгать надоест или она войдёт и скажет: «Совесть пробежал».

Начало там, где в голову пришло попрыгать пальцами по кругу. Нет, у часов кончается завод, и прыгать надоест, это у времени нет ни начала, ни конца, но так не может быть: оно идёт вперёд, а значит… есть начало у него, и есть конец ему, всему, когда закончится у времени завод. Тогда… он очень старый, этот бог, больной и старый. Как у неё, все кости у него болят, и как покойник, если гробовину отогнуть, не смотрит в сад, орёт: «Бъять! Бъять!» – что свет попал, и закрывает от него глаза, и плачет. Он быть устал. Когда умрёт, – а он умрёт, ведь у всего кончается завод, – наступит время без времён и бога. Нет, у него есть сын, и если старый бог умрёт, то будет новый бог, хороший, добрый, скажет: «Смерти нет, живите все…» Да нет, его убили. И старый бог один в ужасной комнате пустой, без сына, а ты, чтоб баба с Сашкой искупаться отпустила, просишь у него…

– Петруш?

– Про манку завтра, как поедем, не забудь напомнить мне.

– А мы поедем завтра в город, да? Да, ба?

Она молчит, и лёгкий скрип, и крадкий шаг за стенкой в темноте, где погасила свет, верандой кто-то ходит, точно ходит… вот ещё… опять! и наступает на охранную доску́, она всегда так скрипнет, если… Бог не поможет – папа бы помог. И пальцы под подушкой зажимают верное от смерти средство – игрушечный фонарик-пистолет.

«И говорил осподь пророку Моисею, и видел я страдания народа мояго, и слышал вопль яго, и знаю скорби, и приду избавить жи́вых сих земель горящих и пустынных в просторную землю́, де молоко и медь тякуть…»

– Стякло бы, Петя, протереть с Содома, хляди, запылькалось совсем.

– Чего Содома, ба, – Помпеи?

– Содом, Гоморра, Адма, Севоим, Сигор над мёртвым морем были, и ниспровергнул за гряхи, и полились с небес огонь и сера, и поднимался дым с земель, как дым печной…

– И он их вывел?

– А?

– Туда, где молоко и мёд…

– Ты молоко-то выпил?

– Да.

– Так мух не жди, стакан переверни.

Бог не поможет, папа бы помог.

– Весь извертелся, то ли день – неймётся? Меси́ть, меси́ть, от совесть-то покою ни да`ть, то бых ляхнёть, то песь куснёть… а я, Петрушка, девочкой была без задьних нох, могила как спала, набегашься за день, уста-а-анишь… и до утра, быват, лятáшь, лятáшь…

– На помеле?

Она хихикнула – и он хихикнул тоже. Чудно: не видно ни себя и ни её, два голоса в нигде.

– На бабке тренируйся-то, чаво ж? язык точи, язык-то хуже ножичка зарежить, а жалить-то, Петруш, не пожалеть, за жалость пряник не дають.

И он шепнул, как Сашка научила:

– У пчёлки в жопке, баб…

– Чаво?

– Ну… жалко…

Она хихикнула опять, движеньем воздуха по рукаву перекрестила темноту:

– Ой, осподи, смияться ни к добру, беда-то слышить. Так, Петь, про манку завтра не забудь напомнить мне.

– Ага…

– На узелочек завяжу, на обещатых хлеб пустой, на их диавол строил дом, с таких домов на завтрак шиш зялёный. Быват-то как? Удо́хнется во сне младенец, родами помрёть, родителям беда, а вырос бы злодей, как ты, на папы-мамину погибель. Осподь сё знаеть, Петька, сё. Не помышляють о деяньях рук яго. Он в три деревни до углей пожар пожгёть, быват, людей, боро́в, коров, а хлев стоить – и свиньи хрю да хрю, над хлевом Вифлиемова звезда, по ей и знай – не сви́ней ради, осподь оставил людям этоть хлев…

– Людей-то нет.

– Чаво?

– Сгорели ж все?

– Людей хоть городами жги, не в убыль, люди – лес, шумять да сходють, звезду над хлевом всем зажгли, не ради одного, а ради всех одним.

– Чтоб Ироду удобней хлев искать.

– Чаво сказал-т?

– Да хлев, баб, несгоревший по звезде, чтоб Ирод всех младенцев Вифлеемских не зарезал, за одного, который в хлеве под звездой.

– От Иродь ты и есь, Пилать и Иродь, што только рук в обед не мыл, то грязью в рот, то грязью изо рта, тяпун тябе язык завяжеть, от увидишь. Увидишь, будишь бабе знать!..

Из книги чёрной язычок газетный све́тлит. Он всё смотрел на этот язычок, тот вдруг зашевелился, тенью раздвоясь. Мощённая скрипучими доска́ми, под полом горницы стояла зыбкая земля в прокопах, трушках муравьиных, сочилась чёрного чернее из щелей, раскачивая дом мостом понтонным, и мельхиоровая ложечка, двоясь, плыла в окне, как в поезде, звенела о стакан.

На тумбочке лежала книжка «Гулливер», он потянул к себе и, в темноте открыв, листал чуть видные картинки.

Корабль, шторм, в волнах плывущий человек, и тот же, берега доплыв, уснул и превратился следующей страницей в великана. И сотни маленьких людей бежали по рукам, ногам, лицу, и копошились в волосах, верёвками со всех сторон вязали. Лошадки лилипутов, во́йска, пушки, собачка тявкала на Гулливера, меньше, чем блоха. И отовсюду – с потолка, из-под ковра, из стен, из шкафа, каждой щели – живущие под домом и снаружи, мёртвые, живые муравьи текли сухим дождём и падали со стен, на лоб, на нос, лицо, вливались между пальцев темнотой, ворсистые приподнимая уголки ковра. Под одеялом, простынёй, по рукавам, под ними и внутри. Мурашки-торопыжки замирали, выпуская в великана яд, один укус, второй, проворные скелетики-уродцы, очищенные всесожжением от скверны, отравленные борной кислотой, разбухшие от манки, раздавленные под подошвами и в пальцах, вползали в уши, ручейками вытекали изо рта.

– Баб… муравьи…

– Перекрестись, наснилось, бох простить.

Но он не мог поднять верёвками затянутой руки.

19

Петруша спал. Во сне тихонько приоткрылась дверь, из коридора выполз свет, пополз ковром к кровати. Он закрыл глаза, чтоб не заметили во сне, что так лежит, не спит. Усни – и кто-то сразу нападёт, потащит, как ни цепляйся тут за всё, как ни кричи, – из сна кричать не слышно. Усни – и не проснёшься больше никогда, не вылезешь наверх, как под водой русалки за ноги схватили, и только сверху солнца жёлтые круги и зайчики на стенах, где утром мама кофе варит, кофе шапкой убегает на плиту, а папа, звякая ключами в коридоре, говорит: «Я за газетой, мужики!»

– Что, брат, не спится?

Он молчал, дверь стала закрываться.

– Папа!

Дверь открылась, полоска света растворилась в темноте за папиной спиной, но в ней уже не страшно было – не страшно, что в ней кто-то есть, не страшно, что в ней нету никого.

– А я, брат, знаешь, тоже темноты боюсь.

– Я не боюсь.

– А я боюсь.

– Но в ней же нету никого?

– Вот это-то и худо, если никого.

Что, если никого, а только темнота?

За стенкой кухни нет, за дверью коридора, двери тоже, и занавеска ничего не прячет, только прячется сама и прячет темноту, снаружи и внутри. Внутри темным-темно, когда глаза закрыты, и только темнота и темнота со всех сторон, и без сторон, без окон, без дверей, без пола, потолка и стен, и не по чем стучать, и сколько ни кричи…

– Папа, ты здесь?

– Да вот он я, дружище.

– Ты не уснёшь?

– Честно сказать, поспал бы, брат.

– А если закричу, услышишь ты?

– Услышу, слово.

– А если будешь далеко куда-нибудь…

– Ну, если буду далеко, ты маму позови.

И он позвал из горницы в пустую:

– Мама…

– Да что ж такое, осподи прости, уймёшься ты?..

Во времени назад, во времени вперёд, сейчас над садом горела мамина звезда.

– Она?

– Похоже, брат.

Она! Чего тут говорить… Она. А дядька с верхней полки хочет жалюзи задвинуть, весь этот мчащийся, качающийся мир, чтоб ухо за ночь у него не просквозило.

– Мам, мам! смотри, твоя звезда…

Уснула, не увидит…

– Мама!!!

Та наша дальняя звезда с крыльца, а здесь над поездом летит за ними к морю, в южный город… Как там его?..

– Анапа, брат, учёна голова.

И поезд так колёсами стучит: «А-на-па-па!» – чтоб больше не забыл: «А-на-па-па!» – и папа говорит не так, как в песне пели, что светит нам знакомая звезда, хоть снова мы оторваны от дома.

– Ну что, брат, загрустил?

Наверно, подменили, не она. Не может же так быть? От дачи на автобус, на метро, потом троллейбусом до дома, там… горячая вода! Любимая постель! Любимый стул! Любимый стол! На ужин макароны и сосиска, всю ночь проспать, а утром чемоданы-рюкзаки – и целую минуту молча просидеть к удаче по пути в их общем коридоре до отъезда, а коридор на поезд так похож, и двери есть соседей по купе, вагон забит к поездке багажом, тут кто на север, кто на юг, один вагон, а все, как лебедь, рак и щука, кто куда, вон велик, вон коляска, лыжи вон, вот только никуда не едет, да? Но папа говорит, что коридор ещё как мчится, а мама улыбается ему – быстрее только самолёт.

Через года, через лета́ и зимы, по счастью, по беде, от остановки «Детский мир» до остановки «Смена», и пассажиры не заметишь, как из санок на работу, и не заметишь, как на станции сошли. И что-то с этим временем не то: минуты молча на удачу посидеть не перетерпишь.

– А поседеешь – не заметишь, да, старик?

– Ага…

– Бери рюкзак, выходим.

А там опять троллейбус и метро, вокзал, как замок, Бело-рус-ский, шестой вагон с хвоста, перрон и перекур, и папин «Беломор», и мама в ужасе: она забыла взять из прошлого в сейчас свои морские шлёпки, и хмурая, как баба, проводница проводит нас, поедет с нами, встретит нас. Зачем она тогда? Она должна у поезда стоять, своим флажком махать и плакать, как все, кто провожают тех, кому отсюда уезжать. А вместо этого заходит вдруг в купе-квартиру, говорит, чтоб показали ей билет, а ты за папиным плечом дрожишь: у папы есть билет, у мамы есть, у дядьки, что боится уши простудить… а у тебя? Сейчас она тебя оставит на перроне плакать и махать:

– А это кто у нас? А ну-ка, зайка, вылезай-ка…

Но в папином бумажнике бумага, что он у них рождённый с мамой сын, который тоже может ехать к морю, как этот дядька, у которого по ходу правый верх. И поезд всё-таки быстрее мчится коридора, а если вдоль окошек с папой проходить, быстрее поезда идёшь, быстрее времени, с каким он едет, и всё равно с ним запертый в одном, и время не опередить, не сэкономить, и день прошёл, как встречный пролетел.

– Куда он, пап?

– Домой.

Но дом всегда один, где папа с мамой. И с тобой.

Так далеко, всё дальше, дальше тянет поезд темноту из россыпи огней, из встречной темноты, наматывая рельсы лунным светом, вытягивая пятна фонарей. Считаешь их, ещё до трёх, но с громкой гордостью, поглядывая вверх на одеяла уголок и пропуская счёт, чтоб дядька этот знал, который уши счастьем простудить боится, что главный – ты; закрыл глаза – и никакого дядьки нет.

Один! Два! Три! Исчез… Один, два, три, один!.. два… тр… зевнёшь, пропустишь счёт, от меньше к больше, не успеешь крикнуть…

– Пап! Смотри! – Уже уменьшилось, исчезло, утонуло в темноте, и только дальняя звезда не тонет, не горит, ей имя папа дал, когда с крыльца увидел, нет – открыл! Колумб Америку открыл, а папину звезду зовут Мария, то есть мама, Машина звезда. Одна звезда горит над мчащимся из но́чи в утро с севера до моря миром, одна на всех, светлей всей темноты.

Опять ни домика, ни мальчика, ни кошки, всё дальше все, всё меньше, меньше, не успеешь крикнуть:

– Море!

И море, море, море, море… без конца.

– Ну что, брат, покемарим?

– Покемарим!

– А может, по партишке?

– Да!

– А может, почитаем?

– Почитаем!

Но папа взял и тоже задремал…

Лежала «Правда» на столе, кроссвордом вверх, и перекатывалась ручка: докатится до краешка стола – и ждёшь, как грохнётся сейчас, но ручка катится назад, уткнётся в папин «Беломор» – и снова. В окне мелькали огоньки и все вливались в темноту… и выливались из неё, сливались с ней. И можно светом управлять и темнотой: над головой на кнопочку нажал – горит, и лампочка в окне летит второй луной, нажал – погасла. А можно так: закрыл глаза – и нет, открыл – и есть. Про Гулливера книжка, спички с солью, спички-спички, в стакане ложечка звенит, с закрытыми глазами выдает, что есть, а если насовсем уснёшь, то нет, то ничего не слышно.

Открыл глаза – и папа есть, и мама, закрыл – и долго-долго нет, пока хватает сил терпеть. Помучаешь как следует себя, один куда-то едешь в темноте, а папа с мамой вышли на перрон, пока ты спал, от поезда отстали и где-то там стоят, не знают, что им делать. Он прошептал во сне, что нужно по звезде…

Стучат колёса. Старуха из сейчас, злым чудом обогнавшая звезду и поезд, море, рынок, пляж, вонючку-речку с рыбками, Анапу, поход в кино, кафе «Восход» и папу с мамой, так храпит, что ложечка звенит, но если глаз не открывать, то это не она, её здесь нет и никогда – и никогда! – не будет. Она – как в страшной сказке ведьма на метле – не существует… И тихо говорит сквозь сон сосед с высокой полке маме:

– Вы, Машенька, надолго отдыхать?

И мама отвечает:

– На неделю.

И вся неделя счастья впереди.

Окошко обгоняло круглую луну, она играла в догонки и, обогнав, выныривала слева, плыла, плыла, плыла… и вдруг остановилась.

– Просыпайся, брат, тут полчаса стоим, пойдём посмотрим?

Откинув одеяло, свесив ноги с полки, спросонья заморгал, распаренный со сна, в полосках заспанных подушки, с пером куриным в волосах, и мама, руку протянув, достала пёрышко, сказала:

– Оденься только, Чингачгук.

И он вскочил, счастливый, качаясь и кружась со сна, моргая, жмурясь, стоял на горничном полу, выглядывая в темноте счастливый сон.

Старуха спит, крестом сложив на шаре живота большие руки, закрыв глаза и распахнув по-рыбьи рот, вдыхая воздух, точно пьёт раскатом храпа, и выдыхая тоненькое «фью». Позвякивает ложечка в стакане, в окне полбока есть, полбока нет – луна. Он спрятался назад под одеяло, калачиком свернувшись, слушал: «Ахр-р-р-фью…» – и было страшно – воздуха не хватит на двоих, что выпьет весь одна, а он уснёт и задохнётся в сне, как рыба без воды.

Открыл глаза. Над садом горела мамина звезда, лампадки прыгал огонёк, вытягивая светом фитилёк, всё ниже опускался потолок, сжимались стены, брюзжал комар, тянул из уха тоненькое «дзы», позвякивала ложечка в стакане. Две пятки, чёрных от луны, две скре́щенных руки в просторных складках рукавов на одеяле, как будто птица на кровать огромная упала с высоты.

Когда все маленькие спят и все большие, так глубоко заехал поезд в ночь, обходчик путевой с волшебной лампой Аладдина идёт-бредёт перроном в темноту и, растворившись в ней, стучит в колёса, будит спящие вагоны, и поезд, как гигантский металлический питон, вздохнёт протяжно, фыркнет, выдыхая белый дым.

– В Багдаде все спокойно, а?

– Ага…

В Багдаде ветер рисовых полей, прибрежных скал, обнявших море, лаванда, алыча, цикорий, кипарис, и темнота открыта всем ветрам, они тихи, и гребни гор на гребни волн застывшие похожи; у поезда стоишь и вместе с воздухом глотаешь густой передрассветный запах южной тишины.

Они пошли, держась за руку с папой вдоль остановившихся око́н; над головой трещала тусклым светом лампа, у тамбура уборной открывалась-закрывалась дверь, стучала в деревянный ящик; в пустом и узком коридоре заспанная проводница сметала пыль с ковра, – захлопнутые круглые сиденья боковые и странный запах мёда из окна. Железные ступеньки перехода, как в пропасть, опускались в темноту.

– Давай-ка… – Через пропасть в папиных руках перелетел.

Ночным перроном южный ветер проносил обрывки слов, колечки «Беломора», на их окне с той стороны стоял в окладе подстаканника стакан, бутылка «Буратино», и с папой под окном о чём-то говорили маме, мама отвечала им, неслышными губами улыбаясь сквозь стекло, отдвинув занавеску, беспокоясь, чтобы вернулись вовремя в вагон.

У бабки-ёжки пирожки с картошкой…

– Нет, один.

Но вкусно пахло так, и пирожок был тёплый, что разорились на ещё один.

Обходчик возвращался, поезд выдохнул: «Пора!» – и мама застучала по стеклу.

Он потянул домой в вагон скорее папу, перелетел над пропастью ступеней, и проводница с лязгом вверх втянула их, и пропасть стала больше, шире, как будто поезд тронулся, помчался рельсам поперёк…

На горничном столе будильник сонно шевелил усами, тянул минуты, собирая в лишний час, и эхом от часов кухонных тикал через стену. Они – тик-так, а он потом, как будто спорили они.

Она вперёд переводила стрелки, и время в горнице на время догоняло время на веранде, и потихоньку снова отставало от него, и, как с живым, ругалась с ним, грозила – купит новый, увещевала, спорила, трясла, и, новый увидав будильник на витрине, Петруша говорил:

– Вон, баб, будильник новый, купим, ба?

– Ещё отца-покойника часы, тринадцать лет в земле, какой?.. пятнадцатый пристал, а он сябе идёть, что только отстаёт, и сносу неть. Тебе бы только стариков на свалку, ну, сдай туда меня и новую заве́дь…

Подполз к окну, нашёл звезду, биноклем руку прислонил к стеклу, поймал в глазок ладони, она горит, поймал и выпустил. Горит.

Одна звезда горит живым и мёртвым, мамина звезда, Мария, одна на всех, светлей всей темноты.

20

Два чёртика сидели по краям трюмо на Тушинской, на той ещё её квартире. У зеркала ворот две створки боковых приоткрывались тихим скрипом, в одну другую видно, в них себя в полоборот и со спины, лицом к лицу, как будто старое трюмо, поймав тебя в три рамы, стянуло крепким льдом проход за грани тусклого стекла. В витринах зеркала её болгарские духи, три золочёных колпачка на деревянных ножках, со сладким духом, въевшимся в шкафы, под плоскостью стекла живучий запах их неслышен, и пыль садится на трюмо снаружи зеркала, внутри.

Всё у неё нельзя, то за, то под стеклом, нельзя играть в фарфоровых барашков, нельзя в янтарного жука, в кристаллы от разбитой люстры, в кораблик маленький в бутылке с этикеткой золотой, и зеркало закрой греха подальше.

В раскрытых створках три двери, за каждой лифт и сумрачный подъезд, седая улица, скрипучий снег, с работы люди по домам, фонарные огни, метро, троллейбус, мама. От каждой двери в вазочках ключи, но взять нельзя через зеркальную преграду. В прихожей пахнет тапками, лекарством, и пыль, как снег сухой, на зеркале лежит, что можно в отраженьи рисовать, и отражение выписывает рожицы и ёлки, касаясь пальцем оборотной стороны.

Жизнь угасает вместе с солнцем в комнате большой, что здесь одна, без маленькой, и кухня. Сочатся красным красные цветы, поломанные складками гардин, под тик часов туда-сюда сквозняк, когда она покойника укроет пледами – проветрить, и до обеда наступает ночь с лампадкой в головах, пропахшая дымком от ладана и серой.

Она приляжет отдохнуть на пять минут, на час уснёт, он к зеркалу идёт на мальчика зеркального смотреть, и мальчик за стеклом худой и грустный. Сначала ставил на трюмо ему попить, компот с печеньем, мандарин или конфету, но мальчик никогда и ничего не брал, не ел, не пил – боялся.

Она увидит, что на подзеркальнике стоит:

– Ты тут ни ставь, где стол – там ешь, то вон, смотри, разнёс, поразбросал, понакрошил мне, тараканов разводить, в такую грязь-то класть конфету…

«Цитрон», «мечта», «баранка», «ласточка», халва.

Потом придумал как: сам ест у зеркала, хотя не хочется уже, зато и мальчик тоже. И если ехать к ней, то что-то вкусное с собой возьмёт ему, и, если новая игрушка – показать и вместе поиграть, из зеркала и в зеркало машинками поездить. И мальчик ходит рядом, нижней рамы вдоль, машинки две вперегонки, и обе – бац! – одновременно в угол рамы, и опять.

У мальчика холодная рука, и отпечаток быстро тает, если руку уберёшь, с той стороны, а с этой – ляп в пыли. Ляп-ляп в пыли. И улыбался очень редко, иногда, когда стеклом вдвоём расплющат носом в нос или лоб в лоб.

Откроешь зеркало – он там: тебя-то заберут домой отсюда, а он в трюмо останется всегда.

Пока она спала, чтоб папа побыстрей, однажды стрелки перевёл вперёд на круг в её часах, но папа опоздал на этот круг, не вышло.

– А папа скоро?

– Папа… Кто ж их знает, птичка? У них свои дела, у нас свои…

И было страшно: вдруг совсем не заберут, и будет тут, как этот мальчик зазеркальный, всегда у них, всегда без них.

– Пойдём-пойдём, конфеток бабушка открыла, чайку попьём, помоем ручки… плакать-то чего беде вперёд? Вот будет горе, будем плакать, будем… Плохо с бабой?

– Плохо!

– Вот и хорошо, от плохо лучше жди, с хорошего на убыль жизнь-то, птичка. Ты мне к трюму не подходи, балу́ешься, злодей, а ножка-то туды-сюды качает, видишь? Разобьёшь мне, слышишь? Это к смерти – зеркало разбить.

Боялась: разобьёт стекло – и мальчик выйдет, убежит, ни за какие «ласточки» её и «мишки» не станет жить с такой… С такой.

Там ручки нет ни с той, ни с этой стороны, и в вазочках ключи в сюда не открывают.

Большой водой Крылатского моста сходили льды, ломались белые плоты, осколки облаков утёсом на утёс сдвигались и, кренясь, вставали дыбом. Течение подтачивало их, и с треском рушился затор, как карточная пирамидка. Весна ломала снеговые берега, раскалывала с треском во-о-от такие льдины-острова, гудела, пенилась по сломам синева, снег оживал, его пила земля в озёрах луж, и чавкали, проваливаясь в пену снега, сапоги. Земля, уставшая от смерти, была жива, живой водой поилась. Среди зимы полянкой солнца лето, такие жёлтенькие пятнышки-цветы, цветы-веснушки. Весна! Как выстрелы, неслось рекой в разлом, со всех сторон, с воинственным победным громом, гамом, гиком. Река вставала в ход, жизнь побеждала смерть огромным солнцем.

Они стояли с папой над рекой, и папина рука держала крепко двух мальчиков в одном, и мама с ними.

21

– Бъять! Бъять!

– Чаво? Чаво ты машешь куйкой-то своей? Махай, тебе всё ладно. Увидишь вот, хотят подрезать нас, померят – и бумагу на правленье подадут. На этом свете тесно, можить, там не будить, так хоть на этом шкур живьём содрать… Ой, мамочки, задела, да? Задела, дура, осподи мои… Прости, Данило, бабочку свою…

– Да ладно, баба…

Со сна хотелось спать, устали ноги. Зевнёшь, ещё зевнёшь – и не поймёшь ещё, где ты, в какое место вынырнул из сна, в какое время, и неохота открывать глаза и проверять. Посмотришь – светом щиплет и слепи́т, и ухо жжёт дурацким солнцем.

Пройдя оконное стекло, горячий свет на лбу оладушки печёт, узор зелёных листьев тенью шевели́тся; вот серый призрак яблоневой ветки на стене, а это призрак шлейфа парника, за занавеской сад в шкафной двери и чучело воро́нье. Как облака, разорванные ветром, теряют очертанья лица, тают голоса, как будто утро, ослепляя щебетом и цветом, скрывает тех, что только-только были рядом, были здесь, а может, этот свет, и этот цвет, и этот щебет не прячут их, а состоят из них.

Из неподъёмной высоты, где, звёздные пути пересекая, гаснут красные сигнальные огни из Шереметьевского порта, из-за черты недостижимой скорости земной вставало солнце, ещё прохладное от запаха земли.

Он натянул повыше одеяло, спрятался в подушку; подушка пахла мамой, как всегда.

Она вошла, ведя с собой раскрытой настежь створкой пропахшие спринцовкой запахи пустой, прошла к столу, спросила хмуро:

– Спать набегался? Устал?

Он промолчал.

– Так бабушка одна поедет, больше толку будет.

– Я уже…

– Встаёшь под солнышко закатно, де только не бывал, што не видал… Ну, ты гляди? Опять пошла, ну надо ж…

– Что там, баб?

Отгородив ладонью солнце, она тревожно вглядывалась в сад:

– Да Любка, говорю, с рулеткой бродит – вчера бродила и сейчас пошла… Такой народ поганый, сволочь гадине соседь. Ты хоть скажи, чаво ты меришь? человеком подойди… Глядить – старуха, евнух, сирота… Петруш? То, можить, с дедом-то побудишь, а? Недолго я…

И он проснулся разом, понял, что ей надо. Она хитра: спросонья скажешь «да» – и ни автобуса, ни города, ни беляша, ни рынка. Калиткой выйдет, скажет: «Эту не пускай, придёть», – про Дергуниху, потом вернётся, спросит из калитки: «Приходила? Не пускал?»

– Да он нормально, ба… я, ба, с тобой.

– Со мной он. Со мной – кровать до Химок не идёть, слезай. Ну, ничаво, у всех одна земля, хто ляжеть на парчах, в парчах истлеить, а нищему короче тлеть и не обидно, как не было, так и не будить ничаво. Рязину не тяни, автобус ждать не будить, по расписанью ходють, не по Пётр Иваныч звал.

Она прошла по горнице к двери, нарядная, метя полы цыганским пёстрым ситцем, с неистребимым шлейфом «Красная Москва».

– Не день ищё, а в три жары пякеть, и ехать бы не ехать.

– Мороженого купим…

– Морожнаго… – сердито заворчало из пустой, – в жару такую эшкимо, а бабе хоронить. Данило, слышь? А можить, Любку попросить? Зайдёть к тебе, ключи ей дам…

– Не баба, баба! Баба! баба…

– Чаво не надо, што тебе не надо? Зайдёть, сказала, понял? Ну и всё. Один в хробу до полдника ляжать, да мало ль што…

Петруша вышел на крыльцо, прикрыл тихонько дверь, прижал и отпустил – дверь, скрипнув, приоткрылась и, обойдя приступку по дуге, слизнула тенью с двух ступенек свет сухим и серым языком, чуть-чуть до задников сандалий не достав, и голоса из комнаты пустой, и воздух сырости ночной втянуло солнце утреннее в сад и в птичьей радости о лете растворило.

Обратно ветру, запахам и звукам, скольженью солнечных сетей в траве, среди роскошных роз и зарослей бурьяна, по лабиринту уходящих в землю троп, горбатый домик пробирался из рассвета в день, вздыхал, скрипел, ворчал и тикал.

Он оглянулся. За спиной тянулась тень, стирая след, закрашивая серым цвет с облупленных досо́к, узор половичка, как будто темнота щелей сочилась вверх, съедая позади, его стирая. Из ничего в сейчас, сейчас мысками шлёпок огибая, где был – там нет, где не шагнул ещё – там тоже, шагнул и оглянулся снова – тень потянулась следом от крыльца и снова съела шаг.

Где сад, который только что?.. Уже другой, в каком-то непрерывном звуковом сверкающем движении. Где шаг, какой шагнул? Где тот, какой ещё не сделал? Как капля копится под ржавым носом крана, накопится – и кап! – исчезла в ржавчине сливной. Неудержимое, поющее, скребущее, ползущее движенье, всегда вперёд, согласно стрелке часовой. Калейдоскоп, не держащий в глазок сияющих осколков собранной картинки, как чашку, уронив, разбить – и не соединить никак обратным поворотом трубки ту, что только что была. Ещё одна, ещё одна картинка… и эту жаль, и эту жаль, а глаз уже старается запомнить, сохранить ещё одну, ещё одну, ещё одну… Картинка разбивается в глазке, соединяется в другую, и никакая осторожность не поможет сохранить. Ещё шагнул – и снова оглянулся. Запомнил – здесь; шагнул – и нет, исчез. Нет, не исчез – переместился.

Как будто тень съедает «был», а свет съедает «буду», и только на пересечении их ещё стоишь ступенькой, не переходя невидимую грань, исчезнув позади, не появившись впереди, из ничего и в ничего одна секунда – есть.

Позавтракали быстро. Она собрáла в таз кастрюльки, поставила на пол, присела на тахту.

– С утра проснулась, думала, помру…

Он не ответил, подгребая кашу к стенке: пока она в окно глядит, своё бубнит, не видит, размазать клей по ободку.

– А время-то летить… у Вани день рожденья в среду, дасть бох, с покойником в порядке, поедем той неделей навестить… Жара-то, а? С утра, смотри, палить… и родяла – такая же была, потом с жары до самой осени дожди, с коляской выйду – лужи… Покойник туфли подарил, красивые… такие синии, на лаке. Пойду-то, вроди нет дождя, два шага не пройду – заря́дить, так в одеяльце их, вторым дитём в коляску, да босём… – Вздохнув, сказала с сожаленьем: – А всё равно скукожилися все, в галошах проходила, не дай бог тоже в этоть год… Размазал – коркой подотри.

– Я чтоб остыла…

– И без штоб.

И так всегда, спиной и через стену видит, из кухни до большой орёт: «Петруша! В тумбочку не лазь!»

– Так, помню, родяла, лежу и плачу. Мне дохтор говорить: мадонна, што на радость слёзы лить, тушить? Вон сын-то богатырь у вас, три двести. Три двести, Петь, я папу родила, а слёзы льются: родяла, не родяла – и не пойму, а мысль одна – морожного хочу… И говорю: я, дохтор, говорю, морожного хочу, хочу морожного, – и плачу. А он, Петруш, принёс морожного-то мне…

Он не особенно поверил, чтобы ей сам доктор просто так морожного принёс. Скребя тарелку, недоверчиво смотрел в загородившую окно литую спину в пёстрых лопухах. Спина была поката, вся в холмах, и яркий ситчик потрескивал, едва держа напор большого тела, осевшего в жирах и во́лнах мягкого сальцá.

– Какое, ба?

– Чаво?

– Мороженое было…

Она смакнула пот со лба тряпу́шкой занавески, сказала веско:

– Эшкимо.

Добавила сердито:

– Из вороть ларёчик было видно, на углу.

И стало видно, как в кино, ларёчик на углу, её и доктора её и как мороженое тает.

– Вошёл в палату – и ко мне он сразу, мимо всех, что вот вам эшкимо, мадонна… А там така мадонна, стрась смотреть… шкелеть. Он всех роже́ниц так-то называл – мадонна. Взяла морожаное я, а слёзы-то опять, а он смётся: што ж ты, мол, растаешь. Обёртьку развернул, в кулак зажал, стоит и ждёть, штоб ела, а сам молодянький такой, височик только серенький с войны. С другими он пошёл поговорить, обёртька в кулаке и деть куда, не знаить, а я шмотрю за ним и ем… Уже и нету ничаво, до щепков палочку грызу, и мышль такая всё, што, можить, он-то бы любил мяня? Гляжу и думаю: любил бы? А можеть, и любил бы, Петя, а?

Она подождала ответ, но он не знал, любил бы или нет такую страшную, беззубую тот доктор, который каждую мадонной называл.

– Заразы было по больнице, Петя, ой… Ванюшу принесуть, хляжу, а по пелёнкам таракань… А он придёть, цвяточек мне, и говорит: мадонна, де у вас стакан? Хрудя́ вот туть разбухла, тяжесь, и вроде не хрудя-то, прыщ, а ой, хоть мама не рожай. Он на обсмотре говорить: ещё недельку погостим, товарищ Вера, – то он уж именем меня-то знал. А я иму: Владимир Николаич, бога ради, подпяшите выписку-то мне…

– А он? – спросил, забыв, что ест, раскрыв без ложки рот.

– Што он?.. Отказ пишите добровольный, говорит, я, говорит, без этого отказу вас не отпущу. Смотрю я на него, а он-то тоже…

Она уткнула муху занавески уголком в стекло, смахнула в пол, вздохнула, замолчала.

– Чего, ба, тоже… баб?

– Да што чаво? Давайте, говорю, Владимир Николаич, подпишу. Не видела так больше я его…

И он спросил:

– А ты влюбилась, что ли, ба, в него?

Она сидела, низко лоб уткнув в истёртую, изрезанную скатерть с просвеченной в проборе жидкой седенцой, и по полоске хной желтеющей тропинки перебиралась муха, как по полю трактор целиной.

– Чаво чирикаешь-то, чижик? Любов тябе. Што только люди думають – любов как срамы засвербять. Вон и покойнику пекло до этих мест, на кажду машку любка. Любов… Любов-то – не ляхушка на ляхушку прых… Чаво не ешь? Девятый час. Любов… Автобус-то уйдёть.

– А он тебя?

Она молчала.

– Ба?

Раздумчиво сказала:

– Кольцо-то, Петя, было у него. То, говорили, вроди вдовый, то вроди што жива она, красивая, гуляеть, бох их разбирёть… Кольцо – оно и исть, мялькнёть в глазах, как срежеть… Доедай.

Он доедал, она рассказывала дальше:

– Пришла в барак, Данилы нет, то нет его, то нет… сижу реву, и Ваничка ревёть, хрудь не бярёть, а хрудь как камень. Иму што есь мы, што нас неть. До нас не заходил так и ни разу он в роддом, ни разу, Петя, не зашёл. Владимир Николаевич заглянёть и яблочко положить – отвярнусь, милея света-бела стенка, яблочков его не надо ничаво, глаза бы ни смотрели…

– Почему?

– Да почему… с добра-то пощипчей быват слеза, тябя не пожалеють – не завоишь. Рожала-то – зову его, зову: Данило!..

– Баба? – спросил покойник за стеной.

– А дохтор говорить: вы ешьте яблоки-то, Вера, вам, говорит, полезные, нужны… – И ситчик снова натянулся, затрещал. – Бох с ним совсем, какие яблоки тяперь. Три лета нету Вани, а всё вот-вот в калитку как войдёть… – И занавеску отогнула, посмотреть.

Петруша тоже посмотрел: тропинка, флоксы, яблони, забор.

– Ну, ничаво, там ждуть… и мы пождём, чаво ж живём… Надежда… Осподь всё видить, Петя, ничаво…

– В бинокль или в лупу?

– Што?

– Глядит…

– Наука в микроскопь глядить, в трубу глядить, луну видать, звязду видать, блоху видать, а царства божьего не видно. А на чаво глядишь-то, дура-голова… Оно и исть осподне царство.

Тропинка, флоксы, грядки, яблони, калитка, как будто правда папа, только посмотри из силы всей, войдёт, подержит маме дверь, за ними створка двинется назад по дуговой, царапая косым низком дорожный порох и верхом задевая лапу вишни за цветки. Цветки осыплются, они пойдут сюда, она от парника навстречу им, всплеснёт руками о широкие бока, стирая землю, скажет:

– Слава богу, детки… добрались.

Калитка стала ближе, расплылась пятном щипучим, как будто солнцем капнула в глаза.

22

– Ох, лето красное, любила я любила… тяперь дожить бы помереть. – Согнав от бродня стайку мух, прищурилась, достав на ложку дохлую осу, стряхнула в пол: – Зараза, штоб вас…

Чтоб сверху не нападало тварья, накрыла вышитой ширинкой с завтрака оставшуюся ставь – чугунную сковороду с пригаром запеканки, остывший чай, надкушенную гренку, завар с болотной мутью мятного листа.

– Што силу не доел, а ну мне…

– Это, баб, твоя.

– Моя под кресть ушла, моя… а то сляпа не видить баба, што за мышь пытала хлебъ. Сказала – доядай! Проголодашься там и будешь из шобак беляш тянуть.

Он беляши любил мороженого больше, вернее, поровну любил, – так никогда не будешь сыт, чтобы не съесть хрустящий жаром, капающий жиром пирожок в лучном пахучем тесте, коктейль «Можайский» выпить в гастрономе на углу и выпросить у ней безмолвным взглядом у палатки крем-брюле.

– Твоя, ба, я свою доел.

– То, я гляжу, силён шкилеть с доеда, ни чашку не помыть, ни дровь не наколоть, вядро пусто – и то землёй удержить. Сказала – в город через бабин трупь поедешь, не доешь.

Все через «бабин труп»: купаться, с Сашкой и с дядь Женей на ракете покататься, «ещё немножко вечером побыть» – сперва дождись, пока умрёт, потом побудь.

– Ты здесь кусала, баб…

– Не ро́дна кровь? Кусала я… А то, мож, и не родна… – Она задумчиво смотрела на него. Он взял надкушенную гренку, посолил, с другого бока надкусил, сравнил надкусы: его был мал, её большой, с надкусов гренка выходила цифрой «икс» кривой.

– Смотри, баб: икс…

– Кому и иксь Христось Воскресе… Не наших речек пескаря в подоле Машка принясла… Что смотришь? Ешь, сказала, доядай. – Она взглянула на часы: – А время-т? Осподи помилуй… Любка-то зайдёть… Давай мне счётчик, живо!

Он забежал в пустую достать из счётчика газетный уголок, чтоб, если тётя Люба к ним зайдёт покойника проведать, не увидала, «не дай бох», как с государством сводит счёт – свою копеечку отбить у кровососов.

Колёсико свободно закрутилось. Было сухо, тихо, странно в доме, как будто он уже зажил без них. Что тикают часы, покойник за хозяина лежит, бегут печеньями по полочкам буфетным муравьи, жужжит пчела, на ленту липнут мухи, паук полу́чину плетёт, сползая слюнкой пряжи в тень под стулом, из ще́лей тянутся лучи, в них кружат маленькие солнечные пыльки, в чердачное окошко бабочка стучит, меж стёкол бьётся шмель…

Тебя не будет – будет как гренку съел: была – и нет. Да нет, ты будешь тоже, но не здесь.

Уже спускаешься подземным переходом к рынку, а может, только едешь к станции ещё, в окно автобуса глядишь, прилипнув носом к мчащемуся полю, и непонятно: поле мчится или ты. Зелёным морем придорожная коса, над ней пшеничная дуга и иван-чая островок летят в Старбеево, назад, со скоростью фырчащего оранжевого облачка из пы́ли. Корова пролетела – ей пока! Летит коровища, не знает, что летит, жуёт травы жвачку, хвостом отмахивая мух, облеплена слепнями. «Му-у-у…» – в обратной стороне растает.

Река течёт, а лес стоит, или наоборот? – река стоит, а лес течёт в другую сторону её. Скатилась вниз высокая трава за синий край, пустырь, болотце, пёс, корова и коза всё меньше в бесконечной да́ли. Её предел, исчезновение за, и из него опять, и снова вверх, и дальше покатилось поле, путь без края и конца, в котором раствориться и исчезнуть – не значит умереть, а значит, быть. Как будто бы не быть – не быть не значит, и умереть – не значит умереть.

Квадратное пятно растёт и превращается в кирпичный флигелёк районной Химкинской больницы, потом растёт назад, и птица вверх летит и исчезает в высоте. Не исчезая.

Кривой забор, косой сарай, притихший дом с покойником в пустой, там ковыляют вдоль реки, давно Старбеево прошли, вернёшься – никого: ни лавочки, ни роз, ни флоксов, ни удочки его, ни папы спиннинга, ни Сашки… И только всё в тебе осталось навсегда, как будто ты копилка, в которой звякают подаренные вечностью монетки счастья, какими прошлого не купишь, хоть разбей.

От станции назад – полей ромашковый прибой, зелёным колесом под синим перекатом, что, кажется, когда-нибудь навстречу солнцу двигаясь, как Фогг и Паспарту, за восемьдесят дней, за восемьдесят лет, от горизонта огневой черты залает Шарик…

– Чаво шмыгáшь? Соплями жизь не склеишь, утрися, нá платочик-то тебе… У щасья радось коротка, да память длинна. Ничаво… де горе сеють – тоже хлебь встаёть. Утрись, сказала, нá! Я не сморкалася сюда.

Тебя не будет – будет. Море будет. Кафе «Прибой». Дом отдыха «Волна»…

– Ну, вот и всё… – сказала грустно мама, а море только начиналось здесь, как будто только что приехали они. Предательское море.

Черешни златозубый продавец, который с верхом горсточку всегда давал – «горошая чарэшня, даром продаю», кося на маму жёлтым глазом, снимая дар ценой, который тоже был… казался другом.

– А мы домой… – сказал ему Петруша, а продавец сказал:

– Горошаго пути. – И отвернулся к тем, что с пляжа шли обедать, как раньше с пляжа шли они.

– Что, брат, грустишь, жалеешь моря?

Он молчал.

– Ты это зря, приятель, море остаётся.

– А мы?

– И мы.

Но в этом был обидный, хоть реви, обман, непостижимое, но очевидное коварство, где всё останется как есть, когда они уедут, как будто морю хоть бы хны без них.

И всё вот так без них: два дядьки под навесом, домино, балкон, где папа покурил, а мама говорит: «Иван, дым в комнату идёт», – с окном на сосны, в столовой столик у окна, который тоже их, и их приморское кафе «Гизиль», где пировали, ели шашлыки в приезда и отъезда вечер. «Последний вечер», – мама говорит, а папа говорит: «Ещё вина!» Их место загорать и их топчан с царапиной на ручке, экскурсионная поездка в город Геленджик, билета два на их кораблик, по какому больше места не займёшь, а только так, на память… Как будто можно море так забыть, как забывает нас оно. И от всего – всего-то пара камушков-ракушек, лапа краба, чёртов палец, можжевеловая шишка и бабе с рынка сарафан.

– Давай напишем, что мы были? – И «мы здесь были мама папа петя» – написали с папой палочкой в песке.

* * *

Данило Алексеевич заплакал. Он плакал так всегда, когда уже пора, как папа говорил, по коням. Свободой радостной поездки Петруша дверь пустой скорей прикрыл, втянул плотней, придёрнул, оглянулся.

– Ну?

– Чего?

Вдавив в буфет просевшей дверцей, она охорошилась в отраженье тусклого стекла, и он внутри её поймал себя. Румяная с помад, мучная с пудры, с начёсом бигудей, в цветах багровых ситца, двоясь среди запасов мук и круп, она была похожа на смотрящую из глубины витрины куклу, набитую зерном, с фарфоровым лицом, в огромном колоколе тряпки расписной.

– До похоро́нь жизь тянешь, мука. Вынул?

И он кивнул внутри неё – и отраженью на ладони протянул газетный уголок.

Закрыли дом, пошли к калитке. Она за ним неторопливо, ступая в тень его, оглядывая напоследок сад. Он впереди, скорей, чтоб и она, а то уйдёт автобус же! Автобус ходит в час по раз, упустишь этот, на другой она вообще махнёт рукой, на лавку сядет, скажет – поздно. «Не надо ехать, господу видней».

– Петрушка, стой!

– Чего?

– Да мака-то…

– И что?

– Да што, у Дергуновой-то обдрали…

– И чего?

– Прикрыть бы от греха подальше чем-нибудь…

– Баб, на автобус опоздаем же!

– От… Раньше свадьб про похороны думай.

– Ба, баб, пошли!..

Она остановилась, не столкнуть, искала взглядом, чем прикрыть огромные кровавые цветы на бархатном подбое… Правда, очень много было мака, в клубнике рос, в укропе рос… повсюду рос…

– Бабулюшка, пойдём… Пойдём!

Она пошла к сараю.

– Ба, сколько щас?

– Живее, можить, будем опоздать. Стряхáй.

– Ну ба, ну ба, ну ба ж… – потом смирился, вместе с ней «стряхáл» на землю предательские алые цветки.

– А мак зачем им, ба? зачем им мак, ба, баб?

– А я их знаю? В Ивакино слыхал, что Зинка говорить?..

– Чего?

– Да топором перерубили всю семью.

– За ма-а-ак?

– А бох их знать, за мак или за так… У нас и так зарубять, што жавой… наркоморáны, Зинка говорить.

Наркомораны…

– Сам сеется, проклятый. На осень все кубышки ободрáла, а он, смотри, диаволово слово, от семя к семенам, по всем цвятам…

Сад перестал пылать кровавыми манками, калитку на замок с той стороны закрыли и пошли. Успели на автобус, слава богу. Сели рядом. Он у окна, она тележкой в пол прохода поперёк. Автобус покатил, и только тут сообразили, что тёте Любе-то забыли отдать к покойнику ключи!

23

От станционной площади, налево перехода, между бетонных блоков ограждения путей и чахлыми рядами тополей вела дорога к Химкинскому рынку, где каждый выезд в город она брала по полкило того-сего, за полцены отторговав у тартарья «черешенки сиротке, помяхше груш, старухе дёсен не намять, два персика с бочком ляжачиму у нас» – с актёрской новизной, торговой хваткой, на жалость пересказывая жизнь, в два счета собирая публику к лотку.

Две головы из сетчатой кишки свекольно-синих крымских луков на салат, «от этих финичков полста, чайку попить, дитю изюмчику на кашку…», и, отходя не сторговав, не обойдя, не обхитрив золотозубого татарина, чечена, тянула за руку:

– Подём-подём, ишь ты, чертополох разбойный… за гниль такую три рубля. Орда!

Дорогой к рынку «спякулюги-мародёры» – старухи, бабы, алкаши, «в помин души пропи́той» торговали разложенное на асфальте мелочьё, житьё-битьё, покрытое слоями привокзальной пыли. Тарелки, валенки, галоши, шали, хрусталь-фарфор, иконки, книги, спирт сухой, пластинки, велосипедные звонки, тельняшки, кофточки, носки, медали и спортивные штаны, соломенные шляпы, лаковые туфли, фуражки, марки, домино, значки, очки, болты, винты, напильники и краны, будильники и театральные программы, календари на много лет назад, часы без стрелок, вазы, вечные пасхальные цветы…

Подальше станции, поближе к рыночным воротам – коробки со щенками и кутями, худое жалкое живьё, «вошьё-цыплё, какое на беляш не провернёшь», навозом курьим ляпанные яйца, на середину лета марлями накрытые корзины ягод и цветы, поближе осени – грибы, «по три цены за кучку дармовья», и, проходя вошьё-цыплё, Петруша ныл:

– Ну, ба, ну, ба, а, ба?.. – казалось, чем поменьше, пожальче́е выберешь цыплё, тем понадёжнее надежда, что она…

И, вырывая руку, отвечала:

– Один раз пожалешь – и век потом жалеть.

Надев на прутья свай собачьи шапки, старбеевский собачник дядя Коля шкуры торговал, сушёные куриные желудки, берёзовые веники, гирлянды скрюченных бычков и кроличьи хвосты. Она остановилась по знакомству, про жизнь заговорила с ним, и тоже оказалось, дядя Коля знал, что зарубили топором в Ивакино семью, пожгли, и что милиция теперь дома посёлками с Ивакинских обходит.

– Осподи помилуй, страшно жить…

– Жить страшно, помирать страшней.

– Вот люди-то пошли, такие разве были…

– Да раз пошли, то было от кого.

И было как-то по знакомству и приятно, что дядя Коля – их собачник, свой, с одной земли, и шкуры тоже все свои. Недоговорками, усмешками, кивками тёк по-соседски под жужжанье му́шье мирный разговор в полуденной тени́, и те́ни рисовали обезглавленных чудовищ на удлинённых светом, светом обесцвеченных прутах.

– От долгопрудненских каналом переплыли, чаво ж по нашей стороне искать…

– Всё наша сторона с семнадцатого года, чужой в деревне куры нет. По-божески живём, – собачник ухмыльнулся. – Он, говорят, из коммунистов был, бери, хозяйка, шкуру так што… Бери-бери, задаром отдаю…

Петруша дёрнул за рукав её, чтобы брáла – раз так, задаром, нетерпеливо подсказал:

– Ба, ба, бери… – хотя и сам не знал, зачем им с мёртвой псины шкура, с живой же шкур не снимешь просто так.

Собачник подмигнул, и оба посмотрели на неё.

– Возьму, чаво ш ни взять, свою-то только досношу. Петрушка, рот прикрой, с добра не кинуть задарма. Задаром только волк козляшку съел.

Собачник отмахнул кружащих в зное мух с повешенных собак.

Раз шкуры все свои, то шапки тоже, и можно с Сашкиного Шарика найти, наверно, шапку… на шкуру Шарик точно маловат. Он посмотрел на шапки – две похожих висели шапки на колах, и, снова дёрнув за рукав её, шепнул:

– Ба, баб… смори…

– Или вон вну́чку шапку. Лисья… Сезона нет, за полцены отдам.

Она спросила:

– Лису-т не Шарик звали, Николай?

Собачник ухмыльнулся, тягуче сплюнул на асфальт, сцедил:

– А бог их разберёт, хозяйка. Он, говорят, без шапок в рай берёт.

Они простились и пошли. Блуждающий дорогой летний ветерок листал раскраски, женские журналы, науки-жизни, юность, огоньки, она, самой себе кивая, соглашалась, что бог без шапок в рай берёт и что с дядь Коли шапке во вратах его болтаться на колу.

Петруша оглянулся. Дядя Коля, сгонявший веником со шкур и шапок мух, казался равнодушным и бессмертным. Собачий бог, куриный бог, мушиный бог…

Вошли в ворота рынка. Плешивая собака грызла кость, на солнце выставив худой репейный зад с обрубленным хвостом, и, их увидев, глухо заворчала, долго с голодной ненавистью провожала след.

Пошли, справляясь о цене на сладкий смрад гудящих осами прилавков, и было не оббрать, не провести её татарам, и, веселея сами от торгов, они давали с горкой на кулёк от абрикосов мятого гнилья.

Вошли под тень навесов, в прохладный полумрак мясных рядов. Здесь гасло небо. Густо пахло кислым молоком и старой кровью, широкие столы стесняли шаг и отрезали путь назад, не развернёшься – до конца иди. Задрав косые пятаки, свиные головы смеялись с плах; закрыв несчастные глаза, висели куры, скрючив лапки вверх; живой петух шёл впереди, глотая горлом странный звук, как будто в пёстрой перьев бахроме застрял томительный и жуткий воздух казни; довольно голуби, слетевшие под сень, пощипывали щедро ссыпанное просо в тёмных лужах; и только воробьи под низким небом крова счастли́во щебетали о свободе улететь, схватив у смерти из мешка урюк.

Говяжий край, рассольный дух, «копчёной краковской» баранки, сало, копыта, уши, потрошки. Лавровый лист, тимьян, кинза, петрушка, базилик. Дары трудов, дары земель, холодный квас, домашнее вино из-под полы, печати синие тавро на коже и коченеющие рёбра на крюках. Куриные сердечки на развес под ручками совков, ушедших в красный сок, гудящий мухами, солёные огурчики в венках укропных, головки свекляного чеснока, урюк, инжир и грецкие орехи, изюм такой, изюм сякой, тянучки, куски слоящей мёдом пахлавы, чурчхела, пирожки и гнильные опять под ноги ручейки. На благо жи́ву – смерти щедрый урожай, мясницкие ножи, столовые ряды, из рук на руки серые бумажки. В тени столов кто спит, кто чешет блох, кто нюхает, кто лижет доски, кость грызёт, в земле валяет жилу – прирыночные, злее деревенских городских и всяких, псы.

– Ба, мёд…

Осиный гул стоял в конце товарной лавки, топлёным янтарём стекало с восковых решёток на поддон, ловя жужжащих ос на сладость в вязкие затёки. Душистый липкий сок, гречишный, полевой, цветочный, горный. Бурятский мёд, кавказский мёд, армянский мёд…

– Баб…

– Не бабкай.

– Ба-а…

– Откуда мёд?

И златозубый сотник ухмыльнулся:

– Откуда спросишь – привезли.

– Почём?

Они остановились, сотник мёду с капли спичкой подцеплял, крутил веретеном тягучую струну и пробовать давал:

– Таким медком Аллах из мёртвых воскрешал…

– Ляжачий у меня.

– И мёртвого подымет. Бери, хозяйка, на здоровье не продешевишь.

Она нахмурилась, неверчиво обсасывая мёд со спичек, отплёвывала вниз с пустых щепу; Петруша раскусил свою пропитанную сладким клеем спичку, жевал и ждал, чего решит она, смотрел по сторонам. Вдруг закружилась голова, коленки подогнулись, запрыгали ряды, золотозубый сотник, баба, соты, спички, осы, пол скакнул на потолок, по горлу завтрак вверх пошёл, как будто день, вскипев, переварился в голове и пеной поднялся́. Окорока, хвосты, заляпанные кровью пятаки, большого пальца отпечаток бурый, собаки, рёбра, шкуры, шапки, кроличьи хвосты и мысли, и слова, журналы, домино, щенки и ценники, и цены.

Она, ворчливо сторговав гречишный мёд и мёду не купив, сдалась, взяла ему на палочке медовой сотки, за руку потянула из рядов. Он облизнул в пакет обвязанный подарок, но только вышел из тени́ навеса в день, его отбросило назад, толкнуло в землю, стошнило горькой гадостью внахлест, и, утерев платком, чертя Аллаха и медок его, кляня себя, что угодила чёрту, деньги выкинула зря – ой мамочки мои! – она взяла лицо его в обхват ладоней и в них расплылась на пятно янтарным клеем, забивая вздох. Трясла, трясла, звала снаружи:

– Петь! Петруша? Петя? осподи помилуй, што? Чаво, сыночек? што с тобой?!

Разбухло сладким варом в языке, надулось в животе, забило рот, залилось горлом, позвало в сон, крахмальной простынёй разгладив одеяла, как будто мама после ванной только постелила, зашептала: «Спи, любимый, спи, сыночек, спи, родной…»

Как электрическая карусель-кабинка, аттракцион ВДНХ, куда ходил когда-то с папой-мамой, скрутился день, погас, уменьшился, втянулся, расширившись до точки, дырочки на чёрном, как сквозь звезду смотреть в далёкий день. Внутри огромной душной темноты зевнуло глубоко до дна, как кит планктон вдохнул, затягивая в пасть с волной кораблик-спичку, безвольно потянуло вверх, кисель из голосов и звуков, неразличимых в качке пятен лиц остался позади, внизу. Он полетел на свет, легчее, чем во сне бывало, как парашютик одуванчика над лугом, как солнечное пятнышко к огромному магнитному пятну.

Расплавленное солнце заходило, впитываясь в травы, и запахом земли, цветочным южным зноем ширилось вокруг, всё не держало веса новеньких сандаль, что только что купила в «Детском мире» мама, как будто только что, но высоко и долго лет назад. Разжались пальцы, выпуская свет, и тот потёк на серые асфальтовые дыры. Огромный, нестерпимый свет.

Всё полетело невесомо, не держась земли, как яблонь цвет или горошки занавески в тёплый летний вечер, в разлом времён, под разнобой голо́с, зелёный мыс в иллюминаторе, крыло, как нож по маслу, режет облака над бесконечной синью, кумыс из оловянной кружки, лошадь, папин галстук, красный мак… Горчил и лился тёплый свет из запаха некошеной травы, меняя прядь на прядь, сосновый лес гудел так далеко под ним, что он подумал вдруг, что там, внизу, теперь ни одного мурашку не раздавишь; от высоты захватывало дух, и рядом с ним летело множество таких же, как и он, пылинок-золотинок; вертящиеся электрические вьюжки-семена стелились над землёй парным туманом. Их смехи, голоса все были детские, как будто за калиткой, вертя колёса-карусель, пронёсся дачный маленький оркестр велосипедный к пру́ду, и кто-то за́лил поле синей тишиной. Такая тяжесть в воздухе повисла, что показалось – лёд под ним, глубокий лёд речной, но лёд впустил, пылинки опускались в землю по одной, по две, по три, кружа между стеблей, и гасли, исчезали…

Он тоже медленно снижался, тяжелел, и выше становились травы, похожие на лес стволы стеблей, огромные глаза буках, жуков, цикад, сороконожек, их щупальца и скорпионовы хвосты, и жвала, панцири, усы и жуткие стрекочущие крылья, и отражавший лунный свет паучий глаз; он, паутины не качнув, упал ничком на землю, и что-то быстро потащило вниз.

«Ни страшно помярать, прощённых ангелы нябесные на небы забирають, они – хляди! – лятять, лятять… А туть мне не ступай, тюльпаны посадила… примудрыя цвяты, на осень сами луковкой под землю лезуть до весны…»

Со скрежетом раздвинул зубы нож мясницкий, впуская звук, горячий зной, и ярче солнца загорелась наверху звезда, и воздух втёк, похожий на расплавленную лаву, и что-то стиснуло со всех сторон, всем весом неба придавив к земле.

– Сичась… давай держись-ка бабы, ну-ка… сичась, давай-давай… в тинёчек, в парк пойдём, водички хочешь? Грушки? Ножки-то идуть? Ох, дето, дето, бабу напугал-то… чуть ни помер, стрась какая… Ты посиди тут, посиди, сыночик, а баба сходить, купить супрастин…

24

Случайный в солнечном пятне мелькнёт, исчезнет в никуда комарик. Бедняга горожанин-шмель присядет на ромашки чахлый фитилёк. Цикорий держится за жизнь в разлом асфальтовой земли, полынь дорожная в пыли, и грозовая туча с рынка то ползёт, то не ползёт, гремит, как будто между синевой над площадью и рынком идёт небесная война.

Она посмотрит, скажет:

– Осподи помилуй, в дождь бы не попасть… И зонт-то, дура, не взяла.

В зелёном бархате тени поганка в серенькой косынке, как раскалённой печью воздух за оградой пышет; прохожие бегут; бегут в траве, истёртой зноем, муравьи; воробушек скакнёт, воробушек отпрыгнет, сжимая в клюве дар небесный – корку беляша; пристанционный летний дух вытягивает эхом тревожный паровозный «ту-у-у… – да-а-а…», как папа говорил.

Они сидели на пеньке в Центральном парке, Дом культуры «Дружба», от рынка к остановке перебравшись кое-как. Сиамским близнецом, спиной к спине: он с краешка, она посереди, касаясь влажными цветочными горбами майки, спустив с тяжёлых ног гармошками носки.

Здесь было хорошо, в теньке под дубом, валялись желуди в траве, бутылки, банки от консервов в ржавых листьях, торчали из стволов огромные лесные уши – кручёные древесные грибы. Она посмотрит, скажет: «Гадють, гадють… там хорошо, де божий человек не пировал». Сосалку развернёт, засунет в рот, сама посеет катышек на травку, надеждой на монетку вдруг блеснёт землёй пивная крышка.

– Проглотил? Язык-то высунь, баба глянить. Запей, запей-запей, не вижу, растворилась, нет она… Запей, чаво сказала-то…

Солёные щипались пузырьки боржоми, но щипкой влаги горлом проходило с полглоток, всё остальное вытекало подбородком, и носовым платком она попеременно то промокала с слёз опухшие глаза, то тыкала в лицо ему намокший уголок.

– Ничаво… от видишь, милостив господь, чуть на руках не задохнулся, ничаво… должно подействовать сичась. Получше, нет? Да что ж ты делашь, дурь прохлята! Не видишь, майкой-то текёт?!

Он посмотрел через решётку парка «Дружбы». Автобус упустили, только отошёл, людей на остановке – с полстарушки, уныло выцветшие голуби клевали выцветший асфальт, засыпанный подсолнуховой шелухой и хлебной крошкой. Она через забор смотрела тоже, как голуби друг друга петушат, перелетают, втягивают шеи, воркуют с проводов «курлы-мурлы», бомбардируя веерами хлебные дары и головы прохожих.

– И птица божья, а подь небом не пройти…

Один здоровый голубь клюнул чахлого по лбу, тот отлетел, нахохлился, подумал, заковылял назад, перебирая лапами поближе корочки, подальше, опаской на врага косясь, кругами заходя и отбегая, не забывая ворковать. Но враг был глуп, самоуверен, стучал по корочке, стучал, на месте чахлого Петруша бы ему…

– Ты, Петь, зарядку делай, што ль, не знаю… шлабенький такой… вон под кроватью папины гинтэли даром што ляжать? А то соплёй перешибить, позаклюють… Получше, нет?

– Фофуфе.

Синеву пыля, взметнулась в небо стая от паровозного со станции гудка: «ту-у-у… – да», как папа говорил. Воздушную тревогу переждав, опять осела, пошла клевать друг друга за своё.

– Поганые то птицы… не люблю. Все мало, ты хляди, какая шволочь, ты шмотри…

И, сидя на пеньке, оборотясь, смотрели, как в театре, с равным любопытством, дружно птичий пир, разбойную войну и зыбкий мир. От птичьих склок асфальтом осыпа́лись перья.

– Што человек, што птица, осподи прости… Глотни. Глотнешь, во рту-то подержи, побулькай, пусь остудит… Получше, нет?

– Фофуфе.

– Послал осподь татарина-то нам, не он – так всё, Петрушка… у бабки-дуры на глазах…

Он вспомнил ухмылявшуюся зубом золотым разбойничью, напополам разрезанную шрамом рожу, три чёрных бороды, расплывшихся в одну, стеклянный глаз с дырой зрачка, мясницкий нож, поднявший рычагом со рта губу.

– Храни осподь, дай бох здоровья деткам… А он-то, Петь, кода кинджал достал, подумала – чичась зарежить-то тебя… Им, черноверам некрещёным, русский мальчик что баран… Хороший человек, за здравье только не подашь…

– Чафо, баф, ни фофаф?

– Низя. У нас за их не ставят свеч, у их за нас не молятся по ихним, а наши-то не петухнулись бы помочь. У их хоть дикари, а люди, у нас хоть люди – дикари. Чудно, Петруш: у их Аллах, у нас – Христось… по пальцам руку врозь, а шквось едино солнышко хлядить. Одной рукой семян-то сыпал, на всех хватило б, воду наливал… в саду осподнем пень сухой, и тоть моё, дички у их по рупь, боржоми вон в аптеке – половина кошелька, ну ты смотри! Гнязда осподня птица, и та за хлеб другу поубиват.

– Побофе флеба надо…

– Побольше больше отберуть. – Подумала, вздохнула: – Поменьше – мать родну склюють.

Захлопали о воздух крылья, голуби расселись мирно, крыло к крылу, бочок к бочку по веткам, проводам, и, гадя вниз, на землю клювы свесив, ждали, когда ещё чего-нибудь насыплют поделить.

Отёк сходил, язык на ощупь незнакомо трогал зубы.

– Сосальку нá, сосальку хочишь?

Он посмотрел, как главный голубь ковыряет – клюнет, бросит, клюнет от мороженого вафлю…

– Я, баф, фофофофо фофу…

– Чаво?

– Фофофофофо, баф…

– Морожного? Мороженого хочешь? Ну, всё, ну, слава те! Упас создатель с горя на беду, подём. Идти-то можешь? А или тут сиди, одна схожу?

– Фофу.

Держась тенька, прошли забором парка до ворот, платформы вдоль к мороженой палатке, ближе перехода. Встали. Хвост очереди еле полз, в топлёном зное площадью носилось:

– Пирожки! Сосиски в тесте! Беляши!

Ругалась у окошка тётка с продавщицей, противный тёткин мальчик ковырял в носу. Опять с протяжным «ту-у-у…» промчался дальний поезд, перетряхнув асфальт, подняв с дорожной пыли голубей, воробушков стряхнув с кустов акаций, исчез, как не бывал, втянув с собой и бросив на конце перрона бесприютный летний мусорок.

Он вспомнил, как от поезда отстал однажды папа, и с мамой с ужасом смотрели из окна купе на двинувшийся между занавесками перрон, и мама прошептала:

– Мама… – А поезд скорость набирал. – Ой, мамочки… – твердила мама; стучала ложечка в стакане, Петруше показалось – это навсегда, они теперь остались с ней без папы, с чужим соседом, сползшим с верхней полки к ним, усевшимся на их кровать.

Сосед, их с мамой утешая, сказал, что папа на попутке обязательно догонит. Петруша рот раскрыл, чтоб зареветь, а папа вдруг вошёл, раздвинув зеркала дверей, качнув на плечиках пиджак парадный, большой широкоплечий человек с бутылкой лимонада, пива и пакетом беляшей.

– Ну вот, а я что говорил?! – спросил сосед, а мама почему-то рассердилась, легла, накрывшись простынёй, и отвернулась к стенке, у неё дрожали плечи, и Петруша всё же заревел…

Ругавшаяся тётка отошла, противный мальчик шёл за ней, мороженое ел, но очередь, пройдя на шаг, опять застряла. По площади наискосок к мороженой палатке бежал коротконогий человечек в белой шляпе, смешно размахивал руками и портфелем, таким же толстеньким, как сам. Они уже вторыми были у окошка, и человечек, подбежав, пыхтя и задыхаясь, попросил:

– Мадам! Позволите вперёд стаканчик взять? На электричку опоздаю…

Петруша снизу вверх сердито посмотрел на шляпу, насупился, на всякий случай потесней к окошку встал.

– Петь? Отойди-к.

– Да, баф, чафо…

– Да отойди, сказала, ну…

И толстый человечек просиял:

– Благодарю! – заторопился, портфель зажав под мышкой, мелочь в блюдце ссы́пал, на две руки рожков мороженых купил и, от окошка обернувшись, протянул один Петруше:

– Угощайся! Человек.

Петруша отступил, тревожно взгляд переводя с рожка на бабу. Человечек понял, попросил:

– Мадам? не откажите за добро добром…

Она кивнула, и Петруша взял рожок.

– Спасибо-то скажи…

– Фафифо…

Шляпа подмигнул:

– Жара, брат, а? Кваску б сейчас…

Петруша облизнул рожок и недоверчиво кивнул.

– Эх, жалко – не успею… – Шляпа посмотрел туда, где через площадь, как всегда, стоял бочонок с квасом, махнул рукой и к переходу побежал.

– Жара, брат, а? Кваску б сейчас… Кто за? – Петруша с мамой оказались за, но поезд тронулся, качнулась ложечка в стакане, и жёлтый бок бочонка «Квас» назад проехал мимо занавески, как маленький игрушечный вагон. Ну, ничего, на следующей тогда.

– А следующей не будет, теперь без остановок, до конца, – сказал сосед.

– Два крем-брюле, одно за сорок восемь. – Она в окошко протянула деньги, Петруша снова облизнул уже чуть-чуть подтаявший рожок. На залитую солнцем площадь из дорожной тени их автобус выплыл, и человечек в шляпе спрятался под ним.

Картинка замерла: застывший солнечный кисель и запах беляшей. Петруша снова облизнул рожок и капнул на носок, сдвигая время. Над площадью опять поплыли облака, монетка сдачи звякнула на блюдце – и кто-то удивился за спиной:

– Ерошкин ёж! Куда смотрел-то, шляпа…

И, от окошка обернувшись, она прижала козырьком ко лбу ладонь, Петруша снова облизнул рожок.

Там голубь бродит, два крыла сложив, асфальтовый поклёвывая сор; там две ноги с приподнятыми ободками белых брючин, в гармошечках оранжевых носков, и две подошвы, сложенные так, как будто кто-то их нарочно по линейке уложил под колесо. Там масленое красное пятно, тяну́щее овал на белый шляпы ободок, на синенький цикорий, пробивший цвет в асфальтовой щели.

– Петруша… осподи помилуй, не смотри…

Он всё смотрел, облизывая шарик. Одна нога, вдруг дёрнувшись, приподнялась, как будто Шляпа наконец-то спохватился опоздать, и замерла. К перрону подходила электричка, по площади катился вафельный рожок.

25

– Ну, бох до паперти донёс, хоть дома бабушка помрёть. – Она перекрестила тихий сад, со скрежетом задвинув ржавень на калитке, с крыжовника спугнула воробья, тот зачирикал в синей белизне, взял выше, ниже, выше и исчез в дремотном солнечном пятне; в лицо вздохнуло банным ветерком.

– Парит-то… Ведь не обещали. Вруть и вруть, собаки.

Он прислонил ладонь к пожарной бочке – горячая, хоть головастиков вари.

– Ого-о… Потрогай, ба…

Она прошла, двоясь в лимонном зное, теня́ огромной тенью тени под собой, щепоткой обрывая с веток сухоцвет, бросая на тропинку стружки листьев, прищепкой пальцев гусениц давя. Поставив сумки у крыльца, одернув занавеску, постучала:

– Покойник! Жив ты? Дома мы.

– У-у, бабочки мои!.. – обрадовался дед. Он радовался так всегда, когда они из города на дачу возвращались.

– Соскучился, война? Ляжи-ляжи, чичась переменю… от шмерть, сё мимо гро́бов ходить…

– От, бабочка моя… – Покойник удивлялся тоже, что смерть слепа и всё никак не приберёт его земля.

– Иду, дай дух переведу. Устала, мочи неть, Христось воскресь не взгля́ну. – Смахнула с лавки березцу́, протяжно охнув, села: – Осподи помилуй помереть.

Шиповник опадал, тяжёлый зной стоял над садом; завязнув в нём, автомобиль чихал бензином с дальних линий; по выжженным теням бежали муравьи; над ней вниз головой, как маятник часов, качался паучок.

Был мёртвый час с обеда в ползаката, когда особенно тепла канальская вода, из умывальника как кипяток в ладонь течёт, и, воздуха зевнув, зеваешь, и зеваешь, и зеваешь…

– Божий рай… Христа за пазухой живём, ни сдрасти, ни спасибо. Петруш?.. Чаво, без бабы-то команд ключи до двери не идуть? Зяв-зяв, синюшкин грач. Ключи бери, дом отпирай, жизнь проживи, в могилке позевашь.

– А где они?

– А де же, осподи, они…

Нашёл ключи в кармашке сумки потайном, поднялся на крыльцо, налёг, из силы всей коленом створку придержал, открыл замок, вошёл, вдохнув знакомый запах, сухотной сырости натопленных тяжёлым зноем стен, трухи ковров, буфетной плесени, тряпья, журнального спрессованного веса. На табуретке папиной, задвинутой под стол не навсегда, а как всегда – до выходных, её «Работницы», «Крестьянки», его «Мурзилки», мамы выкроек листы и папин «За рулем», «Роман-газета» с пятнами от мух – Семёнов Юлиан с приказом выжить.

На полочке карандаши, блокнот, альбом, коробка «Ленинградской» акварели, «Родная речь» за первый класс, «Сад-огород», орфографический словарь, тонюсенькие жития святых её, молитвы за детей: «благослови и сохрани и дом, и около, и поле». Как будто верила всему, что пишут, кроме «Правды» – под низенькой горжеткой стопка изгнанных в костёр газет, на ней галоши, стельки и носки. Всегда без пары: «Хляди, не тоть? – «Не, ба». – «А этоть?» – «Не». – «А серенький-то вон?» – «Тот, баб, с резинкой». – «Покойник, што ли, пляшить в их?» Сама сплеснёт со стирки таз в канаву, один носок, второй, а третий с Василевских стороны уже лет сто висит на ветке. И только иногда в грозу большой водой поднимет высохший носок, теченьем к стоку принесёт и выплеснет на плот у рукомойни. Она накло́нится, поднимет, разглядит и спросит: «Што ль, черти до канавы бе́гуть в вас?»

Съедая пятки солнца на полу, из-под дверей пустой сочилась темнота, в лампадном свете спрятанного дня круг тени на столе, в нём сонно ползают, перелетают мухи. На кривеньких ногах с подложками картонок, спасающих от качки половиц, едва прикрывших от жильцов сырую землю, сервант с резьбой, источенной жучком, прошёл войну, отпраздновал победу и столько детских отражений в глубине витрин переменил, похоронил – ходячий гроб прочнее постояльцев, буфет-музей окаменевших круп, прогоркшего печенья, просроченных лекарств, просроченного счастья, бутылка яблочного уксуса и спирт, лишённый пьяного воинственного духа, мышиные кругляшки по углам и запах пустоты. Валокордин, валосердин, зелёнка, йод, репейное и камфорное масло и вспухший круг литровой банки на обложке «Огонька». Так жили до и ныне – и после дай господь пожить.

Флакон «Москва» и огуречная вода, зубной скрипучий порошок под мятой крышкой, ужатый тюбик «Янтаря», «Балет», шампунь «Кря-кря» и «Ландыш серебристый». Его, её, покойника стакан, в нём бритвенный станок в пузыриках засохшей пены, седых колючих волосках, и папина расчёска, мамина заколка, как будто вещи служат вечности верней и век их не зависит от бед и радостей короткой памяти твоей.

Она до самых сумерек в саду полола, как молилась, жужжа комарьим облачком, ползла, горбом передвигаясь по траве, ругая лебеду-беду, драла сорняк под горло, стрясая землю с бороды, бросала в сорный таз и, дух переводя, со стоном распрямляя спину, чесала в кровь с землёй укусы мошкарья.

– Тварья-то, осподи, тварья… да што ш такое-т… ляжь, что ль, баба туть…

Петруша таз за тазом за калитку относил, ссыпал сорняк под полиэтилен навозной кучи, и ветер доносил с участка Василевских Саши с тётей Любой голоса, разбив на лягушачий квак, кузнечный хор и птичий переклик.

– От человек-то? мама родяла, а был – и неть, подъ богом ходим. Чаво стоишь? Смахай его.

– Где, баб?

– Да от держу-то, не сломайся, баре, наклонись…

Посыпали золой от тли под каждый кустик, тлю обкурили табаком, бродя над клумбами с кадилом ржавого бидона в дырочках гвоздей, собрали с щавеля жука, с крыжовника огнёвку в общий «совнарком», газетки в жбанок покрошили и пожгли, стряхнули пепел в землю, посыпали ступеньки в долг у тёти Любы взятой манкой, чтоб изнутри разорвало муравию напасть: «На всё осподня воля».

В восьмом часу поужинали сами, чем бог послал с поездки городской.

– Ну, день долой, душе до рая ближе, а завтра, видно, дождь пойдёт…

– Чего, ба, дождь?

– Лягушки-то оруть.

– По радио не говорили…

– Де боже, де прогноз? На «а» загадывать нельзя…

Стирая день, окно зали́ла темнота, в ней скрипнули пружины. Она будильник поднесла к глазам, прижала к уху, потрясла, пробормотала:

– Идуть, што ль, не идуть? А дня нима…

Растягивая так и эдак звук, невидимый жучок трещал в невидимом углу… невидимой рукой качало занавеску. За ней луны пятно, под ним заросший сад, за ним забор, калитка, куда веранды сетчатая тень не достаёт, берёзовая роща, косогор с сухими комьями ступенчатых оврагов, с зелёными тенями в острых пёрышках осок. Бегущий шум воды, бегущий шум травы с волнами иван-чая, где не хватает глаз, а тоже есть; за поворот реки водохранилище, ещё река, река, а дальше – море, дальше – небо. Умрёшь – и станешь им, смешаешься со всем, как сахар в чае размешал. Большому маленький никто, но большего не будет без него, чем больше маленьких, тем больше – больше. Так поднимается курган над отражением облаков, так бочка наполняется водой, грибом к грибу корзинка до краёв, что тяжело нести, потом пойдёт на царский ужин. Всё из всего, ты часть его, из лужи половина в землю, половина вверх от солнца испарится, растворится, чтоб нового дождя набрать, всё пополам, наверх и вниз; и, выходило, умереть – наполовину небом стать со всеми вместе, огромным небом, бесконечным небом, какому даже горизонт не край.

Она добавила, вздохнув:

– И дня нима, и человека.

26

Да будут чресла ваши препоясаны

и светильники горящи…

Будьте же и вы готовы, ибо, в который час

не думаете, приидет…

Лк. 12:35, 40

Вневременной, внеуправляемый поток, впитавший долгий летний день, вместивший всё прожитое в сейчас, в тебя, прижавшегося ухом к сонной мякоти подушки. В пещере одеяла падал снег на папин воротник, и барабанила весну капель по лужам, осенние дожди оплакивали лето, яблони цвели, в густом июньском зное у воды жужжали пчелы, крестили воду вертолётики семян, темнела мельба, как будто принцу нищему, наследнику по лету, бредущему с пакетом сыроежек по траве, берёзы, кланяясь, бросали под галоши сгорающее золото своё. Сентябрь жгли седым, сырым и горьким дымом, яблоки пекли, вбивали в запертые ставни тишину и покидали до схождения снегов.

По кругу…

Ещё сегодня поиграли с Сашкой за калиткой в «обгони», бросали кубик из игры настольной в землю – число шагов, какое выпадет на грани, и Сашка перед тем, как бросить наудачу, колдовала в сложенные руки, молилась: калды-балды мне! И от черты, и до черты, прочерченной в дорожной пы́ли, кому быстрее повезёт дойти, тот выиграл, может перейти черту и заорать: «Я! Я!» – а проигравший нет. И сколько не молись калды-балды, не дуй, как Сашка, в руки, ему «один» всё время выпадал.

Он перешёл за ней черту, она обиделась, сказала:

– Так нечестно! – И ушла.

День проносился мимо, увозя с собой далёкие миры волшебных стран из южных скал над синими чернилами морскими, какими невозможно написать: «Мы терпим бедствие, спасите нас! Ивакино. Вторая линия. Участок номер…»

Бутылку кинешь в море, море возвратит надежду, шипя осколками разбитого стекла, а солнце будет жечь несуществующий песок у детских ног, похожих на уродливые сту´пни мертвеца, бубнящего в пустой: «Бы-ба-бы-бы…»

Старик, старуха, вечность, шум прибоя, вы с папой очень далеко зашли в тот день косой вдоль скал. Здесь сладкий тошнотворный запах не даёт покоя, странный провожатый, хозяин поджидающих кого-то крабиков морских, играющих в ногах обрушенных причалов, обрывом уходящих в волны через шлюзы недостроенных мостов.

Похожа на сарай, хибарка, как улитка, прилипла к выступу над бездной синевы; в пробоине окна сквозь зубы битого стекла – слепая чернота, как будто тот, кто кинул камень, открыл портал в обитель зла без цели, просто зла, в колючих зарослях без запаха цветов; и лáвровый пакет для мамы шуршит в руке у папы, выдавая дому каждый шаг непрошеных гостей.

Рыбачья сеть повисла на стене обрывком паутины, старуха-мумия перебирает у разбитого корыта алычу, а домик-коробок присосками, корнями ушёл под линию земли, как баржа, чересчур гружёная щебнём.

Ни мальчика, ни рыбки золотой, там только кости чаек, клювы-черепки, набитые землёй, и косточки янтарной алычи.

– Пойдём назад?

– Назад не выйдет, брат.

– Назад, домой! Я к маме!

– И к маме нам вперёд.

Они пошли вперёд, хотя назад, и возвратились к маме.

Обитель времени у моря.

Отлив, прилив листают дни, секунды превращаются в столетья, там память – селевой поток шоссе в стеклянной трубке летоскопа, в туннеле из кусочков битого вчера, опавших флоксов, высохших семян и облаков, летящих мимо, смотрящие в глаза тоской непоправимой разбитой чашки черепки.

Ты видишь, знаешь, бесполезно: автобус едет не туда дорогой «память», ты здесь когда-то был, но ты запутался, забыл, чужой, чужак, иновременник, не узнаёшь домов, они как будто вниз росли, и клены высоки, их не обнять уже, не наклонить, как прутики, что были чуть пониже плеч твоих. Здесь на дороге каждой должен знак стоять – «Необратимо», а папа в шахматы когда учил, то говорил: подумай и переходи. Останови, предупреди движение локтя, скольжение ноги у края пропасти, паденье вниз, неведомая сила! Но папины часы, что только что так весело отщёлкивали ход, вдруг начинают биться тяжелей, они вот-вот замрут, и станет холодно и тихо.

Подумай – и переходи… подумай, не ходи! Но пропуск хода – тоже ход.

Проплыл назад мороженый киоск, собачник, шкуры, шапки, собака у ворот, свиные пятаки, дощатые столы в жужжащих пятнах, изюм, инжир, орехи, пахлава, золотозубый сотник…

– Ба-а-аб…

Она молчала. Поплыли дальше пятна лиц и слов, и запахов, и звуков, вытягивались талией осиной, закручиваясь в восемь, из восьми делясь на два и уплывая в темноту.

Автобус вверх, автобус вниз, в нём едет смерть на площадь привокзальную у рынка, невидимая смерть – корзинки, бабушки, цветы под марлей в прыгающих вёдрах. Билетный автомат – рулетка счастья, три копейки, водитель, сумки, голоса. Сиденье там разрезал хулиган, и под клеёнкой красной рваный поролон. Подземный переход, листает летний ветер в памяти журналы, собачник говорит: бери, соседка, шапку, всё вперемешку крутит, варит, помнит голова – как дядька в шляпе, тоже всё своё в себя вместив, забрал с собой куда-то в никуда, куда-то в дальше без него, в спокойной неподвижности солдатиком соединившихся ботинок не знал уже, что опоздал на электричку… «Кваску бы, брат? Эх, жалко, не успеть…» Он знал? Нет, он не знал, конечно, в этом вся и смерть.

Ты только что прошёл – и оглянулся: пыльная дорога в разбитых глинных черепках, затоптышах травы ведёт назад, где только-только был, куда идти-идти, а не дойти. Всё так, как будто можно то непоправимое исправить, предупредить, опередить, взглянув назад, что будет впереди. А если осторожно, очень осторожно пятиться назад? чтоб следом в след? чтоб пятка в пятку? Или туда, вперёд едва брести и пяткой в пятку до обратно мчаться, то можно сэкономить хоть чуть-чуть?..

Под задранными брюками носки оранжевой гармошкой, как будто Шляпа их потом поправит, впереди, которого не будет у него, как будто можно всё поправить, если… Если знать. Сейчас он знал, а Шляпа? Нет, конечно, он не знал, что он умрёт, что он уже почти, когда мороженое дал, без двух минут как умер. Дурацкие носки свои, какие утром надевал, не знал, что в них умрёт?.. Не знал.

И прошептал, все пятна распугав, открыв глаза на сумерки лампадки:

– Баб, он не знал…

– Чаво?

– Что он умрёт.

– Никто не знаить, дето, слава богу, милостив господь…

Но каждый знал, что он умрёт, вот только никто не знал – когда, иначе бы не умер никогда.

«Мадам? Позволите вперёд стаканчик взять, на электричку опоздаю…» – сказал из уплывающего дня живой убитый и снова зашагал к перрону через площадь, а он смотрел кино, облизывая шарик ледяной, не таявший на солнце, застывший в времени, без запаха и вкуса, как снежок.

«Ту-у-у – да» – как папа говорил, с протяжным «ут», коротким «ад» втянуло на перрон проехавшую Химки электричку, обратным ветерком позёмку пыли подняло. Мороженого капля зависла в воздухе, ботинка не дойдя, втянулась вверх, впиталась в подтекающее дно, и он хотел предупредить живого Шляпу, чтоб тот не шёл, чтоб не спешил ту-у-уда-а-а, что он тогда умрёт, но мёд заполнил рот и губы залепил, и получилось как у деда:

– Ба-ба-бы.

«Ту-у-у – да» – как папа говорил; уже от лета больше дней прожито, темнеет раньше к холодам, как будто небо тяжестью всех принятых в него спускается на землю, на кривенькую крышу чердака, с разбитым молнией окном. По лесу шум идёт невидимой стеной, и дождь сбивает горизонт, сшивая темноту, проходит вниз поток воды – и возвращается травой, ромашками, туманом. Туман ползёт и кутает цветы, и путает следы, блестит на листьях лунная роса, вчерашнее приснилось, больше нет его, и мамы нет, и папы нет. Нет-нет-нет-нет… Кап-кап-кап-кап…

– Не надо плакать, мой любимый, мой хороший, сейчас подую – и пройдёт…

– Не уходи… Не уходи!

И ветер рвёт, как пёс, полиэтилен с крыльца, идут с кургана мертвецы под звяк, под бряк на пугале-кресте консервных банок, гудит на бабьи голоса земля, встаёт, и полнится река, и вытекают берега…

– А мама, мальчик, где твоя?

Нет-нет-нет-нет… Кап-кап-кап-кап…

В бездомном доме тесно, сыро, душно, за тенью тень ползёт по доскам потолка. Свет щёлкнет, отогнать, но света нет, и пахнет плесенью и пылью глубина углов, и ужас юркнувшего от тебя зверька тебе передаётся, и ужасом наполнены глаза, его, твои, и собственная смелость пугает больше, чем угроза темноты. Спиной к грозящей гибелью калитке сочащейся сквозь щели чернотой идёшь, сжимая крепко-накрепко в руках всемирное оружье детства, палку, кому-то шепчешь: «Щас получишь у меня!» – но в чаще сердца поселился страх, шипит и шелестит: «А, это ты?.. Иди сюда…»

Покойника застывшее лицо, тяжёлый взгляд старухи от плиты, за ужином перловка… и молчанье сквозь часы – тик-так, тик-так, и от усилия увидеть всё черней, страшнее, глубже глубина, и пустота такая под пижамой, что, кажется, в ней мышь подпольная грызёт железной банки ободок. И ищешь-ищешь, не найдёшь обнять и спрятаться, не быть, от страха умереть, скорее умереть, и ноги лижет холодом земли, и дедушка кричит:

– Не баба, бъять! Не баба! – Живой мертвец в пустом гробу.

По потолку скользили тени. Безмолвная процессия старух, калек, мужчин и женщин, их детей, собак и кошек, великим таинством причастья света темноте и жизни смерти. Освобождённые от тленья седые призраки животных и людей, деревьев, облаков… почти они, но бестелесны. Ни воздуха, ни крови, ни воды, ни боли-радости-надежд, ни цели, но только это серое движенье: с угла к углу, с угла к углу, с угла к углу, как будто бы оно и есть их цель – как стук покойника в гробу – освобожденье от бессмертья.

Несметные войска иного мира, бессмертные, бестелые, они как будто что-то ищут на земле, заговорённо возвращаясь, цепляясь к пяткам, рукавам, траве, цветам, тебя изображая, пытаются припомнить и понять, увидеть… Утро? Но утро растворяет их.

Цветенье яблонь, листопад и запах вишен, скрип снега, холод, летний зной и лай щенка, и майский дождь дарует жизнь живым, сиянье солнечного дня, прикосновение воды и брызги, глоток из родника, на чёрном хлебе колбаса, а в чае мята. Скворчание котлет, роса, рассвет, закат и круг костра, от них заговорённый, недоступный мир живых. Пока ты жив.

Они идут, ползут, кривляются, кривя́тся и, проходя сквозь стену, снова выползают из стены. Как близок, очевиден этот мир причастных смертью вечной жизни. Их, забывающих живых, и жизнь саму, и продолжение её им кажется в движенье – с угла к углу, с угла к углу, с угла к углу… Слепое племя обречённых на забвенье, за гранью нескольких секунд.

Как близко смерть тебя, дружок, вот только что коснулась, и скрип перин вползает на кровать, и жизнь твоя – такая ненадёжная защита от дара вечности в закрывшихся глазах.

– Бабуль…

– Чаво ты, о́рюшко, шкулишь? И шам не шпишь, и людям не даёшь.

В окне луна погасла, как фонарь, и в горницу сквозь форточку на марле поплыл ночной чернильный сон, сырой травой, сухой землёй, холодный с близкого дождя.

Сверкнуло молнией – и глухо зароптало в небе дальним громом, забили капли по окну, забарабанили по крыше, стекая ручейками по стеклу, и стало страшно – как оно, такое тоненькое, держит всю эту ночь, всю эту воду-темноту.

Часть вторая

– Поспи, – говорила мать.

– Вставай! – говорил отец.

– Поешь, – говорила мать.

– Учись! – говорил отец.

Приеду. Слова все те ж.

Да только не всё слова.

Осталось:

– Поспи, поешь… —

А следом шумит трава.

Игорь Шкляревский

1

По средам занимались чтением, математикой, природоведением, письмом. Покойник одобрял занятия, волновался. Переживал, чтоб человеком стал. Петруша нёс ему тетрадь проверить, садясь на край одра, отдвинув гробовины уголок, чтоб видел, поближе подносил к лицу сегодняшним листом. Данило Алексеич говорил:

– У-у-у, баба…

Сердился на ошибки:

– Баба, бъять! – На редкую пятёрку улыбался, кивал, довольный, закрывал глаза, гордился, живой кулак укладывал покоем вдоль стены.

Таблицу повторяли умноженья, вычитали, складывали в столбик. «Пять пишем, два в уме, два пишем, пять в уме», – но ум не держит, сколько у него в остатке, под ужас «семью восемь» стекленеет взгляд; в уме – что тётя Люба с Сашкой без него сейчас уйдут купаться…

– Куда? Сичась проверит бабушка – подёшь.

И лупа увеличивала страх и клетку, в которой спряталась от правды то ли «восемь», то ли «шесть».

Он по внеклассному заданью гербарий собирал из бабочек сачком, навязанным из сетки овощной, булавками крепя пока улов цветастый к обоям в горнице, на бывшей маминой стене венком у рамы гибели Помпеи. Над гибелью коптил лампадки червячок, в бутылочке кончался «иялей», и доливали тем, что есть, по горнице стоял чадящий дух горелого подсолнечного масла.

Лимонница, коричница, белянка, задавленная в складках давняя пчела, пятно от комара, седая мумия осы и жёлтый пластилин, размазанный оконной рамой – «замуровать де тварь древесная живёть», и от сухого шепотка её в диктант под образками шевелились, как живые, на шоколаднице с иссиними глазами пыльные усы.

– «В шаду запели птицы…» Птит-цы… напясал?

– Пишу… – И замер над тетрадью: как эти «птицы» будут? С «т», без «т»? И, написав на всякий случай «птитцы», вернулся к слову «сад», продавливая стержнем «эс», но стержень проскользнул по ней опять.

– Чаво там возишь? Возить, возить… вёдра в гору носишь? Напясал?

– Да ручка плохо пишет…

– Не ручка плохо пишеть, а рука. Не руль рулём рулить.

– Да ручка, ба…

– У дурака галоша виновата, что на болото завяла.

– Тут стержень кончился небось…

– Нябось… Де кончится – не нам решать, пяши…

И диктовала дальше, зажёвывая буквы «челночком», кроша на пол. Под тапками к обеду струйками стекались муравьи.

– «Штояло лето…»

– Вон! не пишет…

– Не пишить – неть у бабушки другой, чем дали, той пяши.

– Как Ленин в ссылке прям, ба, молоком…

– А Ленин ваш кровмя, не молоком пясал… «Штояло лето…» Будишь ты пясать или до снега обождём, «зяма» напишем?

Он вспомнил, как писали с папой молоком – «как Ленин в ссылке», чернильницу, леплённую из хлеба, наполнив белой тушью до краев. Он «мама» написал, и папа лист держал над электрической конфоркой, невидимое слово проявилось от тепла. Чернильницу потом допили, посолили, съели с папой пополам.

– От так и жизь – царапь, царапь впустую. Впустую, дето, некому читать.

– Я, если что, не виноват.

– А ты сегда не виновать. – И, не добавив ничего, продиктовала дальше: – «Уж отцвятала белая сярень…» Уж отцвятала-то, уж отцвяла…

– Как, ба?

– Уж отцвятала, ш шлова «цветь».

– С «я», ба?

– Не с «я», а с «и». На «я» во дворники иди… «Штарик и мальчик вышли на крыльцо…» Крыль-цо. Што, записала ручка?

– Пишет.

– «“Как хорошо у нас в шаду”, – вошкликнул мальчик…»

Он написал: «Как хорошо у нас в саду!», – и ручка снова пропустила «с». Перечитал и, усмехаясь, ручку верхом закусил, задумчиво щемил в зубах пластмассу, смотрел в окно, в залитый солнцем сад, где в голубой лазури тоже плыли облака, из сплющенного стержня на язык текли чернила.

Она прошлась оркестром половиц, из клавиш досок высекая дружный стон, на полочку пристроила учебник русской речи, нахмурившись, спросила:

– Што шмяшно?

И, улыбаясь синими губами, он ответил:

– Да во, ба, вместо сада – ад.

2

По вечерам в пожарной бочке солнце тает, вода – хоть плавай, водишь, водишь пальцем в ней, и лейка, булькнув, лёгкость выдыхает, пускает пузыри и тащит руку вниз, потом попробуй подними.

Земля густеет синевой и погружается в закат, где дальний лес перепилил границу с небом. Кузнечики трещат, раздутый пепел мошкарья над грядками висит, на ужин гречка, луна девятым яблоком на мельбе, над мельбой мамина звезда.

– Смотри как затянуло… осподи помилуй, што твориться… Уборной не дойдёшь, потоп. – Она ступила за порог, галошами давя ступенчатую жижу половиц, и, выплеснув с крыльца горшок во флоксы, позвала:

– Петруш! поди ведро с веранды выставь.

– Зачем?

– Сказала – выставь, да и всё. От стула жопь поднять – по семь вопросов задаёшь.

Он взял ведро и вышел на крыльцо.

На беспросветном небе над курганом раскланивался ветру лес береговой; в халате полосатом, в тюрбане́ прошла с пристроек банных к дому тётя Люба, у них, хоть утро, свет горел. Прошедший дождь не уходил, шумел травой, отряхивал кусты, от сырости согнулась ветка мельбы. Она рогатиной уже успела подпереть её, и с мокрых листьев барабанило в парник. Пари́ло. Туман приподнимал промокший домик над землёй, забору вдоль текла дорога под уклон, смывая щебенёк, бурля, и от воды обратного потока, казалось, садик уплывал всё дальше, дальше от Москвы.

– Сюда?

– Вон там поставь, нальёт, бульон на дождике сварю, с небес вода, не эта ржавь трубная… И бочку вон прикрой, водой подниметь всё, под дом пойдёт, подмоет дом и смоить всех в канал к чертям собачьим…

– Не смоет, баб, дом глубоко зарыт.

– Прикрой, сказала, ну! И рот прикрой, сквозить.

– Да пусть, ба, чтоб под дом, утопит муравьёв твоих.

– Утопит нас с покойником, а этих не утопишь, их после атомной войны останется, увидишь, в потоп в бревне ковчега Арарата добрались…

– Вот очередь была, небось, в ковчег, да, ба? Как в пятницу на дачу…

– Отстань ты, христа ради, от меня.

На семичасовой от станции автобус по пятницам такая очередь была, такая давка, склоки, драки, лай…

«Ты посмотри – чаво творять… Уди, не лезь! Ну ты смотри, дитя за влезть удавять твари, кого ты, божи, со́дишь на ковчег?»

Автобус через полчаса ходил примерно, а вот ковчег у Бога был один.

Дождь снова зарядил, всё лил да лил, поднял канавку у нейтральной, стянул под умывальни плот прищепки и носки, туманом спрятал стебли, и пятна разноцветные цветов в какой-то невесомости пахучей парили над землёй, стекая смытой акварелью по стеклу. По эту сторону дождя плясало комарьё в углах оконной рамы, кипевший чайник закоптил окно, и он смотрел на сад сквозь полынью ладони: она растает – снова прислонит, вода течёт сквозь пальцы с той и этой стороны.

Покойника обмыв, перестелив, она под грустный шум потопа прибиралась в доме, перенося из места в место жизни бурелом, что жалко выбросить, а переложишь – поновей. Всё на потом, когда-нибудь, на что-нибудь, бох дасть. Там убыло, а здесь прибудет священного родного барахла – и как-то чище кажется в дому.

– Откуда это? не пойму…

Как будто правда не поймёт, как бессердечно время копит книги-вазы-гвозди, как копит тапки и не бережёт ни квартирантов, ни гостей.

– А это, баб, куда?

– Куда кладу, туда клади.

И дождь за голосом её бродил, скрипел, стучал, бубнил, ворчал из горницы в пустую. Она прислушается – стих, накинет дождевик, – уже заладил снова. И скажет, выглянув за дверь:

– Куды воды? куды ты льёшь, прохлятый, осподи прости… все флоксы поляхли…

И долго так стоит-стоит, стоит и смотрит, как дождь вбивает в землю дымный сад. И хлопнет дверью так, как будто с дедушкой Данилой не хочет больше говорить, а он ей скажет из пустой:

– Бы, баба?

Она молчит, и мимо две́ри так пройдёт, чтоб знал.

– И сорок дней вот так лило без перерыву, и всё живо́ погибло под водой…

И, кажется уже от слов её, дождю конца не будет никогда.

– Это куда?

– Я щас.

– Куда, сказала! зоньть возьми!

– Я быс… – И шум дождя слова проглотит за спиной.

В беседке круг анапский взять, чтоб продержаться «никогда».

– Чаво сюда? – И догадается сама, развеселится: – Покойник, ты хляди, чаво принёс-т? – Как будто дедушка сквозь стену видит – что. – Ой, молодец, соображат сообразилка, ну, молодец какой. А бабе с дедой кресть един поставь, када вода сойдёть.

Он видел человека утонувшего на море, верней, не человека, а мешок и в нём. И это было странно – весь человек в мешке, лежит и слышит: «Какой кошмар… который час…» – и хочет к ним, живым, на солнце загорать и окунаться, но как в окне зимой наказанный больной. Наказанный, ещё наверняка чуть-чуть живой, весь человек не может так вот сразу?.. И кто-то, проходя, сказал: «Остановилось сердце». Остановилось… Можно завести? Нет, можно завести!

В воротах санатория машина милицейская и скорая стояли, а человеческий мешок лежал на берегу у лодки, спасательная – значит, что спасут. И было ничего не разглядеть из-за людей, столпившихся вокруг, как вынут из мешка, начнут спасать. Спасут. И папу за руку тянул – пойдём смотреть!.. Но мама им сказала: нет. А смерть сияла солнцем, над пляжным зонтиком прибрежного песка, и кто-то, проходя, сказал: «Эх, съездил парень, отдохнул…»

Он положил на табуретку круг: чего пристала? Всех не удержит всё равно. И вспомнил:

– Ба! а где мой пенопласт?

– Де пенопласть, де пенопласть… проели пенопласть.

– Как, ба, проели…

– Да петуха-то Нинка за няго дала…

– Зачем ей?..

– Да зачем… На сеть-то што, на поплавки.

– Он мой был… ба!

– От то и твой, што нету твояго.

И отвернулась, пошла, как утка посуху, к плите, в литавры крышек загремела, ворча и мялкой приминая гнильцу тряпья, кипевшую в тазу:

– Жалей, осподь, что создал дрянь таку, святохрясти́ нихре́щанную тварь, лей-лей, не вечно духу во плоти, гряху предел твои поло́жи… И льёть и льёть, разверзло хляби, все ко дну пойдём…

– А пенопласт не тонет.

– На то его на поплавки.

– И рыбы, баб.

– А рыба к дну пойдётъ, вся тварь жива грехами тяжела, вся ради плоти плоти жрёть.

– Чего ж он сделал так, что есть хотят, потом увидел, что едят, и всех перетопил? Садил каких-то тварей на ковчег…

– Умолкни што ни знашь.

– Чего не знаю?

– Одно и знашь, блоха подъ хвость собачий едить и кусат, «моя собака», говорить… Уйди с дороги, бес стрягучий, тресну щас…

На небе близко грохотнуло, угрюмым эхом отдалось в дому. Она перекрестилась в потолок, застыла, вслушиваясь в сад, но снова тихо крапал дождь, шумели листья, окна паром замело, и дом притих, как будто скрип досок и голоса обители земной под грозным небом могли кому-то выдать жизнь, таящуюся в ней, не им принадлежащую, тому, кто мог лишить её, убийце. Как пёс блоху, в любой момент, в любой денёк, короткую, как из катушки общей ниточки обрез, некрепкую и ненадёжную, как все обители земные. Как будто, спрятавшись в траве от человеческого взгляда, грибок хотел казаться ниже, плоше, прикрывшись листиком, не знал, пройдёт ли мимо тот со страшным коробом своим, или, пройдя, наступит, не заметив, вдавит в землю след, или, нагнувшись, улыбнувшись, из кармана вынет перочинный нож.

Не добрый и не злой. Чужой. Но замыслы, пути его исповедимы, как ты исповедим, когда на свежий дарницкий она положит мягкого с мясной прожилочкой сальца́, нарежет лук, селёдочку почистит, маслицем польёт. Исповедим. Исповедимы замыслы твои. Добро исповедимо. Ты умираешь или ешь.

Три дяди-Жениных леща верёвкой вялятся на солнце, три страшных смерти на приманку смерти из сачка или из рыболовного спортивного отдела. Блесна мелькнёт, под ней крючок, уже немножко туп от прежней ржавой крови.

Исповедим. Исповедима Сашка, чтобы покрасивей быть, плетущая из одуванчиков венок. Исповедима жизнь, и смерть исповедима. Понятна и законна власть того, кто убивает ради быть. Сгорание даёт тепло. Жизнь вечна вечностью войны.

Исповедим ребёнок ради посмотреть, что будет, убивающий жука; топор ржаветь не успевает на плахе деревенского пенька; исповедим зарезавший отца, убивший сына. Исповедим Иуда и Пилат, хозяйка кровь смывает с рук, она стекает в таз, из таза в слив, из слива в сток, говяжий край на хрящике кипит. Я разве сторож брату моему?..

Подобному подобны, тварь творит творца, понятного себе. И здесь во всём, в щеколдах и замках, крючках, решётках, запертых дверях, взбешённом лае за забором – «Чужой! Чужой! Спасите! Загрызу!» – в чадящем червячке лампадки, в чернеющих от копоти и жира образках, защита от него.

Спасайтесь на горе, пловцы сильнейшие из сильных, таков и есть естественный закон. И только круг, привязанный тайком за ножку дедушки постели, синички крик над головой кота, ползущего к гнезду, и только мамина рука – спасти от боли сына, и только папина рука, обнявшая её.

– Зачем топил-то он…

– Зачем? Штоб знали божий страх.

С небес ударило опять, тряхнуло дом, с кургана дунуло, гоня волной траву, стрясая яблони, сгибая ветки, рябой чешуйкой подгоняя лужи к просохшим островкам земли, на мель сажая грязной пенкой приклеенных друг к дружке смертью муравьёв, берёзовую чешую и венчики оборванных цветов, пережидая тишину и снова слизывая скорченные трупики в поток.

В обед разъя́снило, но тяжело пари́ло, лягушки квакали, над полем собирала силы новая гроза. Посверкивая молнией сухой, держалась за макушки леса туча. От Долгопрудного до крыши Дергуновых каналом перекинув райский мост, стояла радуга. И сильно пахло флоксами в саду.

Внизу в тазу лимонное, в круги размешанное палкой солнце. Девятый вал, десятый вал, одиннадцатый вал, и побыстрей, воронкой. В волнах качался спичечный ковчег, в нём было всякого по паре – два муравья, два муравья, два муравья, из гусеницы колбаса, две спички, чтоб ими к берегу гребли спасаться на горе, когда поймут, что спички – это вёсла, и он специально на концах зубами сплющил их.

Чтоб знали божий страх – то палец вдавит в воду коробок, то, в двух зажав, перенесёт на берег, чтоб обсохло, и очередь к ковчегу разбегается в траве, насильно их приходится спасать, уже ковчег размок, картон набух водой. Один утоп, другой за ним кувырк с ковчега – спасаться от спасенья вплавь. Куда?! И палец в воду – заползай, ползи, дурак! А он увидит палец – и без вёсел от него. Тупые муравьи, совсем тупые. И вал тринадцатый в крапиву за сарай. Не все спасённые спасутся.

Подуло холодом, вздохнуло жаром, над дергуновской крышей радуга сошла в косые полосы лучей, всё замолчало. Над полем рваными волнами рванулись друг на друга горы вал на вал, сошлись в тяжёлую густую черноту, разбрызгивая птиц. Похожий на воронку хобот-хвост из этой черноты тянулся вниз, за ним ещё один, ещё, хвосты крутились по спирали, как будто ведьмы помелом. Высокий, низкий, близкий, дальний напряжённый звук, закладывавший уши, как при взлёте, давя́щий, странный, ярче, ближе темнота, и свет невидимого солнца стал тяжёлым, как будто небо опустилось на траву.

Всё изменилось, тень вползла, деля на свет и темноту промокший сад, над тенью глянул край от золотого диска.

Уже открытые на солнышке – сушить-спасать, опять укрыть-спасать – парник! дрова! цветы… Огромной птицей распахнув полы, она тропинкой пролетела, Петруша бросился за ней, но ветер вырывал углы полиэтилена и, надувая в парус, рвал из рук. Раздался страшный треск, и молниевая вспышка ударила в лицо, тряхнуло по́д ноги землёй, сухим огнём разрезав небо с края в край, разломом хлынула вода, обрушилась стеной, и сад исчез, и глянуло из темноты её лицо, облитое водой, как из ведра…

Вдвоём втянули дверь, накинули крючок, закрылись на замок.

Забило окна темнотой, задребезжали стёкла, дождь бил и молотил внахлёст, расплёскивая молнии, вбивая крышу, встряхивая стены, как будто океан перевернули и опрокинули на них. Вода смывала всё, по горнице метались вспышки, громом разрывалось в голове, тропинка превратилась в реку, мчалась в темноту, бурля, лужайкой, пенясь, поднялась земля, из бушевавшего потока торчали ёжики-кусты, задвинутая ставня вырвалась с петель и запахнулась с треском, осколки форточки посыпались на пол.

– Ой боженьки… ой мамочки мои… заступники святые…

Ветер налетал со всех сторон и бил под половицы, ветхий домик подлетал и падал, половник звякал о дуршлаг, и откликался крышечкой её ночной горшок.

– Спаси и сохрани, помилуй осподи, поми… – И голос потонул в раскате грома, из бесконечной пропасти над ними тонюсенький, как не её, позвал: – Петруша?..

– А?

– Тямно-то… как в хробу.

– Ба, свет включить?

– Ни-и… Оно на светь идёть…

Оно опять тряхнуло дом, вода гремела о навес, секла цветы, хлестала с крыши, в пустой покойник кулаком о стену бил.

– Петрушенька, шиночик, швечечку зажги…

Он чиркнул спичкой в разом отсыревший коробок, но спичка, не проглянув, разломилась. Ломая яблони, как спички, снаружи бушевал безумный зверь, расшвыривая молнии над крышей, то вырастал в девятый вал, то затихал, как будто брал в кромешной темноте разбег, чтоб снова броситься на стены, и бедный домик сгорбился, припал, прикрыв трухлявой крышей жизнь свою, дрожал, шатался и стонал, как будто тот, который там, бессмысленный, слепой и древний, как зуб гнилой, его с корнями рвал с земли; он прошептал: уйди… И зверь взревел, захохотал, присвистнул, швырнул в окно отломанную ветку.

– Коричная… ну всё, Петруш… ну всё…

Закрыв от ужаса глаза, зажав от треска уши, она сползла на пол, согнувшись пополам, завыла:

– Осподи помилуй… с нами крестна сила… Петруша, всё… Петруша, всё… Петруша, всё…

– Баб, всё.

Снаружи стихло разом, как в салют, и, в наступившей тишине вздохнув, заплакал дом, заплакал сад, дождь тихо капал с листьев, с веток, козырька, и в этой тишине глубокой, притаившейся за дверью, пошло опять «тик-так», за ним тонюсеньким «чирик, чирик-чирик? те-ди… те-ди» пропела птичка.

Сквозь скрюченные пальцы пропуская звук, она шепнула:

– Петенька, светло́к, дай бабке руку, встать-то не могу… такая стрась… такая стрась… ой, ни могу, все ноги схлыли…

Держась друг друга, вышли на крыльцо. С особой зоркостью и слухом, готовы с каждой капли убежать и ждать опять погибель; не благодарностью, не радостью, а зябкой лёгкостью живых, каким-то чудом выживших потопа, они остановились на крыльце и крепче сжали руки.

Он только что прошёл. Им пахло остро, крепко, как с мороза, всем вместе, разом, летом, осенью, зимой. Как будто только что, невидимо для них, в одно смешались все двенадцать месяцев его.

Просторный сладкий дух парной земли, живые и убитые закопошились; вниз к калитке, радостно журча, слепые ручейки несли погибших, сея тряпочных букашек в травяные островки. И солнце, вырвавшись из окруженья грозового, сотнями лучей крестило сад и превращало капли в ослепительные вспышки.

Напившийся дождём просторный мир, как в шутку запертый кривым забором, искрился и сверкал, дышал согретый, пел, трещал, стучал, скрипел, чирикал, был. Гудящее, летящее, поющее, ползущее воинственное царство спешило жить, и шмель жужжал – не «ж-жи», а жив.

Менялись в небе мягкой глиной очертанья каменных громад, как будто кто-то правда их лепил и комкал, и между вырезанных солнцем снежных гребней такая синева в глаза смотрела… Смотрела сверху, выше высоты.

– Баб, гляди…

У парника на синем коврике из незабудок таял снег, с куриное яйцо сияли бриллианты градин.

– Ба-а, смотри…

Под листиком, под ягодкой, под веткой, как будто день сошёл с ума, как будто ты… разбившиеся плоские лягушки, как в сумасшедшем сне, валялись на траве.

Она шепнула:

– Осподи мой боже… нет невозможного тебе…

Он, рот раскрыв, смотрел в ведро. В бульоне дождевом среди пузыриков и флоксовых чешуек невозмутимо плавал окунёк.

3

Ты можешь солнце заслонить рукой, но зайчик световой неуловим, проходит сквозь ладонь и согревает пальцы. Тень видима и холодна, к ней можно прикоснуться, но нельзя стереть, как грязный след с ковра, и это прохожденье сквозь, неуловимость не означают нереальность светотени, а только большую свободу материала, иную плотность, скорость, недоступную тебе.

И истина оставит в дураках и нищих мудреца, когда лишит любви, надежды, веры. Не может быть – не приговор Творцу и чуду, иным мирам, иным пространствам, существам; всего лишь точка зрения слепца, гора, с которой лилипут не различает великана, а великан не различает муравья.

Не верить в путь блохи, бегущей против шерсти, желанье жить клопа, коротенькую радость бабочки дневной, вечернюю усталость мира, разумность смены света темнотой, закономерность всякого старенья, когда другая юность просит быть. Не видеть неба, солнца, звёзд, луны, над разделительной чертой и продолжения за гранью, не замечая вечности цветка, земле оставившего семя, и покровов, его укрывших до весны.

Иди, слепец, по плоской линии земли, когда закон движенья – круг и смена.

Но, может быть, как сада за стеной, как города за дверью, и солнца нет, когда его ладонь закрыла? Так нет тебя, когда ты повернул за угол дома, и дома нет, когда его прошёл.

Поток лучей, сочащихся сквозь щель, на миг высвечивает глазу бытие иных существ, их звёздный путь в галактике сарая. Пылинка в грани световой, снежинка в круге фонаря – планета. Прямая на листе – отрезок круга, капля – океан, частица – часть, секунда – вечность.

Ночь открывает видимость звезды размером с самолётный маячок, но этот крошечный зрачок, смотрящий на тебя из бесконечной темноты, – её предел. Или начало.

– Люба-а-аша-а-а!

– Ай?

– Жавые?

– Живы вроде.

– Лягушек-то нападало, видали? Стрась…

– Кого?

– Лягушек, говорю!

– Лягушек? – Тётя Люба подошла поближе, с их стороны нейтральной полосы. – Лягушек?

– Ну… У вас, што ль, нет?

– Да нет…

– У нас ещё не те дяла. Петруш? Иди-к он, тёть Любе банку-т покажи…

Он вышел из беседки с трёхлитровой банкой и над малиной тёте Любе поднял, показал.

– Ой господи, рыбёшка…

– Окунь! В ведро упал, Любаш, из неба нам…

– Упал? – Тёть Люба посмотрела в небо, в нём безмятежно плыли ватки облаков.

– Хлядим, а он в ведре-т…

– Да что вы говорите…

– Да мы-то што… такие вот дяла.

– С ума сойти…

– Быват и так, чаво ж? Сойдёшь. Блаженны правды ближе…

– Чего, мам, там? – спросила Сашка, тоже подошла к малиновым кустам.

Петруша снова поднял банку, показал.

– Вот, Сашенька, упала рыбка с неба нам.

– Ого… – сказала Сашка. – У нас вообще, баб Вер, беседку до забора унесло, так жахнуло…

– Не приведи осподь, детуля, что ты! Не знашь-то, де могилку постели́т…

И Сашка с завистью разглядывала банку с окуньком, и было ясно: окунёк, упавший с неба, чудо, а их беседка – так, не то чтобы…

Он посмотрел на Сашку сквозь аквариум из банки. Внутри стекла зашевелилось сразу три хвоста, три плавника, четыре камушка на дне, вилявшая восьмёрками баранка, муха, зависшая покорно в невесомости теней.

Между водой, землёй и небом – едва заметный ток тончайших волосков сети, сплетённой отражением серебряной кольчуги. Смятенье в гладких стенках, изверженья, вспышки, от каждого движения трёххвостой рыбки, раскачиваясь, бились о стекло несуществующие тени двух несуществующих хвостов и третий, летели вниз какие-то колечки, проволочки, звёзды, червячки – все золотые; дна коснувшись, поднимались вверх, кружась и изменяясь, извиваясь, каскадом солнечных орбит. Через стекло – подводный мир слепящих вспышек света волшебной лампы водяной.

Качается и плавится овал с развалинами тени от баранки, дно превращая в изумрудный холм, вулкан, в котором каждое движение летучей рыбки будит уснувших сказочных существ, похожих на раздутый ветром дым из тысячи соцветий, всей этой летней мошкары, позолочённой светом. Поток плескался, лился через край, накидывая сеть на лица, листья и траву, как будто банка плавилась в руках, и обитатели её стремились из и проходили сквозь стекло и пальцы.

Летучий окунёк вилял оранжевым трихвостьем, букал, пуская пузырьками вверх слова: «бу-бу», – как дед, себя толкая плыть, то оживал, пестря веретеном хвоста, то замирал, то тыкал носом в невидимую выемку стекла, не позволявшую лететь над садом дальше. И правда, полетел бы, если б не стекло… Петруша щёлкнул пальцем по нему, и окунёк испуганно метнулся к Сашке. Она с их банки стороны во всю ладонь поймала рыбку, следя за ней сквозь растопыренные пальцы, но банку так с водой не выдержишь держать, и он поставил на траву.

– Прикольненький какой… Ма, ма! смотри как зыко…

– Коричную у нас как топором напополам… Ещё покойник бедную сажал…

– Ух ты! Ма, посмотри…

– Да вижу, Саша, вижу.

– Ведро-то ставила на дождь в бульон набрать, а вот уха жива кяпить, послал осподь.

– И что вы с ним, баб Вер? Съедите?

– Да что тут есть-т? Фитюлькин хвост…

– Баб, подрастёт! – сказал уверенно Петруша, представив, как уха сама от червяков, баранок, муравьёв и мошек из дня на день растёт, растёт…

– От, на убой расти, чаво ж, и деток бабы ро́стять.

– Я, баб, с собой его в Москву возьму, такой – во! – будет…

– Сдохнить раньше подрастёть.

– Не сдохнет он! чего ему…

– Чаво… С воды на небеса да в банку, полятай.

– И тут вода.

– Кому вода, кому бяда.

На окунька, свалившегося с неба, смотрели с любопытством сверху вниз шесть глаз, седьмым смотрело с неба, и окунёк высверкивал в воде серебряной кольчугой, в раздумье зависал и снова букал ртом в покатое стекло. Так муха между стёклами застрянет – и ни на улицу, ни в дом, стучится да гудит, ползёт то вверх, то вниз, а в осень засыпает мёртвым сном в пыли меж рам.

– Не видит, да, стекла… – Цык-цык, – а руку видит, видишь? Видишь?! – И Сашка цокала ногтём по морде рыбки, и окунёк бросался от неё и снова ударялся о стекло.

Петруша вспомнил, как бежал по коридору к папе там, в Москве, у лифтов, мама закричала:

– Стой! – А папа нёс в распахнутых руках оконное стекло, но он бежал и ничего не видел и не слышал, и коридор летел навстречу – ближе, ближе! – и вдруг ударился в него. Мир вспыхнул, лопнул, треснул, мир разбился и с грохотом осыпался на пол.

И он сказал:

– А если сильно лбом в стекло бабахнет, то в воздух попадёт – и амба ей.

– А если ты туда, – и Сашка снова цокнула ногтём по банке, – то тебе.

– Что за слова у вас, Саш? Амба, зыко… Ерунда такая, откуда их берёте, не пойму…

Кто сделал так, что рыбы только по воде летают? Кто сделал так, что птицы по небу плывут, а человек ни там, ни тут? А человек и там и тут…

* * *

С промокших листьев капает в галоши, верёвка бельевая тянется к земле поваленным стволом, на мёртвых ветках ветер листья шевелит, примятая трава встаёт, по ней ползут букашки, жарко. Беседка, лавочка, в тазу ковчег из спичек. Старуха, женщина, промокший кот Добжанский, девочка и мальчик и в банке с неба прилетевший окунёк.

Огромный день мелькнул и затенил, теплом до светлого заката пилили по участкам яблонь бурелом, сносили горько-сладко пахнущие лапы на костры, хватались ветки за кусты, и с них ссыпáлись тёмные, ещё живые листья в смятую траву.

Бродя по саду погорельцем, она отщёлкивала языком урон, качая головой:

– Цык-цык… цык-цык… – За ней с копьём из старой лыжной палки шёл Петруша, лягушек дохлых надевал на пику и стряхивал у парника в сорнячный таз.

Стелился вдоль заборов синий яблоневый дым слепучий, вкусный, как будто яблоки на кирпичах пекли, и тётя Люба с Сашей тоже за калиткой ветки жгли.

Он побродил вокруг, пришёл поближе, остановился наблюдать с той стороны от дымной бороды, чтоб не щипала глаз, сказал:

– А мы ещё не жгём, сырые… дыму-у…

– Как там твой окунёк? – спросила Сашка.

– Утонул… коту отдали, а он, жирюга, мертвечину жрать не стал.

– А ты бы стал?

– Чего? Вон шпроты тоже мертвечина… и ничего себе, едят.

– А я бы нет.

– Не будешь есть – сама умрёшь, тебя съедят.

– Людей никто не ест.

– Едят.

– Чего – совсем? – И Сашка покрутила пальцем у виска.

– Сама. Их червяки в земле едят, а куры червяков, и рыбы червяков, а кур и рыб обратно люди. Поела курицу и стала людоед.

– Да сам ты…

Калиткой вышла тётя Люба, увидела Петрушу, улыбнулась, спросила тоже:

– Как твой окунёк?

– А он, мам, сдох у них.

Тёть Люба покачала головой и, высыпав из рук на землю несколько картошек, предложила:

– Петь, мы картошку будем печь, иди у бабушки спроси, она отпустит, приходи.

Он так любил, когда сама тёть Люба скажет – приходи: не сам пришёл, как нищий под забор, а пригласили.

– А он, мам, только мертвечину ест теперь…

– Чего ты, Сань?

– Да правда, мам, его спроси…

И он сказал, хоть тёть Люба не спросила:

– Всё мертвечина, что едят, живых не будешь есть, картошки тоже мёртвые уже…

Тёть Люба помахала над костром картонкой, и вверх взлетела стайка светляков, рассыпалась, из веток, пенясь, взвар пошёл душистый, и маленькие яблочки, как старушáчьи щёчки, сморщились, потрескались в огне. По серым уголькам взбежали курьи лапки-огоньки, костёр взмахнул, искря, свистелками сворачивая листья, плюясь, стреляясь и мотая бородой, полез по яблоневу шалашу наверх.

Земля, вода, шершавая древесная кора, кусок смолы янтарной, капли сукрови́цы, пакет от молока, остатки проволочной сетки от беседки, газета, щепки, листьев ворошьё – огонь ел всё, урчал, хрустел, как пёс, перегрызая ветки, облизывал сырые прутья, обжигаясь соком, втягивал язык, шипел, потрескивал, горячим жаром выдыхал.

Калитка Василевских, полукруг ведра в кругу сухой травы, покрытой пеплом, в котором звонкие хлопки отсчитывают смерти комарья: «Уй-я!» – хлопок. За кругом мёртвой круг живой травы, и темнота, сырые гроты веток, чёрные пещеры, овраги, ямы, мертвецы… летят на свет и превращаются мгновенно в летучий слепок мотыльки, короткой вспышкой проходя предел, преобразующий сгорание в тепло, и руки тянут палочки в него.

– На́, ешь…

– Мы как из «Полосатый рейс»…

Но рыжий тигр воротит пасть, дымит, оскаля жёлтые клыки, что веточка мала, что веточка сырая. И вдруг распробует, прикусит, захрустит, всё ближе, жарче… И дрессировщика рука отдёрнется сама, отнимет хлыстик, прочертит красным угольком по темноте, куда нельзя ему, но хищник подползёт, оближет ноги, резину слижет у подошв.

– Петруша-а! ужинать иди!..

– Петь, бабушка зовёт.

Надкусанную палку бросил в круг, протёр глаза, растёр под носом грязь.

– Поужинаешь – приходи…

Какое там! Кого она отпустит… Накаркала, что рыбы к дну пойдут. Подкараулив, схлопнул на запястье надутый шарик комара, смахнул и медленно побрёл от тёти Любы с Сашкой в темноту, голодного отмахиваясь звона, думал: «Гады… Живьём едят – и хоть бы хны».

Чернилами дождя осыпав тишину, перелетела птичка, петлял между курганами канал, как лунное шоссе. Из мёртвых трав росли живые травы, вода иголками дождей сшивала землю с небом, затягивая узелки корней, и возвращалась иглами стеблей.

– А я што вспомнила-то, Петь…

– Чего?

– Да вот про рыбу-то…

– Чего про рыбу?

– Да то! Што рыба – божий знак.

Все божий знак тебе, куда ни повернись.

– Спаситель обозначен рыбой, вот чаво… из буквы «хэ» вот так продолжишь, будет рыба, видишь? Похляди… да похляди!

Она нарисовала кончиком ножа в растёкшемся варенье букву «х», продолжив в рыбье тело с мордой сверху от креста и снизу подведя хвостом.

– Ба, можно к Сашке? Тётя Люба звáла, они картошку будут печь…

– С обеда есть картошки, подогреть?

Он смазал божий знак оладушкой на вилке, пережевал, запил и проглотил.

– Картошку из зямли бяруть. У их вкусней зямля?

– Ну, ба…

– Лягушку на шампурь нанижуть, съешь у них, овно на хлебь… в гостях овны сладчей?

– Ну, ба…

– Не думай даже мне, с утра на кладбище вставать.

– А мы на кла…

– Да пошмотри, што бабушка тебе-то показала, пошмотри! Не просто так упала рыба нам, Христось к апостольству Петра так рыбой-то призвал…

– Я больше не хочу.

– Хотеть не просять, без хотелков ешь, што бабушка даёть. Хотелки будишь по парижам в ресторанах хочевать. Шначала доживи.

И говорила дальше про апостола Петра, пустые сети, мытаря, Христа и камень, к всему припоминая окунька, но голос уплывал в ночную темноту дремотной рыбой, без смысла слов пускавшей пузыри.

– Я больше не могу.

– В пустыне говорю.

Огромным животом отдвинув стол, пошла вечерними делами, задвинула за шкаф гладильную доску́, развесила по жёрдочкам поглаженные к завтрашнему кладбищу одежды, из горницы на стул подперла дверь, чтобы покойник слушал, что читает. По случаю нашла главу соборного послания Петра:

– И дало дощь, штобы земля произрастила пло́ды, и сяко тленно плотью как трава, и сяка слава цветь ие в траве… Хвали Ийрусалимь, хвали Сион, осподь благоволит к боящимся иго́, ко уповающим на милось…

Моргнула и погасла, снова загорелась лампа.

– Ба?

Она спала с открытым ртом, и темнота втекала, раздувая тело, приподнимая над пологом сказочным китом, то чавкала, то булькала, хрипела, как будто что-то страшное варилось в ней и выкипало на подушку тоненькой слюной.

Привалена к стене, шумела листьями в ветру оторванная яблонева лапа, над «Гибелью» мигал лампадки язычок, скользили тени сквозь окно, трещали половицы, и страх бежал сороконожкой сквозняка подушкой к уху и разбивался мотыльками о стекло.

Хвали Ийрусалимь, хвали Сион, осподь благоволит к боящимся иго, ко уповающим на милось…

Он тихо вылез из постели, прошёл на цыпочках к двери, отдвинул стул, переступил порог, шепнул:

– Де, спишь? Де, можно я с тобой чуть-чуть?..

Присел к покойнику на край, вдыхая детский запах реденьких волос, прилёг, прижался к слабому плечу, задвинул лоб под бок знакомо пахнущей рубашки, зевнул и одеяло по́верх натянул.

4

Теперь куда ни глянь, надежды нет нигде —

только мёртвый Бог на кресте, гипсовая Богоматерь

да аляповатые изображения страстей Господних —

преданий незапамятных времён.

Теперь перед ним раскинулась страна,

где правят отчаянье и безысходность.

Грэм Грин

– Ну, здравствуй, Ваня, здравствуй, Маша. Довёл осподь своими-то дойти, в последний раз. – И каждый раз она грозилась так, «в последний», и он смотрел со страхом в спину ей и думал: умрёт и в детский дом отдаст. – В другой-то, можить, Петька в коробчёнке принясёть… да, Петьк?

– Да, баб.

– Да, баб… А говорила я тебе, Иван, каков растёть-то… ну вас! – И так всегда: обидится на всех и, не дослушав, рукой махнёт и губы подожмёт, молчит, что возражай не возражай.

Никто не возражал; над головой, чирикая, летали воробьи. Она любила так молчать, чтоб время дать подумать виноватым – кто виноват, кто оказался прав, кому прощения просить. Была отходчива от скуки, когда никто не спорит, не идёт за ней, не просит: «Ба… прости». И через пять минут опять заговорит:

– Чаво ж… Места-то до́роги, ребятки. Дешевле жить, воскреснуть не дай бох, в хробу лежать – всей пенсии не хватить… и всё не под крястом, де не Абрам, там Мандельсо́н…

– Трудяга, ба…

– Трудяга, да и тот бескрест. Трудяга, ишь ты… – И каждый раз на этот памятник, вот так, как будто никогда не видела его: «Чаво ш ты хочешь, ясен швет? Шклярозной голове десятый раз как новость…» И помнила всегда, в каком году, каким числом и кто родился-умер, как назубок учила, кто и что сказали ей.

– Хотела-то в хробу, зашла спросить, у них такие цены, что ты, ни-и… квартеру продавай. Так знаешь, что сказали, Вань? Бабуся, говорять, хотите в хроб, то хладбище околицей ищите, а лучше за предел. Я говорю: какой предел-то, что вы? К сыну я, да не по-божьи в урне хоронить. А этот чёрть лохматый знашь чаво?.. Бабуся, говорить, тябя не в крематории, так там за жадность всё равно сожгуть. Ну, пусь, решила, пусь хоть прахом к прах, в хробах-то горе не уместишь, да и погоревать-то некому, живу… Петруша?

– А?

– Вон сумку-то на лавочку поставь… ой нет, не ставь, газетку постелю, огадили, смотри! Поганые вы твари! Поганые, чем только сверху не лятить, – и, тряпкой отмахнув помёта кляксы, листья с лавки, стелила папы «Правду» на доску.

– Тяперь поставь, сюда поди. Вон, папе с мамой покажись, какой ты есь, подрос-то. Смотри, Иван, похож? Што на воду смотреть – ты, да не ты, сыночек, да не ты… ой, осподи мои, ни дня, ни ночи мочи неть… – И, как всегда, упала на колени, обхватив руками, целовала землю в сорняках. Петруша сверху наблюдал за чёрными волнами крепа, трясущейся большой спиной, кривыми пальцами, скребущими траву.

– Уйди! ись светь загородил. – Как будто видела спиной. – Куда ступил-то, идоль?!

– Да чего…

– Прабабушка твоя там, Ольга Николавна. Гуляють живы по костям, как сами не сгниють… «чаво тебе». Загробная земля, по людям ходишь.

И наступить на Ольгу Николаевну, прабабушку, боясь, не зная, наступить куда, где мёртвого не будет, он, отодвинув сумку, сел на край газетный, поджав под лавку пыльные сандалии, упёрся взглядом в надпись на плите.

Трагически погибли

Преображенские

Иван Мария

И выше папы с мамой, друг за другом, списком придавив, Преображенские, которых он не знал, какие умерли до них.

День был прохладный, ясный, как стеклянный, под ветровку пузырями набиралась дрожь. Заросшая над незабудками бурьяном, была могилка на конце аллеи их, углом заржавевшей оградки справа в свалку, слева в перекрёсток двух дорог. Одна теньком вела в кирпичный тупичок стены монастыря, хрустя щебнём разрушенных надгробий, гранитных плит расколотых, упавших, приподнятых корнями сосен от земли, как будто лезли мертвяки бескрестые на небо. Другая, вся в рябых пятнашках света, мелькала между новеньких оград и уводила взглядом до ворот. Там были свежие цветы и свежая земля, охапки чёрных роз, сухих как хворост, новенький гранит и лапник новогодний, едва до них зажжённые лампадки и ржавые таблички забронированных мест – там были дети. Земля давила тяжело, под плитами трава сминалась, и только время поднимало дыбом, валило на бок плиты и кресты. Смерть ела всех, она была всеядна. Смерть пожирала время, время пожирало смерть.

Окаменев, склонила голову Мария, поставив в мраморные складки узкие ступни́, разъеденные мхом, сложив купелью запылённые ладони, ловя небесные дары – то вату тополиную, то снег, то лепестки черемухи, то просо, то хлеб тяжёлый в лужицу воды, то листья золотые, то серёжки, под воробьиные плевки живую тень роняя в мёртвые цветы.

Оттаяв, крикнула и сорвалась с плеча гранитного хозяина ворона, скользнула серой шерстью по земле, выглядывая живь, и вековые сосны неподвижно держали синеву нехоженой страны, над головами неприкаянных гостей, ещё живых и не умеющих забыть любимых мёртвых.

Здесь тускло небо отражал до зеркала отполированный гранит, под пальцем, прочертившим линию в пыли, непроницаемая сила. Выдавливая медь, выламывая камень, смотрели человеческие головы из плит, и ветер, что за стенами метался между трамвайными звонками шумом городским, здесь, заблудившись, превращался в солнечный, как лёд, застывший свет.

– А я, баб, тут сажал?

– А баба помнить – де?..

Хранил-хранил от мандарина косточку всю зиму, вот тут вот, справа мамы, посадил, чтоб слева папе видно, и ехал с тайной этой – посмотреть, как мандариновое дерево его её всех незабудок станет выше.

– Не проросло…

– Да, можить, проросло, да заросло, трава за горем ходить.

– У нас на даче тоже, баб… – На даче тоже мандарин не вышел из земли.

– Чаво тебе на даче? Ме́лишь, ме́лишь. На даче баба по́леть, ни дня ни ночи неть.

«А может, прополола мандарин? Ну, точно…»

– От Радуницы лета не прошло, позаросли́. Ну вот, чичась почистим вас, ляжите под землей, а он жавой, ни совести, ни горя, на даче плохо, – слышишь, Ваня? – говорить…

– Я, ба, не говорил.

Она любила вольный пересказ, так переделав, так подстроив, чтоб после снова от обиды замолчать.

Он повторил:

– Я, ба, не говорил.

Она собралась молча от земли, огладив складки на боках, дошла до лавки, достала с сумки тяпку, нож, гребок, ливо́к и снова опустилась на колени, ползла, с пути назад себя отбрасывая траву. Дотяпав твердого, ударив, скрежетнула, с земли смахнула землю, улыбнулась, щурясь в свет:

– Вот тут-то мама, помнишь? Который год со свету сжил.

Он помнил чёрных птиц на ветках, лапах ёлок, плитах, подушки, белые холмы, горбатых птиц, похожих на старух, на ведьм, голодный кар, демисезонные пальто людей без лиц и проводивший путь знакомый дым от папиросы «Беломор» у сторожа в воротах. Зачем он сторожит – они не встанут, замело…

Он помнил серый снег, летящий криво, девятый день, хрустящую от инея траву, как солнце ледяное плавилось в глазах сквозь шёлуху промёрзшую семян, вмерзали в шапку уши, ветер драл глаза; она сказала: «Тут они лежать… – И без надежды в вязкой пустоте спросила: – Чаво ш слезинки не прольёшь?..»

Не плачи, мати, обо мне…

Она, ладонью оградив, всё зажигала свечки, но ветер налетал, глотал прозрачные от солнца огоньки; исчирканные, сломанные, падали в прополотую землю спички.

– Петьк? ну-к, загороди.

Но ветер пробирался через пальцы.

– Не надо, хватить, отойди. Что встал, чаво не встал, не огоро́дишь…

– Давай, баб, я? Я сам…

– Зажги.

Свеча зажглась, согрев внутри ладони, и тоже не сдержала огонька, как на апрельскую субботу ветер косит друг за другом свечи на накрытых праздником столах, и батюшка нарядный, расхаживая вдоль, метёт полы, как козлик, блея в колышек бородки непонятные слова через ребячий смех, присты́женный шипением старух, в ведре смочив лохматый веник, машет, гася последние, что ветер не побил.

«Христос воскрес!» – дождём холодных брызг, и слезки восковые капают со свеч на пасхи, куличи, в протянутые руки, на радостные шарики яиц, цветастые и чёрные платки, дары земли, плоды Страстной и солнечные пятна детских лиц.

Накрыты к празднику, составлены от двери до окна столы, кухонный, письменный и раскладной из спальни. На кухне тётя Таня, тётя Варя, мамины подруги, пекут блины, и блинный сладкий дух течёт под щёлочку двери.

Дверной звонок, и гости разом все вошли, как будто встретились перед подъездом, толпясь в дверях, пропахшие зимой, дыша морозом, топча ботинками начищенный паркет, и без подарков. И бабу под руки ввели, не сняв сапог с повисших ног, внесли к нему и положили рядом на диванчик. Она не шевелилась и молчала, и он подумал – баба умерла, не нужно будет ехать с ней на дачу.

Опять уснул, и провалился в море, за чайкой побежал, на крылья руки распахнув, но, не успев поймать её совсем чуть-чуть, взлетел, и чайка тоже, понеслись над морем, но, сделав круг, вернулся к маме с папой, крикнул сверху, чтобы посмотрели – он летит! – и, вскинув руку козырьком под шляпой, мама щурилась на солнце, но всё никак не понимала, где, откуда им кричит, и всё никак не видела его.

Захлёбываясь счастьем, пронзительно пищал над ними, им: «Лечу! смотри! смотрите!» – и море уносило крик и возвращало шёпотом прибой.

– Ну, как ты, брат?

– А вы не видели меня, как я летал? Я звал…

– Ты в следующий раз зови погромче, ладно?

– Я громко звал, вот так!.. – и громко-громко закричал, проснувшись с криком.

Чужие стулья, табуретки от соседей принесли, как лавку, положили сверху длинную доску, чтобы посадочной на всех гостей хватило полосы. Из кухни вынесли, расставив, угощения: селёдку в шубе, оливье, селёдку просто так, в колечках лука с сплющенной и глупой мордой, сервелат, – и взрослые расселись. На три подушки, чтоб повыше, сел Петруша сам, и кто-то положил в тарелку, что он не хотел, – остывший блин и горку риса; он потянулся я к блюду с сервелатом, но незнакомая напротив тётя строго посмотрела, он отдёрнул руку, подумав: это незнакомой тёти сервелат.

Налили киселя, глотнув, обжёг язык и так сидел, водя колючим языком под зубы, смотрел на дверь и ждал, когда родители придут и станет сразу веселей.

И в головах стола, на месте их, – их фотография в прямоугольной чёрной раме, и в их тарелках вместо сервелата с оливье две рюмочки накрыты серым хлебом.

Из сна проснуться можно, если ущипнуть себя во сне, когда приснится очень страшный сон, – и этот сон был очень, очень страшный. Такой пустой, слепой, как свет дневной в заснеженном окне, пока всё ждёшь и ждёшь, когда вернутся папа с мамой.

Он ущипнул себя ещё, но всё не просыпался; пустело блюдо с сервелатом незнакомой строгой тёти под вилками гостей в жующих ртах. На том конце стола второе блюдо всё ещё в кружочках, и он, устав сидеть и просыпаться, скользнул под скатерть. Прополз на четвереньках между тапок-ног и вынырнул на том конце стола. Один кусочек сервелата сразу спрятал в рот и два кусочка маме с папой положил на хлеб, чтоб гости всё до них, пока они придут, не съели.

– Убери.

Он обернулся: сквозь слепящий свет старуха чёрная и серый крест оконной рамы.

– Содухи праведных, безвременно усопших раб твоих Ивана и Марии, в блаженной жизни души водвори и память их из рода в родь или́кой благости в покоище твоём приими, помилуй осподи, помилуй осподи, помилуй осподи, аминь.

«Побоище твоём…» – послышалось ему.

Она достала термос. Два бутерброда с огуречной колбасой на постном масле, четвертинку, размазав землю по щекам, утерла грязью грязь, подвинув сумку, села, лавку придавив.

– Помянем, Петя.

Он взял с протянутой руки размякший в огуречном соке хлеб с кружочками зелёной колбасы, порезанной наискосок, как в праздник сервелат, куснул, ещё куснул, вдруг очень захотелось есть, и он спросил:

– А больше нет?

Не отвечая, развернула «Правды» серенький кулёк, стряхнула в землю крошки, плеснула водочки земле.

– Ну вот и всё, Ванюша, с днём рожденья, пейте, детки. Другой воды осподь не дал на горе помянуть.

В зелёной вязи сосен, тополей, их быстрых те́ней на тропинках, в корнях, стволах запуталось, остановилось время, и, проезжая вдоль стены монастыря, невидимый трамвайчик звякнул далеко и дико, будильником сквозь этот вечный каменный и зыбкий сон.

И вечность позади, и вечность вперёди, и между вечность. И в ней вдвоём на лавочке сидят огромная угрюмая старуха с тяжёлым, никогда не ласковым лицом, в вороною повязанном платке и чёрном крепе, с кульком от «Правды» в молоте скрещённых рук, и мальчик лет восьми, худой, зеленоглазый, в потёртой синенькой ветровке, с давно не стриженной русоволосой головой, в штанишках клетчатых, подвернутых на вырост, с прилипшей огуречной семечкой к щеке.

5

– Ну всё, теперь водички принеси, полью, пойдём.

– Сырая ж, ба, земля.

– Сырая верхом, су́хотно внизу.

– Нормально там.

– Нормально? бабушка сама прополить, вспашеть и польёть и в мяхко ляжить, слава богу – скажить. Нá ливок!

– А где вода?..

– А был-то де? Не видел крантиков, как шли?

Он взял ливок, пошёл, но шёл не за водой, а чтоб уйти подальше от неё: «Чем дальше мы, тем ближе дом», – как папа говорил, и ноги шли, подошвы шаркали в пыли между случайных тропок обходных, нырявших от шагов в протоптанный суглинок, выныривавших, как из-под земли. Казалось, шёл по бесконечному фотоальбому каменных страниц; их было много, жителей застенных и подземных, всех этих заключённых, отбывавших здесь свои последние срока, пока не стёрлась память их, пока живые навещают их. Пока живые живы. Пока лежат на каменном столе умершей женщине недавно срезанные розы, пока в ногах у мраморного ангела промокший со вчерашнего дождя сидит и ждёт хозяйку плюшевый медведь. Пока в окошко выцветшего фото с любопытством смотрит мальчик лет твоих в навечном ожиданье чуда вылетевшей птички.

И майский гром, и летний ливень сменит дождик затяжной, запахнет сыростью и холодом в дому, и ветер яблоки последние стряхнет, и листопад укроет садик голый курганным золотом берез. Ты жив, пока не устаёшь от чуда, жив, пока травинка чудом кажется тебе.

Прейдут большие холода, какая шуба у зимы, какие хрусталя, какие сани! Такие долгие морозы, такая мёртвая земля, такие снегири! Рот будет выдыхать баранками дымок, как будто папа курит, в галошах заскрипит сочельником рождественский снежок. Христос родится. На небе замигает всем и отовсюду мамина звезда. Звезда волхвов, звезда Марии, она заутреней седой в трескучий каменный мороз с бидонами пойдёт воды крещенской взять и принесёт крещенский лёд, пока дойдет. Но дома лёд растает. Февральская позёмка зиму заметёт, сосульки, тая, солнцем засверкают, за огражденьем лент сгребают снег, всё раньше солнышко встаёт, торопит жизнь, торопит жить. Ручьи бегут, коты орут, трамвайные гудки, звонок-урок, звонок на перемену. И воскресенья первые приметки, цыплячьих мать-и-мачех огоньки над трубами теплопроводных линий, смерти нет.

«Христос воскрес!» – повесят майский транспарант в прихрамовых вратах для тех, кто под стозвон колоколов и «господи помилуй» не услышит, как славят в небе воскресенье воробьи. «Христос воскрес!» – рассыпаны пшено и крошки кулича на оживающую землю.

Христос воскрес. Земля воскресла.

Со всех сторон смотрели сквозь окошки ниш счастливые улыбчивые лица жителей великой сказочной страны воскресной – гранитных глыб, железных крыш, кирпичных стен. Одни закрыты кованой решеткой вроде камер, другие скрыты ставнями от глаз, но больше были ниши за стеклом, через какое можно видеть.

Одна пришлась по росту взгляду: поставив под ноги ливок, остановился, разглядывая комнатку в стене. Засе́ченное тополем стекло, за ним бетонный пол в седой и плотной пы́ли, как настоящая, как будто просто не поставили ещё диван, и стол, и шкаф, не обжились невидимые маленькие люди из тех, которых караулишь у дверцы в рубку корабля на папином столе. Из тех, что, только отвернись, бегут по реям: «Свистать наверх! Отдать концы!» Но двери нет, и у окна щеколды нет ни с той, ни с этой стороны, стекло надёжно впаяно в кирпич: вошёл – не выйдешь.

Внутри блеснуло солнце: щурясь в свет, увидел сам себя. По странной прихоти захороненья, ловушкой света и теней, вторым окном из глубины смотрело зеркало в стене. Он отступил за край, и отраженье вышло с ним, прошло сквозь стены и стекло, освободилось. Шагнёшь назад, опять поймаешь в зеркало его… Ого! Кого ещё освободить?

Я – властелин зеркал и заклинатель тени: тень, оживи!

Тень ожила и, вытянув землёй петляющую руку, покорно подняла ливок, скользнула по стене, сползла под ноги, поползла за ним.

Кого ещё освободить?

Здесь легкой зыбкой водяной дрожит на плитах неба высота, и тень, и свет бегут за край испуганного глаза, и солнечная вспышка ослепляет больше темноты, и каждое движенье ловит тишина. Он брёл по стиснутой стенáми, узенькой, разрытой лапами корней дорожке, среди гранитных тротуаров-коробов, напоминавших схему лабиринта, уходящего под землю. Как будто шёл над городом огромным и видел только гребни стен его.

Подземный спрут, паук-тысячелап ползёт, вытягивая корни из земли подножками под кеды, плетёт и рушит, тянет вниз и ждёт, живёт, но взгляду уловить его движенье невозможно, как будто спрут другое измеренье караулит, не в этом времени сминает маленькие жизни своей бездонной пустотой. В просветах крон осколки неба, спешащего голубизной за край, ведут ступени в никуда, огарки свеч, седая гниль живых цветов, уродливая яркость мёртвых. «Любимому, любимым…» – стёр гранит, облупленные стены, раны трещин в камне. Изнанка мира; как будто курточку заштопала она, с наружной стороны не видно шва, с другой из кома спутанных стежков торчат и колются узлы и вырванные нитки.

Без выхода входные дверцы каменных гробов и мраморные ниши вместо арок. Устойчивое нарастанье тишины, в которой хочется кричать, стучать, орать и топать, и визжать!.. Но только тише ставишь шаг в седой песок, как будто правда можешь разбудить, заставить рассердиться мёртвых лица, и режут слух живые голоса и птичий чив, и тихий скрип от мачтовых стволов.

За берегами мира, ускоряющего бег, беззвучный, осторожный, тайный, ждёт другой, наполненный невидимым движеньем, под тик других часов теченьем смерти, поедающей себя.

Потяжелело, зашумело в голове сквозь птичий щебет, трепет листьев, шёпот, шелест, тихий хор из-под земли, из-за стены, из стен, и никого вокруг, и тень ползёт за ним, скользит, плутает лабиринтом. Кого освободить? Себя – ты заблудился. Давай-ка маму позови, давай-ка папу… Давай-ка крикни, как в лесу: ау!.. Нет, только не кричи, не надо.

Но заблудиться здесь нельзя, здесь можно у кого-нибудь спросить, куда идти, здесь есть живые, есть живые здесь? Вон те два старичка, две сгорбленные тени в солнечном пятне всё ближе… стой, такими не бывают лица у живых, не спрашивай у них, куда тебе, беги!

Он побежал, свернул в ещё один разрушенный отсек, присел и замер. Они прошли, ладонь расчистила в траве под пеплом летней пыли ещё один гранитный край, и он отдёрнул руку. А где ливок? А! Потерял ливок?.. Теперь она тебя убьёт.

Пошёл назад или вперёд, уже не зная: похожие места; похожи ангелы на жирных белых птиц без глаз; как будто из метро, похожи лица, и все, кто едут в нём, умрут и будут тут… Они об этом знают? Здесь точно проходил уже… Не проходил, вот кран, но воду не во что налить, вон банка, можно в банку, но она сказала, с мёртвых брать нельзя, а это мёртвых банки? Нет, живых, которые из этих банок поливают мёртвых, хотят, чтоб выросли из них цветы. И баба сыпет пепел от жуков в кусты, из горя хорошо растёт трава, вон женщина сидит, её спроси, куда идти, где выход. И он пошёл у женщины спросить, но женщина с шагами превратилась в камень, с её колен спорхнули воробьи, и в лужице вчерашнего дождя в купели мраморных ладоней лежали зёрнышки пшена. Он взял немножко зёрен, рядом сел, сложив в коленях руки так же, как она, подошвами чуть-чуть земли не доставая с холодной лавочки её, и замер, претворившись в камень. Воробушки поверили, вернулись – сначала к ней, потом к нему. Живые лапочки-царапки кожу заскребли, один бесстрашно склюнул зёрнышко, чуть-чуть щипнув ладонь, перелетел, за ним ещё один, ещё… И каменная ожила, захлопнулась ловушка. Поймал? Поймал! В ладонях стук, и пёрышки шуршат живым теплом… Ура! Осоловев от счастья, прижал к груди и сжал сильней оживший камушек тепла, и, спрыгнув, побежал, вопя на расступавшиеся стены:

– Ба-а! Ба! Баб! Смотри, кого пойма… – И замер, приоткрыв ладони с воробушком, окаменевшим в них.

– Ходила по воду бяда, вернулась без вядра… Зараза ты зараза, ой, зараза… к чаму ни прикоснись – могила, ой… Ну всё, сказала, не реви, по ком морей развёл, воробушкино горе? Любутесь, люди, на яго, о папе с мамой слёзки не пролил, бессовестный такой, сказала, не реви, слязами жив не воскресишь, развёл соплю… утрись! убил – не склеишь. Бох дал, бох взял, он их тут сколько, воробьёв твоих… Ливок-то де оставить мох, дурак такой?

– Не зна-а-а…

– Да всё, уймись ты, ну?.. Что было, то и нет, была бы баба молода, да молодось увяла, добро к рукам у вора липнеть одного, что было, нет ни у кого, хляди вон, баба-то оставить тут тябя, закроет сторож кладбища, уснёть, мертвя́ки загрызуть… Вон он идёть, дай бабе руку, дай, злодей, чичась доедем до метро, палатка там, морожаного купим…

Оранжевым трамвайчиком к метро – две остановки тени, вдоль покрытой мхом стены с забитыми бойницами окон, под стражей армии еле́й, вторым кольцом замкнувших лабиринт. Последнее убежище живых от их короткого воробушкина горя.

6

Колёсики суглиночком пылят, в зелёной сумке едут манка, сахар, соль, батон, кусочек ливерной колбаски, мечты грамм сто, покойнику два метра марли с рук, минтай, гребок и тяпка. От остановки в горку поворот, откос, канавы сточной вдоль – и дома.

Погодка разгулялась. Лопухи, боярышник, слепни́, навозный пар, мёд выжженной травы, жара. Коты исчезли, мордами на лапы псины полегли, носы торчат из-под ворот. Деревня вымерла. Обед. Одни кузнечики трещат.

Он поотстанет, оборвёт и кинет в спину ей репей – попал! – она не обернётся. Так и пойдёт с репейником в спине, на повороте дикий хрен сломает на рассол.

Под близкий Спас тенями клонит яблони к земле, по дачным линиям раздела одной трубой на всех сошлись у умываленок хозяйки. Посуда ждёт, и солнце не спешит. О том о сём, о тех о сех соседок мирный разговор через терновник, и вспомнишь джунглей вынужденный мир, на засуху объявленный зверью. Слушки, грешки, погодка… Косые взгляды от ворот: кого там чёрт несёт? Свои ли?..

Здесь все свои: Добжанские, Петровы, Дергуновы, двенадцать соток под удел, а все выносят мусор за забор, гнильё приграбив втихаря под тын соседский, и от соседей возвращают граблями назад, свое гнильё прибавив к их.

Шиповник всё цветёт, и запах долго тает. Она сорвёт бутон, понюхает, вздохнёт, в кармане спрячет, в нём шуршит потом сыпучей шёлухой. Калитка скрипнет, ржавень взвизгнет, забор накло́нится, не устояв, завалится на куст, оттуда птички. Она войдёт, забор подправит, палкой подопрёт.

За дворника лениво ветер по участку вихорки семян метёт, сгребая лепестки по трещинкам тропинки, за сторожа в деревне авкнет пёс, петух окликнет время, а времени едва хватает сил былинку шевельнуть. Так хорошо, так тихо, как будто сам Господь в саду хозяином за них.

Обедом наскоро она взяла в разбег хозяйские дела, догнать за день упущенное время. Мела, скребла, полола, тлю давила, но жалкое владеньице её с спокойствием угрюмого гиганта вбирало все её всполошные труды, стирая с глаз. Тут перебрать, там подвязать, подкрасить, укрепить, вторым гвоздём труху прибить, кирпичик подложить под рухнувший фундамент, бечёвкой притянуть к двери отплывшее крыльцо и, половичку отряхнув, прикрыть, как будто жизнь её сопротивлялась общему теченью жизни – расти, цвести, плодоносить, стареть и превращаться в сор. Косила крыша козырёк, ступенька лезла за порог, крапива в грядку, солнце в тень, тля пожирала лист – и день кончался.

Из дальних сада баррикад на все сады, как тонущий – тону! – как генерал по армиям:

– Петру-у-уша!

Но, подозвав, не знала, на какое дело указать ему, когда кругом беда, разруха и война.

– Что, ба?

– Вот то и што, што дрянь, бяссовестый такой.

– Да, баб, чего?..

– Щас дам чаво, от дам! Хлаза б мои не видели тебя!

И дело веселей пойдёт у ней за словом, как будто трактор завели, ползёт по грядкам и бухтит:

– Паразитьё сядить, скотина тянеть… Чаво, чаво… Пожрёть, поспить, пожрёть, поспить, пожрёть, поспить… Чаво, чаво…

И он скорей пойдёт куда-нибудь подальше, чтобы глаза её не видели его и крик не долетал.

В добжанской луже за калиткой никогда не сходит сонная вода, и солнце плавает медузой. И в самую жару велосипед, как катер, выбивает веер грязи колесом, на берег волны хлещут, цепь следов, закаменевших с прежнего дождя, ведёт по кромочке в обход.

Они остановились с Сашкой проверить лужи глубину, покуда дно: утонешь – не утонешь?..

Он палкой в воду ткнул, коснулся дна, нажал, вдавил, и палка в глину дальше проходила, а если посильней нажать-вкрутить, кончалась палка, а не всё. Насквозь прошла бы, если б подлинней. Сквозная лужа: камень бульк – и нет, хоть горстью канонадь. Вода глотает камни, небо отбивает, как будто есть под этой высотой защитное стекло, докуда камень долетит – и вниз, как мячик теннисный в пинг-понг, ракетку только подставляй. А в луже мягкое стекло, и камень бульк – и нет. И водомерки в облаках бегут.

– Чего он, умер? Умер, да? Совсем? – спросил, разглядывая смерть поближе, так близко, что до каждой черточки, шерстинки увидать.

Она была большой из-за того, что, сев на корточки, он близко видел, но уютной, мирной… Мышонок просто спал, калачиком свернувшись, улыбался, как будто смерть его поймала в добрый сон на стоптанном пятне травы, пониже от тропинки.

Совсем. Со всем, что было, умер, от всего? От всякой мысли, от того, что было до того, как кошка-смерть его схватила в когти. Был живой, бежал куда-нибудь, зачем-нибудь, со всем, что слышал, видел, ел, чего боялся, со всем, к кому и от кого бежал. Когда он умер, все исчезло с ним, оставшись. Оставшись им, чтоб посмотреть, что значит умереть.

– Ему не больно больше?

– Больше нет.

И «больше нет» загородило смерть, отгородило, «было» означало, что прошло, и так лежать ему уже не больно и не страшно, и то, что было больно, но прошло, казалось хорошо. Когда ударишься, сначала очень больно, потом уже вокруг тебя кричат, волнуются, – не ты.

Вокруг всё тоже было хорошо, отплывшее на Долгопрудный берег солнце грело плечи, купальный круг лежал в траве, на круге полотенце. Полз муравей по папиной ноге, былинка усиком качала. Они спускались до обеда окунуться, и мама обещала их догнать.

Он встал с коленок, уменьшив смерть с большой и серой штуки до комочка, до пуха на мышином брюшке, ниточки мышиного хвоста.

– Айда?

– Айда…

Они пошли к каналу, спускаясь кочками протоптанной земли, между осок и колокольчиков, ромашек, какие были папе по колено, Петруше по плечо, а смерти – выше уходящих в небо, рябых от солнышка берез.

И смерть все уменьшалась за спиной, и под конец тропинки ноги сами побежали вниз. И, окунувшись, брызгались-смеялись, разбив на сотни брызг, оставив позади, уменьшив смерть с мышиного хвоста до ничего.

– Вон мама к нам идёт.

Петруша помахал, и тоненькая мама в платьице в горошек спускалась по тропинке осторожно, держась за ниточки травинки и стволы, чтоб не споткнуться, чтобы не упасть, не умереть.

И время в памяти легко идёт назад, а на часах идёт вперёд или стоит, и нужно будет провести эксперимент: вперёд идти едва и побежать назад, потом проверить по часам, не выйдет ли немного сэкономить. И так подальше накопить, на воробья, на Ваську, на… намного дальше нужно накопить, чтоб изменить, исправить, зная, чтобы всего, что натворил, не натворить.

7

– На чём застану, в том сужду, сказал Господь.

Он хмуро вынул палец из ноздри, тоскливо покосился на стакан с противным козьим молоком.

– Нашковырял? Теперь куда? Об задь или назадь? То, можить, мысль какая лезить? Сяди́ть – ковыр, кувыр… пей мне давай, такие деньги плотим…

– Оно собачиной воняет.

– Какой собачиной тебе, собачины ты нюхал?

– Не могу…

– По три рубля пол-литра, не могу. Не можить он, не можишь – в землю ляжь, неможный, там не мож. Двадцатый год покойник жив на этом молоке.

– По чёрточку уже…

– Как кружка.

– По чёрточку ж всегда…

– Што ль, с лупой бабе чёрточки следить? Осподь скорбями посылат, штоб испытать, и больше чем нальёт, тем больше любит, и не пошлёт за край, не перельёт… не будить он. Што дали, то и пей, и на клеёнку не распле́щь. До дна мне, чтоб перевернула – и ни капли! понял?

Она собра́ла в таз тарелки, пошла, гремя, с веранды в сад и загремела там. Пока гремит, вскочил, плеснул в помои молоко, в ведро стряхнул со дна – чтобы «ни капли» – сел опять, перевернув стакан, поймал в капкан гранёный муху:

– Скорбями посылает. Поняла? – Подняв на чуть стеклянную ловушку, в два пальца муху прихватил, у носа повертел и, оторвав крыло, смотрел, как муха без него. Но ей как будто хоть бы хны. Он оторвал второе – осторожно, чтобы не убить, по лапе от боков, по две ещё, опять накрыл стаканом, и муха по невидимому кругу заковыляла дальше на двоих.

– Чего он? – обернувшись, дёрнул папу за рукав и пальцем показал: «Чего он?»

За ними женщина везла как маленького человека в кресле на колёсах.

– Чего он, пап? Ленивый, да?

Но папа за руку повёл его быстрей, пришлось как следует спешить, чтоб поспевать, и обернуться снова посмотреть не выходило.

– Ты вот что, брат, не нужно пальцами в людей.

Они договорились, что не нужно пальцами в людей, и он опять спросил:

– Чего не ходит?

– Да ног нет у него ходить.

Он вспомнил плоские штаны, висевшие сиденьем, как пустые, железную педаль-ступень внизу, на ней ботинки. Зачем тогда они? Как нет? А были? Оторвали? Кто?!

Но папа закурил и промолчал. Коляска догнала, объехав остановку, лужу, женщина толкала кресло дальше, крутились весело железные колёса с ребристым чёрным ободком, посверкивая солнцами на спицах, заправлены в карманы пиджака, пустые, как на пугале в саду, болтались, загибаясь, рукава.

Петруша посмотрел на муху, она карабкалась на двух, без крыл, по грани непреступного стекла.

– Де скажеть, там и ляжем, Нина, что же делать… Не наша власть живи, не наша помирай…

Она ступила в сени, споткнулась о порог и, тазом загремев, сражаясь с занавеской, пошла бочком, ведя рукой вслепую складки, снимая пряжево с лица, крутясь, сердясь, ворча и одираясь, и, выпутавшись кокона, вошла, поставив таз, спросила щурясь:

– Выпил? Вылил?

– Да.

– Ну, от и умничка моя… Темнеть как стало рано. Де лето, там и жизь, чирикнуть не успешь…

В стакане снова зажужжала муха, перебирая лапками, полезла вверх ко дну. Расставив в сумраке сеней тарелки, крышки, вилки, ложки по сушилке, она прошла к столу, присела на тахту и долго молча с равнодушным любопытством разглядывала муху за стеклом.

– Чаво-то не пойму, что ль, муха?

– Ну.

– Чаво же? Крылья-т де у ей? Орвáл? Орвал, от выдумщик какой… чаво ж пыташь жавую душу… Убей да сё, не мучь.

– Да это, баб, для школы…

Она не верила, что он для школы мучит муху, в полсмех кривила губы и ждала.

– Ну, опыт, баб, эксперимент…

– Эшпиримент? Чаво же, задавали?

Он кивнул.

– А де написано?

– В заданьях…

– Чаво не выдумають? Тфу.

– Тетрадь, баб, надо.

– То ищё зачем?

– По дням чтоб наблюдения писать.

Он рассказал, что задавали посмотреть, за сколько дней без лап и крыльев муха…

Она вздохнула, ворча на школьные дела, заковыляла к шкафу, открыла ящики, нашла тетрадь, дала.

– Чаво же, так и будить на столах стоять? Стакан испортил вон. Сказал бы, баба баночку дала, а из стакана после пить… эшпиримент. На подоконник вон поставь, смахнём-то, не дай бох.

И, заслонив стакан рукой, он перенёс «эксперимент» на подоконник, и там до поздней осени, до следующей весны, в стеклянном колпаке, в невидимом кругу лежала муха, сдохшая под утро, как будто был на свете кто-то жалостливей их.

На улице зате́мнило, затихло, подглядывал через малину Василевских синий телевизор-огонёк, и темнота углов нерадостного дома, как в страшном сне, хранила сырой и жуткий запах ямы земляной, засыпанной крысиным ядом и помётом. Муравьих троп, к вече́ре манкой даровой, железных жирных банок, гнилых корней, древесного щепья, густой воды, сухой беды, стоячего гробá раздувшегося шкафа, щелей, полов, сухой чесночной шёлухи.

Пустая горница, пустая, пустой провал окна, пустая темнота теней, и в чёрной яме, досками обитой, – обоймы банок, мыши, крысы, сырой картошки с синими глазами, белыми усами запах костяной. Тянула свежестью ночной с кургана холодная пахучая трава, с земли шёл сладкий пар и флоксов белые охапки неподвижно висели над чернильной пустотой.

Прилипнув носом к чёрному стеклу, локтём отдвинув от себя стакан с калекой-мухой, он всё смотрел в огромную над садом глубину: в ней много-много звёзд, одна поближе всех, – их, мамина звезда, другие дальше, дальше, без конца. Одна чуть-чуть подвинулась в глазах, и он вцепился взглядом. Она пошла над лесом вверх, мигнула и исчезла: самолёт. Лететь бы в нём сейчас куда-нибудь, в такой вот точке в мягком кресле посредине темноты, тебя какой-то мальчик видит из окна, потом – как проглотила точку чернота, а ты уже на том краю земли, где точка превратилась в утро.

И не заметил, что ушла. Она вошла, как будто ночь снаружи дверь толкнула, запуталась в пау́чине от мух, сдирая занавесь с лица, сказала:

– Чёрть тебя проклятую развесил… – На гвоздь повесила ключи. – Тямно, хоть хвозди забивай.

В лицо сухим щелчком ударил мотылёк, оставив пыльный след той стороной окна, он отшатнулся. Забившись в кру́га свет под нимбом пыльной лампы, ждал, когда сеннáя тень до стула доползёт, чтобы отдёрнуть ногу, чтоб не успела тапок откусить. Вытягивая руки в лапы, пальцы в когти, уродливо виляя и кривясь, она ползёт из самого тебя, когда собой от света свет загородишь, нелепо повторяя шагом шаг, скользит неслышно, не оставляя след, не поднимая пыли, сгибаясь карликом, вставая великаном, движеньем пустоты без носа, рта, без глаз.

– Ну что, дружище, всё не спишь?

Петруша пальцем показал на тень, ползущую к кровати, такую же живую, как паук, какого не поймать, не раздавить, не оттереть с ковра, не разрубить, хоть топором руби. И папа щёлкнул выключателем у двери.

– Ей, брат, за этот круг никак. – Стекла прочнее, свет не подпускал к кровати тень, съедал и растворял её, как щёлочь на плите сухие пятна жира. От тени помогает только свет, и выходило, он сильнее темноты.

Перепустив шнурок, перебирая в пальцах медный крестик, она сидела рядом за столом, двоясь в стекле, смотрела тоже в сад – казалось, что, наоборот, глядит из сада, с той стороны, откуда в дом стучат ночные мотыльки, вот слава богу, что не могут сквозь, и только тени их скользили и метались по стенáм, но тени не касаются тебя безумным треском крыльев, не пачкают, задев седой пыльцой из пепла отгоревшего костра.

– Иди ложись, эшпиримент.

– А ты?

– Что я-то, я?.. То знать не знат, помочь не дозовёшь, то горницы дойти без бабы задь прилип. Иди, война, учися, школа, пригодися. В землю́-то каждому ложися одному. Иди-иди, и баба чась придёть.

Она пришла, горшок ночной задвинув под кровать, макнула марлечку в настойку лопуха для дёсен, набила щёки, вышла, шамкая, спросила за стеной:

– Ну, што, голуба, шанку дать?

Но дедушка пописать не хотел.

– Шмотри, осикашься, вштавать не буду я.

Петруша знал, что ночью точно встанет раза три; разбудит деда, будет воевать: «Пописий, Христа ради, горявой, нальёшь – застудишь дармовá…»

По книжке строчки расплылись, он головой тряхнул, как мух распугивая слипшиеся буквы, чтоб снова сели, собрались в слова, но лист остался жёлт и пуст. Нелегкий день прошёл, как будто съела темнота, как лист перелистнул, а там ещё один, ещё она.

Он под подушкой проверил папин пистолет-фонарь, кухонный нож, свисток, прикрыл рукой малюсенькую лампочку в пузырике стекла, нажал курок, фонарик вспыхнул, горбик одеяла тускло засветился в темноте, сгоняя тени к складкам тряпочной пещеры.

8

Тук-тук в окно седые мотыльки, и он сквозь сон ей шепчет: «Баб, не открывай, не открывай ему…» – и слышит тяжкие шаги, стон половиц и скрип распахнутой двери.

– Рабь божий Иоанн, рабы Мария, Вера, Петр, Даниил…

Горит лампадки огонёк над городом горящим, над маминой постелью; мамы нет и папы нет, так сделал тот, кто ждёт за дверью, всех, как кошка мышку, воробья… хороший этот воробей или плохой? Хороший! вкусный! Хороших и плохих – они на вкус как шпроты в масле, только хвостик плюнь; как пишут на окне вагона под землей: «Детей, пенсионеров, инвалидов, женщин».

– Той день шуди, той день карай, сё волею твоей, нет праведного, вщяк, и шмерть приди, омыв, и жизни вечнáя в Христоийсусе нашем вще вошкрешнем в третий день шо штрашного шуда. Те шлава ныне, денно вещный, шлава. Помилуй ошподи, помилуй ошподи, аминь. Фонарик, Петя, погаси.

Он отпустил фонарика курок, и свет погас.

– Пешушка, ты родителеф-то помнишь?.. – сквозь чернотой разрушенные стены спросила голосом знакомым темнота.

9

Осы, стрекозы, пыльные плодожорки,

ящерки, головастики, голавли,

яхты, фрегаты, шлюпки, фелуки, джонки —

где они? Утекли

в плоской полоске света, в летучей влаге

ворохом охры в мелком лесном овраге,

щепками, головёшками на плаву,

струпьями лета, лопнувшего по шву.

Врунгели, уленшпигели, оцеолы,

дервиши, беспризорники, короли,

юркие чародеи бродячей школы —

где они? Утекли,

сгрудившись на корме одряхлевшей барки,

где посылает «sos» головастик в банке

азбукой Морзе всем старикам земли,

прячась под курткой у китайчонка Ли.

В тёмных запрудах, в заводях неопрятных,

переливая «некогда» в «никогда»,

лица листвы в прожилках, в пигментных пятнах

перед концом разглаживает вода.

И проступают вдруг, как на общем фото,

скулы, носы, веснушки. Вполоборота

кто там свистит беззвучно щербатым ртом —

Гек или Том? Да ладно! Конечно, Том.

Ирина Евса

Фонарик убивает темноту. Под одеялом, в горнице, в саду щелчок – и дырка в ней, щелчок – и дырка. Она холодным щекотком перебежит под майкой, сейчас умрёшь – пошутит за ушко́м, холодной веткой полоснёт, ударит серым мотыльком по чёрному стеклу.

Фонарик убивает темноту, как папа научил, когда купил его в приморском магазине сувениров, где маме шляпу, папе плавки и носки.

Что ночью в доме отдыха «Союз» таким оружием можно отразить атаку моря – пали в гудящую волну, пали и отбегай и снова по лунным гребням, в выкипающую тьму, насквозь! Бабах – и дырка в ней, бабах – и дырка. Охранный пёс морской, знакомый по столовой, несётся вдоль вскипающей волны – р-р-р! тяф-тяф-тяф! В шипящей кобры капюшон, девятый вал – пали! Громада за громадой, враг! Напал без объявления войны на мирный берег? Р-р-р! Тяф-тяф-тяф-тяф! И пограничник, завиляв хвостом в восторге, у волнореза море отряхнёт.

Кузнечики трещат, на танцплощадке «ABBA». Над миром звёзды, по дорожке фонари.

По морю до утра заставой пёс морской, а утром море тихое лежит, послушно держит небо, с ракушками, стекляшками-дарами на влажной полосе прибрежного песка.

Оно ушло к границе горизонта, плюясь и огрызаясь, грохоча, зажав в клыках резиновый дырявый мячик, неся на чёрных перекатах карамельный фантик, который всей своей громадиной незваной так и не сумело потопить.

Фонарик убивает темноту, находит под кроватью тапок, кубик, карандаш, заколку-невидимку, всё то, что съела глубина без дна, которой всё равно что есть. Подденешь шваброй, выкатишь на берег световой, она оставит сор, паучью прядь, седые волосы старухи, её пропавшие очки. Их не было сто лет, с счастливых дней. Она подует в стекла, плюнет, рукавом протрёт, довольная, опустит на нос, увидит в них всё то же, что тогда, перелистнёт, мусоля в пальцах, уголок. Опять всё то же.

Она вздохнёт, пойдёт, покойнику прочтёт:

– «Неть исцеления костям моим от гнева твояго, болезь исть крестъ гряхи прожёгши, вземли дела мои, Христе Ийсусе, агнче божи, и даждь мне быти верною в мале…»

Направил дуло на окно, спустил курок – щелчок, и свет, как пуля, прошёл стекло и заскакал в траве волшебным пятнышком оранжевого цвета. Фонарик убивает темноту. И из-под одеяла направил дуло в сторону её. Сухой щелчок – и ничего, ещё один, ещё…

Она компрессы-марли пальцем выгребла из щек, на край стола жвачки положила.

– Забыл… Эх ты, кремнёвый, а папка-т как тябя любил…

Ещё – и ничего, и, выпустив фонарик, стиснул зубы о кулак, считал до ста, как папа научил, чтобы заснуть скорее и проснуться. Всегда так – чем скорей уснёшь, тем сразу утро, а сон – как будто провалился в голову свою, в ней заблудился, сдрейфил, побежал. Бежишь, ревёшь, зовёшь, но из неё, и смотришь из неё, и выбраться нельзя, и ужас догоняет со спины, и там, куда бежишь, встречает крик, и курья голова отрубленно глядит из выжженной земли стеклянным глазом, в который быстро затекает неба синева.

– Забыл. А раньше дня без их не мох, все «мамоська моя», все «папоська мои», всё «с бабой не хочу», и в визг, как режуть, што баба мильяционер, што идьма с помелом, кулак закусить и грызёть, хоть кашей не корми, себя грызёть – и сыто, горю б так… Петруша, спишь?

«…Четырнадцать, пятнадцать…»

– А из родьдома вас када встречали, мне Маша на руки тебя, а ты такусенькой, Петруш, на личико как ангельчик нябесый. От так взяла тябя, держу конвертик, ни знаю нох на радостях стоять, а ты глазёшечки открыл и в лобь – мырг-мырг, мырг-мырг, да как зайдёшь…

«Шестнадцать, восемнадцать…»

– Весь покраснел, визжишь… а люди смотрять, стыдно! А только Маша отбрала, разулыбался, слюньков распустил, побукал да заснул… Не помнишь, Петя?

«Двадцать, двадцать… двадцать»

– Не помнишь, баба помнить за тебя, всё помнить баба, всё простила… И подойти боялась, што… Ты ж как собака на ворá: как бабушка приедить об пожар-колокола, все хруди Машке изодрал, сжевал, не молоком, кровьём тебя поила, вот-то и вырос золодей…

«И двадцать, двадцать два…»

– Петрушка, слышь, чаво…

«Тридцать четыре, тридцать пять…»

– Подь волосья́ми шишечки от тут, головку на ладонь положишь, батюшки святыя, шо ш такое? Я говорю, сыночик, а дитя-то с рожками у нас… А он, проста свята-душа, какие рожки, мама, говорит. А знала мама, что за рожки, знала. Машке говорю, куда тебе рожать? Вы сами дети, вы учитесь, собой живите-то, чаво ж, сто раз разлюбитись ищё, не куклу-то – дитё в колясочках катать, хоть грех, конешно, што ш поделать, бабий грех кошачь, чаво же жизнь дитём губить… Куда там! Ни в какую: што вы, мама, я хочу… «Хочу» она… Так и решили, сбагрим бабке, да и всё…

«Один, два, три…»

– Петруша, спишь? От, спи… а бабушке не спится, всё как лежат-то там, подумаю, они, ни одеялком ни укрыть, зонта не нужно… а раньше дожь быват, скажу – Иван, хоть зонтик-то возьми. А он – не надо, мама, не растаю. Без времени лежат, до жизни не дожили, а всё из-за тебя, прохлятый… всё из-за тебя…

И губы шевелились в темноте, перебирая, кого винить, кого вина… Господня воля.

«То ни было бы, ни по ком жалеть… То хоть и раз-то щаслива была…»

– Сыночик… Ваня? Солнышко нябесное маё, земца обетованная… за што…

Её горячечный сухой и хрусткий шёпот, в котором цепенеет палец на курке беспомощно, кого убить, не зная, кого убить за них, кого простить, под скрип петель отпущенной на лето ставни, консервных банок перезвон на пугале-кресте. Под скрип невидимых шагов по половицам из пустой, как будто там покойник встал и ходит в саване обмоченной рубашки, на стены натыкаясь в темноте.

– Иван!

Он побежал из сна, везя с собой сидевшую на тачке каменную бабу, огромную, сыпучую, как щебня в самосвале горб, и куча осыпáлась, грохоча, и он упал, и сверху налетело, замотало, забило пылью ноздри и подмяло под себя.

10

Он умер и проснулся. Солнце растворилось в занавеске, оставив небо, мамину фиалку, кактус на окне. Из белого пятна, качаясь, на летучей ряби выплыл край затопленного снежным светом мира с той стороны холодного, в хрустальной хохломе стекла. На тумбочке любимый Карлсон с пятном от пертуссина, Малыш с щенком, стоящий у окна, откуда улетел несуществующий толстяк, который на того похож, который в шляпе, улетел, но обещал вернуться, но в небе за окном темно и грустно, и только огоньки на синеве игрушечных домов.

Открытка с Винни и Иа и Пятачком, которой он ещё не открывал и не читал, но почему-то помнил, что в ней билеты в цирк, на всех, втроём. И знал, что мама с папой написали в ней: вначале маминой рукой, красивым почерком с наклоном вправо:

«Сыночек наш хороший, с Днём рожденья!

Расти большой и добрый, умный, сильный, справедливый!

Скорее поправляйся, больше не болей! И будь счастливым!

Мама с папой».

И ниже буквы улетают влево, как хотят, едва поймёшь:

«Расти большой, не будь лапшой и не хворай!»

И две знакомых подписи, наклонённых друг к другу, как будто ветер дул на руки с двух сторон листа.

Под люстрой, в снежном утреннем везде, ничем от насморка не пахшим, кружились каруселькой золотые рыбки, куде́льками хвостов из разноцветной плёнки шелестя, и солнечные зайцы разбегались по стенам. Проплыл куда-то коврик на полу, рассыпался, собрался в шёпот-топот, голоса. В прихожей мама с папой одевались, куда-то собирались без него, тайком, он крикнул:

– Я проснулся!

Мама заглянула, сказала в щёлочку двери:

– Мышонок, я уже в ботинках.

– Вы куда?

– Мы ненадолго, скоро будем.

– А куда? – спросил ещё, распутывая сон, и повторил, закутываясь снова:

– Куда?

– За птичьим молоком поедем, хочешь птичье молоко?

– А долго вы?

– Проснёшься – мы уже вернёмся.

– Я уже…

– Поспи ещё, малыш.

– Ну уж малыш. Шесть лет богатырю, а, Петьк?

Он радостно и сонно улыбнулся, в распахнутую шире дверь увидел папу близко, только подбеги, но подбежать не мог, завязли ноги в тёплом сне, и разноцветные машинки покатились наволочкой подушки, папа подмигнул. Петруша вспомнил, что сегодня день рождения, будет праздник, гости, тётя Таня, тётя Галя, дядя Женя, дядя Алик, на блюдце мандарин обвил засохшей коркой пертуссин. Он обнял зайца, крепко-накрепко прижал, подумал: «Птичье молоко…» – и стало вкусно раньше, чем попробовал его.

– Я с вами.

– Вот поправишься, и с нами, с тобой пока немножко бабушка побудет…

– Не-е-ет!..

И забузил, захныкал, забарабанил пятками на валик, хотел заплакать – не хватило в счастье слёз, и папа, сняв ботинки, в комнату вошёл, вплывая в свет из темноты прихожей, потрогал лоб, вздохнул, сказал:

– Эх ты, боец, хоть пироги пеки…

Он улыбнулся, что на лбу его хоть пироги пеки, и папа подошёл к окну, задвинул занавеску, и снежный свет покрылся инеем из складок кружевных.

– Не едьте…

Папа сел на край постели, ладошку взял и стал считать до ста с мизинца до мизинца:

– Один, два, три…

– Поехали, Иван, мы не успеем.

– Успеем, ничего, – ещё считал.

Петруша задремал под счёт, проснулся снова и сказал:

– Я не хочу, не надо птичье молоко, я не люблю.

– Чудак, да кто ж его не любит!

– Я! – И гордо посмотрел сквозь сон на папу.

– Ты герой. Ну что, герой, не будешь больше плакать?

Пообещал, и сразу же глаза заволокло туманом слёз.

– Ну что вы? Маша, Ваня, собрались? Так едьте уж уже…

Он закусил губу, чтобы не зареветь во всю от голоса её, чтобы не оставляли с ней, что тоже хочет с ними, за этим птичьим молоком, и что не хочет птичье молоко, что птицы не коровы, что это так придумали они, чтобы уехать от него, но папа выпустил ладонь и вышел.

– Давайте, с богом, осподи храни, – сказала темнота и, дверь закрыв за ними, три раза повернула ключ и в комнату вошла.

Он плотно от неё закрыл глаза, плотней, до треска, под ресницы, до жёлтых звёздочек в висках.

«До ста не досчитаешь – мы вернёмся», – вспомнив, досчитал до девяносто девять, не до ста. Ещё раз «девяносто девять… девяносто девять» повторил, прислушался. Она ушла на кухню, закопошилась за стеной, как из стены, зазвякала посудой. Под люстрой рыбки закрутились задом наперёд, по светлой комнате назад шаги, ещё под дверью голоса, уже за ней. Он спохватился, сбросив одеяло, подбежал к окну, чтоб помахать.

Машина их ещё стояла во дворе, и мама дверь открыла, обернулась, нахмурилась, его в окне увидев, чтоб не стоял на холоде больной, босой, перчаткой погрозила вверх и улыбнулась. Подмигнули фары. Автомобиль чихнул, зафыркал, папа вышел снег сгребать. И рыбки закружились в голове до тошноты, и подогнулись ноги.

Окно зате́плено, заклеено газетой с серой ватой, но можно вырвать это все и закричать им вниз: не надо птичье молоко! И можно их ещё догнать, их упросить, уговорить, предупредить не ехать, можно! Но в раме ручки нет, чтоб распахнуть. Окно во сне – как фотография на горничном столе, и рама выкрашена в чёрный. Он закричал, замолотил в стекло, но папа снег сгребал, а мама, помахав, в автомобиль садилась. Он побежал к двери, дверь оказалась тоже нарисована в стене, и, замурованный, во сне кричал и плакал, бился, кулаками молотил по стенам, две́ри, по всему, по сну и выбраться не мог. Там, за стеной, она включила кран, там, за стеной, в стене, за кухонной перегородкой потекла вода. Он завизжал, но визг тонул внутри, увидел зеркало в стене, себя внутри стекла, внутри окна, внутри стены.

Не надо! Ненавижу! Не люблю!

«Со духи праведных, безвременно усопших раб твоих Ивана и Марии, в блаженной жизни души водвори, и память их из рода в родь приими, помилуй осподи, помилуй осподи, аминь».

И за окном вдруг полетело, закружилось, помело завьюжив, затрясло, белым-белым ударило снаружи – не разбило, и белым перестал быть снег, а стал, как мотыльки ночные, серым, и темнота, свистя чесночным шепотком за ушком, просквозила: «Ведь ты же любишь птичье молоко, Петрушка? Любишь. Они поехали за ним».

Машина покатила к арке, раскачивая снежные подушки, по веткам заскакали воробьи, ссыпая красные рябинки на сугроб. Он снова досчитал до «девяносто девять» и волчий вой услышал за стеной и лязг ключа, как в голове будильник завели, и луком с валидолом задышало сверху, он спрятался, зажмурясь от всего.

Она вошла, поставив утреннее молоко на блюдце, чтоб если расплескает горе, то в него.

11

Опять пошли благословенные деньки, денёчки золотые, с барашками застывших облачков, без дождичка, без ветерка, с водой горячей в шланге.

– Прям как в Москве, да, ба?

– Москва… Што мне Москва твоя, хоть провалилась бы она.

– Да тёплая такая, как из душа…

– Стой, зараза! Куда ты льёшь, овня такой, на флоксы бабе кипятком?!

В благоговейной тишине дослушав утром метеопрогноз, она крестилась на приёмник, говорила:

– Дай бог, не сглазили б они.

Канал зацвел, и жирные промасленные утки качались на воде, как поплавки. Повесив мшистые носы, перебирая ластами, взбирались на курган, обгадив берег, плыли дальше.

– О! потеряла, потеряла! Зырь! Смотри! – теряла чайка в синей глубине серебряную рыбку и рисовала над потерей белые круги с пронзительным, летящим следом криком.

Он утку обещал поймать – «потом ощиплем и зажарим на костре», и бабе тоже можно утку пришибить – вари себе, туши-пеки, бесплатный магазин, и рыба, и утятина, и дикая малина, и грибы. Арбузы только не растут, зато приедет дядя Женя к Сашке, угощают. Бесплатный магазин – всё даром, всё в чужом саду. И только утка близко подплывёт, зевая, он камень подходящий подберёт, в кулак сожмёт, а Сашка говорит:

– Чего, дурак? Не надо!

Под Яблоневый Спас щедра за труд воздать земля Господня, полны сады, леса опятами кипят, краснеют мельбы, груши медовы́е тянут капли вниз и солнце светит сквозь налив.

Большим морозам в закрома по ниточкам висят на чердаках сушёные бульоны, тук-тук в газету червяки, от сыроежек не ступить, на валуи-волнушки даже и не смотришь, то подберёзовик найдёшь, то подосиновик найдёшь… два шага не пройдёшь, а рядом – белый.

Но всё равно у Сашки больше раза в три пакет, хоть из поганок добирай.

«Осподь поганкой до могилы жадность провожат…»

Добжанская пришла и рассказала: Ивакинский один набрал вчера опят, сегодня помер, завтра хороня́т. Со страху есть не хочется грибы, уж лучше не поесть, чем за поганку к богу в гости.

– Чаво ты ковыряшь? Коню дарёну в зубы, ну?..

Всё у неё то так, то сяк, «семь пятниц во сере´ду», то «ешь – не выбирай, чаво осподь послал», то «раньше смерти рот не разявай…».

На солнышке, на лавочке, под окнами пустой, ворча, перебирает час-второй «чаво принёс». Разломит, близко лупу поднесёт, придирчиво посмотрит, через один бросает гриб «к плохим».

– Чего, ба, ты? нормальный ж он…

– Бельцы-то так и копошать… нормальный.

– И чего? Они ж грибные…

– Та! Грябныя… Грябныя лесом обошла война, курганом мёртвая земля, со тлену небу-то встають.

Встают грибы из мертвецов курганных небу, погляди! Был человек, а стал валуй.

Короткие дожди, большие грозы, земля сыра, пари́т, нога скользнёт по сену выжженной травы, поедет – вжи-и-их!.. И не упал ещё, а тело всё за миг до боли в боль летит, и сердце на кулак сожмёт, что всё, в такую пропасть камнем ухнет. И если удержался, не упал, потом опять: тук-тук… Живой? Живой! Тык-тык, тык-тык-тык-тык!.. И тихо-тихо – слава богу…

«Штрашнее смерти, Петька, только помярать».

На Василевских верстаке дядь-Жениной ножовкой пилили доски в баржи, корабли, усеивая уголками спилов стружки, по шесть гвоздей вбивая в днище груз. Торжественно спускали плыть, на борт ссыпая мелкий щебень, команду пальцами в щепотки собирали по траве, высаживая муравьёв, сплавляли по теченью шлюзов к морю, то в Москву. Мочили в бочке ветки в луки, связав верёвкой-тетивой, до блеска шкурили рябиновые стрелы, и стрелы улетали в небо и терялись в выжженной траве.

Кузнечики трещали, грызли слепни. Крестясь и охая, она спускалась по кургану, ходила бережком с ведром, совочком подбирая за коровами добро, распугивая изумрудных мух с навоза, и, как не спустятся они, всё Саша с тётей Любой загорают до обеда, и после полдника опять они, читают книжки по тени. Арбузы астраханские уже везли в Москву от Волги. Большие, белые, в полосках синих, красных, трёхпалубные плыли теплоходы, башни-корабли. Они читали с Сашкой с берега вперегонки, на солнце жмурясь: «Гри-бо-едов, Пуш-кин, Вол-го-дон…»

Дождавшись, как потянет баржа, сами плыли к морю, обратной баржи дожидаясь плыть назад. Он плавал по-собачьи; проплывая мимо хлёстким кролем, Сашка из-под гребка руки смотрела как на дурака и осыпала водопадом брызг.

Убрав ведро с добром в кусты, чтоб добры люди клад не унесли, она сходила до воды, отбросив в тень цветастый сарафан, перекрестив канал, себя перекрестя, плыла, как «Волго-Дон» сама, огромными кругами ряску разводя. Наплававшись, карабкалась по кáмням вверх, ссыпая вниз гранит, в махровом панцире купальника похожая на краба. Переодевшись за кустом, ломая ветки, опять вдевала ноги в два носка.

– Какое лето, Люба, а? Какое лето… Петруш, до бабушки сбеги, покойник третий чась один…

– Ну, ба-а-а…

– Чаво мне ба? Бяссовестый такой, понукай, вот понукай! Землёй ляжать бревно сгниёть. Куда? Куда нясёть тябя, ляхая сила, ведро-то с овнями возьми…

Багульник отцветал, с горохового поля тянуло вечерами одурью хмельной, зевалось с у́тра, лезли осы в рот. В тени с такой жары бродил на бородинском сладким пивом квас, с него мутилось в голове и распирало майку, резинкой жало под трусы, щекоткой кислой поднималось горлом вверх. Она крестила рот с отрыжки, выплескивая жмых смородинный в кусты, варила из ревня́ кисель, и холодильник по ночам распахивался сам под натиском ещё не вáреных запасов.

Набрали с Сашкой иван-чая по обрыву, ссыпая с свеч сиреневых цветки в пакет, держась за стебли, вырывая с корнем их.

– Ща грохнусь… мама! Тут крапива…

И Сашкина рука тянула вниз, и он тянул наверх добычу с Сашкой, из силы всей, царапаясь об подлые кусты, пустой рукой срывая дикую малину, ладонью в майку отирая красный сок.

Сушили иван-чай, добавив мятного, вишневого листа, и пахло мёдом с летней пылью в доме с чердака. За кривенькой дверу́шкой «верхних комнать» жужжали в солнечных лучах оранжевые шершни, седые трутни сухо шлепались в траву, и, облетавшись, «сты́дни потеряв», как будто выпустив кишки, ползла тропинкой к улью матка с белым клейким шлейфом, и пчёл, как из бульона, выхватывали в небе шустрые шурки.

Добжанская пришла с плохими новостями, что в дальнем лесе псарня завелась, загрызла насмерть грибника. Всегда узнает-разузнает, своё вплетёт, соседям разнесёт – кого загрызли, кто загрыз, грибы ли, ягоды в лесу.

– Грибки-то, Вер, пошли, маслята, говорят…

– Щедры осподни лета.

– Да разве в лес пойдёшь такую смерть искать…

– Чаво ж искать? Сама найдёть.

И ранним утром по туману в дальний лес с корзинками и палками ходили по грибы, и, чтоб не отравиться, она бросала в жарку полной репкой лук, следя, чтобы не почернела с яду «слёзна голова», и та, распарившись, чернела от свинушек, но ели с аппетитом всё равно.

«Помилуй осподи, поем…»

Грибным распаром пахло в доме, уксусом и хреном, укропом, перцем, лáвровым листом.

Перехватив свекольными руками марлевый кулёк, за жгут до хруста выворачивая нитки, она цедила в таз густой рубинный сок смородин на желе, закатывала банки, стирая сахарный угар с плиты, с варения снимая пенку. Он ложкой деревянной соскребал краями таза сладкий вар, вылизывая позолоченные ягодки рисунка; и, щурясь сквозь вечерний свет, самой себе кивая, говорила:

– Вкусно, Петька? Кушай, недаром бабушка рости́ть, и папа тоже так любил, а ты его убил.

Живые тени реечек веранды копошатся, колючие глаза со светом пыльной бра, жующий уголок сухого рта, зашитого морщинами по краю, который, разрываясь, выпускает страшные слова, и запах чеснока.

– Што смотришь? Сладко – ешь, копить к похоронам. Чаво, неправду баба говорить? Убил, теперь пустое гложешь, ложку-т пожалей, одна у бабушки она.

Он вспомнил, как купили с папой маме эту ложку на старой улице Арбат.

– А может, купим маме вот такую ложку?

– Купим! – И был согласен маме всё купить, что папа ни скажи, но вот такую расписную золотую ложку – даже лучше. Они повыбирали в ложках самую красивую из них, и самую красивую из всех купили маме, пошли мощёной мостовой под скрипку, сначала приближаясь к нежному пронзительному звуку, потом в его кругу, потом спиной к нему, рука в руке.

– И скажем маме – это ложка счастья, тогда, что из неё ни ешь, всё будет вкусно, да?

– И бабы щи?

– И щи, – и папа улыбнувшись подмигнул.

Остановились «покурить» под рыжим фонарём. Петруша ложку черпаком подставил небу, на золотые ветки в ягодках рябины падал снег, он языком слизнул его, слизнул ещё. Снег в ложке счастья был как сахар.

– Уймись, сказала, ну?! По кось уже огрыз.

– Тут деревяшка, а не кость.

– Туть деревяшка, а не туть, – и, стукнув кулаком себя по лбу, вздохнула: – Осподи! глаза б тябя не видили мои… Варенья хочешь? Жалко, думашь, бабе? Вон, целый таз второй стоить, пока по банкам не разли́ла. Жопь подыми да и возьми.

Он вынул ложку изо рта – лак облупился, ягодки облезли, но ложка пахла деревом и счастьем и оставалась вкусной, как тогда.

– Слюнёв не напусти, забро́дить. Чистую возьми.

– Я не хочу.

– В чаек добавь.

– Я не хочу.

– Да что ж? Не пить велит-то баба, а попробуй…

– Не хочу.

– Што не хочу? С нельзёв одних и сладько чёрту – нельзя, так в щелочку пролез…

– Да не хочу я!

– Калиту на темь заперла, дверь на замок, а чёрть в дому. Сидишь-то он удобно?

– Да чего?..

– Чаво! Варенья баба разрешила, вот и ешь.

– Живот болит.

– С гостей. Всё ходишь побярушкой по кормушкам, баба дома не даёть. Иди в уборную сходи, пока не тёмно, с утра горшки за вами вечно бабе выносить…

И в сумерках веранды, сухо скрипнув, приоткрылась дверь в густую темноту, куда-то в дальше, в вечно, где она под утренние сумерки сползает вниз с перин, задев с будильным звоном крышку на горшке, плеснув на пол и «Правдой» застелив, перекрестясь на выеденный тенью кутный угол, сгибается, кряхтя, подняв горшок, идёт-бредёт по горнице в пустую, выходит на крыльцо. Стоит, бубня с самой собой, на всю беду одна, выглядывая просыпающийся сад. Галошами скрипя, спускается в туман, хромает по тропинке к передам, отдвинув ржавень на калитке, распахнув, горшок выплескивает в лопухи той стороной забора и, оглядев дорогу – никто ли не идёт? никто, – угрюмо с веток обрывая сошь, идёт назад.

Темнеет сад, чернеет лес, шурки вечерние чертят на звёздном небе стёжки, баюкает на гамаке куста паук задушенную муху, сквозь стену радио бубнит. Она покойнику в окно стучит, но он не отвечает, и, сполоснув горшок, сплеснув, идёт к крыльцу, ещё глядит на сад – и затворяет за собой.

Безлюдной кажется земля в усталый летний вечер, мелеет синева, примятый сумерками разговор стихает, в смородине качает ветку птичий сквознячок, и чайки отраженье, воду прочертив, летит огромной тенью по траве. Зелёный хоровод береговой в другую сторону теченью несёт сожжённые лодчонки листьев, семена; стоишь на месте, смотришь, смотришь… Лес плывёт, мелькая поселковыми огнями, и тонкая луна уносит дамбу вдоль предосенней скатерти полей.

Стекают в черноту обрывистые скаты, туман, надышанный росой, срезает стебли флокс, и без конца всё это, край за краем, вечно, за поворотом поворот, восход, закат.

На тёмно-синем проступают звёзды, перебирает лапками жучок, шуршит сверчок, плетёт ловушку паучок, всё с целью, деловито, и бесконечности чудно и грустно смотреть сквозь россыпи планет, как ржавенький буксир, пыхтя сердито, толкает в черноту реки горбы щебня́, ушедшей ватерлинией за край махины сухогруза.

– Петруш, болить-то?

– Не.

– Ты бабе-то скажи, молчишь мне, партизан, тошнить тябя?

– Да не.

– А можеть, уголька подавим?

– Не.

– Ни не, а вон-ко, в дедовой коробке бабе с полочки достань. В грибах горчило?

– Нет.

– Припомни, говорю, горчило, а? Горчило?

– Нет!

– Чаво орёшь? Тада на всякий случай.

И, раздавив на ложке ложкой уголёк, водой из чайника плеснула щедро, с ложки выкипело серой пенкой в скатерть.

– Ну, будет щасье, Петька, черезь край. – Подтёрла лужицу тряпушкой. – Шмяшной, черто́к, вон, губы-т черныя утри. Да дай сама…

– Не на… Да ба-а-а!

– Чаво?

– Ты этим стол же…

– Кто? Чаво ты врёшь-то…

И маленькие щуркие глаза смотрели из обиды беспокойно и сердито, что правды ей не докажи, что правда всякому своя. В зубах хрустело угольком, а в животе варилось жалобно – «ти-ю», то целым пароходом – «ту-у-у…».

– Ишь ты…

Плотнее запахнув надёвку, она смакнула чайный пот со лба всё той же тряпочкой, и бедность кухоньки чумазой ещё тоскливей оттенила оплывшее угрюмое лицо, морщинами заштопанные губы, тяжёлые мешки припухших век.

– Ти-ю…

– Ишь ты…

– Ту-у-у…

– Ишь как… Петруш?

– Чего…

– Чаво… Оть баба-то помрёть, чаво ты делать будишь?

Он промолчал, она вздохнула:

– Тебе што баба исть, што бабы неть, шквось стенку смотришь… Стена-то будить суп тебе варить?

– Я сам сварю.

– Сварить то голодь учить… из чаво?

– Сварю.

– Свари, походишь.

– Похожу.

– И походи, вот походи и походи куда нихто не ждёть, об двери обтяшись, поостругайся… Петя?

– …

– Чаво-то тесно бабе, тут вот тянеть…

– …

– И говори с тобой, надхробный пономарь, помрёть-то баба, говорю. Помру! Покойник тоже вон помрёть, один-то станешь на земле.

– И что?

– Да што… жанись.

– Ты, баб, ваще?!

– Жанись, сябе и муха не живёть, и яблоня не ро́дить, роди дитять, они тебе внучать, такая радось, што ты…

– Я, ба, собаку заведу. Овчарку.

– Собака – не жана, жана быват собака. – Она сама смехнулась шутке несмешной. – Как повезёть, осподь жану пошлёть или собаку, а и собака о хозяине, быват, погорше мира плачить. Хорошим людям в жизни не вязёть. – Вздохнув, себе причислила обид, ещё вздохнув, задумалась о них.

– Что, баб, твой бог хороших, что ль, не любит?

– А?

– Не любит бог хороших?

– Язык твой – чёрта хвость… смотри, полезить ночью да удушить, будишь спать.

– Я, баб, не буду спать.

– Не будишь – забаюкаить тябя. Оденется за маму-то, придёть… да сядить на кровать. До шмерти забаюкаеть. Увидишь.

– Как, баб, увижу – я ж умру?

– Умрёшь, не хитро дело, вщяк родится помярать.

– Зачем тогда детей рождать?

– А не рожай, жанися на офчарке. Она тябе во шне и загрызёть.

Он замолчал. Она протерла надышь на окне, в три пальца оставляя чёрный след, размазала ладонью по стеклу, и сад ночной проглянул в проруби парной.

– Дурак. Не баба – жизь научить, поживи.

Ударил мотылёк ночной с той стороны по полынье из света, и муха по клеёнке проползла.

– Петруш?

– А, ба?..

– Добжанская слыхал чаво сказала…

– Что?

– В Ивакино жила такая вот, шесть кошек в доме собрала заместо деток, а померла, так кошкам нече стало исть.

– И что?

– Да што… Они иё и съели.

– И чего?..

– Ни знаю прям какой, без жалости живёшь. Давленье, што ль? Чаво-то крутить… Петь?

– Чего?

– Да што ты всё – «чаво» да «што» заладил… Петь? пойди-ко к бабе…

– А чего?

– Чаво… Хмура земля могила, хоть раз-то бабушку обнимь. Чаво ж ты думашь, баба-то тябя не любить? Поить, кормить… не любить, а? Не любить, Петя, ой, не любить. Чаво ш любить, кохда то хороня́ть, то хорони…

Она вздохнула. Он снова ложку облизнул и облизнул.

За дальним лесом догорал закат, река курила, над полем, вознесённая туманом, парила в небе каланча водонапорной башни, на красном чёрная стена со ржавой лестницей на небо, с горящим солнцем в блюде вышки стражевой.

Вдвоем прошли дозором сад – укрыть, полить, поправить то, что не поправить, на что не хватит сил и рук и времени поднять. Всё здесь так жалобно, упрямо, бестолково. Весь день труды не покладая рук, подёнщина не принесёт плодов, отрады. Садить, полоть, капать, рядить, а ничего не уродится, а уродится – жук пожрёт, подточит муравей. Она прищепит в пальцах колорада, дожмёт галошиной клопа, изъеденную тлями ветку оборвёт, из чайника горячим кипяточком на ночь глядя под дом плеснёт приживок муравьям и, глядя в чёрные ручьи, текущие с подмыва, спросит:

– На што ты, божи, создал их?

В зелёной черноте стволов, как воск, стекает солнце; прикрытый стайками берёзок со спины, посёлок дачный завистливо глядит на деревенские дворы, а те карельским срубом, резными ставнями насмешливо, лениво щурятся в ответ сквозь частокол и ров большим хозяйством, с угрюмым вороватым озорством, с которым испокон глядит мужик на труд заезжих москвичей.

Её возок – тазы, пустые вёдра и рваным войлоком прикрытый огород, изъеденный жучьём, пожжённый тлёй и солнцем сад, рябой щавель, сухой чеснок, малинов пустоцвет.

– Не жизни жалко, Петя, жалко – некому жалеть.

Звонок велосипедный звякнул, загремел багажник. Пыля-дымя, забором вниз промчалась Сашка, как пулемёт – тра-та-та-та! – и нет.

Она, качая головой, сказала вслед:

– Ой, лёхка девка, стрякоза, куда от на ночь хлядя понесло? Всё думат, шею сломить, дальше веселей… что только Любка смотрить? Собак как блох, собаки-т загрызуть…

– Чего, баб, у тебя всё загрызут да загрызут…

И, комара смахнув, пообещала:

– Загрызуть. А не собаки загрызуть, так комары… Ой, мамочки мои! Шаповник ободрали…

– Так это ж за калиткой, баб.

– Чаво ж тябе калиткой-то не наш?

– Я думал, Василевских…

– Ду-у-умал ты!.. Подумал раз, подумай два, ищо один нашёлся коммунисть чужим горбом. Ну ты хляди, какие ходють! Поналюбили вас, чаво не наше, то моё, вщак тварь чужим забором в рай, не кошелёк забрать, так в душу плюнуть, осподи прости, по шишке божье царство растащили, прости осподь, немирная душа моя. Вщяк божий чаловек, пока гряхи зямля ровни́ть. Покойник Василевским, мож, сажал твоим? Да духу ихних не было тода! Пошла блоха кота учить, што баба не жила, а он всё знат. Лопух ты, Петька, в лопухе крапива, пойдёшь по миру, исть ли мир, искать…

– Вот тут, ба, их малина, это ихний…

– Тфу. Чаво уже? Ищё тябе сказать? Покойник, говорю, сажал его! Дождалась Вера, как созреить, они, собаки, зеленьём орвали всё. От божьи люди, сатана, Христа продали и христово обяруть. Чаво хлядишь? Калитку-то запри.

Легли.

«Науку с жизнью» папы полистав, она сказала из постели:

– Петруш, я вот чаво? Могильщика бы нам.

– Кого?

– Могильщика, жука.

– Зачем?

– Под дом, чтоб муравьё побил. Они и тлю едять, и колорада, написано вот тут: де жук один, там и другой, шкликаются на падаль.

– Так муравьи ж живые, баб…

– Жавых убьют, потом скликаются уже.

– Какие, ба?

– Иди, вот фотография есть.

Он вылез из постели смотреть на фотографию жука, чтоб знать, какого ей ловить.

– А, этих знаю, видел.

– Знаешь – так найди.

– Найду.

– Всё у тябе вот так, по первым снегушкам найди, потом найду, чаво ш всё делу наперёдь, сживу, потом воскре́шу… Жить-то – не начерно писать, не перепишешь, рыба хво́стем не плывёть, ворона не лятить, де бегал волк назадь от зайца? Што зац за олком сысть, ня то… Как жил, с тем и помрёшь-то, ясен светъ. Писала ручка чарновик, а вышло чем помя́нуть.

Он хмыкнул в уголок, повыше одеяло натянул, смотрел на крапчатый узор в оплешках старого, с Москвы ещё ковра.

– Штопь на заштопь и ись назадь, из лы́сев волось не растёть, из зубы съела зубь, там спросють: как пожил? Да как… как се, пожил да помер. На штрашный судь-то поздно о прощениях просить.

– Ба-а-аб, а расскажи про Страшный суд?

Он так любил, когда она про Страшный суд расскажет перед сном. Комар пищит, на тумбочке «Айвенго» Сашкин, «Ёлки на горе», баранка, сам лежишь, покрепче одеяло, с головой, живой, и слава богу, недоступный злой неправде, о дне последнего пришествия Его.

– И явится знаменье в тьме без звёздь, разверзши бездны, увидять племена земные оспода Христа, грядущего на облаках в великой славе. Сие есть Он, никто иной, и трубы вострубять и заиграють сбор, и огненные реки потякуть, воссядуть ангелы, откроють судьи книги, восстануть жив и мёртв пред Ним в долине Иосафат, в день ярости Его, и поздно будить клясться и прощение просить – чичась проси.

– Да что я сделал-то?

– Пересчитаеть всех. Поставить овен справа, волчищ слева, скажеть овнам: «Добрыя! Наследуете царствие моё». А волчищам: «Идите злыя от меня, как я ушёл от вас, когда не дали мне». И онемеють волчища, и спросять: «В чем ты нас просил?»

– Как спросят, если онемеют?

– Спросять… И ответить: «Не дали меньшему меня, не дали мне, что дали меньшему меня, то дали мне».

– А муравьёв?

– Чаво?

– Ну, муравьёв считает?

– Их-то? Ни-и… их разве сосчитаешь, проклятущих.

Он хмуро посмотрел в прямоугольник гибели Помпеи в раме за стеклом, в окно. В квадрате чёрном ветер крался по малине, сгибал траву и листья шевелил, над тёмными волнами сада мерцала мамина звезда, чуть-чуть пониже горел в окошке Сашки Василевских огонёк.

12

Земля была безвидна и пуста,

и тьма была над бездной,

и Божий Дух носился над водой…

Ветхий Завет

Всё, нет тебя, невидимый невидим, от предвкушенья красться и напасть захватывает дух, и ловит слух себя, и невидимки голос шепчет – тише… и только сердце выдаёт, как приминает мох нога… Ну всё – заметили тебя, как выстрел ветка. Живые часики внутри – тук-тук-тук по тишине, а тишина не тишина, жужжит, пищит, скрипит, похоже, если бабы в доме нет, а половицы помнят, выдохнуть хотят её шаги, скрипят и выгибаются назад. Невидимые существа, неведомых пород неведомые травы, подземный мир, что из-под ног встаёт иголками стеблей, как будто зашивает след, когда спиной стоишь, а ты всегда спиной стоишь к тому, чего не видишь. В затылке шёпот ветерка, дыхание невидного врага, который шаг опережает тенью.

– Ав!

– Чего, дурак?!

Подкрался к Сашке со спины, но тень была быстрей, вползла на лист, и Сашка, вздрогнув, обернулась. От удовольствия, что напугал её, расплылся в радостной улыбке, встряхнул с добычей коробок, перевернул, на щелочку открыл, закрыл:

– Могильщика поймал… Что, испугалась, да?

– Какой ещё могильщик?..

– Могильный жук, вон там внизу в дохлятине сидел. Они дохлятину найдут, икру отложат, закопают, потом с икры полезут новые жуки… Чего рисуешь?

– Ничего.

Он посмотрел, что за бумагой у берёзы ствол не так, как у неё, и ёлка тоже.

– Там не так.

– И что?

– Там ёлка ниже.

– Подросла.

– Берёза дальше.

– Подошла.

И облако уплыло. И выходило на картине у неё, что с временем и всем она чего захочет. Захочет – ёлка подросла, захочет – ближе подошла, захочет – полетела. Кузнечик – во-о-от такой, с одной ногой, а подберёзовик – какого нет, хоть три обеда прокорми. И солнце на углу, а отражение в воде посередине. Река синей, а чайка – с кошку.

Выходило хорошо.

– Пойдёшь дохлятину смотреть?

– Пойду.

Он коробок закрыл и ждал, пока она все эти кисточки свои и краски соберёт, помоет, тряпочкой протрёт, пойдёт дохлятину смотреть.

Загоревала – сколько жить ещё – кукушка, по горю эхом дятел простучал; зевал, расставив на полянке марсианские ходули, старенький этюдник, с послеобеденной усталостью взбирались Долгопрудным склоном облака; объевшиеся воздухом и небом толстые барашки, небо ело их. Обкусанные синим ватки плыли над водой, и отраженья исчезали в берегах и появлялись снова, как приведения, скользили по траве, опять ползли наверх, касались рукава и проходили сквозь.

Над лугом бушевала жаркая метель, сквозь свет скользил неуловимый солнечный поток блестящих вспышек, полулиний, точек, запятых, тире – сплетений брошенной в траву небесной сети. В ногах бежали волны, в них плескались рыбки, двоясь, троясь с настойчивой и непонятной целью, как будто зеркало открытого окна передавало световой сигнал с неведомых планет в воздушной радужной воде едва попавшего в радары видимости глаза мира. Горячий воздух жизни невидимок, направленных, как выдох направляет в солнечном луче пылинки, всего на миг сбивая с курса их. Какой-то музыкой, вибрацией единой – ясней, ещё ясней, и кажется, сейчас уже увидишь того, что на листе вживую создал всё. Весной за липкий язычок на солнце потянул ромашку, в ракушку закрутил морской прибой и спрятал жемчуг в нём, поверил чудищу морскому охранять, прикрыл слоями вод, бутон раскрыл, как тайну, полил живой водой из тающего льда и цвет вселил, наполнил запахом и мёдом напоил, закрыл, сорвал, осыпал. Позолотил ладони клёнов, в пепел превратил и в землю опустил бесшумно парашютик василька, прикрыв паденьем листьев. Дождём оплакал смерть, курган засыпал снегом, чтобы сохранить и воскресить ради того, который может видеть, и в полной темноте зажёг звезду.

Изобретателя всего, воображением которого дана не вера, зрение поверить, заведено, одарено и живо. Летит, кружит, метёт, поёт, горит и, отгорая, гаснет выдохнув тепло, соединяется и рассыпается, едва приблизишь нос мозаикой разобранных картин, полей, морей, лесов и рек, подземных вод, прибрежных скал, пещер и горных пирамид их обитателей на крошечной крутящейся пылинке. Возможность и разумность жизни на планете муравья, планете бабочки, планете мухи. Вселенной майского жука, из воздуха глотка, глотка воды, дарующего жизнь другой планете, едва заметной глазу в солнечном луче. Единым чудом, волшебством создания и сознанья. Отчётливо, ясней, ясней… и растворилось. Как будто кто-то полог сцены приоткрыл, чтоб ты увидел, подглядел, как куклы живы, как побежали палубой матросы корабля, застывшего в гранитовом бруске на папином столе. Открыл на миг, чтоб ты поверил и чтобы думал, что приснилось, тенью заслонил.

Вытягивая ниточку из солнца, спускался ниоткуда паучок, и тень его, как маятник, качалась на листе: тик-так, тик-так, туда-сюда.

Он пальцем тень прижал, но тень перебралась по пальцу, снова закачалась на листе.

– А знаешь как, чтоб тень поймать?

Он показал на лист и отошёл немножко, засунул коробок с могильщиком в карман, освобождая руку. В углу листа ещё одна зашевелилась, разжимая пальцы, тень, скользнула на бумагу, поползла за паучком…

Огромная, в пять серых щупалец, поймала тенью маленькую тень, закрыла, съела в кулаке. Он сщёлкнул паучка в траву и вытер пальцы о коленку.

– Фу…

– Они за дохлыми не ходят. За теми только, кто живой, вон за тобой…

И Сашки тень скользнула по траве, меняя цвет ромашек в седину.

– Умрёшь, тогда отстанет.

И снова вынул коробок, открыл, на щёлочку оставил, из щёлочки полезли тоненькие ле́сочки усов, слепые угольные лапки в пушистой жёлтой бахроме.

– Дай посмотреть…

Могильный жук, как адмирал нарядный, облитый чёрным лаком, с жёлтой траурной каймой, с гербом рогатым на спине и алых аксельбантах, не шевелился в коробе, чтоб думали, что сдох. Поблёскивал инопланетными глазами на плоской черепушке головы.

– Ух ты…

Он сунул палец в коробок, и шерстяные лапки в красных перстнях деловито, быстро ощупали его и спрятались назад.

– Что я живой, не хочет есть… – И он задвинул коробок. От пальцев пахло серой, летом и картоном.

Припрятали в кустах этюдник, чтоб домой не относить, пошли курганом вниз дохлятину смотреть. Спустились по тропинке в тень оврага, в прохладную сырую тишину, и сладковатый запах щекотался, затекая в ноздри, как вода.

Дохлятина была совсем мала, лежала на земле колючим сереньким комочком.

– Мышонок… бедненький…

– Добжанский кот небось.

– Уродский кот…

– Зато из одного мышонка сколько новеньких жуков…

Скажи спасибо, не тебя вот так Добжанский кот, как муху, хлоп – и в ямку. В земле ходы, кроты, седые волосы травы, щекочет ветер-ноготок, ползёт мурашек холодок, ням-ням, и косточки в овраг, хрум-хрум, как баба огурец, как папа говорил – опля, и точка. Но ты не бойся, если уж умрёшь, не будешь этих многоножек, гадов подземельных видеть, будешь видеть из… Ну, станешь, например жуком, а может, червяком, а рыба червяка склюёт – и станешь рыбой. Плыви себе, зевай еду, канал переплывай… а рыбу чайка – црап! И рыбы жизнь переселится в птицу. Тебе ж хотелось полетать? Ну вот! А раньше вместо крыльев были косточки в спине, какие чешутся всегда, а не достать. Как баба говорит про самолёт: «Осподь крыла не дал, так бес на небеса поднял жалезо».

Тебе ж хотелось полетать? Ну в общем да… но только чтоб живой. А ты живой, когда умрёшь! Ты что, не понял? Но если ты живой, когда умрёшь, увидишь этих мерзких многоножек… Не увидишь! Умрёшь, не будешь видеть из того, которым был, а будешь видеть из того, которым стал… из червяка и в рыбы! …О! А дядя Женя вон тебя поймает, он же ходит вечерами поудить, потом Добжанскому коту отдаст… Нет! Сашка окуня поймает на тебя, а тётя Люба ей пожарит, станешь Сашкой, будешь из неё смотреть, сидеть в шезлонге на полянке и читать «Трёх мушкетёров», «Лунный камень», ёлки рисовать…

Он посмотрел на Сашку – Сашка впереди по склону собирала сыроежки.

Станешь Сашкой, будешь сыроежки собирать, пожарит тётя Люба сыроежки, станешь сыроежкой. Как папа говорил: мы то, что мы едим. Высоцкий в маминой любимой песне так поёт, что станешь баобабом, до министра дорастёшь, в любом, что смотрит, – интересно. Ты же не знаешь, если смотришь из жука, из паука, ночного мотылька, что ты такой противный. Увидишь мир, а то сидишь, сидишь, то борщ, пюре-котлеты, то сосиски. Она вон говорит: «Сосиски – химия одна», – а папа говорил: «Все – химия одна… круговорот, обмен веществ». – «Ой, богу не боишься, Ваня…»

Грибы по склону как не Сашка ищет, Сашку ищут: она наклонится – сорвёт, наклонится – сорвёт, посмотрит – забракует. Ещё один уже нашла, и надломила:

– Фу, червяк… – И отшвырнула далеко в канаву.

Дошли до дамбы, сели на камнях, с каких от полдня тень всегда переползала с Долгопрудного на этот берег, деля канал на свет и темноту, но темнота казалась только темнотой, из рук водой прозрачной вытекала, и ноги тоже было видно в ней.

С грибным пакетом мимо шёл старик, остановился. Петруша хмуро посмотрел на старика, и тот беззубо улыбнулся:

– Грибов каналом много, ребятишки, как с войны, ходи да собирай, грибное лето…

Грибное лето сыто. Прокормит зиму пост Петров. «Грибы – лесное мясо, ешь. Скоромный веселей землёй шагат, ляхше́й и в землю ляжеть, без бремя дух на небо вознесёть…» – «Что ль… ветром сдует?» – «А?» – «Ну, дух скоромный…» – «Тьфу, пустота тебе земля».

Старик-грибник поплёлся дальше, ниже, ниже по тропинке – и исчез в земле.

– Беззубый видела какой?..

– Ну и чего?

– Все зубы съел… они детей едят.

– Дурак.

– Едят. Они из маленьких растут, старик доест ребенка – и умрёт.

– Прикольненько придумал.

Он удивлённо посмотрел на Сашку: что придумал? За дверью, за стеной, в чужом окне, в листе, за поворотом, в глубине оврага, где не видно, придумать можно всё, но то, что старики детей едят, давно понятно, видно даже дураку. Не съешь себя – не вырастешь большой и старый.

– Я старой не хочу.

И Сашка, вытянув травинку, закусила стебелёк, в глазах проплыло облако – и небо снова стало синим. Тут было хорошо сидеть, хоть щас умри. Он коробок открыл, закрыл и, погремев жуком, травинку тоже вытянул из стебля, закусил и потянул из трубочки душистый сладкий сок.

– Прикольненько…

– Чего?

– Могильный жук в гробу.

И в коробке стучала и шуршала смерть, скреблась. Живая смерть тянула лапки, хотела вылезти и жить. Захлопнул, то на щёлочку открыл, пождал, как вытянет слепую лапку на удачу, ус-радар, и снова схлопнул.

Был час шестой. На Долгопрудном берегу купались, жарили шашлык, ловили рыбу маленькие человечки, большие люди с ноготок. Залитый солнцем город из кургана рос, обыкновенный, как Москва, над новостройками вытягивал жирафью шею кран, собака тявкала на том и этом берегу, до этого добравшись эхом вплавь, и было непонятно, где она.

– Я искупаюсь.

– Холодно без солнца.

– А я до солнца доплыву.

И Сашка доплыла до солнца, и превратилась в чёрный мячик в ряби золотой. В ту сторону, раскачивая воду, катер пропыхтел, распугивая уток, и мячик закачался на волнах, то исчезал, то исчезал…

– Саш!

– А?!

– Ты как ракетой переехало тебя!

– Чего?

– Ракетой!

– А?..

– Ракетой переедет!

– Что?..

– Ракетой!

– А…

– Ракета…

И ветер проглотил слова, поймав сверкнувшее движение ножей, разрезавшее солнце. Акулью морду приподняв, расшвыривая пены плавники, секундой раньше не было её, и снова нет, за поворотом дамбы. Секунда-раз, секунда-два, секунда-три, и он глаза зажмурил, но, в темноте не выдержав, открыл, не видя на свету сквозь бьющееся с дамбы к дамбе солнце. На берег волны понеслись, большие гребни, разбиваясь, опадали, ржавые круги поплыли по воде, и, закусив кулак, считал, как папа научил, до ста, но слишком долго было досчитать, и, перебив себя, опять смотрел на затихающую воду.

Один-два-три-и… четы… бог, помоги! – И, щурясь, заморгал на острый свет, в котором нет и не было того, которого просить.

Секунда-раз, секунда-два, секунда-три, уставшая о берег разбивать собачий лай волна легла, и Сашка вынырнула, помахала в луковом щипучем солнце.

Он отвернулся, коробок достал и погремел добычей, но коробок был лёгким, не гремел, жук не шуршал, не копошился в нём, противно пальцы пахли чем-то жёлтым, клейким, каким от лапок жук оставил в них.

13

– Не веришь, да поверишь, да поверишь! Хошь осподу споёшь, хошь сатане, как клюнить жаряный пятух. На го́ре все к горе́, без горя от неё, не погрешишь, не поживёшь, осподь простить… да, можить, неть яго, дай бох. У Жучки палка, у кота собака… Осподи прости! Он травка-то своим умом жива? Как есть, тем рада: уйдёть в землю́, восстанет из землей, за сё спасибо скажеть, осподи, тябе. Ну, каторга малина… ты хляди… Опять тут тля, ах ты зараза ты зараза, не всех-то, видно, боже создавал, чаво и чёрть с хвоста стряхал… оть дрянь погана… Жаву, што не жаву, морю, што не морю, плодися и плодися, тварь така. Петруш? ты ниже-то смотри, у их там самы шашни, у чертей…

Галоши с гирями налипшими земли едва переставляя, она тропинкой шла, горой склоняясь у земли, навозом жидким с черпака вливая под кусты, ведя с собой удушливую вонь коровьего навоза, шептала:

– Шветяки мои… бяшгрешныя бясправныя, усохлись… ну ничаво, осподь подымить. Петь! Вон ветку-т подыми…

– Да, ба, уже не видно ж ничего…

– Не видно, видеть нече. Дяла не видять, делають дяла… Куда штупашь, орда, хлаза разуй, не гожий, божи, ни на што!

В рогатке мельбы полыхнуло солнце, залило красным зеркало пустой, перекрестило на прощанье сад и провалилось за предел. Дом почернел, обуглился и сгинул. Сад проглотила темнота.

Над муравьиным копошьём рассыпал звёзды таинственный небесный лабиринт с пунктиром тысячи планет, каким пройти один Господь всесилен, и только мальчик пальцем проведёт по чёрному окну черту, звезду с звездой соединив.

Мешаясь с запахом тумана, кузнечный хор принёс с реки знакомый вечер, плеск о волну волны, звук остывающей травы, шум леса. Курганом поднялись заречные огни, в чугун сковороды ударив, яблоко скатилось в черноту, и долго звук тянула тишина, как колокол к вечере: «Бум-м-м…» Его перехватила чайка злым коротким «кра!» – и дальше над туманом понесла. Шептались листья, косо из прогнившей крыши крест окна смотрел на тень, ползущую в траве четырёхногой двухголовой жутью. Завыла псина, тускло крякал грач, как будто лето отпевал.

Она вперёд шептала, ковыляла, огромным телом раздвигая темноту:

– Тяперь к концу… Тямнеить-то? Нажи́лись… чаво нажили, доживай… – И, замолчав, остановилась, насторожённо и тоскливо глядя в темноту.

У Василевских за калиткой дальней дядя Женя с тётей Любой жарили шашлык; он ждал, что, может, позовут, но всё не звали… теперь, наверное, уже не позовут. Лягушки прыгали из-под шагов в шаги, она крестилась с них: «Тя кля, исподня стрась… прых-прых, хось шею бабушке сломать…»

«Не позовут, теперь-то точно», – думал на тропинку, сквозь потемневший сад квадратом горницы включённого окна ведущую обрывом в ночь.

– Петруша, посвяти…

– Фонарь не брал, ты на окно иди.

– Ой, осподи помилуй, как тямно…

Она споткнулась где-то позади, остановясь, перекрестилась тенью в свет:

– Не проступись, в хробах святлей.

– Ба, руку дай.

– В могилу бабу завести… не надо мне! сама до ямы бабушка дойдёть, не обойдёть, нидолго и осталось, слава те… Петруш, ты де?

Он отбежал за угол дома, затаился, скребя ногтём стены облупленную краску, ждал, чего она? Раздумывая, гавкнуть или нет, как доползёт. Пусть поорёт, что щаз помрёт…

– Петруша?

Он молчал.

– Петрушка, бу́дить, слышь ты? Пошутил-то… Петь, а Петь? Чаво же бабу-т бросил…

Он молчал.

– Шути, шутишечка, найду…

Как будто в жмурки ищет, она дошла тропинкой до окна, по стенке светом пальцы поползли к зелёной дома стороне по доскам ближе.

– Боюся… што-то худо бабе, чавой-то сердце ухватило, не пойму… тямно…

Он пробежал крыльцом, пустой и, щёлкнув выключатель вниз, прижался к двери. Теперь темно. Совсем.

– Сынок? Ослепла мама-т, помоги… – И завизжала сквозь дверные доски: – Ваня!

И дед заговорил, захныкал, застучал, под перекличку мертвую часов пробил половник о дуршлаг.

«Тик-так», – и шорох осыпающейся краски.

– Иван!

Он побежал за ней, споткнулся об неё, упал, уткнулся взглядом.

– Ба… ты что?

Заштопанные темнотой глаза, наевшийся земли открытый рот, резиновое липкое пятно и слёзы чёрные на нём.

– Ба, ты чего…

Она шепнула:

– Ваня… то я ждала-т, ошлепла с темноты…

– Баб, да глаза ж открой…

– Вернулся… Мама-то шляпая, дай хоть лицо отрогаю твое…

Он протянул лицо рукам её, и пальцы быстро, хватко заспешили по щекам от губ на нос, от носа по глазам… и быстро-быстро расползлись, лаская, гладя, пролезая в уши, и он коленями стоял в её колени, и юбки чёрным ворохом лежали на траве.

– Живой сыночик… што ш мы садом… подём домой, подём к отцу…

Домой по темноте к крыльцу, держась стены пустой, друг друга, потом по свету василевского окна, потом включили свой, но свой верандой не горел.

– Сейчас я, ба, включу…

Шагнул к пустой, проверить пробки, задел ведро, и крышка ведьмой заскакала по полу, визжа; дед снова закричал, ударил в стену, половник звякнул о дуршлаг, с ведра плеснуло на носки, на пол. Она на звон глаза открыла, сердито пробурчала в темноту:

– Чичась включу, чичась включу, шляпой ты тетерев безрукой, шмотри, покойника опять, прохлятый, разбудил…

– «Сле-пы-е…» – прочитал. – Слепые как?

– Закрой глаза – увидишь.

Но быть слепым неинтересно было, нельзя рассматривать альбом, и он открыл глаза.

По краю пропасти, закрыв глаза, держась друг друга, они идут за теми, что уже исчезли в ней.

Картине нет хорошего конца, ладонью им загороди – проходят сквозь, нельзя сказать, велеть, чтобы глаза открыли, увидели, что их ведёт слепой, что так нельзя, когда слепой ведёт слепых, что должен быть один, который видит, чтобы всех спасти.

«Голгофа», «Жатва», «Разоритель гнёзд», «Качели», под армией невиданных уродцев, полжаб, полужуков, похожих на скелеты пауков – «Триумф»…

– Что, пап, «три-умф»?

– Победа.

За кухонным окном черным-бело, метель их двориком крутила хоровод из снежных пчёл, сугробов синие горбы, покаты крыш, кресты антенн. От темноты до темноты сквозь стены вьюжной пустоты светили окна. Повсюду люди в этой темноте.

Моргнула лампочка, в ней затрещало сухо, холодильник заворчал.

– Не надо верхний, погаси.

– Так, баб, темно.

– Тварья поналетить. Чертям платить, чертям маячить. – Она прошла, качаясь неваляшкой до пустой, открыла дверь, спросила: – Данил, сухой или служи́л? – Вошла, прикрыла дверь и заворчала из стены: – Лужи́шь, лужи́шь, кромешный, горе заливашь, оно огнём-то не горить, в воде не тонить, на что ж менять-то? Осподи помилуй, обдрястал… сырая стирка-то. Ой мамочки мои, ляжи на чём наддал, прохля́та ты прохлята, до завтров, можить, околе́шь…

И заорала сатаной:

– Пятрушка! таз сымай! Пинжак няси… прикрошь яго, осты́дились опять.

В углу входном веранды на рогах оленьих висела армия одежд, как проигравшая войну со временем пехота. Без ног, без рук, с петлями вместо лиц, и старенький покойников пиджак, какой сама носила в холода, усохший с солнца и дождей, в лепёшках глины, с полозьями когтей Марии в рваных швах – напоминал бойца, растерзанного садом, что выбрался из-под земли, чтоб отомстить.

14

Калитка скрипнула, ведя просевшей дверцей полукруг в пыли, назад поволоклась, закрылась, снова поползла. Как будто невидимка ходит или от тоски зевает беззубый реденький забор.

– В Москву хочу, – сказала Сашка. – Вообще тут больше не хочу на этой даче идиотской, скучно… и в этот их контро… контракционный лагерь не хочу… контра-а… контракционный не поеду ни за что…

– Баб, ску-у-ушно…

– Дело делай. Скучаеть тоть, хто в хробе не ляжал.

– А ты лежала прям.

– Мне, дето, жизь земля, за делом с плеч долой.

Как будто нужно поскорей отжить, чтоб отвязаться, чтоб не приставали: ешь, иди, поли, неси, ложись, вставай. Всю эту скуку смертную прожить – и с облегчением забыть.

Он сковырнул присохшую лягушку, раздавленную танком колеса, подумал, что на воблину похожа, подумал, баба говорит: «диликатесь».

– И как едять в Парижах вас-т…

– А ты была?

– Чаво?

– В Париже…

– Де только, дето, ни была, и тама не была.

Поддел сандалией, отшвырнул в овраг «диликатесь», и курица, дремавшая в овраге, помчалась из кустов, клухча куриное «спасите бога ради».

– А что, они тебя в котракционный лагерь, да, хотят?

– Я лучше всё вообще… чем в лагерь.

– А я поехал бы…

– Кы-шш-ла! – Она затопала, захлопала на куру, кивнула на своих, где дядя Женя что-то крышей на сарае колотил: – Пусть сам туда и едет, гад…

– Там, может, в концентрационном лагере нормально?

– Убью его…

– А дядя Женя – папа твой?

– Он?.. Мне?! – И покрутила пальцем у виска.

– А папа твой?..

– Чего?

– Твой папа где?

– Он… так… – В Москву махнула. На небе облако большое вытянуло нос и маленькое съело, втянуло нос, раздулось, лопнув, превратилось в маленькие облачка.

И он напомнил ей, похвастался чем было:

– Мой папа умер. Мама тоже умерла.

Но Сашка не любила, когда её хоть в чём-то победят, опередят, сказала:

– А Любка говорит, что баба Вера говорит, что ты их сам убил.

– Убю тебя!..

– Убей. Не бабе жизь.

– Пусти!

– Пущу, как удавлю.

И ненавистная рука держала крепко, и плакала по нём милиция, могила и тюрьма, её свободная рука на телефонном диске набирала «психовозку», колонию и «бешаных отстрел», и, развернувшись, впился в гадину мясную под дряблой тканькой с вонью «Красная Москва», и грыз, как пёс, до красного в зубах.

Она попятилась, стряхнула силой с рукава, и он упал, пополз, скуля, к окну, захлебываясь ужасом, что раз тех вызвала – приедут, заберут и отстреляют, до стеночки, до подоконника, наверх…

– Куда, прокля́ть! Щеня́ ты взбе́шная! Опять?!

– Не буду-у-у жи-и… не бу… не бу-у-уду жи-и-и… небу…

– Не будишь? Будишь! Будишь жить мне, будишь! Будишь! Будишь, бабушка сказала, жить.

И сверху сдёрнуло, швырнуло вниз, взяло за ворот, подня́ло над ковром, над кубиками, пушкой, паровозом, резиновой жирафом… надо всем. На кухне закачалась радугой лошадка. Спокойной ночи начинались малыши. Непобедимая, невидимая сила толкнула боком дверь, поволокла шипящим воющим валько́м, пускавшим слюни, по сумеркам прихожей к ванной, встряхнула над порожком и втолкнула, придвинув с грохотом комод, и погасила свет, сказала за стеной:

– Убил – живи.

И бился лоб о темноту, вбивая в щепки дверь, куда-то выбраться хотел из ванной, как из «больно». Как будто «будишь» – приговор, как будто «быть» – больней, страшнее смерти. И больно отовсюду, из себя, и за – не видно бить куда, куда из этих ножек, ручек, свитерка, вонючих тапочек, чесучей кожи, запертой двери; и там, за дверью, тёмный коридор, комод, а за комодом кухня, комната его, про Гулливера недочитанная книжка, заложенная папой навсегда, большая комната, графин и папин стол, и мамы швейная машинка, но вместо папы с мамой дедушка-покойник на постели их лежит и слушает, и слушает свой чёрный радиоприёмник.

И он ещё похвастал:

– Я.

– А как?

«Ведь ты же любишь птичье молоко, Петрушка? Любишь. Они поехали за ним». И он кричал из ванной темноты: «Я не хотел! Я больше так не буду!»

«Билетик лотерейный кто просил у бабы? Кто просил у бабы? Кто просил у бабы… Мафыну, баба, папе выиграть… Выиграл? Выиграл?! Машину выиграть кто тебя просил…»

– Ну, это же случайно, а не ты, – сказала Сашка, которой было завидно, что он.

Они пошли на дальние дворы, где между Дергуновых и Добжанских расходится туннельчиком забор, тропинка проведёт наверх к кургану, потом по рощице – и тоже вверх, потом курганом вдоль канала шли, всё шли и шли.

Прошли Добжанских спуск, собачью счёсанную шерсть и дохлой мыши место, шалаш, где раньше был шалаш, и сыроежкину полянку, леший дуб, пенёк, дошли до рухнувшей берёзы, прошли над пропастью стволом, в «кто первым упадёт», потом в «кто дальше прыгнет». Потом проехались верхом, поковыряли белых стружек с бересты, ещё немного посидели – и исчезли.

Спустились по кургану вниз до дамбы, невидимые, сели у воды, и он смотрел, как Сашка камушки черпает: черпнёт, зажмёт в ладони, ждёт, пока водой проступит в ямке. Дождётся, ссыплет камушки назад – ни горка, ни колодец не растут; и так опять черпнёт-рассыплет, и опять, и сеть от солнца, кинутая в воду, бежит по волосам, щеке, руке.

С горы спускался летний жар, с воды тянуло паром, она была не то что вдаль, а вширь не переплыть; трава в цвету, высокая волна промчавшейся ракеты, шипя, вбивалась в плёс, бежала к ним, от них на них – и снова, шурша в камнях, как будто что-нибудь живое так играло с ними в «есть» и «нет», смывало, где наступишь и отпры́гнешь. С бесцеремонным любопытством букашка по невидимой ноге взбиралась вверх, не знала, что нога, не знала, что она букашка, не знала, что к ноге рука, один щелчок – и нет.

Травинку Сашка намотала на мизинец, как колечко:

– Завяжи…

Он завязал, травинка размоталась. Он узелок стянул – травинка порвалась.

Калитка скрипнула, ведя просевшей дверцей полукруг по луже, сплеснув волной опавших листьев берега, качнулась раз туда, оставив седенькую пеночку отлива, закапала назад с амбарного замка.

Они опять стояли с Сашкой у песочной кучи за забором.

– А так вот было, да?

Лежала чёрная собака Ритка в лопухах, Добжанский кот сидел матрёшкой у ворот Добжанских, расхаживали вдоль оврага розовые куры, рябой петух с великолепным чёрно-красно-золотым хвостом вертел, как заводной, трепастой головой с лиловым гребнем, с разлитой изумрудной зеленью под ним. Направо от песочной кучи прикрытый толевым листом навоз, за ним квадрат растоптанной площадки для машины, белело слабо между первой линией шоссе и глухо, как из-под земли, урчал, взлетая, самолёт.

Уборной завалившаяся будка, бытовки съехавший к соседям козырёк, тропинка к дому, рябинов куст, калинов куст, обгрызенный до ржави конский щавель, дикий хрен и комары, и Сашка, и ржавый трёхколёсный велик с жёлтыми рогами, передним колесом уткнувшийся на веки вечные в забор.

Он отмахнулся комара и хмыкнул:

– Так вообще всегда.

– Тебя она щас позовёт.

– Петруша-а-а! – раскатилось по участкам, и Сашка посмотрела с торжеством, он снова хмыкнул: так всегда.

– Петрушка!

– А?

– Сюда поди.

– Сейчас…

– «Сейчас прошло…» – шепнула шёпотом горячим в ухо Сашка, и, отставая, эхо за забором повторило:

– Сейчас прошло, успели схоронить.

«Сейчас» прошло – и снова было, остановилось на самом себе, себя сменяя на себя. «Сейчас», за ним «сейчас» такое же почти, уже другое. Начнёшь в «сейчас» – закончишь в следующий раз. Улыбка, шёпот, звук в «сейчас», секунды вытекают из минут, за ними новые идут, «сейчас» не вертится назад, невозвратимо.

И бабочка в «сейчас» присела на забор, сложила крылья, готовая перелететь с «сейчас» в «сейчас» от звука, каждого движенья ветерка в другое время, где безопасно будет от того «сейчас», в каком была, и спасена, как проводник из прошлого в «потом»… И села Сашке на рукав, и ощущение «сейчас» остановилось.

Как будто мы уже здесь были, – если вспомнить, можно изменить.

«А вы куда?» – «Мы ненадолго, скоро будем». – «А куда?» – «За птичьим молоком поедем, хочешь птичье молоко?» – «А долго вы?» – «Проснёшься – нас уже не будет».

Часы идут по часовой направо, как банку с огурцами закрутить, «всегда вперёд», как папа говорил. За отражением рябым рябой петух шагал вдоль лужи, крутили головами куры, сохли лопухи, и в сторону одну вела разбитая, дымящая щебнём дорога назад в Москву, вперёд в Москву.

– Я помню всё, что будет вперёди… – сказала Сашка, – но забыла.

И сколько ни старалась вспомнить – не смогла.

15

Сквозь чёрный крест окна заглядывает вечер, лампадки огонёк сжимает темнота, и зыбкий язычок коптит, вытягивая жальце, облизывая низкий потолок. Паучьими сетями затканы углы, в них копошатся тени; чадит льняное масло, форточка скрипит, как будто тишина выходит и заходит; мышь шуршит. На образах, как скважины дверей, свечами выжженные лики; застыло в свете ночевом покойника лицо: горбатый нос, две ямы глаз, худая впадина щеки, и губы тянут: «Ба-ба-бы…» – едят слова, как связанные клеем, кошмаром бесконечной жизни гробовой.

– Тярпи, бяздолый, к осподу не встрянишь, креста ни взяшь, так он тябя возьметь.

Истёрты памятью глаза, а в них болотная вода и лампы керосинной свет, огромные живые руки-тени пляшут, полуодетая старуха стоит, оскалив голый рот, и тычет в зеркала дыру зубной истёртой щёткой, ссыпая мятную муку в опавшие носки. Гниющим деревом, железом, сухим берёзовым листом и щами пахнет, в окошко мальчик облачком дыханья задувает на небе гладкую белёную луну.

Как будто и́з миру беду, весь хлам под тень сеней сгребли, чтоб съела: затёртые в углы кули, изорванные тряпки. Гвоздём к стене прибит Баталова портрет, по стопкам «Юность», «Правда», «Знамя», «Огонёк» – всё на растоп. И вечен стул о трёх ногах с горбатой спинкой, без дна бидон, клюка, топор, верёвка, примус, керосин.

Здесь обо всё споткнёшься, чёрта помянув, и кажется, он вон, среди тряпья свернулся волчьим сеном, подкова к счастью на двери. Её ещё в тогда нашли, тогда прошло – она осталась. Брезгливо ветер шевелит в горох мушиный занавеску, поскрипывая, ставень тянется с петли, как будто дом оторванным крылом на ветер машет, стучит в навес и осыпает гнёзд пчелиных сор. А звёзды далеко и снежно смотрят из перевернутой колодцем глубины, в какую падать будет вечно тленная обитель, лишь только землю с половицы отряхни.

Здесь крепко помнят старину, здесь ей живут, уснув во времени счастливом: то память – ножка хрусталя, то треснувшая ваза, то записка, то вырванная с корнем ручка от стола, как зуб гнилой, в четвёртом ящике лежит, гремит, мешает ложки доставать – «иё-то Ваничка штругал», «иё-то Машенька носила», – как будто хочет в бездне сохранить своё короткое обманчивое «было».

Ещё покойник поднимал дождём разбитые ступени, заботливо накрытые от времени тряпьём, обрезками индийского ковра, замазанные растекающейся глиной, хромым горбом ведущие с крыльца в глубокую ночную темноту.

Как в первый день встают по петухам старухи, давая выспаться целованным внучкáм, себе в трудах передохнуть. До жира чёрная земля подгрызла корни яблонь, высо́ко дотянувших небу свои душистые червивые плоды, и в сизых плешках мха придавленная крыша, которой сам Господь на скат ступил.

Ушедший в высоту травы, примятый чердаком, исцветший ветхий домик, как будто шорох со страниц Завета: «Я дал вам всякую траву, и всяко семя приидет из земли и возвратится ей».

Костями задранного лунным волком зверя прореженной малины рукава, и сквозь луну пустой, сквозь щели брёвен, из сада в дом, из дома в сад сочится ночь. Болотные туманы прячут от дорог поля, и городские огоньки так далеко маячат в пустоте живым огнём, без холода зажжённых вечностью светил. Кого-то ждут, а в доме пахнет ладаном, сухими тряпками, мочой и мятной пылью.

Крепка молва, завистлива молитва, «спаси мя блаже», «мя», «моё», «моих», и осени прощальной покрова роскошным золотом под синей глубиной уже печалят утром зябкий сад. Так жалко лета, как не жалко лет. Так хорошо, так правильно, так верно Завет Его венчает хор лесной на день восьмой Его творенья.

Прожили день – и к вечеру устали.

– Ой, мамы-т нету, старось пожалеть, могилка горе приголубить, ниро́дная земля, рядиська это, а? Рядиська?

– Чего, редиска это, ба, была?

И, отшвырнув мышиный пыльный хвостик в таз, она задумчиво сказала:

– А можить, свеклу бабушка садила… чаво пропало – не пойму… Вершки обхрызли, корешки не держу´ть, заводь-то серный близко, он – рукой подать, да самолёты всё летять, летять…

– Чего, ба, самолёты-то тебе…

– Осподь им в небы крыльи дал? Мазуты напустили, небо-то горить…

Темнело красно на закат, по яблоням ходил ленивый шорох, густела синева, и в ней, как гробовины сквозь, казались дырочками звёзды, и чернота ползла с калитки дальней до трубы и путалась в траве, и густо наплывало сенным мёдом с поля. Вечерний воздух за оградки выносил знакомый запах гренок, жареной картошки, не наступал земли, не шевелил цветов. Ночь тихо доедала сад, сарай, беседку, угол дома, тропинку, дальний лес, канал, курган, свистящий шорох осыпавшихся стеблей, – и ничего и никого за ней.

Она в тазу тарелками звенела, сливая пеной мыльной под кусты, и глубина кралась нейтральной полосой и становилась ниже, тише, ближе.

Серебряным хвостом ведя по синеве мелованную линии к закату, изчез за лесом самолёт. Он вспомнил, папа говорил, что можно самолётом улететь из ночи в день, с зимы – и в лето, «погоду только выбирай да отпуск дай». С сейчас в назад на два, на три часа, четыре, восемь… значит, можно отовсюду улететь, куда захочешь – вперёд, назад, в любое время, только скорость нужно побыстрей. «Какую скорость? Пули?» Папа рассказал про тахион. Такую маленькую часть, какая движется быстрее самолёта, пули и ракеты, света, на сверхсветовой, и может передать сигнал из прошлого в сейчас. Из будущего – тоже. Такую маленькую, что её пока ещё найти не могут люди, но найдут. «Найдём?» – «Найдёшь», – и объяснил, что если скорость света есть и есть всё то, что движется со скоростью улитки, самолёта и ракеты, то есть и скорость сверх движенья их. «Телепортируйтесь на кухню, ужинать пора», – сказала мама.

И время медленно ползло по стрелкам на часах – тик-так, как сонный таракан, усами шевелило, говорило – по вас трава расти, одно останусь после вас; его опередить казалось просто, остановить, сбежать назад, а если можно так, то темнота, вползающая в сад, была не темнотой, а просто солнце прятала собой.

Он поднял руку к кругу абажура, теплей, где лампочка, ещё, и вниз повёл: тень всё росла, ещё, спускаясь, сделалась огромной, и он, её прихлопнув на столе, прижал покрепче, она расплющилась и серым пальцы по клеёнке обвела, но всё равно попалась.

– Ба-а-аб, гляди, как тень ловить…

– Кого там чёрть приблудил? – двоясь в квадрате чёрного стекла, она всмотрелась в сад. – Ляхая сила… Зинка! Петька, счётчик живо… ну, зараза, без тябя не ночь. – Спросила, открывая дверь: – Зинуля, ты?

– Да я ли, Вер, не я, уж и не знаю, еле ноги донесла.

– С трудов, Зинуля, ходишь, ходишь всё…

– Не говори, хожу, хожу…

– Ходить труды, ляжать труды.

– Не говори: как ляжешь, так не встанешь, кости ломит.

– К переменам.

– Теперь какие перемены, Вера, в саван сарафан. Даниласеич как?

– Ляжить, чаво иму.

– Уж сколько будет лет… ой, Вер, беда-беда… Я, что ль, войду?

– Входи. Десятый год, жавым Петрушка и не видел.

– Великий мученик Данило Алексеич…

– Вяликий грешник, от кто он, тябе ль не знать. За это и ляжить.

– Да уж давно простил Господь.

– Забыл. Да ты-то проходи, чаво ногами пол неймёшь, садись, садись-садись, чичась…

Она из-под стола достала колоб со сливянкой.

– Что ты, Вера, ни-ни-ни, куда?! Делам хожу…

– Дяла успеють, не успеють – подождуть.

– Да мне ещё по этой линии в конец…

– Конец у всех один. Набегалась, садись. Петруша, стопочки вон дай.

И Дергунова села, стул под нею скрипнул.

Она была настырная, худая, шустрая, как ящерица, бабка, с бесстыжей цепкостью в глазу, хромая, наглая, калёная до ржавчины загаром, с бельмом, затянутым зрачком. Шныряла, как ворона, по дворам – где кто чего, на крепких жилистых ногах носила слухи-страхи, женитьбы-свадебки-грешки: кто утонул, кто угорел, кто ставит дом. Курила табачок, через гнилые семечки зубов пуская дым к соседям, за ней стоял верандой долго крепкий серный дух, какой, казалось, слушал за хозяйку, что по уходу говорят о ней.

Внутри её всё время что-то клюкало, шуршало, как будто курицу живьём поел стоящий муравейником живот. Смеялась лаем, причитала визгом, из спутанных волос торчали перья, ветки и сухие листья у неё, и, отсмеявшись, мёртво замирали жёлтые глаза, как пуговицы чучела лисы.

И, прогоняя «приисподень дым» отжатым полотенцем, развешивая с шкафа к полке сохнуть по веранде деда простыни, она шептала вслед: «Кш-ш, кш-ша! Пыш-ш-шла, пусты́рня… чёрная малина, сатана…»

– Ну, рюмочку одну Господь простит… твоё здоровье, Вер.

– Чаво же не простить? Простить, всё волею его, родила мамка-т, не откажешь… в могилку ляжешь, не пройдёшь. Твоё, Зинуль.

Они перекрестились, чокнулись и засвеклились от вина.

– Хорошая сливянка, Вера, у тебя, со стопочки целует.

– Ищо тебе?

– Плесни, от первой счастья нет.

– С второй от щасья тоже не утонишь, там-то дно. Не по пустой, осподь тябя храни.

– Данил Есеичу здоровья…

– Себе бери, с чужих заздравных свой сгорел.

– Остра…

– Остра-то ты, без шила в задь войдёшь, а я проста жила.

– Да ну тебя, косой язык ты, Верка.

– Да твой двойной, хвостом дяла-то замятай.

– Живáй.

– И ты хоть трижды лябядой.

– Куда я, Вера, без тебя?

– Куда спиной-то ляжешь, дрожки подвязуть.

Она разли́ла щедро, рюмки звякнули за здравье, плеснув в клеёнку, счастье расплескав.

Покойник не любил, когда они вот так сойдутся под сливянку, ударил в стену, чтобы знали удила. Половник звякнул о дуршлаг над тазом, и, тусклые глаза переведя на стенку, они испуганно перекрестились по второй.

– От ты, судьба… стучит-то… как в гробу…

– В хробу и есь… огурчик, Зин, бяри.

– Ой, страшно, Вера, так-то…

– Тябе-то што? Чужое горе не коптить.

– Свои солила?

– Своих солить хватаить, слава богу, бед, в чужие што соля́ переводить. Чужие горева – не наши гори.

– Не говори. Иной раз думаю, чего я всё в правленье, как чёрту нанялась, хожу, хожу, ни здрасти, ни спасибо, как на дворцы себе коплю…

– А что ж, Зинуль? Ты и копи, чаво же на помин не подкопить. Дасть бох хоромы в небеси, так в гости вон с Данилой пригласи, зайдём…

– Да что ты, Вер, в уме? Чего себе брала?!

– Чаво брала… Ай ни брала?

– А всё-то помнишь, всё-то с гро́бов крышку поглядеть…

– Чаво ж? Я и под крышкой навещу, спасибо-то сказать.

– Себе скажи. Себе взяла, а так не простила…

– Да тьфу-то, было б что прощать. Кому покойник, осподи прости, под зудь не ладил. Душа в хробу за все его дела… Петруш?

– Чего…

– Чаво… Смотри-к, сидить, раскинул уши… иди-ка вон…

– Куда?

– Да ну иди, чаво куда, шесть две́рей в доме.

– Три.

– Чаво?

– Три двери, ба.

– То и поди пересчитай, де входь, де выходь, тожа дверь. Помножкай.

– Хитро… – сказала гостья с уваженьем.

Он хмуро посмотрел на тёмный угол, где копошились тени их.

– Чаво моргашь, проспорщик? Де слушать што ни надо, знашь… Сядить, мотат на ус, ишь ты… По математике-то што тебе в году, похвастай бабе Зине? Таблицу умноженья, Зина, вон спроси яго. Петрушка? Сколько будить семью семь?

– Ой, Вер, да мне хоть сто, хоть пусто, всё одно, чаво-то дымно в голове, пойду крылечком покурю…

– Да бох с тобой, Зинуль, крылечком ды́шать, а не курять, чаво без дела ноги маять, тут пыли. Покойник, Ваничка, дымил… Петруш, иди, сказала баба-то, покурим…

Он встал, пошёл. У таза постоял, разглядывая в баке поливном, как плющит, тянет, надувает щеки отраженье; вышел на крыльцо и дверь прикрыл, но слышен был и за прикрытой дверью вечерний разговор старух в кругу стола под лампой, и между реечек стенных влетали на веранду мотыльки, и пьяно вылетали бабьи голоса.

– Чего ж, не погрешишь, не поживёшь, пожил, не перепишешь. Сладко, Верка-то, любить. Данила видный был мужчина, прям как сейчас гляжу: со станции идёт, любых заборов выше голова…

– Да ты меж досок встрять.

И он вдохнул ночной глубокий запах остывающего лета; на небе звёзд не сосчитать, на грядках паданцев гнилых. Квадрат окна веранды Василевских висит в кромешной темноте, в нём тёплый свет и синий огонёк сквозь веток черноту.

В ладони что-то было, шебуршило, он медленно открыл кулак, вздохнув от облегченья, уголок газетный выпустил в карман.

16

Они всё пили, говорили. Хрустели огурцы, метались тени. Комар-гигант, уродливая тварь, плясал в оконной раме, тук-тук-тук, по чёрному стеклу. С обратной стороны квадрата стучали в свет ночные мотыльки, в чернильной глубине шумели листья, порченые яблочки-китайки падали в траву.

– А это что?

– Малевича квадрат.

– Замалевал картину?

И папа записал в свою тетрадь: «2 декабря. Петруша о Малевиче – “замалевал картину”».

Бессмысленная темнота, в которой нет ни окон, ни дверей, ни звёзд, а мог бы дом нарисовать, собаку, лошадь, маму с папой, что захочет, а он – Малевича квадрат. Они исправили картину, у папы взяли тушь, закрасили свой собственный квадрат, зубную щётку обмакнули в белую гуашь и на картину пальцем поворшили маленькие точки – звёзды, кляксы – снег и сверху в середине оранжевым закрасили окно: горит, и значит, кто-то дома есть.

Бывало жалко, что в хорошую картину не попасть, но папа способ показал: трубой подзорной сделать руку, ненужный глаз закрыть, смотреть в трубу.

За окнами зима, по улице метёт, волнами белыми пустынный двор заносит, из синих крыш торчат кресты антенн, в песочнице песок из снежной пыли, а ты уже идёшь тропинкой к полю, что даже слышно, как кузнечики трещат. И можно долго-долго в воскресенье, пока ещё «В гостях у сказки» не идут, сидеть среди зимы на мостике у речки летом, а надоест – то лист перевернуть, а если страшно там, какой-нибудь содом или распятие, от любопытства с ужасом застыв, смотреть, как неподвижно кровь стекает глянцем, как умирает человек, разглядывая близко лица зрителей, убийц, и чувствовать горячее в ладонях, холод в пальцах, и умирать и убивать, и быть свидетелем убийства, одним из них, и тем, который на кресте, и, смерть не выдержав, перелистнуть страницу, морем зашагать, идти и забывать, листать, листать, уже не забывая никогда. А если морем слишком далеко зашёл, закрыл альбом – и дома.

Верандой тикали часы, из умывальника сочилась в таз вода, такая тёплая за тёплый день, как дома из-под крана. Он постоял крыльцом ещё чуть-чуть, вернулся в дом, пролез под ворохом одежд до папы пиджака, накрылся, как палаткой, зажал полы и замер, подглядывая между пуговиц в просвет.

– Петрушка, ты? Чаво, как тать, туды-сюды, шквозняк с тябя, покойника застудишь.

Она смотрела с света в темноту, ни в темноте, ни со свету не видя, и, щуря от вина поплывшие глаза, лила ещё, пила ещё.

– Балуися, злодей.

– На то оно и детки, пусть, теперь балуется, о памяти поплачет.

– Кто, он-то? Ой, молчи, чаво не знашь… Ну, будем, Зин.

– Побудем, Вера.

Сливянка чёрная синила языки, вздувала лица, путала слова, коло́б пустел, и сквозь него уже тропинку было видно…

– А оглянусь, чаво жалá? чаво нажи́ла… Ванюшу-Машу схоронила, божи мой… каки таки грехи, каки дяла…

– Всю жизнь не пережить, Веруш, вон Петька у тебя…

– Смотреть-то не могу я, Зина, на его, посмотришь, он, как Ванька, улыбнётся, что воскрес…

– Чего ж… своя-то кровь.

– Своя, да то и дело, что своя. Уснёть, стою над им, родимчиком моим, и всё молюсь, молюсь… спаси и сохрани помилуй, Зина… а кому?

– Надежда… – сказала с уваженьем Дергунова, сама с второго колоба сливянки налила себе и ей: – А мне-то, Вера, мне-то, Вер… одна.

– Какие наши годы, Зинка, сё-то щасье вперёди… – И присмехнулась сухо, зло, огурчиком прихрустнув: – Володька звал, чаво не шла-т?

– Чего не шла? Любила. – И Дергунова тоже прикусила огурца, жуя, мешая сморщенные губы по лицу.

– Любов… Любила-то, так он ляжить, бери, подёть – спасибо скажем… – И, развернувшись, стукнула локтем в стену пустой: – Данило, слышь-ко? Сохнить Зинка-т по тябе. Осьмой дисяток уж… Подёшь? Бери, Зинуль! со всем добром бери, как раньше-то бралась… Чаво? Берёшь?

– Беру… – сказала, дико глянув, гостья.

– Та он пойдёть ли, неть? Пойдёшь, Данило, а?

И дедушка заплакал за стеной.

– Не хочить, Зин, не нашей силой держим.

– Да уж… а чьей?

– Ничьей. Промежду богом с сатаной.

И обе пьяных рассмеялись за столом визгливо, слёзно, как две ведьмы.

– Петруш… – Она отёрла слёзы смеха в рукава. – Поди-к… Поди-поди, чем баба угостить, наливочки такой на ночку можно, лучше дето спать…

– Я, ба, спать не хочу.

Но подошёл попробовать сливянки, какая у неё всегда была густа тягучим терпко-сладким соком, какой бывает с шоколадных заказных конфет или церковного вина, что тоже пробовать давала, «в Ванюши с Машенькой помин».

Он облизнул по краю губ сливовый сладкий ободок.

– Ищё тябе? ищё ему… от, ловок молодец, в покойника пошёл. Ну, будить-будить, баба Зина скажеть, споила херувима сатана.

– Как не запить, Верунь, такую жизнь…

– Чего ж запить, заесть колбаски есь… колбаски будешь, Зин?

– Да бог с тобой, первоверховный…

– Осподи помилуй… каким числом-то, Зин?

– От Троицы сороковой, забыла, а? Мясилась, да? Ну, ничего, простит Господь, все мясоеды. Порежь-порежь, какое нынче мясо в колбасе…

Они сидели за столом, две чёрные от света лампочки старухи, тяжёлых глаз друг с друга не сводя, и, поведя губами угол вверх, одна сказала:

– Петруша, сервелат-то принеси.

Ещё не закрывали на ночь, позабыв делами, подпол, и в проходной, всегда от сквозняка закрытой на две двери комнате, стоял сырой и неподвижный запах ямы земляной, проросших фосфорными белыми усами клубней, консервных банок, неотвязный нашатырный смрад залуженной клеёнки, усохшихся подтир, разъеденного смертью на живом гниющего беспомощного тела.

– Я сервелат, де, взять.

Покойник не ответил, смотрел закрытыми глазами в потолок, дремал. Мышонок коврик пробежал и юркнул в черноту квадратной ямы, и часто снилось: пальцы, зацепившись в полови́чки край, сгребают коврик за собой, и падаешь, и падаешь… – и всё.

«Вяли`ки, божи, милосердия твои пристанищу мому в твоём краю…»

По полу протянулась тень с веранды, живая, страшная, из шуб, рогов и ног.

– Петрушка! Дверь!

И, дверь от окрика прикрыв, скорей перешагнул закрашенный тенями угол – холодильник поскорей открыть. И так и освещали проходную по ночам, когда покойнику чего прибрать, подать, поправить. С открытой дверцы робким светом облизнуло стиснутый кулак и восковую голову, похожую на череп.

– Бъять! – Данило Алексеич не любил, когда из холодильника средь ночи в комнате засветит, и не любил, когда берут еду не в срок: – Бъять, баба! Бъять! – Кулак взлетел, верандой снова брякнул по половнику дуршлаг, откликнулись невидимые ложки.

– Чаво грямишь? И сам не жив, и жить не дашь… уймись! Поминки распугашь.

Ночная гостья хрюкнула в ответ, и стало тихо.

На подоконнике стакан с засохшей мухой, в саду за призрачным пределом пыльного стекла – осиный прах, полкруг стола, четыре стула, два пусты, шар лампы без крепленья. Стук мотыльков, их серый хоровод под тусклым нимбом потолка над тишиной исчезнувшей травы, ночная гостья на тахте и белый глаз луны, как мёртвый маятник, застыл в двенадцатом часу первоверховного Петрова. Сливянка, нож сервизный тупо режет. Старухи медленно жуют коньячное мясцо, друг друга. Двоится на тарелке огурец, плывут по лицам тени и слова, как рыбы открывают рты, то дым ползёт из них, то хлёсткое шутцо, то безвозвратная беспомощная память.

Затянутые сетками морщин тройные подбородки, вздувшиеся шеи, глубокие, как ямы в яблочный посад, провалы глаз, и падать некуда – под соскользнувшей пяткой холодная скрипучая доска.

В квадрате чёрного стекла среди космических пустынь под солнцем лунные холмы, седые ленты призрачных дорог, путей неведомых Его, непостижимых. Меж тысячи планет движением ветров небесные стада восходят на Сион, обители слепых, живущих в бездне.

Горят через стекло, указывая путь бескрылым, белые кресты. Всевышние драконы, осьминоги, раки, лебеди и львы, обетованное горчичное зерно земли, в космической цепи причастия всему одна из звёзд на черных куполах Царьграда, а тот невидим, нелюдим, недостижим.

А где-то у ступенек пустоты, бессмысленной холодной вечности Его, носами – фух-фух-фух – у миски с лунным молоком семейка ёжиков шуршит, и мальчик шепчет: «Мама, ёжик…» – как будто этот зверь чудной в колючках и есть венец творения Его.

Старухи еле копошат, устали, пья́ны. Зевая, восковые лица затекают в рты, одна прихлопнет комара, вторая отряхнёт и, чиркнув серой спичку, выдохнет дымок, ссыпая пепел на пол. Всё не со зла у них – ни грех, ни смех, ни зависть, и вор не вороват – украл, а тот, кто дверь не запирал: господь проспал, а чёрт заставил; и тускло смотрит, выпучив глаза, свиное рыло, короткий бабий век и вечный бес.

– Чаво, воробушко, зазяб? Зазяб… Худое порося и на Пятровки мёрзнить. Поди-к сюда-т?

– Чего?..

– Поди, поди…

– Что, баб?

– Садись он к бабе, пообниметь… ой, пообниметь, Петька, больше некого обнять. Поди, не бось, посмотрим с Зинкой, каких ты ись один на бабье царство мужичок…

Он подошёл и сел, от мокрых шамкающих губ кося лицо, вдыхая тошный запах слов, насильного тепла хмельного тела. Напротив, через стол, в зрачке у бабы Зины кружила стайка мотыльков, светила мутно лампа и отражалось блюдце с огурцом.

– Да, ба! Да баб, не на…

Она затискалась сильней.

– Да ба!

– Ой, не могу, Ийсусик, ты хляди… Осподь с пощёчин щёку подставлял, а этоть с поцалуя змием фы́рчить: не надо-то… вядала, Зин? Любуся, Зин…

– Пусти!

Он вырвался, она качнулась, охнув, завалилась на диван, локтями уперлась, нависнув над столом, довольно говорила:

– Силон волчок… как бабу-т раскачал, плывёть… – И захихикала визгливо, выплюнула смех и подалась назад. – Извился-то чаво? Не люба баба? Да ладно-ладно, ворожок, чаво надуло… Будишь сервелат?

– Не, баб…

– И то, ни баб, ни мам, ни пап, чаво наделал. Порежу щас тябе… не будить он.

Застряло кислым в языке с сливянки; тупым ножом она кромсала колбасу.

– Тупой… совсем тупой, не режить, кому теперь точáть? Ни мужика, ни сына…

– Я, ба, вчера его точил…

– Вчера и режь… и ешь тада вчера, точил ты…

– Дай, я сам.

– А, Зин, жила-т? Бывало, ничаво не скажешь, придёшь домой, ни сил, ни жил, на двух работах задарма, а Ванечка стоить, в дверях встречаить: мама, говорить, я носык поточил. «Вчера…» Да чтоб тябя, треклятый… чтоб тябя… ой, осподи мои, и так вот, знаешь, слезы катють, а он мне: мамоська, не плать… Не плать! А как не плакать, Зина… Из глаз-то слёзы сами, море наливай, а он – я носык, мама, поточил. Он «носык», Зина, говорил до логопедов, «носык»… Зина? Зин, да ты, что ль, спишь? Зинуля? Ох те ш кресть! Колода… проклятущая змия… Чаво хлядишь, озноб? Буди её давай, мне посмотреть-то, прости блаже, тошно…

– Баба Зин…

– Ой, Петьк, погодь, чаво шмяшно скажу… да погоди! сказала-то, послушь… От положить иё-т к яму, пусь поимаюся, как раньше-т… в могилке Веру помянутъ…

И, развернувшись в стену, стукнула локтём:

– Данило, слышь? Любима туть твоя… Похласть во хробь?

Данило Алексеич не ответил.

– Молчить… Чаво, во хро́бах не до люб? Ой, слёзы орькие мои, порассмяшилась… Петруш, стоишь-т? Буди прохлятую иё, буди, сказала, ну!

Он потянул в рукав храпящую старуху, она горой упала на диван.

17

– Ну сё, дожили, слава те. От вечерок, не дай осподь проснуться. Видал у этой-то горбá? К землице тянеть ведьму. Што грех согнул, в хробу не распрямлишь. Поститься, ишь. Постами чёрта не заморишь, божи не замолишь, ну ты, жмея… Первоверховный Павла и Петра, постишься-то кому? А помню, всё за талию посты, не есть, не есть, всё мерить талии свои, от так натянеть нитьку, смерить – и к линейке. Как Гурченка, усохнеть дурь с поста, костя́ об кось грямить, идёть-вихлять, прогонная верста… Сюда от, Петь, подло́жить ватьку, а та с бюсьхальтера торчить. И шмех и грех, чаво ш худеть, штоб вату милой обымал…

– Ба, спать…

– Да шпи, мешат, што ль, правда шпать? Петруша…

– А?

– Вот «а»… Гряхи земле сгибають, говорю, пока в неё с мако́вкой не войдёшь, и сказано в Писанье… погоди, чичась найду…

Она пошарила рукой по темноте, поймала пальцами шнурок настольной лампы, зашуршала книгой.

– «И се плоды от празднества яго…» Не то… А вот: «…плоды земли и вся труды твои погубить ржавь…» Не то, а вот: «…и сказано, кто стережёт смоко́вницу, тот будит исть плоды её, и каждый пло́ды дел своих вкушат». Дела-то в землю тянуть, чёрть сидит в горбу. Смоко́вница, бесплодная блудня́… Она-то, Петь, на деда глаз водила. Ой, знашь какой водила глаз… и так моргнёть, и сяк моргнёть, то беленькой нальёть, то юбкой подвярнёть, лиса паскудья…

– А-а…

– Вот «а» тебе, вот «а»! Што ш, бабка жизь жила, а рассказать и некому послушать, земле сырой, а то ли рот забьёть она. Ляжи, молчи, осподь без счёть гряхи сочтёть, чудно́: и туть молчи, и там молчи. А он красивой был, Петрушка, гусарь… кудрявой, чернобровой. Идёть, бывало, вдоль дворов, и каждой гади залатай, а он, святая правда, Петь, миня одну любил, а бабник был не приведи господь…

Вертело мысли в голове, как будто, крышку приподняв, она крошила всё, что было, в котелок, перча, соля, ворча, варила борщ густой и тёмный, порезав память на слова, мешала черпаком, скребя по дну обиды при́гарь, снимая верхом жирные круги, подув, давала пробовать на боль, и неостывший улово́к горячим губы обжигал, слова кружились, стукались, ползли… Собаки, кошки, мыши, осы, муравьи, покойник, сатана, с землёй во рту ни слова не сказать и не вздохнуть, хотелось крепко-накрепко заснуть и ничего, что в варево крошит она, не слушать.

Покойник в стену застучал. Она примолкла. Ждала, что, может, так уснёт, но дед опять забил в набат. Она полезла вниз с перин, скрипя пружинами, сползла, оправилась, задев горшок, сердито плюнула, метя подолом пол, хромая, поплелась из горницы к нему.

– Баб, мне с тобой?

– Одна утру. Ляжи.

Он задремал и в полусне привычно слышал: распахнулся холодильник, об половицу скрипнул приставной, чтоб не захлопывалась дверца, табурет. «Бъять, баба!» – закричал старик; «Бъять, да имать плясун отсох», – откликнулась старуха, и через мутное пятно луны, окном плывущее над садом, она устало удивлялась на него:

– Бяз рух, бяз нох, а всё ходок, сморчок усохлый… всё бабы, бабы всё тябе. Вяртись, не бось, держу…

– Бъять, баба, бойно!

– В аду вариться будешь, баб гольём скличишь покувыркаться в кадке… Да повернись, сказала, ну? Не удержу ж… ой, мама, божи-ради помоги…

И он представил, как, варясь в аду, дед баб гольём скликает кувыркаться в кадке.

Петруша раньше много навидался голых баб. По чистым четвергам, пока покойник был покрепче и не скрутил его второй кондрат, ходили в Химкинские бани с ней, в один билет на две души.

В окошечке кассир усатый говорила:

– Раздельный вам?

– Куда раздельный, он дитё.

– Ведь мальчик…

– На одну.

И были в бане скользким паром, бабьей грязью залиты покатые полы, забиты волосьём с берёзовым листом, вскипали дыры сливов, и в мутное окошко из стены кирпичной вниз смотрело небо, на этот бабий яр и ведьмин рай.

«Де тело чисто, там и сердцу лехше, ишь зарумянился злодей, волосики как шёлк…»

То были страшные мясные бабы, оплывшие, свекольные, лихие, все с треугольной жутью в животах и мокрой шерстью из-под плеч, с большими слойкими жирами, синюшными мешками впереди, с прилипшими от веников листами на необъятных огненных задах. Одна была ещё жутчей других старуха, ходила врастопырь, как паучок, в колени свешивая крест, сухая и с козлиной бородой.

В пару, пропахшем банным по́том мыльным, в щипучей тёмной духоте ходили бабы, окликались, копошились, гремели ступами корыт, и пена грязная с кудельками волос стекала с них грехами, по плитам скользким серой жижей в слив. Он никогда не стал бы звать себе в аду таких.

Сквозь сон и наяву она читала на ночь отходную, но дедушка никак не отходил.

Он вспомнил Сашку. Как, травинку закусив, сидит или лежит, читает книжку, как волосы несёт за ней волна, как плавно свет разводят руки, как будто не плывёт – летит, как пятки в хвост русалкин заплетает зыбкая вода, когда нырнёт она и плавно, медленно растает в глубине, и, вынырнув, рассыплется на солнечные брызги, как будто радуга засветится над ней.

– Петруша…

– А?

– Тазо́к нам принеси, с чаво бы одристались, не пойму…

– Сейчас.

– С свеклы, что ль, призадал… Идёшь ты, нет?

– Иду.

– Идёшь – иди, диван не довезёть.

Холодным темнота под пятками лизнула, съела, оставив от пижамы рукава.

– Щас, ба.

– Петруш… чаво это? хляди-ко, не кровя?

– А я, что ль, вижу, ба?

– Ой мамочки мои, кровя, кровить, зараза, ой… кровя или с свеклы? Не разберу… Не помирает ли у нас проклятый он, а, Петьк? Ну точно, всё, кровим… Давай мне лампу живо!

– А удлинитель, ба? Ба, удлинитель где? Ба, ты чего?..

Она осела на кровать, мотая головой, сказала в пол:

– Петлю тябе на нём, дурак, пока найдёшь, помрёшь. Да стой, куда? запахло ишь как… слышишь? Поживём.

Обмыли дедушку, привычкой домовой согласно и без слов ворочая, приподнимая над одром, укрыли потеплей с низов огромные ступни в слоистых каменных наростах. Она кивнула на тазы:

– Поди, малинами сплесни.

– Ба, завтра…

– Завтра будить что сплеснуть.

Взял таз, пошёл, но, не решаясь в темноте спуститься вниз, плеснул с крыльца, и лужа растеклась, вытягивая лапы, впиталась чернотой на черноту, и слышал из пустой тихонький шёпот за спиной:

– Бъять, бабочка моя…

– Ой, бабочка, да де? Была, да, вдо́ва при жавом… Куда, поганый, руку тянешь, ну? Пусти, балун, мослы-т свои, кузнечик ты кромешный…

И взвизгнула, довольная, когда покойник ущипнул её.

Данило Алексеич иногда любил побаловáть, на сон грядущий вспомнить прежние дела. И из пустой тогда отцветшим эхом – кривой смешок, сухой хлопок, как будто мёртвые в земле ворчат привычкой жизни друг на друга, и шёпот этот шуткой невесёлой загривок до мурашек проберёт.

– Чаво крадёшься, вылил таз?

– Да вылил…

– До малины?

– До малины.

– Да знаить баба, де твои малины, знаить…

– Там темно.

– Тямно… да де ж тямно? Луна. В зямле, ожди, темнея будить.

Он ждал её, чтоб в горницу один не заходить, в пустой казалось веселей, и подпола закрытая дыра смотрела в щели половиц, под холодильным светом тени тянули темень под кровать, и воздух проходной вливался в рот, как будто пил прокисшие чернила. Развесив горницей по жёрдочкам стола сушить тряпушки, она попрыскала «Москвой» на них, по горнице, в покойницкой, себя.

– От де мне вонь твоя, от де… все человек-то человек, а он – он человек похуже птичьего добра вонят в компостной яме, што стоишь? Ложись, вставать пора, святат…

Он лёг. Она полезла по ногам, рванула форточку, и низенькая горница вдохнула ночь, зелёную луну, болотный дым овражин, втянула марлю пузырём, качнула занавеску, и долго сон вдыхал тяжёлый дух сухих подтир, сливянки, флоксов и «Москвы», тихонько опускался потолок, шумело садом в голове и громче тикали часы.

– Петруша, волки…

В глаза смотрела темнота, и он вцепился пальцами в себя, поймал, готовый отпустить и выпрыгнуть, бежать, куда темней, где волки не увидят, не найдут. Но волки видят в темноте.

Она руками над собой водила, с волос наверх, по одеялу, по лицу, сжимая простынь пальцами, рвала, как будто что-то оторвать с себя хотела, приподнялась, ввалившись тяжестью в кровать, и так повисла в черноте мешком ночной рубашки, простоволосая, седая, над темнотой полога в темноте.

Холодный отсвет «Гибели Помпеи», двоящиеся лица, дым, вскипающие реки, фигуры за стеклом, бегущие из прошлого в сейчас, протянутые руки, рты, кричащие без крика, сейчас они погибнут, погибают там всегда, пока жива картина, застыли в ужасе сейчас. Над ними копоти лампадки полукруг, безлицые матрёшки образков, букетик флоксов на столе, оконной рамы крест.

«У темноты всегда глаза закрыты, брат…»

– Петруша, волки…

Размеренностью слов и тишины она уже внизу, не открывая глаз, ползёт по сну, как будто сон её из настоящих стен и досок, скребя, скрипя и ударяясь об него, как будто сам попал в него, лежал и ждал, пока бормочущая жуть всё ближе, когда унюхает, найдёт, полезет на кровать и за ушко́м шепнёт. Испуганный зверёк, который стуком выдаёт из глубины себя – себя: попался ты, сейчас тебя она…

– Петруша, волки…

Он вскочил, захлопнул дверь, приставил стул.

– Де, дед! Де, де, проснись! Де, баба волки говорит! Де, баба волки говорит! Де, баба волки… Дед?

И дедушки рука нашла ладонь, накрыла пальцы тёплым и живым:

– Бы, бабочка моя? Ни боя, баба.

18

– Всё ходять, ходять, не дойдуть, всё ходять туть… Туда пошёл, хлядить, сюда хлядить. «Погля́ди, Христа ради» писано у нас… – Она раздвинула кусты. – Как в зоопарке, осподи помилуй, у всех исподним на виду… И чьих таких-то, не пойму? Хлядять, хлядять, перемеряются к добру, чужой навоз сладчее мёду…

– К какому, ба, добру?

– Всё, Петушок, к добру, луна на убыль – солнце на восходь, помрёшь, и скажуть люди добрыя спасибо…

– Какие люди, баб?

– Чаво?

– Какие люди?

– Какие люди, дето, де они?

Забором, правда, в выходные многие ходили люди, туда-сюда, сюда-туда, смотрели за забор. Она смотрела тоже на людей из-за забора, сквозь солнце щуря слепшие глаза, вытягивая вслед прохожим шею, и, козырьком приставив рукава, вела их цепким взглядом от ворот, пытаясь разобрать: какой пошёл? каких? к которым? И он заборами смотрел, и всякий раз переставало стукать сердце – вдруг? – и снова тукать начинало.

Кинотеатром дачным в выходные не до скук, то там, то тут живые люди, и всё равно соскучишься, зевнёшь, просмотришь даже, кто идёт, кто по руке ползёт, жужжит у уха – отмахнёшь, чего она «бу-бу-бу-бу» – как муха, мимо пролетит, и остановишься испуганно под окрик:

– Петька!

– А?

Но и она уже забыла, что звала.

День быстро так, как будто солнце – с каждым полднем всё быстрее катит вниз: пропрыгать мячиком откос и закатиться в речку. Нырнуть на дно, остыть, скользнуть в тенистом иле рыбой золотой, качаясь ряской кружевной, и в лунной полосе исчезнуть.

Просторен, светел, зелен сад, в передобеденной тени для лени всем хватает места; сидишь на лавочке, застыв, до каждой косточки не ты, глаза зажмурив, растворился в солнечном везде, и свет проходит сквозь тебя, траву и поднимается с земли. Корова вдоль канавы медленно бредёт, забила мошка карие глаза, проели бедные бока седые слепни, метёт беспомощно хвостом, прядёт ушами, стонет – му-у-ука… А мухи сонные кружат, жужжат, едят живьём, и только муравьи спешат, бегут, как будто мак рассыпался в пыли.

– Людей-то, воздух не глотнуть…

– А муравьёв, ба, больше.

– Чаво ты думашь… больше, да?

Она задумчиво посмотрит, прикинет так и сяк, и выйдет верно: муравьёв побольше.

– Зимой-то передохнуть все, дасть бох.

– Они зимой, баб, под землёй живут.

– Чаво ты думашь – живы?

Он промолчит, она вздохнёт, опять прикинет так и сяк… беда. Землёй усопшие лежат, а муравей хитрей, «передыхаеть».

– Ба, мне чего сегодня?

– Што – чаво?

– Чего сегодня помогать?..

– А бабе список написать? Другие ищут дело, он на гору влезить обойти. Ни надо ничаво, перебродя́ть дяла, как постоять. Ой, ну жара… Чаво, чаво… котлы поди проверь, кипять? Петрушка, стой! Обжжёшься… руки от работы беряги, для носу мыслей ковырять…

Был солнечный воскресный день. По воскресеньям дедушке Даниле с утра подогревали на плите «котлы», на три ведра железный бак, на две поставленный конфорки, мыться. О банном дне заранее предупреждённый Данило Алексеевич чудил, капризничал, бубнил, шалил, то плакал. И, пробуя в котлах на палец кипяток в бензинной плёнке, говорила:

– Всё не кипить, заразный, што ты будишь делать… Уходят в воду деньги, жизь в дерма.

– Горячий, баб, же он уже…

– Горячий в аде будить, туть попробовать, как там.

– Баб, закипел, снимать?

– Да погоди, чаво ж сымать, пока не прокипело, пусь прокяпить, бактерии в воде…

И корчились невидные бактерии в воде, как царь Горох взамен Ивана, кипели, дохли страшной смертью, освобождая в воздух паром чистый дух.

– Ну всё, теперь сымай да понесли… куда? Сама!

– Да донесу…

– Свои котлы носи.

Данила Алексеич притворялся спящим, но в банный день, как закипят котлы, она не помнила родства, не знала жалости и не терпела баловства.

– В коростах хочешь осподу пристать? Коростой туть пристал, он жопь к клеёнкам липнеть. Я поору тябе! От поору… рожашь кого? Давай-давай, баюкать мамка помярла, слова-то тоже эти чёрть на рот тябе сплявал, чаво другого скажешь Вере, неть?

– Бъять, баба! Бъять!

– Вон внучек слушаеть, на ус мотаить, как бабку-дуру за добро благодарить… мядалей жду? Мядалей, а? скажи? За трудь в тылу повесить и звянеть? Спасибо хоть бы раз сказал… Тярпи, осподь тярпел и нам вялел, душа не тленом жи́ва, не надо было в дом грязе́й мясти, чертей в гостя́ позвал, они пришли да за хозяевов тяперь…

И сильными руками, мощными плечами легко ворочала в подстилах маленького высохшего деда, кузнечиком звала, говёшкой, головёшкой… Обмыв, крестила, целовала лоб, и губы оставляли на берестяной холодной коже бордовый улыбающийся след.

– Ляжишь, пяхота? В бой нясти? – Дед улыбался, гукал, соглашаясь с нею, что лежит и что нести. – Ляжи, в аду не баба – бес тябя обмоить, погоди… – Дед соглашался, что в аду его не баба, бес обмоет, и соглашался погодить.

– Ни тел, ни жир, ни жил, костя костьми, и те сквозять, всё грех один, Данил, вот и не вознесёть никак, к земле землёю тянить… Скажи, откуда ты лужи́шь? Напьёшь с пипетьку, с пру́ды налужи́шь…

Петруша застывал у банных одр с открытым ртом.

– Перестилай! Не мух лупáть звала, омлел!

И, взяв ребёночком покойника на руки, прижав к себе, накрыв зелёным пледом, ходила комнатой пустой, пока Петруша пруд перестилал.

– Смянил?

– Да, ба.

– Смянил, так лиха ли зевашь?! – И опускала ношу в чистую постель. – Нохтя тяперь.

Поставив пятки на распар в ромашковый отвар, давала «ножкам в тазик походить, пока вода не схолодить», наросты мёртвые ступней секатором срезала садовы́м, прокипятив в растворе марганцовки… «штоб божи в рае не вядал, как грех чачётку отбивал».

– Нохтя-то собери, на их и мёртвый не сляжи́ть. – И, опуская одеяло, говорила: – Ну вот, Данил, тяперь хоть в хроб, хоть сватов засылай.

И он лежал уставший, бритый, мытый, в рубахе длинной, без штанов, с высоким троном ставленой подушки, довольно улыбался чёрным ртом, и взгляд его живой и быстрый с любовью ласково и нежно следил по комнате за ней.

– Петруш, прикрой яго, с распар не застудить. Да это мало, пледик дай… Хляди, румяненькой какой… С окна не тянеть, неть? Данил? Не дуить, неть? Данило?..

– Да ладно, бабочка моя…

– Ну, то-то, бабочка, от то-то, милой, отбабовали гули воявать, терпи тяперь какая исть малина, какая исть, какую дал осподь.

19

И вкусно пахнет летний вечер жареной картошкой, невидимо плывёт над огородами соседское меню: пельмени, гречка, макароны, фиалки, флоксы, незабудки, сыроежки, полешки, мухи, мошки, мотыльки.

Горбатенькая крыша Дергуновых, в окошке чердака пожар; Добжанская бредёт посадом, любовно оправляя шапки роз; верёвкой над землёй бельё качает, над грядкой остров-облако плывёт, вползает тенью на забор, забора не закрасив, уже ползёт той стороной, и Сашка закрывает пальцем самолёт, ногтём чертя небесным мелом след.

– Как бог мы, да?

– Кого убьём?

Добжанский кот, мышиный душегуб, и бабочек, и птичий, приговорён, бредёт себе по грядкам в путаной траве.

– И думает – нас нет… Держи меня, ща яблоком пульну…

И яблоко летит с небес в Добжанского кота, и кот, вильнув, перелетев из темноты на темноту, скрывается от смерти под верстак.

– Вот гад…

– И думает, само упало так, дурак.

И яблоки бомбардируют доски верстака, отпрыгивая в стружки.

– Собачник вон, давай собачника убьём?

И яблоко в собачника летит, не долетая, гаснет с шорохом в траве.

На несколько секунд опять светло, крестом последним солнце.

Утёсом на утёс, от перевала в перевал закатом вчерченные горы, просвеченная золотом горящим высота, с которой день посмотрит, уходя, на корешок прикрытой толем крыши, на лестницу садовую рогами вверх, на яблоко у девочки в руке, на мальчика чуть-чуть её пониже. Посмотрит и уйдёт за край земли, откуда выползают облака совсем иного цвета, из-под корней, из-под воды, клубя туманом, и палец тушит ноготок луны, как на этюдник вкручивая кнопку.

Окошки смотрят в глубину лесную, и детский шепоток, и перелай собак, тарелок перезвон, гусиный гогот тишина глотает; и между неподвижных звёзд одна звезда летит не вниз – желанье загадать, а вверх, через курган, через канал.

– Везёт, на море полетели…

– Ща собьём. – И яблоко летит в летящую звезду, и падает почти в лягушку.

– О! наш костёр… пошли? – Четыре пятки медленно ступают вниз по перекладинам невидимых ступенек друг за другом, и боги исчезают в темноте. Крадутся вдоль нейтральной полосы на дальние дворы. Глаза расширены, и в них горят костры, сандалия чертит – тут граница, и по границе тётя Люба с мусорным ведром.

– Ну, мам!

– Чего?

– Затопала границу…

– Да ну вас, детский сад.

А в нём война. От палки дымного конца, смолящего пакетом, летит в густые чёрные сады за круг костра бомбить врага бомбардировщик наш, сначала медленно наполнив каплю лавой, тянет – бах! – потом быстрей – бах-бах-бах-бах!

Земля горит, трава дымит, бегут в ногах весёлые дорожки, как будто домики горят там далеко, внизу, в сандалиях бога – бах-бах-бах-бах! – разбрасывая искры, и выползают из травы враги, ночные заспанные гады.

– Дай мне! Дай я!

– Сюда тогда бомби…

– Куда хочу, туда бомблю!

– По каракатице бомби! Вон каракатица, не видишь? Гад! Уй-я!.. – И гад, расплющенный шлепком, неслышно падает куда-то в темноту – и из неё, кружа, зужжа, садится на коленку новый гад.

Убогая скатёрка на столе, курящий облаками свет луны на краешке подушки, лампадки огонёк, старухи шепоток:

– Владыце ны, избави нас от враг…

И яблоки всю ночь по крыше сами.

20

Над вышнею горой садилось солнце, и золотые горы стали, не держась земли, как горы не должны, как горы не бывают; из ватной глины их невидимый шутник лепил и одевал в небесную броню крылатых львов, летучих рыб. В сиреневых лугах ходили вольно табуны, в оскалинах оврагов прятались туманы, и ветреный пастух сбивал овец под синий кров. За белым стадом гнался белый волк, и стадо становилось больше, беззвучно лязгнув вытянутой пастью, исчез в нём огнедышащий дракон и вырвался клубами красной пыли, из дымных скатов гор проглянули слепые озерки какой-то стариковской, детской сини, и их перелетали пчёлы и стрижи. Текла вода, шмели гудели, топлёный ветер гнал пестревший драгоценными цветами луг из вечера к восходу, через ночь. Без шороха, без звука умирали и, умирая, превращались в что-нибудь другое облака.

В подзорную трубу, кулак в кулак подстраивая видимость крученьем рук у носа, они следили за сраженьем света с темнотой, великой облачной войной. В зелёной синеве вдруг вырастал и тут же плавился лесок, плавучий остров, лениво опуская гриву, конь небесный превращался в колдуна, шагавшего над полем, и борода небесного царя мела бесчисленные звёзды, туманом опускаясь на траву.

– Вон бог идёт, – сказала Сашка.

– Где?

Но бог уже растаял.

Скучнее, тише, глуше тень, ползущая с полей, под синим исполином неба кривая городьба плетней, клочки тумана, стянутые сеткой, дымки костров, кресты громоотводов и антенн стирались, побеждала темнота.

Роскошный луг, медовый запах кашки, с вечернего полива над участками встаёт парной закатный свет усталости дневной, приливный ветер ирисов и таволг, речной воды, болот, и воздух тихо шевелит обугленные листья. Тревожно нарушает слух короткий птичий крик, и там, на чёрном, растворяющейся точкой птица видит солнце из победившей до восхода темноты.

Они спустились вниз кургана тропинкой с василевской стороны. Костёр привычно ужинал остатками обеда, похрустывая хворостом теней, шипел улыбками арбуза, плясал фольги зелёным язычком, стрекочущие вертолётики кружили, и лопались, как пузырьки, снопы весёлых брызг.

– Петруш, тебя там бабушка звала… Петруша?..

– А-а…

И тётя Люба покрутила палочкой с копчёным хлебом у огня, из темноты чуть-чуть похожая на маму.

– Мам…

– Что «мам», не стыдно вам?

– А что мы…

– Десятый час, Саш, ничего.

– И что?

– Да ну вас…

И было хорошо у них.

– Петруш, ты сбегай, бабушке скажи, что ты у нас, – сказала тётя Люба, достала с хлебом палку из огня, и дядя Женя протянул ей спички с солью. Она сняла поджаренный кусочек, посолила, протянула:

– На.

– Да не-е…

– Бери-бери.

– Да не.

И тётя Люба разломила посолённый хлеб:

– Ну, нате пополам тогда.

Хлеб захрустел и кончился, а тётя Люба уже взяла с тарелки новый, поперчённый пеплом хлеб.

– Сходи, волнуется она, десятый час.

Десятый час… Волнуется она… Он оглянулся в темноту. Между щелей забора далёкий свет распахнутой двери, как дуру-мошку к лампе, тянет. Пустой квадрат пустой, покойник за стеной и баба на крыльце:

– Явился, чтоб ты провалился.

В баранках муравьи, под полом мыши, воронье пугало крестом на темноте звенит в свои жестянки, сарай с замком амбарным, в котором заперта от темноты ещё страшнее, гуще темнота. Водопроводная труба – питон в траве ползущий, Добжанский кот, смотрящий чёртом из ревня…

– Спасибо, схоронить в девятый день придёшь.

Сужая круг костра, в огне плясали золотые язычки, рубиновые лапки, быстрокрылые тельца; преодолев границу, вспыхнув, исчезали мотыльки, кто в свет, тот пшик – и нет, пшик-пшик – и нет. Арбузные улыбки почернели; как змеи, тени подползали ближе, тянулись из травы и, обжигаясь, прятались назад.

Он отошёл немного от костра в десятый ненавистный час из круга и знал: она его ни за какие деньги не пустит к ним сюда, назад, ни за какие, даже на немножко, ни за что.

– Сходи, Петруш.

Косясь на хлеб, ловя печёный вкус, терпя, пока не кончится терпенье тёти Любы, надеясь – хватит на ещё один кусок; и рядом отступила Сашка, дёрнув за рукав, сказала:

– Я с тобой.

Они прокрались с Василевских по малине, смотрели, как она в окне веранды ходит, выходит на крыльцо:

– Петруша! – Потом стоит и ждёт, потом опять: – Петруша-а-а!.. – Вглядится в темноту, губами пожуёт и сплюнет в уголок: – Ну, шлясь такой, приди мне только, сатана…

– Она тебя не пустит, да? Вообще убьёт небось теперь…

– Да не, она нормально.

– Вот этими руками придушу… – Дед в стену застучал, она вернулась в дом, в пустую дверью грохнув, распахнула, крикнула туда: – Помрёшь када?

И Сашка листьями шепнула в ухо:

– Зырь, тут жёлтая малина, будешь? Нá.

Малиной, волосами, листьями и дымом, печёным хлебом близко щекотало щёку от неё, и чёрные зрачки блестели, чёрные на чёрном ягоды срывали пальцы в темноте.

– К нему тебя запрёт?

– Да не.

– А что тогда?

– Она его не запирала.

– Чего тогда он всё у вас стучит?

– Он сердится когда… или болит. Капризничает так…

– Чаво стучишь, людей пугашь, могила? Чяртей соборовать зови на бъятьки-то свои…

– Бъять, бабочка… бъять, бойно, бойно, баба…

– Пройдёт, Данило. Жизь прошла, и смерть пройдёть.

– О, на́ ещё… – И тёплая малина скатилась из ладони на ладонь.

Дом заскрипел, заговорил, затопал, запело пугало, и тень его зашевелилась на траве. По саду шла хозяйкой темнота, вела невидимой ладонью по цветам, бесшумно осыпая лепестки и оставляя лунный след. Из-за стены в прямоугольном коробе пустой старуха и старик, живые мертвецы в одной судьбе ворочались, ворчали, и чёрный сок малины на губах, сиреневая жилка на виске и лунный глаза уголок, окна Добжанских огонёк и подтекающего крана ржавая капель.

– Блин… как в гробу у вас.

– Да не, у нас нормально.

– Воюшь-то, размахался, погоди! Помрёшь, мятинговать не пустять черви… Што? хлаза бястыжия твои, похоронить бы да забыть, да дорого выходить, поживи. Ой, нету сил моих… пяревернись, партийничек овённый, пяревернись, сказала, ну! В прязидиум пиши вярховного совета, он, в «Правду» вашу чертову пиши…

– Бъять, баба! Бойно! Бойно, бъять!..

– Утру-ка дай, налёх, не черти шомпол крутять… да ляжи!.. Ляжи, сказала, ну? Налил-то море разливанно, отжимай…

И что-то грохнуло в пустой, запричитало, зазвенело, кулак опять ударил в темноту, половник стукнул о дуршлаг, замолотил.

– А хочешь, к нам пойдем, у нас чердак?.. – спросила Сашка.

– Да не, они помирятся сейчас.

– Он как в морзянке прям у вас.

– Какой «вморзянке»?

– Когда сказать не могут, то стучат, смотри, как будет, чтоб спасли, я дома тоже так в Москве: три раза позвонить, потом три раза ничего – и снова три, что это я. «Save our spirits», мы терпим бедствие, спасите наши души. Понял?

Тук-тук-тук, потом три раза ничего – и снова три.

Покойник замолчал, старуха замолчала, и стала громче тишина, как с досок щепки опадают, слышно, и в ухо с губ малиновых мурашками заполз щекотный шепоток:

– А ручку дай ему? Пускай напишет, что стучит…

– Да не… чего?

– Чего он хочет.

– Не, он у нас не хочет ничего.

– А дай.

– Да не, она убьёт.

– А ты, пока её не будет, дай.

– Да не. Она всегда.

– Петрушка, ты, что ль? шлясть такой! А ну домой!

И он толкнул локтем туда, где Сашка, шепнул в испуганные чёрные глаза:

– Беги!

– А мы домой?

– Мы, брат, всегда домой. – И из детсада ехали домой, по синим полосам от прежних санок, своими перепутывая их, переезжая, оставляя за собой полосок новых след.

От круга фонаря до круга фонаря, по снежной скрипкой темноте, по тротуарной узенькой полоске, которая всегда вела домой, и даже утром в сторону детсада, но только выходила подлинней: от дома к дому. И если это знать, то можно подождать и потерпеть, и чем скорее санки мчались вдоль забора, то тем скорей домой, и он кричал любимому коню в пальто любимом, варежках и шапке с гривой шарфяной:

– Сколее, кой! Сколее, кой!

И так же говорили утром, опуская с папой санки по ступенькам у крыльца:

– Ну что, домой?

И он садился в санки, выдыхая из-под низкой шапки облачками пара, соглашался, раз уж другой дороги к дому нет.

– Сколее, кой! – И санки мчались к дому – до детсадовских ворот, там пересадка. Потом затоптанной тропинкой через чёрно-белый, в ёлках треугольных снежный сад, беседки, горки и качели в белых шапках, в сосульках-бородах карниз крыльца, где двери в новый поезд, в котором сразу с входа пахнет кисло щами и горохом, как будто баба всё готовит тут за всех; на валенках комочки шерстяного снега тают, галоши оставляют возле шкафчика с наклейкой «мячик» грязный след, а дальше лестница наверх без папы, сколее, кой! Быстрее всех.

И всё-таки – дорога к дому, под пропастью зелёных звёзд, над пропастью шоссе, в снегу две синие полоски рядом, бегущие по папиным следам.

От дома гаражи, вторая школа, потом вдоль полосатого бетонного забора, которым, если палкой от лопатки проводить, то слышно, как неслышно пустота между полос звучит, и «тук», когда в бетон, и вместе пустота с бетоном: «Тук-тук-тук, – точка-тире, точка-провал, потом быстрей, быстрей… сколее, кой! – и быстро-быстро: – Тр-р-р…» И долгий белый день, длиннее целой жизни, а жизнь ещё длиннее дня, когда она из этих длинных белых дней.

– Сколее, кой! – И целый день всё едешь, едешь, ждёшь, когда с детсадовских ворот последняя до дома пересадка…

– Поговори мне, дрянь смурной, поговори-поговори, а бабушка запишет…

– Не запиш-и-и…

– Запишет бабушка.

– Не на-а-а!..

Она рванула ящик из буфета, на стол швырнула чёрную тетрадь на медных проволочках жутких и села преступления писать.

– Запишет бабушка сейчас… Приедет папа Петю забирать и спросит, как он вёл себя? А бабушка расскажет. Расскажет бабушка, а папа не поверит. А не поверит, бабушка ему тетрадь вот эту. Понял? Понял у меня?

– Не на-а-а!..

– Как вёл себя, как сырники не ел, как в ящик лазал… лазал? Лазал. Как деду «бе-е-е» дразнил… Дразнил мне деду «бе-е-е»? Дразнил! Разбойник ты такой… как бабушкины бусики рассыпал. Рассыпал бусики? Рассыпал. Как бабу «дуда» обзывал, а баба папе кто?

– Ни-и-то-о-о!..

– Никто? Никто… Нет, милый, баба папе мама, мама, понял? За маму папа знаешь что тебе?.. Узнаешь мне, напишет бабушка сейчас, узнаешь. Печать поставит бабушка, печать! с такой печатью в школу не берут.

– Беру-у-у…

– Берут? В колонию берут с такой печатью, в колонию сдадим, хорошего родим, хороший бабу «дудой» обзывать не будет, не будет ящиками лазать, сырники не есть, плохих пусть государство кормит, а папе с мамой только не хватало уголовника растить…

И, щёлкнув страшной ручкой, в тетрадь вписала страшные слова «Петруша сырники не ел», не стала ждать, пошла с тетрадью, где печать искать, открыла снова ящик.

– Не ста-а-авь… не бу-у… не бу-у-у…

– Не буду – раньше думай дел.

– Не де-е-е-л!..

– Рассыпал бусики – не делал? Других у бабы нет, чтоб не рассыпал. Понял, нет?

И оказалось невозможно что-нибудь исправить в том, что сырники не ел, что гущу в суп цедил, что бусики рассыпал, что новых бусик нет, никак нельзя теперь уговорить её печать не ставить в страшные слова.

– Прости-и-и…

Она нашла печать, подула на неё и шлёпнула в тетрадку синим кругом, пообещала:

– Бог простит.

И было ясно – не простит; и под кроватью деда спрятался, молился хоть кому, кто есть сильней её и бога, чтоб сделал так, чтобы тетрадь с печатью не показывала папе, пока она тетрадь читала деду с папой вслух. Чтоб дед не выдал, где он, когда придут в колонию везти.

И дед не выдал.

– Сам выйдешь, хулиган, или милицию позвать?

Он вылез сам и сам оделся, и руку папе протянул, ещё надеясь, что папа, хоть и слушал страшную тетрадь с печатью, сейчас увидит, как он хорошо себя ведёт, что был плохой, а стал хороший мальчик, и передумает в колонию сдавать. И каждый угол дома, по долгой улице которой шли от бабушки и дедушки к метро, от фонаря до фонаря, сквозь колкий снег громадой каменной вставал и вырастал до неба: уже колония или ещё немножко нет? И крепче треугольник варежки в перчатке зажимал, и ниже прятал подбородок в шарф колючий, и подбородок обрастал сосульками, царапался под нос, и белым безвозвратно скрипели валенки-шаги.

Молчал и шёл за варежкой в перчатке, и папа тоже молча шёл, на эскалаторе молчал, в вагоне, молчал на остановке и в троллейбусе молчал, у дома, в лифте. Дверь открыла мама и сказала:

– Ну, слава богу, добрались, разбойники мои…

– Ой, не могу, ложите, людя добрая, в хробы, чавой-то хохотун напал, описиюсь чичась, на счастье выли, в горе потанцуем… Ты де, бяда? А он она, свадьби́на, по малинам… ну, жаних!.. И верно люди говорять, не в батьку сын, так в деда сатана. Данило, а? Ты в землю, он исподь, ну тварь такой, хляди? Сидить да слушаеть, как баба-то зовёть…

– Да, ба…

– Клопов задроть.

– Да ба, да тише…

– Оть баба шёпотом чичась на ушко, мышка не услышить… Сюда иди! Блудовий гуль, овня такой… Иди, сказала што?! Чужим-то отдавать, своими уж руками лучше придушу…

– Да ба, да чё?

– Данило, слышь? И «чё» ищо иму! Чавокаеть, пиявка! Дисятый чась, а он в малинах юбки мнёть, чаво иму… – И, развернувшись в свет веранды, колун, какой стоял под умывальником у них ворьё встречать, хотела дать. Но он не брал колун.

– Бери, проклять, от на тябе, на! на! Убей старуху лучше, чем жилы-то из ней тянуть…

– Ба, тише ты… у них там знаешь как всё слышно…

– Слышать? Пусь! пусь Любка-то послушаеть, подумат, каки дяла в малинах-то у нас…

– Блин, ба…

– Блинков понахватал. Блинки-то с маслом были али неть? Не понясёть с таких-то, не раздуить?

И уши горячели, было жарко в голове, и он не шёл из темноты на свет, от тени отступал её назад.

– Бъять, баить, баба! Баить!

– Давно-то не было тябя, вступил костыль в пяхоту. Один под гуль лужи́ть, второй горшка с утра не вылявал, жаних! Он, Сашке-то послушать? Горшок не вылявал, а цаловал…

И дед ударил в стену снова:

– Баить, бъять!

Дом вздрогнул, звякнула посуда, от козырька на головы посыпалась труха.

Она притихла.

– Я вылью, баб, сейчас…

Она поставила колун, сказала тихо:

– С сичась-то день прошёл.

Рукой махнула, в дом ушла, и завопила из дому:

– Петрушка! Смотри во флоксы мне горшок не лей!

Часть третья

Первое официальное сообщение азбуки Морзе

было передано 24 мая 1844 года

из помещения Верховного суда в Вашингтоне.

В Балтимор была отправлена телеграмма

из одной фразы:

«What hath God Wright!»

Данное сообщение соответствует окончанию

библейского стиха из Книги Чисел,

в русском синодальном переводе:

«Вот что творит Бог!»

«И кто творит добро, неограниченную власть имея

делать зло, достоин похвалы не только за содеянное,

но и за всё то зло, которого не совершил».

Вальтер Скотт. Айвенго. Перевод С. Николаенко

1

Сараи, дворики и задние дворы, избушки, флигельки, старушки, кирпичные дворцы, карельские хоромы, бани, баки душевых, богатые посады, чахлые сады, собаки злы, а огороды пу́сты, коровы, козы, куры, дети, кошки, гуси, комары. Счастливый край земли под синим руслом неба, и до него курганом вверх примерно сто шагов, то сто один, то девяносто девять, но, как дойдёшь, тропинка снова прыгает в овраг.

Ромашки, колокольчики, свинушки, седые с пыли ковыльки, лиловый клевер, покос, где деревенская коса ничьё скосила колким сеном луговым, и босяком не перейдёшь, что даже Сашка на одной ноге, качаясь, лезет в шлёпки и только там снимает их, где снова по колено высота, бежит по стоптанной дорожке вниз к воде. И, опуская взгляд, чтоб не упасть, ступает медленно за ней Петруша, с берёзы до берёзы в перехват, и, оттолкнувшись, сам несётся вниз за облачком из пыли, таким же облачком пыля.

Вода тепла, земля сыта и сытна, зелёный скос, песчаный плёс, берёзовый завес, цветущая вода, вся в бедных крестиках семян, и подпирающий громады неба липовый шатёр в траве качает зыбко свет и тень.

Заросший сад, и пугало в саду, разбухшая бадья охвачена покойника ремнём поверх закреп, и в чёрной мути водяной летают стайки призрачных существ, едят друг друга и растут, и выживет одно, что съест их всех, с глазами мутными, хвостом змеи на крыльях плавниках, но с приморозка первого замрёт и околеет под бледной плёнкой тоненького льда. Пройдёт зима. Она весной седую шайбу прессового льда сплеснёт под Василевских куст, в гнилую лужу.

Уже шиповник добирает вес, поеденный дорожками жучья треклятого щавель извял, крыжовник ссох в изюм, устало лето.

Окно пустой, и лавочка под ним, на четырёх ушедших в землю лапах, верёвкой, как блудливая коза, привязанная к вбитому гвоздю, и на верёвке драгоценная, под счёт, гирлянда разноцветных новеньких прищепок…

– Петруш?

– Чего?

– Шестая де?

– А я чего?

– Да красная, не видел?

– Не.

– Не брал?

– Не, ба.

А сам отдал прищепку Сашке, чтоб у неё велосипед трещал, как мотоцикл.

– «Не, ба…» Та кто ж? Не сами ж ноги носять.

– В канаве, может.

– Можить. Что можить, с виду не вясить, иди гляди, не до соседей ли пошла…

И ходит, бродит по канаве, ищет то, что не терял.

– Опята, баб!

– Да тише, дурь така, орёшь… Што, много там?

– Ага… порвать?

– Порви тяхонько…

– Да их, ба, нет.

– А де они?

– Купаться же ушли…

Святое воровство – межа, никто травы не по́лет. Нейтральной полосой рябина чёрная ничья, воланчик тех, к кому перелетел, тот ствол пили, к кому в грозу упал, зато и яблоки твои, и их с их стороны соседская малина.

Вечерний, утренний, ночной, дневной покой вещей, забытых жизнью, горем, счастьем. Приподнятая осью вверх коляска без колёс, уборной прежней дверь, доска, разбитое стекло. Прощёный временем и холодами сад, как будто страшный бог зимы помиловал с небес сорнячный таз, две стареньких ракетки, корзинку и застрявший между досок солнца луч.

2

По средам, третьей месяца неделей, она за пенсией надолго уезжала «в города».

Дом оживал, бодрился торопливым топотом и криком, вбивали стуком двери дверцы крышки распорядки дня:

– Пюре согреешь на пару, так не давай ему, я у него спрошу, вернусь, как ты давал. Ему холодным на глоток помин. Пить не давай, просить-то будить, не давай, скажи, што бабушка сказала, што нельзя. Налу́жить, будить день в мокрах ляжать. Ты понял, нет?

– Да понял.

– Понял ты… В бульоне хватить пить ему, и патиссоны все в соку, я чаю в завтрак не давала, скажешь, нету чаю, нету! в городе – приеду и куплю. Сам не сменяй его, уронишь – насмерть разобьёшь, там лейка у беседки, поливай, дождя не жди, не обещали, выжгешь сад. Его покормишь, сам поешь, он там тебе стоить… Петь, де стоить?

– Чего?

– Ушами хлопать мама родяла. Подымут, думашь, в небо? Тарелки убери. Куда понёс?

– Помыть.

– Потом воды не будить? Подмяти! Ку-у-да мятёшь? Совок тябе щеля́?

Бралась мести сама, толкаясь, веником замахиваясь вслед.

– В могилу с вами опоздашь, в землю́ не ляжишь в срок.

– Ба, да я сам, иди…

– Иди отседъ!

Тенёчком, под газеткой стоял у ней покойников обед, если сама по городам управиться к обеду не успеет.

– Ты долго, ба?

– Как буду – буду. Яблочко потрёшь, на перемену спросишь дать, на перемену, не в обедь, часов в двенадцать, понял?

Она любовно поправляла ставленный на подоконник ряд пиал.

Покойник не любил, чтоб уезжала, что едет в платье с блесткой, ревновал. Она любила, что ревнует. Без дела, как по делу, чаще проходила по пустой, в буфетной дверце поправляя рукава, жирнила губы-щёки в красное помадой и поводила крепким бронзовым плечом.

– Пастилочек тябе куплю, халвы, Данило… Данил? Разводь-то дашь, как замуж позовуть?

Уже в парадах, при нарядах, с высоким чёсом бигудей, со шлейфом «Красная Москва», входила с ним проститься. Но дед, обидевшись, молчал.

– Данило, што? Болить чаво? Болить? Ой, тьфу ты осподи, ну, что ль, не ехать мне…

– Да ехай, баб, нормально всё.

– Данило? Што ль, ни ехать?

– Да баб, да едь! Он так всегда…

– Тябе-то только едь, сживу да поживу. Данило, слышь? шутю, с горбом не жизь – могила развядёть. Ты мне без бабы не помри смотри… Дождёшься бабочку-т свою? Ну, дай хоть разик поцелую-то последний…

– Баба!

– Да што сказала-то, чаво ты? Под богом всякий раз в последний раз.

Она уехала. Петруша посмотрел в последний раз на сонную пустынную дорогу, заросшую колючей выжженной травой, на клёклых кур, бродивших вдоль забора, на солнце, заливавшее у поворота в город луг, лепёшку лягушачью сковырнул, зевнул, шагнул в калитку, со скрежетом втянул кривую дверь, закрыл засов, спустил крючок, подумав, вбил рогатиной упор, пошёл хозяином по саду, шпаня сандалиями петлявшую тропинку, ведя ладонью шапки осыпающихся флокс.

– Веруня! – пронеслось по саду. – Живы есть? – Калитка затряслась, залязгала в запор: – Версанна-а!.. Вымерли, что ль, все… С каких-то заперлась на три замка, зараза… Добра на полведра, и то с дождя. – И бабка Дергунова, просовывая в щели пальцы, не могла найти крючка: – Веруня! Вер?! – И дверца снова затряслась, держась в щелях заборных на просвет.

– А бабы нет.

– Петруша, здравствуй, не заметила тебя. А где ж она?

– За пенсией поехала в Москву.

– Во сколько обещала?

– Будет…

– Ты, лапочка, калитку-то открой, я показания сниму.

– Без бабушки нельзя, вы, баба Зина, завтра приходите.

– Да что же завтра? Я сейчас пришла.

Калитка дёрнулась ещё, упор упёрся крепче, Петруша бочку пнул и дальше зашагал. Весь день весь сад, весь дом, весь мир принадлежал ему.

Поднявшись на ещё прохладную веранду, зазвякал крышками, проверил, что в обед: чего захочешь, то в обед, хоть ничего, и выплесни в канаву. Погромче радио вкрутил и выкрутил совсем, достал из чая пьяную осу, она, накрывшись шлейфом связших крыльев, поползла, клеёнкой оставляя мокрый след, и бабы кружкой придавил её, ввернул в клеёнку дном, горелой спичкой гадость сковырнул, смахнул со дна под стол. И не узнает никогда, что этой кружкой он осу давил, возьмёт тут пальцами под дно и будет чай свой пить: «Ой, хорошо-то, рай-то рай, холерный город, хоть вообще туда не езди…» А у самой весь палец в давленой осе.

Когда не знаешь, хорошо. Не знаешь и не знаешь. Вот если, например, паук на голову упал и ползает, а ты не знаешь, лучше же, чем знать.

«От, память девичья могила, не вспомню, Зин, жила ли, не жила…» – «Склероз, Верунь». – «Скляроз осподня милость. Ни дай бог памяти, дай веры, люди говорять». – «Да веры, Вера-то, во что?..»

Да, хорошо не знать, не помнить ничего. Часы идут по кругу, минутной стрелкой по секундам набирая час. Стирают день, стирают два, и собирают в год, и год стирают, тебя не будет, будут тикать всё равно.

Так папины часы на полке в ванной тикали потом, когда уже не жди, пока она их в тумбочку не убрала, а он обратно положил, чтоб верить снова, и так менялись долго молча с ней, пока часы на ключ не заперла. Уйдёт, он прислонится ухом к дверце – часы тик-так, тик-так… а после всё. И только эти тукают, снаружи, как будто в чёрном ящике за дверцей последняя надежда умерла. И ножиком сидел и ковырял замок – кувыр-ковыр, ковыр-кувыр – дед говорил: «бы баба бы», – ковыр-кувыр, ещё немного, и откроет, достанет их, переведёт на день, на два, на столько, чтобы всё исправить, заведёт, тогда…

– Ну, хватить, Петька, душу ковырять.

И в этом круге вечности без смысла у всех свои дела, и муравей так деловито обегает кружку, как будто без него автобус не придёт. Железный бог кукушка, не открывая ржавый клюв, орет «ку-ку» двенадцать раз, и новый год не переменит того, что в старом было, есть. Салат холодный оливье в тяжёлом хрустале, кружочки сервелата, дедушку на папы-с-маминой постели и чёрной рамки на столе, с стеклом, двоящим отраженье лампы, откуда льётся свет, какого нет, откуда смотрят, улыбаясь, те, которых нет.

Да, хорошо не помнить ничего. А хорошо бы сервелатику сейчас… И сразу рот наполнился слюной. Он проглотил воскресший запах, густо заурчало в животе, как будто правда в нём сидел какой-то больше, чем он сам, любивший колбасу, какого памятью не очень-то прокормишь.

– Кто, пап, у бабы в животе живёт?

– Живот живёт.

– А у меня?

– У всех живёт.

Он с подозрением посмотрел на папин, свой живот. У всех живёт живот.

– А он какой?

– Ну, не красавец, скажем прямо.

И папа показал в «Науке-жизни» картинку живота. Живот похож был на удава, который обезьяну или кошку проглотил.

– Всю жизнь его кормить?

– Ну, раз завёл, корми, брат, помаленьку…

– А если не кормить, от голода умрёт?

– Ну, если долго не кормить, наверняка.

– У бабы вон какой, хоть всех нас съест…

Она в дверях стояла, отирая апельсин о фартук.

– Съем, гусик, съем. В духовку посажу, фасолькой обложу, до ко́сток обгложу. Додумался, сынок? Из бабки людоедку делать, вот спасибо. Спасибо, дал господь дожить…

– Сегодня пятничный, Петруша, пост, капустки потушила, картошку постным маслицем польём, а ты-то рот крести, послушай бабу, чверь от кряста позлит, побухнить да уснёть. Вареньицем на хлеб ему помажь, водой запей…

И в животе бурчал, рычал и пух с капустки и варенья чверь, глотал пустую воду.

– И в каждом чреве мяса просить чверь, поишь колбаски, ишь. Глотаить трупное, глодаить, а ты пости яго, бери скоромным днём. Колбаски хочить? Ты не дай.

– А есть, баб, колбаса у нас?

– Откуда? грядькой не растёть, копейку закопашь, копейкой раскопашь. Водой пои яго с молитвой, он от молитвы чахнить и гниёть. Была колбаська в ём, на смрадь пошла, в заду́ху. Колбаской съесть, а серой отрыгнёть. До слаби укрощали старцы их, не ко́рмить и не ко́рмить. Так чверь глядить – голодомор. Не кормить старец-то иго, глядить да сохнить…

– Кто?

– Один святым постом, другой со зла, так истлевали чвери в их, а кости делались нетленны, за исцелением ходять люди к имь.

– А в подполе лежит.

– Чаво ляжить тябе?! Хлазастый углядеть, чаво не кажуть… ляжить ото гряха. Постом не запарши́веть, дасть осподь…

– Заплесневела, баб, и мыши с муравьями жрут.

– Мышь с муравьём не знать поста Петрова, что бох послал на день, не перекре́стить пасть, на то ты человек, тебе закон, потом не скажешь «не чатал».

– И мыши можно прочитать.

– Чатай. Оть мыши, оть собаке, оть кому. Твои гряхи, твои дяла, твои умы, у мыши грех мышиный. Ей мясоед господь за глупость отпустил, в ей искуситель змий умом сильней. Чаво моргашь? не веришь в змий? Так от те глисть, и фотографья исть. Словам не веришь, в глаз гляди.

И фотографию глиста в «Науке-жизни» показала, какой во всякий пост умом в мышах сильней.

Она покойнику держала пост, не в пост постом держала тоже. Червя морила тёртой тыквой, кабачком и яблочком со сливкой, подув на ложку, промежая жижей мёртво сжатый рот. Кулак сбивал от губ притиснутую ложку, и, смахивая постное с себя, с него, со стен, на пальцах пробовала пост и, отираясь в фартук, говорила:

– Силён в пустом рожне нечистой дух – ни отпостить, ни отмолить, ну гний всухую, гний, осподь с тобой, Данило. Не будешь исть? И леш с тобой, не ишь, скорей помрёшь.

И шёпотом просила:

– Петька? ты хоть покорми его…

Передавала баночку с пюре, вставала в стороне, смотрела, рассказывала жизнь, как жили при покойнике живом:

– Любил покушать вкусно, что ты… на бородинского сальцом нало́жить, чесночком прику́сить, стопочку нальёть. Спрошу его: «Данило? куды опять заводишь хороводь?» А он: «Чаво же, Вера? Жизнь одна». – «Да как одна? Чаво ж и жить тогда, чтоб в яму червяную все сошло?» А он: «Закон природы ты не знаешь, Вера. Што в яму отошло, то вверх под солнышко взойдёть, то вот тебе и бох, и сын, и дух святой, и три кобылы вместе». Осподня вечность, говорит. Пока што жив, земля тябя прокормить, помрёшь, и сам её корми. Капустку квасил сам… Покойник, помнишь? Пальчики оближешь… Рыжики солил… А рыбы было сколько… Сомы, Петруш, ходили с Волги шлюзом. Бывало, принясёть, и ахнешь: оть такина… – И руки разводила так, что не хватало в тесном места развести. – В Ивана ванночку яго, чертину, – не влязат. Упрётся лбом, а хвость шелу́дить, смотрить, миловай што, мол, яго осподь, хоть не смотри, как смотрить, плачь. Покойник-то топор возьмёть, да хвать! яму́ по чашке. Требу́шку под окно котам – и с перчиком в духовке запекал… А вкусно, Петя, пальчики оближешь…

– Баб, не смотри, он при тебе цеди́т…

– Цедить… Цедить, и пусть цедить, от правды не отце́дить…

– Я, ба, так не могу.

– А баба вам могу на всё, за всё, на всех про всех… – Но уходила.

Перегнувшись деда, Петруша, отодвинув гробовины край, следил за ней сквозь рябь обратной шторки, как серой тенью в неподвижных складках шла с пустым ведром, переступая трубную межу, войной на сад, под дальнюю калитку, и, на веранду проскользнув, пока ушла, солил, сластил посты втихую, бежал назад, садился к деду в край, кормил за папу с мамой, за хорошую погоду, чтобы всё было хорошо и чтобы не было войны, потом бежал с победой к ней на задние дворы, пустую банку показать. Она хвалила:

– Ну, молоденчики мои, пятёрка вам. – Оценку заносила в вечности тетрадь: «Поели хорошо, погода ничего, дождей не обещают…»

Да, хорошо бы сервелатику сейчас… И он пошёл в пустую, в холодильнике порыскать-посмотреть, чего у ней там вкусненького есть.

– Ты как тут, де?

Данило Алексеевич не спал, лежал сердитый. И так весь день, когда она уедет, лежал-молчал, с пюре ворочал рот и ждал её. Так ничего себе весь день лежать и ждать, до самой смерти…

– Де? посмотрю, чего поесть…

Молчит. Она вернётся, будет жаловаться ей, что лазал, в холодильнике смотрел: «Бы-ба-бы-бы. Бы-ба-бы-бы…» Потом заплачет, что не поняла, и станет повторять: «Бы-бы, бы-бы…»

Обвёл глазами полки – ничего. Под морозилкой леденел обвязанный кулём из марли творог, опарыш высохшей сосиски в уголке примёрз, на дверце три яйца и плавленый сырок, одеревеневший под фольгой, в прокисшей жижице домашняя морковная икра, консервы сайра, внизу чугунная сковорода с куриным крылышком, застывшим на жиру. Из холодильника тянуло мертвечиной – под крышками, под блюдцами, так-сяк, в мороженом аду в запас убитых, вросты льда и две картошины под плесенью в мундире.

Он обернулся, рассказал:

– А Дергунова, де, сейчас пришла, хотела счётчик снять, я не пустил…

– От, баба, – согласился дед, который тоже не любил, чтоб бабка Зина к ним ходила.

Достал из холодильника кастрюльку ледяного сладкого компота, отпил, цедя смородиновый жмых под крышку, как если б видела она, убила бы, спросил:

– Де, хочешь пить?

Но дед опять молчал. Он подошёл, кастрюльку наклонил ко рту. Смородиновый сок потёк ручьями по щекам от стиснутого рта, и поскорей подтёр по деду рукавом, чтоб не стекло под низ, чтоб пятен не заметила она, когда приедет. Живёшь в сейчас, а за него в потом убьют.

– Не хочешь? Напрудить боишься, да? Ты пей, не бойся, де… не бойся, де, он вкусный…

Но дед не пил, жевал сердитыми губами, в углах прозрачных глаз скопилась клеем белая слеза.

– Её боишься, да? Не бойся, я ей не скажу…

Данило Алексеевич плотней затиснул губы.

– А что ты хочешь, де? В окошко хочешь посмотреть, открыть тебе? Не надо? Де, открыть?

– Да ладно, баба!

– Не хочешь, да? А что ты хочешь, де? Чего ты хочешь?

«Не, он у нас не хочет ничего». – «А ты ему бумажку с ручкой дай». – «Да не. Она убьёт». – «А ты, пока её не будет, дай». – «Да не. Она всегда…»

Петруша оглянулся. Пахнет ей, как будто облаком невидимым висит, отдвинешь гробовину – и она… за пенсией уехала в Москву.

– Де, хочешь ручку дам тебе? Напишешь, что ты хочешь, хочешь? Да, де? Ты полежи тут, я сейчас…

И побежал скорей, чтоб дед, который вроде согласился полежать и подождать, не передумал. Достал из тумбочки альбом и поискал в её стакане ручки, чтоб писала, но ручки, чтоб писала, не было у ней, все ручки, что писали, она с собой брала «на города», и чёрный послюнил фломастер. Фломастер, скрипнув, записал. Он положил альбом на плед, поднял с него на камень стиснутый кулак и в дырочку сведённых пальцев попытался вставить ручку:

– На, де, держи. Дед, ты кулак разжми, да, де! Разжми ж кулак… попробуй, на́, попробуй!

– Не баба, баба! Баба! Баба! Баба!

– Ты вот, ты так держи… вот так возьми, пиши… ну, де! Пиши! Пиши, чего ты хочешь, де, пиши, пиши, не бойся, ты пиши, не бойся… дед, пиши…

Данила Алексеич отпустил на чуть ладонь, но не сдержал фломастер, тот выскользнул и покатился за полог. Петруша перегнулся, в складках одеяла шаря. Волос коснулась ласково рука.

– Не баба, бабочка моя…

– Вот, на, держи… дед, на, ну на, ещё попробуй.

Костяшки пальцев сжали ручку, кулак беспомощно затрясся, по листу из края в край пошла кривая, как трещина в зеркальном шкафе полоса.

– Дед, ты не так, ты так вот, дед, ты буквами пиши.

– Не баба, баба.

– Почему?

По гробовине, на гвоздях прибитой к доскам, чтобы не вымолачивал кости в кровя, когда стучит, скакали солнечные зайцы, и в комнате пустой, всегда прохладной в жаркий день от приоткрытой подпольной двери, вдруг стало слышно, как за стеной качает летний ветер ветки яблонь, бежит между берёзовых стволов от переката в перекат курганом, полем, и волны золотом топлёным шевелит.

Данило Алексеевич заплакал.

– Де, ты чего? Дед, не реви… тебе нельзя, она увидит. Де, ну не хочешь, то не надо, не пиши… Дед, ты чего? Ты хочешь, да? Ты хочешь, дед? На, на! Пиши тогда… пиши, держи…

– Не баба, бабочка моя…

– Дед… ты чего? Дед, ты чего, не помнишь буквы? Дед, ты не помнишь буквы, да? А как же ты тогда тетрадки проверял?

– Неть, бабочка моя.

В саду запела птичка. С зелёной дома стороны в холодной половине тенью ветер занавеску шевелил, сквозь чёрный гробовины холст, как в солнечном затменье в закопчённое стекло, светило солнце серое, как шерсть.

– Дед, так смотри – вот «а», а так вот – «вэ», вот так вот – «дэ»… де, на, ещё попробуй, на, держи…

И медленно подняв с фломастером кулак, Данило Алексеич, замахнувшись, с треском расщепил его о стену.

3

Бежали быстро облачка за грань всего, что снизу было видно, как будто кто-то в небе закурил, как «Беломора» папы белые колечки, как будто за калитку вышли с ним, присели облучком доски у круга поседевшего костра, а баба говорит, что папироса сокращает жизни на день.

– И папироса сокращает, брат, и день.

– Как – день?

– Ну как… пройдёт и сократит.

– А сколько их?

– Кого?

– Вот этих…

– В пачке? Двадцать.

– А сколько выкурил из ней?

– Тут пять… пятнадцать, значит.

– Столько дней?! А в жизни сколько их?

– Вот этого не знаю… сколько повезёт. В году – могу сказать…

И если от трёхсот шестидесяти пяти в году отнять по двадцать папирос за день, то папе жить совсем не оставалось.

– Не кури!

Что, все умрут? И он на маму посмотрел, она смахнула волосы и собрала в пучок, но не нашла чем закрепить, они опять рассыпались за плечи. И смерть, казалось, пряталась не здесь, её бы вымели, пропылесосили, полы за ней помыли. Её бы папа застрелил охотничьим ружьём, тяжёлой пулей с уткой на картинке, она была снаружи маленького мира, она, как моль, боялась корок мандаринных, света, шариков на ёлке, запаха конфет.

– А если дверь закрыть, не выходи́ть?

– Вот это можно, только долго не протянем.

– Почему?

– У мамы макарон на всё бессмертие не хватит.

– Накупим много макарон.

– И будем всё бессмертье макароны есть? Ну нет, брат, не согласен.

Он был согласен есть в бессмертье макароны, и был согласен ничего в бессмертии не есть.

И вечность спряталась до маленького мира, до снега за окном, до маминой герани на окне, её заколки-невидимки, до папиных рулонов на столе, до «Правды» недочитанной на кресле.

– Иван, а макароны, кстати, кончились у нас, сходите, а?

Они оделись и пошли купить побольше макарон, с запасом на бессмертье, бессмертных макарон, чтоб их на сто, на двести лет, на вечность на троих хватило, едва чтоб донести, и после макарон из дома ни ногой, ни разу, никогда.

И макароны не кончались до сих пор, и с ними ехали на дачу с дачи. Бессмертные рожки, ракушки, ушки, вермишель, лапша и длинные, какие мама делала по-флотски.

По пыльным стелечкам крыльца спустился в сад, под тик пустого дома, за спиной могильный холодок прогнивших досок, сушёный треск ноги по мумии осы, в рабочий полдень радиоволны в глубокой солнца синеве под гул шмелей, далёкий плач, тянущий нараспев своё, ненужное, закрытое от жизни горе: «Ба-бы-бы, бы-ба-бы-бы…» Расплывчатый неверный свет в цвету, в каком воображение рисует счастья мир, живых своих, сквозь летний сон вернувшихся домой. И он зажмурился и приказал «вернитесь!» мёртвым.

Калитка скрипнула, и ветер вместо них пронёс по саду невидимую тёплую волну, сгибая шапки флокс и осыпая лепестки.

– Давай, брат, так: я не курю – ты не ревёшь. Согласен?

Так папа согласился не курить, но выкурить ещё одну, последнюю, и точка. Но было худо, что и день, как эта папироса сокращает жизнь, что не курить-то папа согласился, но ведь не выйдет день не жить, чтоб жизнь продлить.

Грустнее воскресенья не бывает дня, то папа с мамой с дачи в город без него, то завтра в детский сад, и целую неделю ждёшь, когда же кончится она. Она кончается вот этим воскресеньем ненавистным, а в понедельник воскресают снова дни, хотя и правда все закончились вчера. Живёшь и сокращаешь жизнь, не зная даже, где закончится она, как в той картине про слепых: один свалился – те за ним. Но так никто не выживет тогда, никто не выживет из них.

И папа закурил ещё одну за той, которая была «последняя – и точка».

Уборной только что покрашенная дверь не облупится никогда, и папа не отмоет с рукава веснушек синих краски. Обеденный в беседке стол, увязший в глине таз, сарая флигелёк, резиновый щенок, калитка, белая сирень не отцветёт, и острый запах синевы эмали. Дождь не пойдёт, пойдёт, пройдёт, и мама тоже навсегда. Скажи, что да? Цветущий сад, вот эта яблоня и та, что отражается в окне. Канальская вода играет в солнечные блестки, как будто рыбки золотые плещут в ней, река, которая всегда несёт за поворот кургана небо, берёзы держат синеву, лесных верхушек шум зелёный, то звон ведра, то птичий вскрик, собачий лай, всё повторяет эхо, ласково манит неведомое «буду». Неведомое «буду навсегда» в тот бесконечный, без отгадки, книжки без конца огромный вечный мир, которому закон, что будет дальше.

Счастливый дом в тени двора, гамак, верстак, из незапамятных времён до незапамятных времён, всегда и навсегда не рухнет, не исчезнет никогда, и лето не пройдёт, зима не кончится, и день и ночь, и вечер с утром, и горя с счастьем пополам. Приехали и уезжают. Навсегда.

Они сидели облучком доски у круга поседевшего костра, который жгли вчера потраченной субботой, и от вчерашнего костра, который доставал до неба, остались угольки, на удобрения бабины зола и под подошвами дымки от серой пыли. Сидели с папой так и сокращали жизнь, и с этим ничего нельзя было поделать, а только сокращать бы так и сокращать. Подольше, сколько хватит жизни.

От дальнего двора вернулся к дому, поднялся на крыльцо, раздвинул на рогах оленьих шубы, протиснулся под них, нащупал телогрейку, залез в карман и вынул скомканную пачку, какую папа на четыре дня не докурил. Зажал в руке, полез из шуб назад, отпихивая руки-рукава, запутался в плаще её, споткнулся об галошу, схватился за покойников картуз, картуз не удержал, и он упал куда-то вбок с картузом. Половник звякнул о дуршлаг, и мёртвый дом ожил, забормотал, загрохотал, зацокал. Дед испугался, закричал из-за стены: «Бъять! Бъять!»

И, отшвырнув картуз, пиная темноту, кого-то ненавидя, сжимая пачку в кулаке, ударил в стену сам и, закусив в гудящих косточках кулак, запрыгал по бесформенной тени, шепча «бъять!.. бъять!» сквозь проступающие слёзы.

Не сняв сандалий, на диван залез, прошёл волнами вздувшейся обивки до лампадки, нашарил спичек коробок и спрыгнул вниз.

День за калиткой переполз курганом полдень. Он сел в тени на облучок доски, посередине, чтобы не качалась. Как папа, вкусно в пальцах папироску покрутил, кроша табак в коленки, чиркнул спичкой и глубоко втянул пустой, прогоркший дым. Закашлялся, протёр глаза, втянул ещё, закашлялся совсем, согнулся пополам, но боль напомнила, что он сейчас умрёт, – и завздыхал быстрей, чтоб поскорее. Дым залил рот и хлынул в горло, стал душить. Не отрывая от бумаги губ, тянул, высасывал до беленьких кружочков в голове, вдыхая жадно, торопясь… и, отшвырнув окурок, снова чиркнул спичкой. Один, второй, три дня закончились, он закурил последний, увидел неба сизый край, закрыл глаза и начал умирать…

– Чего тут делаешь? – спросила Сашка.

Из облаков, из солнечных снопов шагнула, с отличной длинной пенопластовой доской и полотенцем на плече.

– Ты чё – курил? Совсем дебил?

И жизнь обрушилась на смерть полуденным горячим солнцем, речной волной некошеной травы.

В застывшем небе высота сквозная, в парящем воздухе кузнечики трещат. Сгибая в мостик стебелёк, бесшумно опускается жучок, зависнув в невесомости, пчела гудит над сорванной ромашкой; сандалию обегает муравей, спеша удрать от ночи в день и спешкой приближая темноту; в сплетённой солнцем паутине едва заметное сгущенье воздуха качает крестики семян, они дрожат в таинственных сетях, как ветром пойманные рыбки, и кажется, весь мир заснул в согласном вечности движении, от ночи в день, от тени в свет, из света в тень.

Посуды звон, синичек чив-ти-фью, кудах курей, сливаясь с солнцем, тает, коты исчезли, птицы растворились в синеве, в бурьяне у забора рассыпался на пыль и гравий пёс, земля, пропитанная летом, бежит тропинкой вниз, и там осенний холодок, опавших листьев шепоток, сухой ковёр, и сонная покорность, и радостный голодный комариный зык. Передобеденная тишина приносит с поля, сенной горячий жар волной полынной медовой, пьянящий таволговый пар, короткий августовский свет, в нём месяц-ноготок и странная иллюзия прохода в цветущий и безгрустный мир начала холодов.

– От сигарет умрёшь.

– Ото всего умрёшь.

– От сигарет быстрей.

– От кирпича быстрей, машиной как собьёт. Или ракетой хрясь тебя.

– Такая тёплая вода, ты чё купаться не пришёл?

– Я с дедушкой сижу.

– А где она?

– За пенсией поехала… в Москву.

– И как?

– Чего?

– Ну, ручку дал ему?

– Не, он не может, так вот только, – кончиком сандалии начертил в пыли, как только может дед, – весь фломик в стену раздолбил.

– Не может? Разучился, да? У нас такая штука дома есть, чтоб пальцы посильней тренировать. У дядьки две валялись, дать?

– Да не.

– Пойдём, у нас ещё с вчера кусок арбуза…

Арбуза дали целых три куска: ему и деду, ей, когда из города вернётся.

Для тренировки пальцев мячик разжимался с писком в кулаке, сжимался-разжимался: «Пьи-и, пи-и-и». Чтоб пальцы стали посильней, пока через малину к дому шёл от Василевских, сам пищал, второй кусок арбуза доедал. Она не знает про арбуз, и дед не знает про арбуз, не знает, не узнает – «пьи-пи-и-и», – а человеку радости втройне…

«Чего не видит баба, видит бог. Откуда, знаешь, смотрить? Из тебя».

И бог смотрел через него, как он через забор подальше зашвырнул все три арбузных корки, чтоб не увидела она.

– Де, ты тут как? Гляди чего тебе? Игрушка…

– Баба?

– Вот так рукой тренировать: «Пьи-и-и, пи-и-и…» Играться, дед, играться хочешь? Будешь? Дать?..

Кулак разжался, сжался. Мячик пискнул, пискнул, запищал.

Над богом бога нет, когда она в сберкассах. Под «пью-пи-и-и» трубой водопроводной, какой ходить у ней не смей, раскинув самолётом руки, прошёл над пропастью травы участку поперёк. Направо смерть, налево смерть, с конца в конец, стараясь влево не упасть в её фиалки-флоксы и вправо, где они, не загреметь.

4

Идёт от станции оранжевый автобус сквозь поля, асфальтовой рекой как линией ладони, бренчит корзинками, пакетами, тюками, вздыхает, про погоду говорит, и в кассовом кондукторе монетками звенит билетик-пятачок, рулетка номеров, из них один счастливый. Билетик съешь, потом забудешь, что желанье не сбылось.

– Пойдешь на вышку?

– Не…

– Потом она не пустит.

– Ладно.

Идёт оранжевый автобус сквозь поля, чихает, тянет за собой бензинный след, два ручейка окошек-огоньков – и исчезает. Провал, в котором тонет всё и все, черта деления, где между датами история, которой не узнаешь никогда, облупленное золото тире, как будто в сборник не вошедший маленький рассказ.

Любимый край, согретый утренней зарей, откалываясь глыбами лесными, беззвучно падает в закат. Земли огромное пространство, в каком заранее заложен горизонт, предел всему – полёту птицы, взгляду, самолёту и звезде. В прозрачном воздухе спокойствие его, весёлый шум дневной по дачным линиям стихает, его сменяет дым костров и тишина, которая тебе, как музыка, знакома, и запахи и звуки – всё в тебе, в тебе одном, храни… и тише, тише эта тишина.

Над головой фонарь луны, чернильная вода качает круг её всё ближе. От ужаса захватывает дух, всё лезешь, лезешь вверх, и только руки отпусти, и только ноги соскользни – тебя не будет. Железный прут, провал, смертельный номер – перехват, от «мамочки…» до жив, от «мамочка…» до «всё…» – по лестнице на небо, что держит скрипом в бездне высоты. Ещё крепленья перехват, ещё…

А дальше люди не достроили её.

– Я завяжу, что я была.

– И я.

Но нечем завязать ему, что был, и он, как папа научил – монетку в море, бросает вниз опавший лист. Один, второй… И долго над землёй кружат прочитанные августа страницы, беззвучно тают над посёлком в темноте.

– Ну, вот и я, донёс осподь до раев. Чаво, похоронили бабку-то нябось?..

– Чего похоронили, баб, мы ждали…

– Да знаить баба, как вы ждали, знаить, ладно уж. – Она кивнула, отхлебнула из кружки с давленой осой. – Как гуси мясоеда к Рождеству… Понапруди́л?

– Да не…

– Поели как?

– Нормально…

– Дялов ни делали ищё?

– Не запросил…

И жизнь пошла своим порядком, чередом.

– Ну, умнички, мои дитули-дорогули, изволновалась баба вся, поты тякуть, такая в городе жара, такая стрась… Данило? Петруша яблоко в двенадцать-то давал?

– Давал я, ба.

– Данило? Помер, што ли, там… Ийсус-Мария! ты чаво ж, зараза, яму держишь, не закрыл?

– Ты, баб, не говорила, чтоб…

– Чаво ж тебе не скажешь, не помрёшь? Который час в земле ляжить, повыстудил совсем… Чьей смерти хочешь, сатана…

– Да ба…

– Помрём, што ль, думашь, сладче будить мармеладь? Закрой иди, кормилец он тяперь… Данило, слышь? Повысили тябя, с одра на полрубля, надбавка «вятеран труда». Тяперь нако-о-пим… хватить схоронить. И-и! мил дух, сырось-то у вас? не баба, в плесень зарастёшь, опята будим собирать. Чаво, Данил, ссолим в помин-то погребок?

– Да ладно, баба…

– И то. Чаво ш нам помирать, кода други́ живуть. – Она закрыла погреб. – Не застудился, не сипишь?

– Неть, бабочка моя…

Данило Алексеич был доволен, что вернулась и что «повысили с одра», надбавку дали и что теперь накопят схоронить.

– Сипить… ой, осподи мои, да хоть ни езди! Корой да щавелем кормись…

– Чего купила, ба?

– Чаво? Да ничаво купила – еле довезла…

Она достала блинную муку, лимонных долек, пастилы и свежей докторской колбаски, сосисок связку, сыр. Надкусывая пастилу, вошла в пустую, пережевав, вложила деду в рот; дед зажевал, зажатый мячик пискнул в кулаке.

– А это что? А ну-ко дай-ко… – Нагнулась, силой разгибая пальцы, достала мячик из руки и поднесла к глазам. – Петруша…

– А?

– Поди-к.

– Чего?

– Зачем вот это… Што такое дал-то ты иму?..

– Ба, мячик поиграться.

– Поиграться? Чаво ш оно?.. С каких таких игральки-то…

Она нахмурилась, соображая. Петруша подошёл и замер за спиной. Дед сладкое жевал и улыбался, на краешке губы плясала крошка пастилы, и на неё смотрел, чтоб не встречаться взглядом с ней.

– Ты-ы… прохлято́й… када ж наступит судный день на тя… А если б в рот? Соображашь ты, неть? Прижмёть от так-то…

Она ко рту прижала мячик, мячик пискнул.

– Ба…

– Да насмерть удохнётся… дрянь ты дрянь говонная така, уй дрянь така…

– Да это пальцы, баб, тренировать…

– Трянировать? От туть, от де тебе трянировать! Потрянируй… потрянируй! Потрянируй… – И мячик застучал по лбу и запищал: «Пьи! Пьи!» – Чуть не убил отца, всё мало! Скажи мне, мало? Мало, да, тебе?! Всех до себя отправить хочешь в хроб…

– Да я…

– Да ладно, баба! ладно баба! Ладно!

– Ладно он… а ты…

Данило Алексеич дожевал кусочек пастилы.

– Угодники святыя… Бес с подбеском. Чаво тебе ещё, Данило, не хватат? Ляжишь да сыт, да ссышь, да спишь… ой осподи помилуй… Божи мой, што, удавиться хочешь, а, скажи? Да удави меня сперва… перевидала вас таких, в могиле успокоиться не хватить… Есей, чаво задумал-то? скажи?

Данило Алексеевич, узнав, чего задумал, шевелил губами, плакал.

– Баб…

– На, трянируй! На, трянируй! На трянируй… – И мячик завизжал, замолотил о гробовину. – Трянируй. Вперёдь пойду, вперёд. Данило, слышишь, слышал? В адах-то пожила, от их до раев ближе, трянируй! Ишь ты, чаво он, а… Ну нет, мил друх, у оспода не встрянешь. Жив, то и до смерти живи…

– Баб, хватит… ба…

И, обернувшись от полога, косясь на свет порожний с темноты, сказала:

– Правду говоришь, Петрушка, хватить. Тебе на всех гвоздей-то хватить на гробы.

Ещё раз сжала мячик в кукиш дедушке под носом, жуя слова, шепнула ртом ко рту:

– Ни чёрту и ни богу не отдам, Данило, слышишь, слышал? Ни чёрту и ни богу. Никому.

5

Густели запахи цветов, втекали на веранду, как будто запах их и есть они, их странный странствующий воздух вздохом наполняет тело; твоё, воды, кургана, сада, темноты. Цветы шептали – спи, и мы придём к тебе во сне другими.

Как будто мамина рука в полсон коснулась лба, и он зашевелил губами, окликая: «Мама?» – узор от тени занавески на стене. Усни. И в воздухе вечернем звёзды глубоко и близко. Вот там фонарь, вот тут звезда, под кругом лампы мотыльки, а небо низко, ниже вышки, где ты был только что… но «был» прошло, и время шевелило, приближало, смешивало память – горячий летний жар, арбуз, компот холодный, Дергунову, ленточку на вышке… «Ты чё, курил? Совсем дебил?», «я здесь была» и «я здесь был». Луна росла, скрипели прутья, мяч пищал, дед повторял «бы-ба-бы-бы».

Какой был ясный, длинный, бесконечный день, пространство смены тысячи картин живых и ярких, и ни одной не удержать, как будто маме нёс калейдоскопа показать картинку, но дрогнула рука, и там уже не та, а та ложится пылью, сухими листьями в саду. И этот серый цвет, когда по полочке буфетной пальцем проведёшь, и есть – вчера? И есть – «ты был»? А пыль опять садится на буфет, заносит пальца след, и вот бы умереть, но как уснуть не навсегда, чтобы увидеть снова утро, когда устанешь спать, когда устанешь мёртвым быть.

И будет день ещё один, такой же долгий, ясный, такой же светлый, бесконечный день, и ночь придёт на смену, и кто-нибудь другой сменить тебя.

Закат. Обуглившись, чернеют треуголки крыш, ведёт с крыльца тропинка в темноту. Между дремучими стенáми зарослей малин фиалки открывают синие глаза, растрёпанные солнцем маргаритки гаснут, и маленькие яблочки-китайки падают в траву. С той стороны реки, издалека, невидного, как запахи и звуки, слепой художник превращает видимость в кошмар: чудовищ, горбунов, сороколих, рогульниц, водяниц, удавленников, ведьм, аук и леших…

– Чего аука, баб?

– По маме-то скучашь? Скучашь. Ну от, аука мамой-то окликнить, в болото Петю заведёть, де бабе не слыхать. С тобой в лесу-то ходить хто?

– Кто ходит?

– Баба ходить. А маму слышишь, то бяги. Придёть она во сне к тебе, с собой от бабы позовёть, так не ходи, перекрясти её, скажи: «Во имя сына, и отца, святого духа, я, мама, с божьей матерью пойду».

И точно знал, что, если мама позовёт, он с ней пойдёт, куда не позови.

– Скажи, што не пойдёшь, што дом её в земле, могила, пойдёшь – и будить баба утром Петю хоронить.

И пучеглазый водяной скользил подводным звёздным садом на соме, и лилия в пять пальцев восковых в воде бездонной зеркала цвела. В глухих лесах терялись огоньки, болота принимали сонным чаф-ф живое, и странным ужасом шаги к себе манила сгущённая ночная тишина.

Над мягким телом рыбины-канала висела неподвижно круглая луна, и рыбина плыла, поблескивая фосфором чешуек, из темноты и в темноту, где хвост её будил слепые пузырьки навязшей тины, тяжёлые гранитные столбы, скелеты звёзд, изломанные косточки берёз, девичьи волосы кувшинок, в которых копошилась глубина.

И темнота раскинулась над миром без конца низинами оврагов, перекатов сопок, травой, растущей через пальцы мертвецов, гудящих из земли, что им темно, не видно, нечем видеть, и полевой травой тянуло от забора с заднего двора.

– Што плачишь, дето? Жизь – могила. На небах тоже болько будить, милой, погоди. Ой ты, барашко мой заклашко, жавой душе ниде покоев неть.

– Мам, хватит, он ребёнок, что ты…

– Христос с рожденья правду знал.

– Какую правду?

– Она одна, сыночек, правда-то.

– Одна – и вся твоя…

– Одна, у Бога.

– А Богу неть! – сказал Петруша. – Богу неть!

– У сатаны своя молитва, – она сказала, выходя.

И бог её страшнее был, чем темнота, чем чернота, разбойник, аспид, детский дом, милиция, аука. Чем всё, что страшно, всё, что есть и нет, чем смерть, и после смерти мучил человека, судил, варил в котлах, «кожми́ сымал», и жарил, и пытал.

– И небеса и земли сберегаются огню, на день всявышняго суда, на гибель нечестивых. И реки превратятся в закипевшую смолу, и будить серный дым, и вся земля горящая вовек не будить гаснуть и вечно восходить из праха в прах, от рода в род пустá. Нихто жавые не пройдут по ней, и он опустится с небес, и рухнуть небеса, от солнца загорясь, и море возгорится, зе́мли, и все дела на ней сгорят, за отомщенье не познавшим веры вечную погибель обретуть… Ещё малюньчик – ам. За папу ам, за маму ам, за дедушку Данилу… Амеряканцы бросять бомбу-то на нас, а мы на них, и-и-и… сё. За деду – ам, давай-давай, за бабу ам.

Одна надежда, чтобы не было его.

Глаза вбирают страх и превращают в ужас. Вот эти люди там, они сейчас умрут, они должны кричать, но тишина, как в страшном сне, глотает крик. Девятый вал. Бумага вкусно пахнет глянцем, резиновый щенок виляет хвостиком под пальцем, обедать скоро, а они сейчас умрут.

Там мачта корабля, похожая на крест, и руки рвутся из воды, соскальзывая вниз, ползут опять, цепляясь мёртвой белизной в раздробленные брёвна. Разрывы облаков, как будто солнце небо подожгло, прожгло, и море смешивает дым.

– И шмерть придёть, омыв, и в жизни вечная в Христоийсусе нашем вще вошкрешнем в третий день шо штрашного шуда. Те шлава ныне, денно вещный, шлава. Помилуй ошподи, помилуй ошподи, аминь.

Янтарная волна качает в бездне паутину, над ней смертельный скат, летящая гора с царапиной зари ещё секунду держит высоту и рушится, сгребая в тьму теней людей. Всех тех, что были там, всех тех, что были.

– Их спасут?

– У бога наши руки. – Она перекрестилась, глядя в телевизоре парад.

А папа вертолёт фломастером нарисовал на небе.

– Они увидят их?

– Увидят. Сверху, брат, видней.

– А как поднимут?

Из вертолёта вниз до мачты фломастер опустил канат, второй и между ними перекладины ступени.

Они перелистнули с папой посмотреть, что будет дальше.

Из золотой армады гор вставало солнце, под ним омытый ураганом берег плыл, и море тихо. Там ослик по тропинке шёл с хозяином своим, и мама им сказала:

– Всё, спасатели, обедать.

И видел папино лицо, и знал его улыбку. Прилипнув носом к чёрному стеклу, когда всю группу в вечер разберут, катая паровозик по окну, полозья санок до детсадовских ворот. Вперёд-назад, назад-вперёд, что паровозик папу привезёт – «чух-чух-чух-чух», сквозь подступающее снежным валом горе. Никто тебя не заберёт, ты никому не нужен, никому! – и в комнате пустой аквариумной рыбке гуппи золотой скажи, чего ты хочешь. Что ты один на белом свете, навсегда, на чёрном-чёрном свете – «чух-чух-чух»… и папа приходил и забирал его домой.

Неслышно обошёл живую половицу, локтём пихнув седую кучу шуб, чтобы не задушила сзади рукавом её овчина волчья, шагнул через порог, застыл квадратом света, лесенкой из тени, вцепившись пальцами в косяк.

Ещё у Василевских лампа не горит в большом окне, и зеркалом сквозь почерневшую малину сад двоится, как будто в доме их соседей дом стоит и комната-матрёшка бесконечна. Забор, за ним чернеет неподвижной стражей лес, в окопах плесень мха, в коре следы от пуль смолой кровят, потом заимка лесника, а может, лешего заимка. Полянка мёртвая, как будто головы рубили соснам там, и жилистые шеи из земли торчат, а рядом новенькие ёлки, собака дохлая потом в сухом овраге, с собаки дохлой повернуть к грибным местам, где белы-ы-ых… иногда бывает – хоть на рынке продавай. И скажет, короб ставя на траву, сама валясь о ствол спиной, облокотясь, как в кресло:

– Куды ты, жадность, горя нагребла? Не донести.

– Давай, ба, я?

– Да поняси, помо́га, поняси. Оть бабушка корзинку, ты её…

Вся жизнь у них в окне, смотри как телевизор.

Волшебный сад ночной, метла, облокочённая на сливу, из отраженья темноты кузнечики трещат, лягушки блеют, а дядя Женя Василевских на своем крылечке курит папин «Беломор».

От вечного врага, от страха темноты закрытые дворы, ворота и калитки, но в каждой кадочке и бочке, в овал воды вмещается луна, в которой плавают резные крестики берёз. Со стороны реки вечерний воздух долго держит гудок счастливого большого корабля, вытягивая палубы в воде в ряды сияющих огней, поющие хвосты, соединяя в общий гул, раскачивая над курганом лес, и чей-то общий звук поёт протяжно тихой крошечке-деревне Вечность под стук стенных часов: «Всё будет тик… всё будет так», – в ничтожном настоящем, погружающемся в мрак, как спичку ветер задувает одинокий птичий крик.

– Откуда только взял-то, дрянь такой, такую дрянь?! – И тень её закрыла маленькую теньку от него на всех ступенях. – Кто дал-то? Сашка, что ль, твоя?

– Чего моя-т?

– Ну, ясны люли… как сердцем баба чуяла беды.

– Ба, тише ты…

– От шлявка… дрянь. Отдашь мне завтра чтобы, слышишь? Слышал?! Пойдёшь отдашь, спасибо, скажешь, живы. От вечная порода сатана, богоубивцы, про́клятое семя…

– Да тише, ба! там слышно всё.

– От ты и слушай, дурь, чаво скажу, – и, наклонившись в ухо, заплевала с яблоком протёртые слова: – Смотри, Петрушка, в ихних магдалинах с дясти одков на каждой пробу ставь.

Он повернулся, чтоб не дула в ухо свои противные, плюющие слова, и посмотрел в глаза лихие, тяжёлые глаза без дна.

– Што смотришь? Кошку воробей не душить. Двоих похоронил, до четырёх считашь? Смотри, хоть дыры в небы просверли… Бяри, сказала! С глаз мне убери.

Рука в кармане сжалась, мячик пискнул, и ногти остро прокусили кожу, кулак взлетел и двинул по двери, обрушив боль на пальцы, бессильно осыпая пеплом муший сор и прошлогодних листьев пыль за воротник. За стенкой дед в ответ ударил в гробовину. Она сказала:

– Осподи помилуй, всё ля-ля, ля-ля, а чайник-то кяпить…

И стало тихо.

6

Поужинали царски, разгулялись, что «только ананасов под шампанским не стоить, а так всё исть, чаво душа жалаить в рай». Икры минтая баночку открыли, на свежем беленьком, на маслице, с лучком.

Прибавку празднуя отца, она в три рюмочки наливкой, сперва по пол, потом по край – «штоб дальше тоже дай господь». Яишенки пожарили с колбаской, попили чай со свежей пастилой, с лимонной долькой, с челночком; по темноте с фонариком прошли дозором сад, калитки заперли, покойника обмыли, постели разобрали, спать легли.

Она на сон грядущий почитала в чёрной книге, Петруша «Гулливера» почитал, и погасили свет.

– Петруш, чаво-то сыро, яму-то закрыли?

– Закрыли, баб.

– Што ль, с форточки сквозить… Закрой. Закрыл?

– Закрыл.

– Ну, значить, снизу тянуть…

– Кто тянут, баб?

– Да хто… они. Ковёр бы нам сюда, к покойнику бы тоже, чаво мни, боже, премий не даёшь…

И в самый жаркий день тянуло в доме низом, гнилой доски настил над длинной ямой земляной ходил, скрипел мостом понтонным, и босиком идти, как по земле осенней, и в окнах паром от тепла. Под одеяло ляжешь – сыро, надышишь-обтеплишь – и хорошо.

– Ну, спи, осподь тебя храни.

Благословив, пружинами скрипела, свистела, как из блюдца чай пила, и в голове толпились мысли дня, и постепенно растворялись, плыли…

– Петьк?

– Чего?

– Он там-то, возле двери в уголке…

– Чего?

– Сидить…

– Чего сидит?

– Покойница-то, хлянь!

– Какая, баб, ты что…

Она приподнялась в постели, пристально, сердито смотрела в угол у двери, на умывальный стул под ворохом накиданных одежд. Всегда там этот стул с тряпьём пугал край глаза темнотой.

– Ба, ты чего?..

Она спросила хмуро:

– Чавой-т пришла? Сяди́шь… сядить она… Иди откуда вышла, нече туть. – И в темноту угла вдавила крест.

Петруша оглянулся: тень одежд сплелась и, развалившись, рисовала головы наклон, как будто волосы, как будто плечи, руки… Стекала складками на пол, как будто правда кто-то там сидел.

– На стул, ба, просто накидали, ба…

– А шевялитсо-то?

– Да ничего не шевелится… ба, не надо! – И ужас шевельнулся в голове, похолодели пальцы, опять мурашки побежали по спине, и жутко было посмотреть ещё хоть раз туда.

– Сядить безглазая и смотрить, ты смотри?.. Ты за рякой, я за другой, во хробы хлебушка клала, иди к сябе…

И вдруг в два голоса заговорила, своим и как с угла другим, чужим: «Чего ж река-то, Вера? – Река одна, а ты живых вон в землю завялá». – «Ой, ма`мо, што ты… ты же померла…» И со смешком шепнули те же губы: «У веры, Вера, мёртвых нет. На свёкорка, на правнучка взглянуть пришла». И с беспредельной злобой и тоской завыла: «Му-у-ка! Уди, не дам! Уди, не дам… не дам… не дам…»

Он выпрыгнул с постели, коленом сбил на пол ужасный стул, и грохот прокатился домом, эхом застучал в пустой.

– Чаво ты? Слепнишь, что ль, ляхая сила?! Чаво мне бабушку будить? Босьём ходить, лячи тябя потом, а ну мне ляжь, зараза! Стой, прохлятый! Стул-то уронил, поправь…

Поправил стул, сложил тряпьё, залез в кровать, смотрел на потолок, и было тесно, страшно слушать опять дыхание её, и скрип, и шёпот, как будто знать, что только посмотри, а там опять сидит.

– Спишь, Петька?

– Не.

Она спросила снова, как забыла:

– Яму-то закрыли?

– Да.

– Закрыли? А то хляди, налезють-то… Им ходь из-подь зямли до наших память, они по ей да через нас до нас идуть… – И рассуждала дальше: – Курган растёть? Растёть. Сначала, как с покойником участок дали, сушь и гли́нок, плосько… тяперь всё круче, круче, Петя, а?..

– Не знаю, ба.

– С чаво растёть-то, думашь? А-а… Плодить из их-то матушка-земля, из трупа в трупь – у ей тулу́пь, в природоведении учил-то? Обмень вяществ, круговороть, один другого есть и сытый ходить, пока его пошибче творь не съесть. Наука… науки, Петька-то, учи, учёный в землюшку пойдёшь.

И ужас снова вкрался в душу, под тёмный жуткий бормоток.

– Какой, баб, творь…

– Голодоморь… душа иму на муки отдана, сю жизь-то бьётся во хробах, стучить, к хрудям приложишь слышно… А от, отец Фанасий, царствие небесное иму, другое говорил. С последним вылитить дыханьем, говорил, душа, как птичка, запоёть… О чём-то петь-то, Петя… Петь? А, Петь?

– А, ба?

– А добрый был, ой што… Осподь, так говорил, одно неверье не прощат, а всё чаво ищё, прощат, а веры, говорил, имейти хоть с горчишное зярно. Исть, спросить, веры в вас с горчичное зярно? И смотрить, сам шуткáсть, хлаза смяшливые такия… што, знаить, нету, хотя с горчишное, а неть. Ну, говорит тада, не верите с зярно, в зярно хоть верите аль неть? В зярно-то да, а он смяёться: оно и исть осподне, говорить. В любов-то верите аль неть? Чаво же, верим, исть она, любов-то… А он опять смяёться, Петь, смяшливой… Она-то, говорить и исть осподь.

Сё, говорил, его, и все его… Чаво же, говорим, и чёрть рохатый божий? А он: его. Да как? А это, говорить, кому какому богу помолись. А мы ему: а твой каков? У мояго от зёрнца – пташке, с пташки – кошке. Как, говорим, када «не убивай друг друга» – заповедь его? А он – и пей от тела мояго осподне. А мы – да как же то?.. Та так, что пташка съесть зерно, оно-то ей и станеть… али как? А мы – да не же, батюшка, овном! А он опять смеётся: с него-то, говорит, поля взойдуть.

То это так и значить, значить… все воскреснем, то это так и значить, смертью смерть поправ… А пил! Ой, пил-то… Первым делом в здравие с поста, на каждый праздник разговеться, в Святое Воскресенье принясуть в барак – не вяжить лык. Чаво все празднуешь, Фанас? Во славу, говорить, осподню – Жизь. Помрёшь смотри вон под забором в славу эту. А он: помру. Чаво ж не помереть? Не водка душу погубила, а тоска… Утоп он в проруби, Петрушка. То, можить, сам, а только так шаптали люди – топором его…

– Как, баба, топором?

– «Как, баба, топором…» Чаво ж, топор не видел, што ль? А помярать-то не хотел, без пальцев хоронили.

– Почему?

– Цаплялся ручками-т за край…

В саду запела птичка, покойник завозился, в стену застучал.

– И буде в небо птичка высоко, рассказывал-то нам…

– Баб, дед стучит.

– Она-т малёхонька, не исть пудов, росинкой запиваить, а землю, говорил, на крыльях подымат.

– Кто поднимает?

– Птичка-т…

– Как это, ба?

– Не поняла… красиво только: лятить она, так, вроде, значить… Подымат?

За стенкой стихло.

– Данило, а? Ни знашь? Чудно, Данило… Сказали жить, да жить сказали не давать.

Данило Алексеевич молчал.

– Молчить… Молчи ли, хоть помри, зямля тябя не примить, небо не подымить, жавой любов-то в землю закопал…

Она вздохнула. Вздох чудно́ и жутко оборвался в темноте.

– Ты прям как у попа была собака, баб…

– Чаво?

– Ну, у попа была собака, он любил, потом опять… Стишок…

– Стишок-то? А-а… была собака у попа, и верно. А поп картёжник был, и в домино, и в шахматы любил, картёжник да ходок… ходок, ищё какой, подола не пропустит. Я, Вера, говорить, свобо-о-одный челове-е-ек, я, говорить, тебя люблю, а это так – природа… Ну вон она тебе теперь, твоя природа. Костьём во хробъ лягла, ни гы ни мы. «Свобо-одный человек», прости осподь. Простить бы, а простить-то не могу… Как посмотрю, так вспомню, глаза б мои не видели его…

– Чего, ба, вспомнишь?

– Вспомню. Пожила.

Спать не хотелось, он спросил:

– Скажи…

Она опять вздохнула.

– Скажу, кяно-то, Петька, сымишь про меня?

– Сниму…

– Сниму! Шмяшной… Ахтёрку покрасивше подбирай, я до любви-то хороша была. И правды не сымай, под правдой баба-то гола да стара, ляжить в земле, да черви жир едять.

– Бъять, баба, баить! Баить!

– Ишь ты… хляди-к, воскрес? Кина не хочить… Чаво ш, Данил? Хорошее кяно. «Лятели журавли»…

– Баб, ладно, ба, не надо, ба, не говори…

– Данило, што? Не говорить?

– Бъять, баба…

– Не говорить? А ты, любовя, встань… да рот зямлёй-то мне забей…

Глаза привыкли к темноте, над «Гибелью Помпеи» висел лампадки язычок, шипел промасленный шнурочек, зудел тонюсенько комар, и чёрный ветер за окошком чёрный сад качал.

– И всё молчком… всё на чужом боку, жана ему ли, не жана – не знала. Спрошу его: чаво, Данило? Да так, ответить, ничаво. Потом гляжу: достал свой чемодан, и к шкафу. В командировку, что ли, говорю? А он вот так, Петь, на меня приобернулся… я, говорить, другую, Вера, полюбил. А Ванечка в дверях стоить, как ты, ещё малюньчик, поменьше, можить, чуточки тебя, хлазами хлоп да хлоп… Я дверь ему открыла: иди, Данило, говорю, да на порог лягла. Переступил. Я говорю: куда, а Ваня? А он: рябёнком, говорить, в меня не лезь, я, говорить, не от него, а от тябя иду… Не будет у тебя, Данило, не ребёнка, не меня, увидишь… Он дверью хлопнул и ушёл. Ушёл, взяла я Ванечку на ручки: «Как мы с тобой без папки жить-то будем, Ваня, говорю? Без папки жить-то хочишь? Жить-то хочишь?» – «Ни хочу!» – «А хочешь, – говорю, – догоним папку?» – «Как догоним, мама?» – «Догоним, птичка, полетим…» Понравилось ему, от так он ручки мне сложил: «Давай скорее, мама, полетим, догоним и прощения попросим». – «За что прощения-то, светлик, што ты?» А он: «Штоб папа нас обратно полюбил». На стол я у окна поставила его, сама залезла, распахнула… Увидел Ваня-то его – и папа, папа! Прости, кричить, прости! И с рук к нему, проклятому, сам рвётся, да я уже, как бес отпал, сама с окна назад тяну его… Вернулся. Лучше бы тогда ушёл, чем так-то жить, ходок да поводок. Ванюша школу кончил, в институте общежитье дали, и ушёл. Ты, мама, говорит, пусти отца, вы только мучатись вдвоём. «Пусти…» Его удержишь разви?.. Смотрю, собрался снова он, ключи на подзеркальник положил. Иди, Данило, говорю, осподь простить, и я прощу. А он мне… знашь чаво, Петрушка? Я, говорит, прощенья Вера, не просил. Сама живи с прощением своим. И ты живи, Данило, говорю, а только если видить бох, с порога этого без моего прощенья – последний шаг тябе земля. Он об порожек и запнулся, тогда в двери у нас такой порожек был… Вот, есть-то, видно, правда на земле. На скорой с дому увезли. Инфаркт, потом инсульт… мы с Ваней из больницы на такси домой везли его, с тех пор брявном ляжить. Иван в земле, а он диваном, чёрть прохлятый, ляжить диваном на пуху, ляжить, ляжить… – Она зевнула. – А ты мячи ему давать, побаловать…

Пружины заскрипели, тикали часы, она спала.

Он сполз с постели. На цыпочках прокрался до пустой, дверь приоткрыл, переступил порог, прикрыл и слился с темнотой.

За гробовиной сада глубина, качает ветер пугала распятье. Белёсая луна висит в чернильной пустоте, затянутая плёнкой межоконной пыли. Стекло, за ним ночные мотыльки, заштопанные паутинами углы, меж рам скелеты мух и мумия пчелы. Доской к доске, стеной к стене – всё темнота, безмерной комнаты безмерное пространство, в нём еле слышный стук – тук-тук, тук-тук, как будто выбраться из темноты чего-то хочет. И справа, слева чернота, покойник чёрный, чёрный холодильник, пол, полог, и чёрные вплывают тени в приоткрытый рот, забитый чернотой как мячиком резинным. Тук-тук – снаружи и внутри, подальше, рядом, вместе, из двоих.

– Де, спишь?

Он подошёл поближе.

– Дед… это я…

И стук слышнее стал: тук-тук, тук-тук…

– Де-е? хочешь, как она в саду копаться будет, ещё потренируемся? Опять…

Данила Алексеевич лежал с закрытыми глазами и молчал, стучал.

– Де? Если да, сожми кулак…

Исследуя на одеяле темноту, зашевелились пальцы, остановились, снова поползли и замерли у складки, ощупали, подвинулись ещё, переползли, вскарабкались повыше, ручной паук вобрал под брюшко лапки и, выпустив из пальцев черноту, застыл.

Петруша положил ладонь поверх.

7

И видел сон, и в нём увидел лестницу на небо, и ангелы Господни снисходили и всходили на неё, и сам Господь стоял на ней и говорил: Я Бог Авраамов, агнца его Исаака, и землю, от которой ты Я дам тебе, потомству твоему, и будет как песок земной оно, и ты распространишься к морю и к востоку, северу и югу в племенах земных, и всё благословится в семени твоём, и я с тобой, и сохраню тебя везде, куда ты не пойдёшь, и семенем живым верну.

Господь присутствует на месте сём, а ты не знал.

Бытие 28:12, 28:16[1]

Из опаленных солнцем трав – пожарная на небо вышка.

– Полезь мне только, сатана, и мигом там.

Деревья, поле, облака, реки сквозная тишина плеснётся рыбиной огромной.

– Ого!

– Такая – во-о-о! – была…

– Петру-уша!..

– Блин…

И над курганом крик несёт за поворот вода:

– Петру-у-уша!

Господь присутствует на месте сём, а ты не знал.

В полуденной траве кузнечиков невидимый оркестр, цикад неуловимое коварство.

– Поймал?

– Почти.

Недостижимое скольжение стрекоз по морю света, невозмутимое жужжание шмеля в ловушке рук, и Сашкин глаз ресницами щекочет, когда в щеколду пальцев на шмеля глядит. Вот что из вечности запомнится тебе.

Три миллиарда лет, три миллиарда свет перебираешь пальцами в песке, у камня ловишь ящерок в траве, и мокрой мордочкой из сотен дней воды, земли и звёзд, испуганно мелькнёт, тебя увидев, мышка – вот что из вечности запомнится тебе.

Выходят утром из ворот и возвращаются в закат баб Гали Зорька и коза, звенят тяжёлые затворы, гоняет летний ветер пыль и кур, собака лает:

– Ав-ав-ав!

– Она всегда тут так. Такая дура, да?

– Ага…

И сам:

– Ав-ав-ав-ав!

– Чего, дурак? Она ещё сильней раззлится так…

– Ав-ав-ав-ав!

Вот что из вечности запомнится тебе.

Сады, колонки, высохшие лужи. У бабы Зины груши ветка за забор ничья, но в этот год без груш. С глубоким эхом сонные колодцы «эй!» глотают, с того конца земли, где ходят вверх ногами непонятно как.

– Эй!

– Эй-эй-эй-эй…

Отбившись от лесного войска по опушке ёлки, топольки, окопами пошли уже маслята.

– Чёрть ногу сломлеть… осподи помилуй… ой…

– Кто, баб, тут только рыл…

– Да баба рыла.

– Ты?!

Старуха, мальчик и корзинка, в ней пакет на случай, если повезёт и вся удача не влезет в старенький дырявый кузовок. На дне подстил из «Правды» в потемневших пятнах от малин.

Противотанковые рвы пройдут гуськом, ругаясь на кусты, опушкой химкинской дороги прорываясь к лесу. Камыш, боярышник, зелёной ряской топь. Среди терновника и ёлок колючей проволоки шипы, окопы и воронки заросли. Перед Москвой их Дальний лес через дорогу – укрепрайон, на двадцать третьем километре Ленинградского шоссе. Деревня Хлебниково, Клязьма, Сходня, Красная Пахра, здесь в сорок первом наши их отбросили на триста километров от Москвы.

– А-а… Вот откуда столько проволки у нас…

Вот что из вечности запомнится тебе. С вчерашнего покоса острая трава, на солнце, если долго смотришь – чёрный круг, пиявки жирные такие… Раздувшийся от крови шарик комара на Сашкиной руке.

– Чего ты тут…

– Да тише!..

– А чего…

– Не видишь? комара кормлю…

Вот что из вечности запомнится тебе.

Там вечно жук по стебельку ползёт, пчела над колокольчиком жужжит, у Сашки на ноге вот тут синяк всегда, и руки вечно в чёрном масле от велосипедной цепи. Опять звенит на кочках – дзинь! – звонок и стареньким багажником гремит, и руль для красоты обмотан изолентой.

Вот что из вечности запомнится тебе… или тебя из вечности запомнит.

Ты знал, что завтра будет – так всегда, но жалко от калитки уходить, стоишь там и стоишь, а комары грызут, кусают. Стоишь и водишь кедой по пыли́. То тут прихлопнешь комара, то тут, но их под вечер от реки – полки, комарьи эскадроны, а время лета вытекает, как из крана, прозрачной ржавчиной воды.

– Петруша! Ужинать иди!

Но никогда не кончится вода, её из дамбы как откроют – море, а если кончится, ещё дожди нальют. А звёзды, как иголками, проткнули темноту, они как точки в лабиринте из раскраски: соединишь, и Винни-Пух, а утром тают в синеве.

Темнеет поле, лес шумит, и вечер пахнет сыроежками с картошкой, полоска света на заборе отползает в жёлтые шары, стирая день о заусенцы краски, и только красный круг зажжёт маяк на вышке, она опять: «Петру-у-уша, у-ужинать!» – на все участки заорёт.

– Ты завтра что?

– Я ничего. А ты?

– И я.

Через столетья солнца свет, все растворяющий в себе, крестом над вышкой лестницы на небо. Ночной дозор, обзорный пункт, гремучий лист железный под ногами еле держат гайки, и там, где небо начинается, кончается земля, грызёшь баранку, вниз кроша.

– Прикинь, как муравьи сейчас там все? что с неба сыплется на них…

И ветер надувает шар под майкой…

– Зырь, я поел…

– Ага.

И Сашка, перегнувшись с огражденья, смотрит в глубину ночную с игрушечными лампами окон.

– Блин… вот бы полететь…

– Петруша-а-а!

И руки крепче в ржавый жгут перил, а на земле, страшнее смерти, ждёт она.

– Спустись мне только, чёрть прохлятый, сатана…

И небу, звёздной глубине «спаси и сохрани» на каждый ржавый скрип под детскими ногами, и руки мнут промасленный подол, купелью собирая складки, как будто можно задержать молитвой и цветастой тряпочкой изношенного ситца паденье их, не доходя земли.

Господь присутствует на месте сём, а ты не знал.

К малинным банкам липла пыль и осы, в полях, как танки, трактора, и жёсткие сухие листья кукурузы последним веником цвели и шелестели сухо, сонно, странно на ветру, и древняя лихая тяжба за Данилу велась у двух старух, казалось, со времён крещения Петра.

– Зинуля-я-я! Пась собачья… што пáлишь? Весь дым-то к нам!

– Взбесилась, Вер, чего палю? Что ль, я?

– Не ты, а хто?

– Да с дальних пáлят!

– Суда осподня не боишься, Зина, ты.

– Да че ж его бояться, Вер, когда вон ты одна у нас судом на все дворы…

Глаза слезились, дым не знал границ, и кура забредала на участок, с клокотом бежала со всех лап и стукалась в забор, носилась вдоль, и с Сашкой хорошо изображали, как кура носится, квохча, туда-сюда. Так хорошо, что с корточек вповалку хохотали на траве:

– Кудых-тых-тых!

– Кудах-тах-тах!..

– Чаво, как пси, валяетесь-то с ей, прям срамь смотреть, собачья свадьба.

– Ба, да чего?

– Тфу, баба говорить, и больше ничаво. Де сты́да неть там срамь себя и голым не узнаить, тьфу, сказала, таз иди развесь… Куда?! Куда, зараза, вешашь, а? Куда? Себя туды повесь, под осень баба сымить, постели́ть.

– А где тогда?

– Ну, ори-орькия мои, обидела природка сиротыну. Оттуда тень, разуй глаза-т!

– Да баб, тут где верёвка всё уже, везде ж она…

– Ну, сё так сё, сыми да бабку удави на ей тогда.

– Ба, да куда?

– Куды-куда, кудах-кудах, куды я дура…

– Ба…

– Чаво? Ой не могу… та наших ли заборов сиротына иль, што ль, кака блудына в лукомошко подносра… Ой, Петька, жить-то будишь как? Или другие пусь, а ты на травке поляжишь? Да высохло по солнцу де, сымай, кручина! там и веш…

– А тут, баб, не просохло тоже вон…

– И молоко-то с губ утри, оно он тоже не просохши шлепать, а девок знашь зямлёй валять.

Он застывал с постирным тазом за верёвкой, думал: «Чего она? Чего ей надо-то?..» И тень её за ним, бубня, ходила вдоль неподвижных серых простыней.

– Всё, не смяши старуху, сатана, што бесь к ночи рогашками щакочишь, любуся, баба, на яго, того хляди, зарежить, а… Чаво? Што ль, можить, думашь, полятишь, ушами хлоп? Мырг-мырг, и в небы, слышь ты? Што ты стал? Сымай да вешай, каторжа`н…

Чудна, чужа своим весельем диким, смеясь до слёз самой себе, она, казалось, тоже опрокинется сейчас и будет как огромный жук, запутавшийся в складках, барахтаться в траве, визжать, собачьи праздники справлять.

– Петруша-а-а! – неслось, пугая в синей широте канала уток, вздымая дальним берегом ворон. – Петруша! уши на-дя-ру… – кричал от Долгопрудных берегов курган, теряя, где искать.

– Твоя…

– Пошла она…

– Достала, да?

– Петруша-а-а!

– Ещё вот этого давай?..

– Да не, не надо…

– На…

– Да не, набрали же уже…

– Она невестой юнги будет.

– Тогда пусть ждёт на берегу.

– Давай пусть поцелуются тогда.

И извивались в пальцах, целовались муравьи по крепкой воле незатейливой игры.

– Отдать концы!

– Застрял.

– Вон палочкой пихни…

И отдавал концы фрегат, перевернувшись с катерка или ракеты.

– Ещё давай?

– Давай…

Неведомая сила сжимала в пальцах муравья и возносила на палубу дубового листа в отсутствии потопленной дощечки, отфыркивая волосы со лба, обветренные губы в трещинках малины говорили:

– Вот это повар, нá. Вот это боцман, на. Вот это юнга, на. Вот это… ща я… одноногий Сильвер, на…

– Петруша-а-а!

– Идём, а то она тебя убьёт.

Над богом бог, над сроком срок, над полом потолок, над крышей небо.

Господь присутствует на месте сём, а ты не знал.

Обшив от комарья соломенной анапской шляпы нимб дырявой марлей, с бюстгальтера спустив до бедер сарафан, она бралась за сорнячьё от понедельника по утренней росе с калитки дальней и за неделю доползала до входной. За ней стеной вставал бурьян.

– Прохлятая трава… ну ты шмотри, вчапился дрянь зялёна, ну дрянь така, оть дрянь така…

Проклятая земля держала крепко седые бороды вредителей-стеблей среди усохших всходиков посада, и, подрубая тяпкой сатанинские хвосты, швыряла нечисть в сорный таз, топориком рыхля муравье тарарьё под залежи яиц, и рыжие взбешённые отряды бежали древком тяпла вверх, перебираясь меж лежи́нами грудей, пиявя крепкую, как столб, распаренную шею.

– Прохлятое тварьё. Создатель отвернулся, сатана создал, ну гнидь ты гнидь, собаки рыжаи паскудьи, ни кипяток вас, ни акафисть не бярёть, прости осподь… ну ты смотри? чаво ж для всякой дряни места столько-т на зямле…

Покончив с сорнячьём на светлой половине сада, паломницей с пустым ведром брела к тенно́й, с тенной ползла на свет, сминая пяты стоптанных галош тяжёлым низом, землёй стирая землю с рук и лба.

Данило Алексеич моды взял стучать от завтрака к обеду и от обеда к ужину стучать, и, если уставал, в ушах стучало по привычке, эхом всё равно. Они привыкли, что стучит. Прислушавшись к наставшей тишине, звала:

– Петрушка-а-а! Глушь лясной, зараза…

Он приходил.

– Чаво-то не стучить, поди проверь.

Он шёл проверить, «жив ли, неть» покойник, и, если жив, кричал:

– Ба! Жив!

Устав, из сада шла, без сил валилась под покойницкой на лавку, и дед, услышав, что пришла, жалел её и с уваженьем говорил:

– У-у, бабочка моя… бъять баба…

– Иди ты к лешаму, Есей. – И так поссорятся опять.

Дед снова стукнет в гробовину, смахнув поналетевшее щепьё, она чихнет на пыль, крестом перечеркнёт чихнувший рот, зевнёт в полоборот, в ответ ему ударив тоже, скажет:

– Стучишь? Стучи. Стучать не хвозди в хроб мне забивать.

– Баб, я давай косой тебе траву перекошу…

– Тебе перекошу, перекоси мне, перекосчик. Так смерть в войну, как ты, косить, от сорняка пырей не отличишь…

– Я, ба, бы лучше тут газон, красиво. А эти у тебя все дохнут всё равно.

– Кто дохнить-то, кто дохнить?! Одна за вас тут баба дохнить, да и всё. Газон ему…

– Вон Василевские газоном кресло ставят.

– Да хоть газон, хоть по́гость, мне-то што? заасфальтировайтесь хоть. Дождись, помру, и ро́вни, хорони… Петруша?

– А?

– Марию только в память бабушки оставь… Как зацвятеть она-то, вспомнишь обо мне… Петрушка, вспомнишь обо мне? Она неприхотлива, растёт сябе, оставь, Хрястом прошу. С нябесь посмотрит баба, дождиком польёть, тебя-то с лейкой не дождёшься. Посмотрить баба да поплачить, что после всех трудов труды яё в зямле сарой.

Гремя пустым ведром, в тенную половину сада снова шла, опять коленями ползла, рвала-драла, рвала-драла, рвала, драла…

Тайком проверив, с какой от дома стороны ползёт она, надолго ли взялась и долго ли ползти, Петруша забегал в пустую и мячик деду вкладывал в кулак.

8

– Фу-у… чем от вас воняет так?

– Чего от нас?

– От вас.

– Фу, баб… а чем от нас воняет так?

– Воняить, да? Ой осподи мои… а я-то думала, развеить. Это-ж каким царям не по носам?! А он, пусь спилять тень, не будить и вонять!

– Ба… тише ты…

– От спилять, духу смрадному скажу, через малину – цáре, к им ни-ни!

Над садом плыл густой навозный дух куриного добра, что по дешёвке, чуть не даром, на днях возили в остове коляски детской с птичьего двора.

– Моя ж коляска, ба?

– Твоя коляска, колодобой не вязи, куда несёть? Объедь!

– И как я только, да, влезал сюда?..

– Чаво влязал? Положуть да вязуть.

– А я?

– Чаво ж, де ноги не свои. Ляжишь.

– Не… я бы так не смог…

– Не смог… что ль, спросять? И помярать не спросять, повязуть, ты будешь ехать или бабе дай. Туда ходили поперёк, обратно вдоль, покойник при двери полдня открытой.

Как будто дедушку Данилу, пока их нет, баб Зина уведёт или покойник сам уйдёт, раз дверь открыта.

– Сказала баба – дай!

Но нравилось коляской править как машиной. Они немного подрались за ручку, и дальше он опять повёз.

– Чудно, Петруш…

– Чего?

– Да ешь то кашу-куру, а низом дух един, што жверь, што человек…

– Не, баб, от куриц-то ваще…

– Как помню: привязли тебя с роддому, два восемьсоть, а духу, осподи прости. И главное, с чаво? Дитё, птенец сиерафимов, а хуже хлевова нясёть. Из воздуху на это дело наводил. Она худущая… Куда ты правишь, чёрть дурной? Объедь!.. Один скилеть…

– Кто, баб?

– С родин горячка, молока и неть, ляжить плашмёй, и делайте што хошь, а Ваня: мама, Маше это, Маше то… Объедь, сказала, ну!..

– Кто мама, баб? Баб, мама?..

– Чаво, што говорю да говорю, язык трясу, а он не понимат… – И замолчала. Она любила помолчать, чтоб лучше слушал, чтоб спросил: «Ба, и чего?» – Ну, вот… Ляжить она, спасибо, Марья, родяла, другие девять месяцев не носють, не родять, одна она царевишна с мядалью, а баба всё с тобой, водичкой тёплой кифирку разбавлю, завар овсяный настою, а ты орё-о-ошь, благия мати! За нос ухватишь бабу и дярёшь.

Он усмехнулся, что тогда её за нос.

– Воды попил, воды поел, а вонь такая станить, с покойника так в слабый день на выдан не несёть. И так: с утра отца обмою, покормлю, и к вам. Иван работает, а наши Маши как ляжали, так ляжать, хоть за попом отпевным в храмь бяги. Давай хоть скорую? тебе в больницу, Маша, надо, говорю. Она – не нада, мама, лучше мне. Чужим горбом-то в рай въезжать чаво ж не лучше, када у царе служба при дворе – приедуть, приготовлють, обстирають, роди́ла, дело сделала – ляжи. И ты ляжишь, хорошанький такой, што ангель белокрылой, а сделашь – оть те кресть! – зловонный змий. Нет, Петя, хуже человечьего добра и псина не вонят, чаво ты думашь? А то, што пся и ся не знають, што творять, а по природе и то, скажи яму – пошла отся, пойдёть, и хвость поджмёть, што знаеть страх под палкой… А человек и знаеть, а творить. Не видить, думает, осподь, чаво он там, а божи изнутри, из каждой твари, на что она творить, хлядить.

– Из кошки прям глядит такой…

– Чаво?

– Из кошки…

– Из кошки дурь дурная и из пся.

– Чего же кошкам можно, нам нельзя?..

– Она чатала, кошка, заповедь твоя? У ней хозяин он, кто в миску смятьки подливал, она яго и ой, и помурлычиться иму, и мышь удавить-принясёть, что знаить – де смятьки, там и по ушам дадуть, и хвость орвуть. Господь создал, а ты себе прибрал, спасибо не сказал, и пся, и порося моя, а надо мной не бох, а дачное правленье, а над правленьем Брежнев Леонидь. То так и сказано в писанье. Тлен не наследуеть нетлен, не можеть плоть и кровь Адамова взойти во царствие его. Чаво ты думашь-то, не можить?

Она шагала рядом, придерживая два ведра «добра» рукой, калошами дымя по ссохшей глине, косилась на него, ждала ответ; он вёз коляску по ухабам и молчал.

– Молчишь… скакать не думать ноги носять. Мозгов-то всех извилина одна, и та пряма, от бабы к сашкам. Да потому, што шмертные грехи – земле на тленье, а дух очищен в царство божие взойдёть.

Он улыбался, вспоминая, что он тогда за нос её.

– Ошкалился чаво? Ошкалился… Шмяшно? И говори, не говори тебе, могила. Куда зароють, там сгниёть. Дурак. За каждым шмерть-то ходить. Зямле што поп, што коммунисть, из всех трава растёть…

Коляска, перебрав подъём под горку, веселее покатилась. Пообок солнцем выжженной дороги трава вставала высоко и густо из земли. За поворотом поворот, поля, грачи, коровы, козы. Ржаные отмели покосов, сенные жёлтые стога.

Прошли участок чужаков, каких «нихто с своих не знат и знат не хочить». «На двадцать соток больше совести земля». Ворота откатные, доской к доске высоким заступом забор; не подглядишь, чего у них. Карельским срубом видно только верхом дом, второй этаж – балкон! – с весёлой черепичкой.

Она вздохнула. Он вздохнул. Она сказала:

– Грябуть, грябуть… Живуть, как к богу забяруть, а сё до ямы выгрябной.

А он хотел такой балкон. И там поставил бы тогда тот папин телескоп, который под кроватью, который всё равно не разрешала брать.

Дорогой стало скучно, жарко, пыльно. Подпрыгивали вёдра, в них прикрытое от духа ковриком «добро», которым станешь, когда дойдёт до ямы выгребной. Она хотела тоже, может, так пожить, как «чесны люди не живуть», с балконом, обидчиво молчала и шагала. Он спросил:

– Ба-аб, ещё скажи, как маленьким я был?

– Што было, то прошло, не вороти́шь… де был, там бабе по грудя дурное лихо… ба.

– Ну, ба…

Она, ещё немного посердясь, рассказывала дальше, как было дело в безвозвратные года, когда он вместо курьего добра «как божий дар ляжал в коляске».

– Бываить, тихо так ляжишь, часы стучать, святло… а страх такой возьмёть…

– Чего, баб, страх?

– Чаво… Да мало ли господь во сне младенчиков бязгрешных на небы в ангелы забрал… То слава богу, вроде говорять. Забрал, на то яго и влась, плохой бы вышел человек… Да мало ль их выходить… дрянь-дрянней живуть… И подойду тихонечко проверить, не разбудить-то, если спишь, а ты не то-о… Ляжишь и так вот в потолок буравчики впиявлишь, а личико такое странное, Петруш… Младенчик вроде, а глаз тяжёлый, как старик. И думаю: чаво ж такой чудной-то вышел ты у их? Ванюша так-то не смотрел, вообще ни смотрят детки так, чудно дитя-то, чудного Ване Маша принясла… И разведу волосики проверить: у их, таких, подь прядьками пятном родимым, пишуть, отличить…

– Чего, баб, отличить?

– Што сказано.

– Чего?

– Придёть Царь Израилей, Хамелех, и приметь влась земную, какую не приня́л Христось, и будить у него число под шерсью шесь.

– И что, баб, у меня? Ба? Есть?

– Волосики-то, как у Вани, вьются… и вдруг за палец цап меня! и крепко так зажмёшь и держишь, смотришь, отвернуться не могу, а сердце ноить… за день и часу не спала, приткнуться негде, с ног валюсь, а эта всё ляжить, царёва мать. Однажды днём уснул ты, ну и я с тобой как провалилась, сон такой приснился, ой…

– Какой, баб, сон?

– Он так: иду я с мальчиком, держу его за ручку, ладошка вся в руке, лица не разгляжу. Смотрю, а солнцем слеплить, с света не видать. Не разгляжу, а знаю: с Ванечкой иду в Донской. Вошли в ворота, там цветочки продают, рассадки. И мысль такая, что куплю себе анюток посадить, анютки-то люблю… Себе куплю – и навестить мы с Ванечкой идём, што я-то померла. И жуть такая пробрала, хоть не ходи, а мальчик всё за руку тянить: идём, да всё, идём! Идём скорей! – и виснет на руке. Купила я рассадки, ну пошли… И всё, што не могу у мальчика того лица увидить, неспокойно: взгляну, а личико на солнце расплывёт… Дошли до нас. Я всё глаза могилки-то отвáжу, што прочитать мне жутько про себя, тут мальчик ручку дёрх, да и бежать. Бежить, прых-прых, играеть, значить, я ему: Ванюшка, стой! Нельзя играть тут, баловаться, к маме, сыночка, иди… А он всё дальше, нырк за стену, и пропал. Смотрю, а на плите-то золотом по камню… помилуй осподи, не привяди чатать…

– Чего там, баб?

– Чаво тяперь, то и тада. Преображенския Мария да Иван. Гляжу кругом, могилы всё, могилы, а мальчика ниде, зову, кричу: Иван! Иван!.. И вышел он, пошёл ко мне. Смотрю, Петрушка, а мальчик этот не Ванюша – ты. Проснулась, значить. Слышу, как в кроватке-то лопочишь… гуль-гуль, гуль-гуль, и голосок такой, как голубок курлык. А только знаю, так и будить, как в этом сне, погубишь всех. Ни Маши, ни Ивана, ни-ко-го… То ты один на кладбище играшь, што вперяди, што впозади крясты. Подушку подняла, пусть грех-то, думаю, на мне, они других выро́дять, только б жили… Не успела. Вошла она. Ложитись, мама, отдохните, говорит, мне лучше, я сама. Сама… она… Я, Маша, говорю, в могилке отдохну… Куда?! Куда в калитку, чёрть безрогай?

– А, ба, куда?

– Куда… Не на участок же навоз.

9

Тень от ещё невидной темноты закрашивает вечер. Убогих двориков на сон грядущая возня, убогая вражда, собачий перелай. И в мрачном племени старух неистребимое, седое бродит зло, молитвы шепчет, мешаясь с окриком: «Куды полез, собачья пась, прохля́ть?!» С ребячьим смехом, перешёпотом, затрещиной и всхлипом, и исступлённо, бешено, до человеческого стона колотит за забором псину пьяный пёсий бог резиновым рыбацким сапогом. В голубизне зелёной месяц тоненький, как льдинка, темнеет быстро, рано к холодам, и очень много звёзд над уходящим в осень миром, и как-то по-иному светятся они.

Река течёт, жучок шуршит. Ещё не запертая на ночь дверь сарая темнотой скрипит. Дядь Женя Сашкин у веранды курит так глубоко в тени от их крыльца, что красный папироски огонёк ещё одной звездой горит в нигде. Там Сашка что-то тёте Любе говорит, невидимая Сашка, какую растворил от их окна уютный свет, и только голоса, и тёти Любы тоже нет, как будто сам себе придумал это всё, шагни хоть шаг тропинкой от крыльца, исчезнешь тоже.

Курган, как сказочный медведь, уснул, вздыхает мягкой шубой. Отрезан бесконечной синевой, чернеет лес, по сточным желобкам стекает небо, и водяные звёзды падают с промокшего крыжовника в траву, стекают по стеклу и растворяются в земле.

– Петруша-а!

– Уша… уша … – Эхо.

– Петрушка! В дом иди!

– Иди… иди… иди…

Закрыл глаза, и всё исчезло, кроме есть. И ощущения себя внутри всего, которого не видишь, в котором тикает внутри. И может, это всё, оградки, грядки, воткнутые в клумбы шампуры с колечками привязанных верёвок, какие тянут за собой на небо дикий виноград, и голоса, и запахи, и звуки – всё в тебе или тебе приснилось. А может быть, ты сам придумал это всё.

Закрой глаза, тебя внутри – огни и звёзды, и вода, и бочка, полная дождя или чего ты хочешь – полная вина, но только вкусного вина, какое папа южным рынком пробовать давал, нет, лучше лунного вина, луна всегда лежит по вечерам в вине пожарной бочки. Вино дождя, земли, вино с луны, которой пробегает водомерка.

– О, водомерка на луне, прикинь, огромная какая?..

И водомерки луноход скользит и исчезает за пределом лунного кольца, вода чуть тёплая и светится, как Сашкин фосфорный олень, которого специально ставят утром на веранду в солнце, «заряжать», чтобы за день впитал весь свет. Луну мешаешь пальцем с темнотой, что только думал головастик тот, когда его вот так воронкой лунной подхватило? Попутчица Земли под куполом космического цирка качает крестики берёзовых семян, сбивая мошкару на ржавый ободок.

Закрой глаза, смотри и слушай. Весь мир в тебе, не умирай, иначе он с тобой исчезнет навсегда. Ты видел сам, закрыл глаза – и нет, такого же ещё уже не будет, как та картинка из калейдоскопа, которую одним движением разбил. Та, что потом была, была не хуже, но всё равно не та, а той уже не будет никогда. Тебе нельзя исчезнуть навсегда, не умирай. Не верь, что ты умрёшь, что умирают. Что будет без тебя? А вдруг ты сам придумал сам себя… Придумал, что родишься, появились мама, папа, всё и все. И Сашка, школа, осень и зима, весна, сирень, природоведенье, письмо, жасмин, по химии учебник папин старый… Что будет делать этот жук, когда он вдруг исчезнет навсегда, и даже без того, что ты его увидел? Он для чего, он для кого был создан, этот жук?.. Он есть, когда его увидел ты. Он создан для тебя.

Поберегись от темноты, которую придумал тоже ты, а если ты – её же нужно чем-нибудь наполнить. Да, это ты придумал темноту и банками консервными набил, горох, сгущёнка и лосось, говяжья тушёнка… или нет? Конечно, нет, там в темноте живёт за краем глаза… Внутри тебя в тебе невидимый паук, сороконожки, шершни, комары, инопланетные чудовища-гиганты, каких ты сам себе вообразил. Нет, это ты, ты сам придумал это всё и подпол крышкой и половичком прикрыл, чтобы не выползало из тебя всё то, что ты себе придумал: страх утонуть, сгореть, упасть, поганкой отравиться, заболеть, страх умереть. А смерти нет, из ночи день, от солнца тень, ты сам рисуешь в ней клопа размером с великана, и лучше пусть тебя проглотит свет и растворит, чем темнота.

Моря и горы, реки, птицы, облака, луна, вода, земля и тысячи планет, которых нет, раз ты не видишь их, раз в них не веришь – нет. А веришь – есть. И «никогда» есть только потому, что ты в него поверил. У моря нет конца, оно уходит в небо, но неба никогда не достигают корабли. Вот только что у пристани стоял такой весь новенький, трёхпалубный весёлый лайнер, оркестр играл, потом убрали трап, и он всё меньше, дальше… Над горизонтом точку принимают облака, и ветер пристанью несёт оборванный контроль поездки, и эти люди, столики, каюты, капитан, команда корабля, огни, и музыка играет, исчезнут навсегда, и море берегу вернёт прощальный пароходный крик, но корабли, что на глазах твоих исчезли, за горизонтом снова корабли. Какой ты маленький, слепой букашка… Глаза закрыл, и нет, закрыл и спрятался, исчез, как шапку папину на нос надвинул – нет! Так не бывает… не исчезнешь, будешь…

– Картошку будишь или грешку подогреть?

Огромная старуха, волк в овчине, как будто срубленную голову, шинкует крепенький кочан: ширк-ширк. Вот, рос себе, всё лето креп в своих одёжках, теперь порубят и схрустят: ширк-ширк. Умело ходит нож, стучит в доску. Царапиной невидимого звука кружит по вечеру комар, удар по дряблому плечу – убила. Убила раз. Убила два. Убила три.

– Без вас, прохлятых, горю радось на земле…

И светлая заря, и долгие туманы. И нежить гонит у восхода петушиный крик, и тёмный слух по линиям блуждает, что снова где-то человека зарубили топором, и в душу проникает вера в смерть, ещё страшней и крепче оттого, что шёпотом о ней старухи говорили. Что против только пистолет-фонарик, «осподи помилуй», крючок на дверь и папин перочинный нож.

Вечерний звон посуд несётся вдоль трубы водопроводной, почти своя, знакомая коза идёт к протянутой руке от колышка по кругу, двурогими копытцами пыля, горбатая, худая, с петлёй, натёршей шеи хохолок, верёвка тянется за ней и вдруг кончается, натягивая повод.

– Ходи, Данило, не ходи, а колышек один, да кресть воскресть не дасть.

И Сашка под верёвку поднырнёт.

– На, Маня…

Он за ней.

И благодарно примет мягкими губами без разбора Манё берёзовую ветку и кору, репейный лист и чёрный посолённый хлеб, вдыхая пар, вздыхая паром.

Ширк-ширк. Хрум-хрум…

– Хорошая коза…

За Сашкой губы повторяют:

– На…

– На, Маня, на…

И руки вдруг встречаются на белом ёжике у Манькиного лба, таинственно и радостно отпрыгнув.

Трава суха, истоптана, изжёвана до плеши, петля на шее тянет бечеву, мешком тяжёлым вымя виснет в землю, и мухи заживо едят.

– Хорошая коза…

– Хорошая козина…

– Где, Маня, Васька твой?

– А где?

– Забрали, да?

– Куда?

И Сашка машет веткой в там, «куда», а там поля, шоссейной лентой между них дорога к станции ведёт за горизонт, на мясокомбинат, над полем тянутся барашки-облака, облунок тоненький плывёт.

Старуха и вдова, и сирота, и мать без сына жуёт, вздыхая, то, что предложили ей. Нá, Маня, на. И вдруг посмотрит в поле – васильки, бурьян, полынь, чертополох, и закричит, нечеловеческий разинув рот по-человечьи: «Ме-е-е!» – бросаясь на дыбы, с дыбов на низ, и мчится в темноту, привязанная к колышку, по кругу.

– Чаво живуть? С бяды к бяде до воскрясенишка дожить, а там-то понедельник, што?.. Чаво кулешкой машешь, идоль, чёрть щупастый, мне? Заи́дишь в хрудь, и будить рак. Святое дело – бабий рак в хрудях, вскормила – и могила. Я помашу те, помашу! Да всё, ну всё, сказала, всё. Была бяда, а будить лебяда. Данило?.. люди щасье, говорять, любов… а де она, Данило?

– Да ладно, бъять.

– Чаво? Поспишь или вставать уже? Ой, мамочки мои… мне повоюй, война заразна, повоюй… Он так-то без порток в партийное собранье с хроб воскрес, и имь расскажь: ни бога неть, ни сатаны, ни жизни. К стене бочком подай, я подмочу, присох… Тябе не надо, дам тябе – ни надо. Он, сыро как, сквозить со всех щелей. От, строил жить, не знал, што хроб сбивашь, а то бы просмолил, и мамка-т не спросила, родяла, и смерть придёть, не спросить, как дяла… А солнышко-т какое, а, Данило? Живите, люди, в радось, говорить…

Короткие, насквозь просвеченные солнцем дни, разлитые в недели, тарелками в обед меняют цвет со щавеля в борщи, не ноги донесли, а их донёс, а там уже блаженство носом в уголок подушки. Всё… А утром никакая сила притяженья не прикуёт сандаль к земле, когда летишь с кургана птицей вниз.

– Де, как ты тут?.. Де, ты тут как? – Ответ не подождав, скорей пройдёшь пустой, полоской света втянешь дверь, захлопнешь с облегченьем. Как будто миновал чего-то страшного, как будто смерть гналась, как будто дедушка Данило схватить хотел, с собой оставить там, и кто-то маленький, напуганный стучит в тебе: беги! бежим, бежим!

– Похлопай мне. Тябе похлопаю чичась, расхлопщик, троих потом не раскопают копари́.

Жестя́ный чайник, серый свет, рассвет, плитой пыхтит, поплёвывая крышкой, гречка…

– Сегодня штобы заниматься мне, ни Сашек, слышь?

– Да слышу…

Четыре тапка вышли погулять, один отстал. Споткнёшься в сумерках сеней…

– От, шею-то свярни, штоб в школу не ходить…

На три ступеньки вниз с крыльца, и всё. Стоишь в поющем царстве росяном.

Среди берёз запуталась тропинка, а над тобой небесная река. Течёт, сугробы оседают, тают и расступаются до синей полыньи, в ней солнце в обруче лучей, похожих на деления часов пылающим сокрестьем, которым взгляд не удержать. Лежишь под светом голубым, распятый синевой в сухой распаренной земле, раскинув руки – умер. А надоест лежать – воскрес. Зевнёшь и растворишься в солнечном везде, что набегает шорохом волны на гравий, в каком так ласково облизывает пятки небесная река, всегда текущая в сейчас.

Лежишь-плывёшь назад теченью облаков, трава шуршит под майкой тихо, как будто сотни маленьких стежков тебя сшивают с небом и землёй, и в глубине зрачка всё той же синевы недостижимой всё тот же крест двоится и слепит.

Девятый час. Волна полей накатывает с юга, тропинкой слышатся тяжёлые шаги.

– Люб, мой-т у вас?

– Да, там они, за домом.

– Скажи-к, што б шёл, а то совсем бяри.

– Я, баб, иду…

Она отступит в темноту, и где-то за малиной слышно:

– Петрушка, слышь-ко? Построють будьку, в будьке поселись.

Ещё один денёк погас, исчез из летописи лета, и в куполе космического цирка включились крошечные лампочки земли. В глубокой тишине качает лапой яблоня-китайка, шеве́лят куры темноту в репьях, потренькивает колокольчик умывальный, и жизни шепоток в торжественном свеченье молчаливых звёзд, дневных лампад, зажжённых кем-то в темноте без рук и спички, Всевышнего Творца невидимых цикад таинственное пенье, как будто в сумерках печальной службы храмово́й.

И через эту темноту, устало наползающую с поля, машина вдоль забора гравием шуршит, и сердце схватится – они! – машина едет дальше, за поворот, а там по рыжей ленте дальнего шоссе. Ещё одна…

И вдруг в каком-то страхе пустоты невыносимой, страданием острой жалости всему старуху за руку берёт, и губы что-то выразить хотят беспомощно-плаксиво, и, полсекунды в темноте отняв, они вдыхают близкий шум колёс одной молитвой, с одной земли, одной надежды, но выдох, вдох – и миг уходит в вечность навсегда. И дачный маленький конвой бредёт тропинкой до своих.

10

Дожди, стирающие краски солнца с лет, прокушенный собачьими зубами мячик за беседкой, замок на две́ри, заколоченные ставни, стук молотка, вбивающего гвоздь; так далеко разносит осень этот похоронный стук. Тут лето умерло, такого же ещё уже не будет.

В воскресных сумерках по остывающей тени в Москву ещё один автомобиль прокрался, гравием шурша, так мама с папой с дачи в воскресенье уезжали. Уедут – долго-долго нету больше их.

И лужи, много луж, звоночки астр и запах их стеклянный. Щенок отвлёкся, тронул лапой мяч и завилял хвостом, но мячик не играл. Щенок вернулся к дому, понюхал тишину: вся в яблоках земля, и яблоками горько пахнут листья. Сел на ступеньку у крыльца, под крышу козырька, там коврик для щенка, увидел в миске косточки от кур в бульоне серого дождя. Он будет ждать, когда вернётся то, что не вернётся, – вот участь тех, кто нас выходит ждать.

Участок номер тридцать шесть. «Преображенские Д. А., В. С.». Участок-память. Колечки «Беломора» воскресят в живых твоих, качнут и унесут на задние дворы.

– Сосуды, Вер.

– Погода, Зин.

– Чего там, слышала, сказали?

– Чаво там слышать-то? – дожди.

– Теперь-то всё, заладит…

– Помрёшь, полехше будить, говорять, да кто бывал, назадь ни приходил, то, значить, верно.

– Юмористка…

– Чаво ш? Помрём, и будить коммунизм, всех сро́внить, сро́днить матушка земля.

– Ой, Верка, чёрта хвост язык…

– Полехше, как же не полехше? Осподь за светь, за воду не бяреть, и черти столько адом не дяруть, как ваш потребьсоюзь…

Слова растают, проплывут, исчезнут. Ушла ли бабка Дергунова, нет?.. Уже сквозь сон размыто и забыто, за низеньким окном уютно дождик обшивает лужи, в уборную пойдёшь – земля так неохотно выпускает шаг, причавкивает, тянет, липнет к сапогам. Несёшь пуды, потом о камень чистишь, о трубу, всё чистишь, чистишь, руки леденеют, потом смываешь шлангом, чтобы землю в дом не приводить.

Покойник спит, полог скрипит. Гидрометцентр обещал осадки, и каждым утром – не переменилось ли? – она опять у радио подкрутит до предела громкость, и сквозь помехи диктор снова скажет про дожди.

Деревья чёрные, озябшие кусты, прозрачные до косточки наливы, черешней рыжей сыпется соседская китайка на траву, укроп в земле, щекой подгнивший патиссон, опаловые астры, как кабачок раздутый, жёлтый огурец на семена. На семена сухие связки чеснока, морковь, горох, севок – скупые всходы, летние труды; всё на потом. Она не даст, как ни канючь, хоть баночку опят открыть сегодня, всё на какой-то завтра день счастливый… или на завтра чёрный день.

– Тут плесень, баб…

– Да де?

– Да вон.

– Чаво, ослепь, што ль, говоришь?

– Ты с лупой…

Она увидит плесень с лупой, скажет: «На то она и есь, што зáсоль лучше сохранить».

Так тяжело и низко выцветшее небо, закрыли беспроглядно окна жёлтые шары, чердак скребут хвосты малины, как будто весом памятных времён приросшего к живым ржавья и горя печальный дом, вбирая сырость стен, уходит землевать, и листья тихо падают на крышу, осенним золотом ссыпаясь на покат.

– Все, спатьки, Петька, я гашу.

Устав от ничего, от никого, под шум дождя унылый, лежишь в сырой скрипучей темноте, и вдруг неистребимой памяти спасительная сила простит тебя, возьмёт назад всё то, что сделала с тобой.

Большая комната светла, огромней мира, и мир в балконной раме застеклён и занавешен по краям капроновыми бабочками в паутинках тюля. На сцене снег. Горбатая ворона, карусель, забор, помойка, крыши. На подоконнике герань охапками цветёт, кувшинками сгибает стебли зонтичный цветок бессмертник, фонарики китайские горят, хрустальной люстры радужные тени перебегают с пола к потолку, и рыбки, шевеля пружинками-хвостами, летят, поблескивая плёнкой золотой.

Огромный папин стол-корабль под парусами из рулонов сложенных рисунков, чертежей, с набором раковин морских на полке-берегу.

– Здорово, Гулливер, проснулся?

– Не-е…

Он знал, что, если папа занимается, к нему нельзя, но папа улыбался, и улыбка означала – можно, заходи. Он подошёл поближе, зевнул со сна и заморгал на острый белый свет, в каком за письменным столом работал папа.

– Смотри, проглотишь солнце, великан, что делать будем?

Он захлопнул рот, косясь опасливо на солнце. Оно в окне такое маленькое было, что, правда, можно проглотить.

– Чего ты делаешь?

– Проект сдаю… вот сдам проект – и все поедем к морю…

– С бабой?

– Это вряд ли, наша баба силой не поедет. Ты-то хочешь к морю?

– Я?..

И «я» важнее показалось чертежей, проекта, главного, который был над папой, страшный Деменков, который мог проект «свернуть, закрыть, зарезать, зарубить» и мог за них решить, они поедут к морю или нет, но всё равно от «я» сейчас зависел, и даже папа ждал, что скажет, что решит – поедем к морю или нет.

Но он не знал ещё, чего он хочет. Чего он хочет больше, чем сейчас, которое уютно превращается в сейчас. Меняться с ним на непонятное «потом» не очень-то хотелось, хотел сейчас на санках покататься с папой, и мама яблочный пирог пекла сейчас, ему хотелось пирога. И он решился не менять сейчас на то, что будет где-то там и после, ещё не ясно – будет или нет.

– Я не хочу.

А папа взял большую раковину с полки, такое розовое ухо в перламутре с тремя рогами на спине. В большой ладони раковина уместилась вся, как солнце уместилось бы во рту, если зевнуть неосторожно и вовсю.

– Держи-ка, так вот к уху приложи…

Ракушка загудела.

Ещё казался папа исполином, был бессмертным, снаружи тикали часы, а там, внутри, среди невидных волн метались чайки, белые, как снег, летали под водой живые рыбы, отшельников-рачков и крабов бросало на песок и слизывало вниз, морская синева за небом повторяла, была всего лишь зеркалом его.

– Что это, ухо моря?

И папа записал про этот день в свою тетрадь: «22 января про раковину Петька – ухо моря».

Божественным огнём сверкал маяк в подушке янтаря на полке папы, серебряная надпись «Севастополь», маленькая пушка, всё море поместилось в голове.

Заворожённый, слышал синеву, и раковина превратила мир в движенье волн, огромный край без окончанья движущихся линий, зелёную волну в бутылочном стекле и облака, и сотни, миллионы сотен рыб, акул, дельфинов и китов, и сотен лет. У моря был далёкий низкий голос-гул, он звал и втягивал в себя, всю голову, всё здесь, весь мир. Большой и маленький, он мог втянуть и маму с папой, и тогда…

Осыпалась песчаная, построенная утром с папой башня, и крабы выползли на берег, морские волосы зашевелись от рачков, и возле уха в розовой глазури соединились миллионы лет воды, тумана, звёзд, планет, огромный море-кит вместился в ухо розовой ракушки, смывая грохотом прибоя бесконечный день, все дни, весь солнца жар, все зимы-лета счастья, тише, глубже, дальше…

– Малюнечка, цып-цып, вставать пора.

Большая комната и папа стали уменьшаться, меньше, меньше, морской залив в картинной раме на стене, китайские фонарики и рыбки… он заплакал.

– Э-э, нет, так не годится, брат, смотри, букашка захлебнётся…

– Пусь!..

– Тебе-то пусть, а вон она же, может, к сыну поползла…

– У ней их неть!

– Как нет? Так не бывает, чтобы нет.

– Бывает, это старая букашка!

– Вполне себе букашка ничего… ну, может, внук.

– Не уез-зя-а…

– Ванюш, крыжовника в Москву собрать пакетик?

– Мам, Маша собрала уже, не надо.

– Ну, Маша, значит, Маша. Маша, Маша… На Машу мать родную променял…

Она по сну прошлась ворча и стала собирать в второй пакет в Москву крыжовник.

– Сотрудникам дадите, угостите, сами поеди́те… чаво ж ращу, кому, землёй переводить…

Букашке капнуло в багажник, и с каплей дальше поползла, как баба, в круг крыжовника, бубнила:

– Маша, Маша… Растила я, а собрала она…

И топнул на букашку: дура! – и задавил, и громче заревел, что раздавил, по ней и по всему, с неповоротливого, больше моря, горя.

– Малюнечка, цып-цып, вставать пора…

Луна растаяла в окне, над запотевшей крышей парника вставало солнце.

11

С полудня снова жарко, парит, скучно, сонно. Шмели гудят, кузнечики трещат, мелькают золотые пчёлки, всё по заботам, с делом, меж травин букашки, таракашки, паучки, жучки спешат, и изредка вдруг чиркнет, разгибаясь, прутик, и чижик в небо из смородин упадёт.

Единой целью движется, живёт ленивый зной, бесшумный мир воинственный к закату, и кажется, что всё не просто так, не просто; проносит воздух жёлтый яблоневый лист, и редко весом обрывает ветку мельба. А облачка бегут до горизонта и бесконечно исчезают за.

Поставив сорное ведро в гармошки шерстяных носков, она передохнуть перед окном пустой на лавочку присядет, ударит в стену, позовёт:

– Есе-е-ей! Жавой?

Ответа не дождав, ударит снова, крепче. Услышав, что живой, вздохнёт, зевнёт – и вдруг уснёт, проснувшись, сердится, что дед ей не ударил в гробовину разбудить.

– Ляжишь по судный день, и всем с тобой лягай, дела-то делай божий день за тя… Петруша-а!..

Но он как нет его, притихнет где-нибудь, чтоб тоже не попало.

Она пойдёт одна за угол дома к яме, стрясёт траву, гнилым ковром накроет, как дитя, пригной, приложит кирпичом. Оглянет тишину.

– Петруша! – распугает кур под пыльным лопухом и лаем понесёт заборами в гороховое поле.

И долго берегом сидят у дамбы с Сашкой, в последний провожая путь ковчежек клёна и палкой шевеля цветные камушки на дне.

Деревья зелены ещё, ни седины, ни золотинки, откуда только падает сухой. Остывшая вода до дна прозрачна, осколки солнца искрами слепят, блестит рябая чешуя, как марсиане, скачут водомерки, и быстро стягивает ряска рыб нырки. По волнам яблоки плывут. За Яблоневый Спас так много красных, жёлтых спелых яблок, как будто баржу потопил канал; за поворотом неба яблоневый серп до самых Химок – курганная земля, сад мертвяков, дичок откусишь – и умрёшь. И ловят с Сашкой яблоки на скатерти воды, сгребая к камням палкой: с какого навсегда уснёшь, с какого всё забудешь, с какого клюв как у орла, с какого хвост как у собаки, с какого уши от осла, какое кислое ва-а-аще.

Порталом двух берёз втекает небо, ворона каркает, кукует срок кукушка, и яблоко надкушенным лежит. Там справа, как наверх, там слева, если вниз тропинкой, – Васькин камень, тень да мох, кротовьи норы, рыхлая земля, с которой если что, то выбраться нетрудно, и как-то вырос дождевик размером с череп. Калина горькая, рябина. Рябины много в этот год, и значит… будет тёмная зима, ромашки, колокольчики, лисички, такая ясная над миром глубина.

Уже холодный ветер дует ниоткуда, как будто нет тебя, как сквозь тебя летят вертушки-крестики семян, и легкое движение руки вдруг разбивает полусон реки паденьем камушка в глубокое стекло меж верениц бессвязных мыслей.

Вода облизывает пальцы холодом стеклянным, над ней, как пули, камушки свистят вперегонки до разделительной черты тени, а солнце отползает дальше, потом весь вечер греется на Долгопрудном берегу.

И сверху Сашка машет и кричит:

– Давай сюда! Тут солнце!

– Солнце! Солнце! Солнце! – кричит курган с их стороны, и Долгопрудный отвечает:

– Здесь!

Нейтральной полосой почти сошла малина, клопы-вонючки, злобные колючки, «блажить покойник к холодам», ещё до свету, с первых петухов «шкрябёть, шкрябёть, дохлады пишеть на тоть светь, што в этой жизни жизни неть, а черти писятню в партком сдають».

Царап-царап по гробовине ногтем целый день, и засыпаешь – слышно, и утром снова через сон – царап, царап, как будто мёртвый солнце хочет в досках проскрести.

В рассветных сумерках в тяжёлом войлоке надёв поверх исподней, в покойника забродных сапогах на галифе, с горшком Петрушиным, своим она обходит сонные владенья, позвякивая крышкой, говорит:

– И-и, светелки мои, зима идёть…

Проснёшься, засыпаешь снова, проваливаясь с сумерек вспотевшего окна до солнечного зайца, в девятый час зари дрожащего от отраженья бочки на двери.

Через туман ведро звенит неблизко, и памятью без времени и мест заутренняя тёплая тоска, в которой мёртвые приходят как живые, садятся на полог, целуют в лоб, тихонько, разбудить боясь, и гладит волосы легко и нежно мама.

– Мама…

– Ой, мамо, мамо, знала б ти…

Пока на дальних фро́нтах сада вела она непримиримую войну с нашествием куриной слепоты, полками лебеды, крапивы-резеды, войсками колорадского жука, отрядами крапивниц, муравьёв и мошек, полола сорнячьё и поливала кипятком кротовьи норы, в пустой за приоткрытой свету чёрной занавеской попискивал тихонько мяч, скрипел фломастер.

Дед написал уже в альбоме «А», ещё три «А» и букву «Н», и «М», похожую на «И», и, различив сквозь писк мяча и стержня скрип её шаги по саду к дому, задёрнув занавеску, спрятав мяч в карман, Петруша исчезал из комнаты пустой, перелезая в сад распахнутым окном из горницы в малину.

Сашка говорила:

– Ну, чего там? Дай…

И, протянув альбом, смотрел, что скажет?

Сашка говорила:

– Во-о!

12

Жизнь, заведённая седьмым июнем с дачных переездов, шла к концу. Подкрадывалась осень. Вороны каркали, собаки выли на заречную луну, взлетали, грохоча, на будки, свирепо лязгая цепями по железу мокрых крыш. «Хав! Хав!» – одна, другая, там ещё, и долго линиями тянет: «У-у-у… Хав! Хав!» – как волчьей стаей вдоль кургана перехваченное эхом. Невидимая стая ветряны́х собак, всегда голодная, глухая от запойного безумья, зла, что, зло перехватив, несёт куда-то: «Хав!» – как мясо, вырывая ненависть распаренных пастей у тишины и шороха шагов врага-соседа, не в силах удержать утробный гул и гром натянутых удав, слюны и лап, скребущих глину, от жадной радости убить.

Вернувшись из деревни в шлейфе злого лая, она с пакетом курьих шей в бульон и жёлтых лап-когтей на холодец, калитку запахнув, сердито скажет:

– Черти. Иродов приходь. Собак собаки развели, прохлятые собаки.

Бежишь от них по сну, из сна, споткнувшись, падаешь, а сверху налетает страшной тяжестью: догнали. И ужас умереть вдруг криком вырвется из боли: мама! И почему-то сверху вниз глядишь уже на свору чёрную в пыли, на части рвущую твою пустую куртку.

Взгляд упирается во взгляд: свекольный нос, ночной рубашки роба, слова без смысла шевелятся на губах, сквозь круглый блеск очков, в которых раздвоился тусклый свет настольной лампы, и шорох листьев чёрной книги занавеску шевелит кусочком пряжи серой темноты:

– Приидить царствие твое…

«Хав! Хав! – как будто немцы у двери, зондеркоманда в чёрных сапогах. – Хав! Хав! Зиг хайль!» Комбайны-танки, танки-трактора, под бесконечным небом пролетел фашист с учебника картинки, а ты лежишь, раскинув руки, живой убитый на траве.

– Яко же утреня звезда просве́тить после мрака, деяньем благодетельных чудесь твоих…

Тебя ведут сквозь чёрный лунный свет на небо любимые и мёртвые твои, а смерть такая быстрая, как выстрел, как дробь осенних яблок крышей чердака – трата-та-та!

– А чё, баб, не пришло ещё?

– Чаво пришло, чаво тябе?

– Ну, царствие его?

– Уймися, не́верь языкасть. Придёть.

Глубокий сон хранит овражины кургана, над ними полем катится луна, и резко проступают ветки на закат, до черноты обугленные небом.

– Засыплеть, всех засыплеть, от увидишь. Нахрябли́. Обрвано-драно осударство папертью стоить, позолотить хранитный хробь, за воздух скоро будуть драть собаки, от увидишь. Какой ни клопь, на жопь залез – моё, пищить, а баба ся́дить. Ся́дить баба, от и сё твоё.

И он хихикнет шутке в темноте, и несмешной смешок погаснет в уголке подушки.

– И так-то не вздохнуть на свете, осподи прости…

– Ба, можно форточку открыть?

– Тябе открою, щась открою, идоль, сопли тянешь третий день.

Темно. Покойника тряпьё развешено под стулом ближе к печке, душно, лежишь, разбитый сном, туман в саду. Сырая прель досо́к скрипит сама собой, скребутся мыши, за стеной выводит буквы дедушка Данило: «А-о-у-и… и-у-о-а…» – других не выучил ещё, и где-то бухнет по воде серебряным серпом большая рыба, промчится над курганом птичий крик, прошлёпает лягушка, и что-то упадёт тяжёлое на крышу, как будто ведьма села в помеле.

– Ой, што-т такое? Ктой-то, Петя?

– Вороны, баб.

– Чавой-то тяжелы…

И там, вдали, за полем, чёрным лесом Москва приподнимает небо заревом огней.

– Горить ваш Вифлеем.

– Да это, баб, закат.

– Закать, а трубы-то дымять, де люди жить грешать… В Ивакино он дом у председателя пожгли? Пожгли. Карельский сруб, в два этажа дворец, облили керосином да пожгли… Есть правда на земле, управа в небе. Не мстите за себя, сказал, и аз воздам.

– Чего, баб, аз?

– Аз – это я. Отмстить за нас.

– Так это люди ж, баб, не молнией ж его.

– У бога наши руки на земле.

И, побросав в ведро обмылков, на ночь водой зальёт раствор, чтоб к утру было чем в рядах малинных белокрылку с долгоносиком «под коммунизьм» ровнять.

– Помрём, Данило, от и будить коммунизьмь. Ни бедных, ни-и богатых, никаких. Ни царь, ни нищ… покойник, слышь? Он, рай-то с комунизьмом не отли́чишь? и равенство, и братство, всё в зямле, чярвю-то всё равно, с чаво обед.

– Ба-а-б… а может, если гроб покрепче сколотить, то черви не пролезут…

– Пролезуть, черв визде пролезить, на то яго осподь и создавал.

– Крещёных черви, ба, что ль, не едят…

– Едять крящёных, некрящёных, всех едять. На то он тлен, червива пища, а дух крящён на небесах парить…

– А некрещёный?

– Не можить нехрящёный в царство божие войти, то веруй, и спасёшься. А кто бяскресть, не причащён его причастным, от плоть не пьеть, не есть, тот не имеет части от его. А сё его.

– Чего тогда креститься, баб, раз всё его?

– Его, да не твоё. Бяскресть есть чадо гнева мояго, сказал. Крещенье – дверь моя в спасенье. И до крещения все мертвы.

– А папа с мамой?

– Оставь меня ты, бога ради, сатана!

Варенье, чай, баранки, вечер. За окнами туман, стирает дождь озябший сад, часы тик-так, и делать нечего совсем. Меж ними стол, над ними лампа, и стул скрипит туда-сюда.

– Сказала, не качай. Сказала што те, бе́здель, не качай! Черевухнёшься, новым мама не родить.

– Не надо.

– Да што ш ты будишь делать, ну? Самой, што ль, шей тябе свернуть? Чаво дуришь, што ль, ноги некуда дявать?

– А можно к Сашке?

– Сказала, папин! Папин! Папин стул!

И тихо станет. Так тихо, что уж лучше бы черевухнуться насовсем.

– Петруш? И то… Чаво всё думаю-то я… Покойник вон партийный, Ваничка не крещен, Маша… Вдвоём, што ль, значить, в рай пойдём?

И молча посмотреть в глаза лихие. И снова стулом заскрипеть.

– А можить, неть его, Петрушка… То, можить, есть, да нас не принимат. В земле гряхам покойней… Не бось, молчок, пожи́ла баба, раю не видала, а ад видала, ад-то здесь.

И чтоб не к ней, не с ней, на всякий случай крестик выкинуть в канал.

Жестя́ный полукруг лампадки. Собрание теней в углах, на полках, в ящиках, шкафах. Собрание вещей на чёрный день – «на память», «пригодится», своей пронзительной и страшной бедностью похожих на грустное приданое судьбы, что в чемоданах старых бросит в кузов хмурый грузчик и ржавый грузовик покатит на погост.

Она под осень соберёт остатки, до ягодки, до голо приберёт, накроет чёрными мешками, тряпками гортензии и розочки свои, а сверху налетит светло и ясно, предтечей зимних холодов, мгновенной роскошью осенних покровов дорожки заметёт, сверкая в синем золотом монеток, осыплет под ноги… Царица сада, она торжественно пройдёт дорожкой расписной, и тень потянется за ней, ведя сухим и мёртвым шорохом земным.

И всё умрёт. И яблони умрут, и яблоки, что не поверишь в май, что, если б сам не видел – не поверишь. Потом дожди, потом всё снег да снег, с утра по вечер – вечер, как будто кто-то жить устал, усталостью свинцовой давит небо, не откроешь глаз. По осени в тебе старик смотреть не хочет на этот мир, заплаканный дождём, но бог медов и пчёл, медведь ли, леший, не умирает под землёй, а засыпает до весны, когда под талой корочкой из льда разлита в лужах тёмная вода, и в ней, как солнечные зайцы, кочки, островочки, ёжики зелёные весны по кромкам сини-неба, цветы слепящей белизны из-под земли, и первый шмель, от сна едва летучий, садится в жёлтый венчик, коронованный весной и божьим глазом, в нос тебе глядит.

Который бог из этих двух детей на заднем дворике в тени под яблоневой веткой, решит то кубик, то стишок. Считалка тоже бог, раз назначает бога им.

Часы идут вперёд, за стрелкой тянется восход, закат… Всё впереди? Всё впереди. И после смерти тысячи смертей невоскрешённых, неизбежных, незаметных для хода кухонных часов.

Над полем, над деревней, сбившись в стаю, облака помчатся над землёй, опять от дальних гор, из тёплых стран вернутся птицы, разрежет небо криком вороньё, грачи из пара оживающей земли выклёвывают жизнь себе из жизней мошек, и воробей купается в асфальтовом пруду едва позолочённого зелёным золотом бульвара.

Я гимн весне, я гимн уйти счастливым, бессмертный гимн бессмертию всего.

– Петруша, спишь?

Ещё не спит, потом какой-то мягкий вал подушки под щекой, где уголок всегда из дырочки прорешкой, с иголкой пёрышка и розовый, как кошкино ушко.

Качалась пластилиновая радуга на синем, сомкнув цвета, невидимой рукой менялась на цветки и превращалась из комочка в шарики на ёлке. Показывали мультик «Кошкин дом», коза с козлом, свинья, герань, котята есть просили, привратник кот Василий гнал котят метлой, и кошкин дом горел, и сине-море бабочки тушили, и тётя Валя говорила: «Спокойной ночи, малыши!» Он наизусть читал во сне гостям – козлу с козой, барану, петуху, овце и курице с свиньёй – с кухонной табуретки «Мойдодыра», она кивала: «Мой, мой, Петя, мой до дыр…»

И он сквозь сон пробормотал:

– Не твой.

13

– Убили-и-и!.. – пронеслось над садом.

– Осподи помилуй… – откликнулось из зарослей в саду.

Петруша осторожно сполз пониже крышей, вцепился пальцами в карниз и посмотрел, кого убили там? Но за забором было ничего не видно. Из шапки листьев показалась бабы голова с зелёной плешкой хны посереди.

– Убили-и-и!..

– Матерь божья… – Она со стоном распрямилась, отряхивая землю о бока, пошла на крик, и, щурясь в солнце рассмотреть, чего случилось, пополз за ней, ссыпая вниз карнизную труху.

Калитка распахнулась. Шатаясь, в сад Добжанская вошла, вжимая что-то чёрное под гру́ди, и вдруг горбом упала на траву.

Тропинкой набежала тень, опавших флоксов хоровод пронёс песочком ветер, и снова вспыхнул свет, слепя и пряча то, что корчилось внизу. Невидимый, прокрался крышей в тенный край, вползавший по стене из сырости овражка, спустился по садовой лестнице к земле.

– Кого убили? Человека, да? – из темноты спросила Сашка.

И, вздрогнув, прошептал:

– Чего ты тут?..

– А что…

– Чего-чего… прям человека-человека… Васюкá, кажись.

– Добжанского кота?

– Его. Пойдем смотреть?

Он поднырнул под струны проволки колючей с их стороны, она с своей, и, крадучись, пошли смотреть убитого туннелем малиновой нейтральной полосы.

И смерть была проста в своей необратимой мысли, когда ничем не оживить стеклянные глаза, в которых прыгают, как белокрылки, солнечные льдинки; лежала на тропинке неподвижно, в подвижности всего, что продолжало жить, бояться, слышать-видеть-ненавидеть, бежать, ползти, кусаться и кусать, кричать, рычать, просить пощады, убивать и гибнуть.

Она настроила контраст и резкость, цвет. Добавив свет, убавив тень, усилив звук. Шипенье незакрученного шланга, тик-так часов за горничной стеной, зной придорожного кузнечного оркестра… В жужжании шмелей, гуденье пчёл, в раскрашенном на все цветы саду, она была глуха, слепа и безголоса. Мертва, как в тот далёкий день на станционной площади у рынка… Ботинки, шляпа, тающий пломбир.

Смерть улыбалась. Летний ветер шевелил шерстинки, и равнодушно заползал на лапку муравей.

– Ой мама… бедный, кто его…

Он посмотрел на Сашку. Душегуб Добжанский, две старухи, ужас, флоксы, жалость, грядки, всё отражалось в ней через два круга зеркала зрачков.

«Не мстите за себя, и аз воздам. Аз это я… – мелькнуло в голове. – Дожрался птичек, гад…»

– За што ж они-то, Вера, Васю мояго…

– Да што же, Нина, делать… што же делать. Родишьси, будишь помярать.

«Кись-кысь, кисюня… Хочишь после кровки молочка?..»

Он усмехнулся.

– Ты чего?

– Чего?

– Чего смешно?

Усмешка не сходила, как присохла. Смахнул под нос рубашки рукавом, но губы снова разошлись. Он хмыкнул.

– Петрушка, ты, што ль? Саша, вы?

– Мы, баба Вер…

– Чаво ш, разведька, по кустам сядишь? Пужаете старух… Петрушка!

– А?

– Вот – «а»… Мешок холщовой сбегай приняси. Сашуня? Ты он к маме-то иди, не надо тут тебе.

Он сбегал за мешком, а смерть осталась, как была, пока он бегал, пока искал мешок, сквозь стенку деду объяснял: «Кота Добжанского убили». – «Баба?» – «Добжанского кота!» – «У-у, бъять…»

И Сашка не ушла, и до сих пор висел на волосах её сухой малинный лист, травинку нагибал к тропинке клоп, бежали муравьи. Валялся на тропинке деревянный кот Добжанский, флажком язык, за воздух коготки, вцепившись в смерть, держал, показывая всем, и улыбался, какую птицу странную поймал. Добжанская старуха уговорить его пыталась, чтоб ожил, поел:

– Пойдём, сыночек, мама рыбки даст…

У мёртвого кота сказать просила, кто его? Как будто бы, ожив, сказал на человечьем. «Хороший кот Добжанский – дохлый кот. Уже ни одного мыша, крота, птенца убийца не убьёт… И аз и раз».

– Переморю их всех, всех, Вась… всех, Вася, всех собак переморю… скажи…

– Гряха на душу, Нина, не бери, не донесёшь, и без тебя до каждой твари очередь дойдёть… от ты поплачь-то, Нина, ты поплачь. Поплачь-поплачь, чаво ш трясти его, не спить, поди, проснуться, тряси тут, не тряси… Ой, гори горькия мои, злодеи люди хуже сатаны, поделашь-то чаво… Злодеи, звери, зверь зверя́, зверея, ой мама, изверги одни…

Добжанского кота сначала в «Правду» завернули, потом засунули в мешок. Добжанскую старуху до её калитки вместе проводили. Чтоб легче ей идти, Петруша нёс мешок с повешенным убийцей. И место, где лежал на их тропинке, присыпали песочком, стружкой; стало всё как было. Был – и нет.

– От дурий бабий ум, де горе не идёть, сама найдёть, ты полюбуся на иё… По чёрту как по сыну… – Она, ворча, дошла зелёной дома стороны, на лавочку присела, стукнула в стекло, довольная, что новость деду принесла.

– Данило, слышь?.. У Нинки-то кота убили…

– А я, баб, говорил ему уже.

Она велела тихо, хмуро:

– То и молчи. Первей-то, чем убили, новось знашь.

Заговорила громче, в при́чет, для соседей:

– Ну люди, а? Ну люди… Осподи прости, средь бела дня удавять при частны́х, давить помогуть, на помины собяруть, поплачуть… На дубе-то, Данил, висел у их, с той стороны участка, страшно, ой… Вчера-то, Нинка говорить, звала не дозвалась, сегодня вышла за калитьку, зовёть-зовёть, а он-т вясить… Чаво ш такоя-то творися…

– Да ладно, бъять.

– Тябе и ладно, то не сам повесился нябось… Петруш?

– Чего?

– Поди-ко к бабе.

– А чего?

– Поди-поди, чаво на ушко-то спрошу…

Отцветшие глаза спокойно, цепко смотрели из припухших век в лицо.

– Чего?..

– Чаво… Верёвка-то, видал на ём?

– И что?..

– То так. Такая-то у нас была в сарае. Была, Петруш, то, можить, неть её уже?

– А я откуда зна…

– Не знаишь? Ну, не знаишь, от и хорошо.

– У всех такие, ба…

– У всех. У всех и верно… так и говори.

– Кому, ба, говори?

– И верно, никому ни говори… Это куда собрался-то?

– Я к Сашке…

– К Сашке… Ну, иди-иди, дяла в дому не держуть сатану.

Он сделал шаг.

– Петруш? – И замер. – Птенца весной-то, помнишь, ворожонка удавил-то твояго?

– И что?..

– Да ничаво. Так, к слову баба, ничаво.

– Да что?!

– Мне поори! Не все участки слышать, поори… – Прибавила, чеканя тишину: – Царапины-то на руках, хляди… Де исцарапался-то так?..

– Малину ж добирал…

– Надобирал?

– Там мало было, баб, совсем.

– Надобирал… И де она?

– В тазу.

– А сахарком присыпал?

– Она червивая там вся, перебирать…

– Червивая? Такой присыпь… перебирать – полсада на помои, и с червяком съедим, перебирать ищё. Червяк не земляной, малинный, чаво поел, то и червяк. Он нас, а мы его съедим. Поди засыпь. – И повторила в спину: – Поди засыпь… как мать с отцом засыпал, тварь.

Он обернулся.

– И йодом-то царапины примажь, ищё подцепишь дрянь какую… В лесу собаки бешаные бродять, да дома люди хуже бешаных собак.

– А йод, баб, где у нас?

– Де-де… да де всегда, там йод, на полочке стоить. Помажь, помажь-помажь, Петрушка, а только говорять, от бешанства-то он не помогат…

– Ба… да не я его…

– Не ты… – Она кивнула. – Рубашку с рукавами перядень, он Нинка-то царапины увидить, выдить дело. Не ты… Не ты, не я, осподь удавку надевал. Иди засыпь.

Он в дом вошёл, она заговорила со стеной:

– Дурной был кот, сама бы удавила, осподи помилуй!.. Тяпун мне на язык, прости осподь, для всякой твари место на земле… – И закричала, чтоб с веранды слышал: – Петрушка-а! Помнишь, как селёдьку утащил-т у нас?

– Не, ба…

– Да как не помнишь, вспомнь! Селёдьку-то тогда, из сумки из моей… Распотрошил по всей тропинке, хвость оставил, я выхожу, а хвость ляжить, ещё Ванюша жив-то был. Не помнишь?

– Нет.

– Селёдьки што-то захотелось, килечки поесть… Покойник, хочешь килечки нябось?

Данило Алексеич килечку любил, но знал, что килечки ему нельзя с застойных почек: «Один раз посолился – и зямля».

– Иван любил селёдочки с картошкой… Лучок порежу, маслицем полью, ему хребетик обсосать, пока почищу, а он: спасибо, мама, говорить… Спасибо, мама… А маленький «сесёдька» говорил: сесёдьки, мама, дай… Сесёдька, говорил… Данило, помнишь? – И крепко стукнула в окно по гробовой.

Но дедушка молчал, она вздохнула, скрипнула доской, добавила беззлобно:

– А этоть с сумки взял, распотрошил… Как ты вот здесь, Данило… болить, болить… Што ль, только в пе́тле отболить…

– Засыпал, ба. Обедать скоро?

– Засыпал? Скоронькой какой, пожить не дал, уже и всё, засыпал. Чаво ш торопишься? Куда?

– Баб, к Сашке можно?

– К Саше? К Саше можно, к Саше можно… Што только думат баба, думат… Куды хоти иди, а сыну к матери низя, да, матери до сыну, а?

– Обедать скоро будем, ба?

– Обедать скоро, накрывай. Вот Маша с Ваничкой приедуть, и за стол…

– Ба… ты чего?..

Она кивнула, подмигнула:

– Чаво же баба? Баба ничаво… чаво же, ждали-т сколько, Петя… Так и ещё немношко подождём…

Она сидела, к спинке лавки привалясь, и улыбалась.

– Ба, ты чего? Ну правда, ба, не я…

Рукой по кругу провела, отодвигая тяжестью ладони сад, его, крыльцо, тропинку, небо:

– Тс-с… ти-и-иш-ше, погоди без их обедать, погоди, приедуть… погоди…

Хрустя по тишине покрышками, подъехала машина, остановилась у забора, знакомо фыркнув, двигатель замолк. Она приподнялась.

– Хозяи-и! Керосин!

И, ухватив рукой за стену, не удержав стены, сползла под лавку, осела ку́лем под пустой.

14

– Баб, ты чего?

Шуршит сухой чеснок, и пугало скрипит.

– Ну ба? ну ты чего?..

Невидимая птичка завела рассказ о счастье жить, о лете и вдруг оборвала глубокой тишиной.

– Ну ба ж… вставай…

Она ладонями водила по земле, как посуху плыла, придавленная небом, расплющив щёку о траву, смотрела мёртвым глазом на него.

– Ну баб… чего ты, баб? легла… Увидят, баб… Вставай!

Из паутины спутанных волос шепнула:

– Тс-с, Петрушка… устала баба, шмертью отдохнёть, не надо мне…

– Ба, ты давай… давай я подниму, баб, руку дай, вставай!

Он, наклонясь, поймал и потянул тяжёлую, холодную, как мёртвый сом, резиновую руку. Она зашевелилась, сонно бормоча, но не вставала, не сдвигалась даже на чуть-чуть. Он выпустил ладонь, рука бревном упала у сандалей, рассыпалась на пальцы, поползла. Дед за стеной заспрашивал: «Бы-бы?»

– Бы-бы… – хихикнула губами в землю, скребя ногтями в солнечном пятне.

– Баб, не лежи, бабунь, вставай…

– Земелькой тянеть… Петя? папу позови… Сходи, малюньчик, слышь-то?.. Ваня бабушку подымить…

– Ба…

Она стеклянным глазом подмигнула:

– Не позовёшь? Не позовёшь. К нему хочу. В сарай-то бабе хоть сходи…

– Баб, ну вставай ты, да и всё!

– Сходи. Лопату принеси.

– Какую, ба, лопату…

И ногти высохшую землю заскребли, как будто под собой хотела раскопать и лечь под тем, на чём лежит, как будто это просто – закопать огромную такую бабу, когда тут сухо так, лопатой день копать…

– Баб, ба, не надо… ба, не надо… грязно…

И вдруг приподнялась сама, уперлась кулаками в землю, завыла, вышибая глину лбом:

– Пу-у-усти-и-и прохлятый!.. осподи, пусти…

Данило Алексеевич заплакал.

– Ба, хватит, дедушка боится… ба…

– Хозяи-и-и! Керосин! – Мотор фырчал и обмирал, чихал всё дальше линией участков, она осела, стихла, замерла.

– Ба… к тёте Любе сбегать, ба? Ба, тётю Любу, баб, позвать?

– За чёртом сбегай, попик. Ангел не придёть, – земле шепнули губы. – А чёрт-то Веру любить, отпоёть.

– Ба, ты перевернись…

Стеклянный глаз ожил, зрачком кося, вцепился.

– Он как малинкой маячку запачкал, безображка… поди, сыми, холодняньким залей, а то посохнить, баба хровь не ототрёть… – И снова подмигнула: – Кись-кысь, кисюня, хочишь после кровки молочка?..

Он посмотрел на чистую, без пятен, майку, от лавки отошёл, поднял с завалинки надутый круг, с прищепки сдёрнул полотенце и сказал:

– Ба, я купаться… ба?

Пождал, пока она раззлится, завопит, и, не дождавшись, развернулся и пошёл.

Тропинка, задние дворы, тенёк, калитка. В кругу позавчерашнего костра сушёный пепелок чуть-чуть пылит шаги; вот папино бревно, три косточки вишнёвых уже в три лета подросли, в бурьянных зарослях и буреломе урагана примятая дорожка вьётся вверх и вниз, берёзовая синева кургана, привычно солнышко слепит.

Спустился к дамбе, бросив круг на камни, сел как в кресло, закачался: туда-сюда, сюда-туда. И вместе с ним раскачивался берег Долгопрудный в другую сторону: сюда-туда, туда-сюда.

Понравилось, что берег управляется так просто. Аз – это я, два – это я, три – это я, как хочешь, так и повернёшь и кувырнёшь: качнёшься влево, берег вправо, качнёшься вправо – влево отлетит. Ты вниз – он вверх. Ты вверх – он вниз, и можно даже небо раскачать и всё перевернуть, и выплеснуть всех рыб, всех птиц, смешать, пусть поживей едят друг друга, поживей! Но утки не боялись качки, качались на качавшейся воде сюда-туда, туда-сюда. Быстрей, быстрей! – как метроном на мамином столе, когда свинцовый грузик до конца по стержню опустить.

– Пока без пианино маме купим метроном, а через год и пианино купим… как считаешь?

– Да!

Но «через год» не наступил.

Прямоугольник комнаты пустой придавлен чердаком, замазанные пластилином щели не пускают свет дневной, вбирают звук, газетка держит счетчик. Вверх!

Подпольной ямы воздух земляной, со светлой стороны забитый в доску гвоздь, чтобы корзинку вешать. Вниз!

Стук в гробовину разбивает в кровь кулак и выбивает пыль из стен, старуха и старик, набитый мертвецами шкаф и шорох виселиц железных. Вверх!

Разбито зеркало, заклеено с угла к углу крестом на изоленту, отклеишь, чёрное стекло осыплется визжа, и мертвецы, одеты в праздничные платья, пойдут курганом погулять. Вверх-вниз! Вверх-вниз!

– Убили-и-и! Кероси-и-ин!

– Де, напиши, чего ты хочешь, де… Пиши! Пиши!

Туда-сюда, сюда-туда, со страшным грохотом диван врезался в стены, ломая в щепки доски комнаты пустой. Раскачивая всё не в эту сторону, а в ту, дорогу к станции и город. И падают троллейбусы наверх, срывая провода, и те трещат, искрят и рвутся, гаснет свет во всех домах, и подлетают битые тарелки – вверх. И хрясть об потолок! Аз – это я! Два – это я! Три – это я!

И, хохоча, съезжает баба по траве, скребя ногтями землю…

Аз – это я! Два – это я! Три – это я!

И с потолка, пока он не качнёт, не падают на пол цветные черепки, и если больше нечему разбиться, выбраться нельзя, то всё равно – быстрей! Как будто Сашка мчит вниз по дорожке, не выпуская из сандаль нажим педаль – быстрей! Чтоб спиц не видно в колесе, чтоб ничего вообще не видно, ничего! Всегда! Совсем!..

Круг лопнул, разорвался, бахнул. Берег замер. С остановившегося неба эхо донесло ещё один хлопок, и мимо, мирно на волнах качаясь, утка проплыла.

Он встать хотел, но закружились ноги, свело живот, до горла комом поднялось, стошнило горечью пустой, и, утерев противный рот, на четвереньках переполз от лопнувшего круга до воды, умыл лицо, плюясь, прополоскал кислятину во рту, разделся и вошёл по пояс, горло, подбородок, воздух не вдохнув, зажал покрепче нос и спрятался под воду с головой, решив не вылезать оттуда никогда, но задохнулся умирать и вылез.

Обтёрся майкой и оделся – хорошо. Загородив рукой тот берег, канал на море превратил, как папа научил: «Вот так загороди, где берег, – будет море… не нужно ехать никуда».

Без горизонта разделительной черты, без поезда, вокзалов и такси, автобусов, без чемоданов. Сразу море. Не нужно ехать никуда, и взглядом встретил-проводил четырёхпалубный огромный сине-белый лайнер, поющий дом морской с весёлыми людьми и музыкой, плывущей по волнам. И даже помахал в ответ: привет. Мы здесь. Спасите наши души.

Немного постоял на берегу морском, устав держать рукой большую землю, стряхнул ладонь, поднял с камней разорванный на шмотья круг и снова сел, не зная, что теперь.

– Чего, порвался круг? О, ты чего, купался, да? Она тебя убьёт… баранку будешь? Нá.

Он взял баранку, щурясь, посмотрел в кружок. Внутри река, трава, снаружи… как будто в маленький глазок проникло из большого глаза это всё и все – ромашки, колокольчики, букашки; шум листьев на ветру в баранку можно было слышать и дышать, и чайка, быстро проскользнув прицел очка-зрачка, летела дальше, раздвоясь, в воде кричала: «Кий-кий-ю!» – протянутое эхом.

Он откусил баранку, снова посмотрел через неё, ловя в разъём колечка затекающее небо. Баранка с синевой, какую можно донести до самых глаз, была как месяц… или Сашка, буквой «С».

Всё тихо дачами через обед под вечер, из старого «М-3» за вешалкой в углу – совхоз-мовхоз, надои, спорт, прогноз, последних новостей повтор и позывные радио «Маяк».

Настраивает Сашкин дядя Женя вражью волну неведомых частот невидимого мира, скребя по чёрному экрану ихних «Джи-Ви-Си» визгливым вихрем голосов, и приглушает звук.

Невидимый в невидимую дверь заходит скорый августовский вечер, хозяйки крышками за занавесками гремят, тарелки звякают, и скоро ужин.

Поднявшись до знакомого предела, солнце катится за лес, и странно, что у неба есть такая высота, с которой даже этот мячик падает обратно.

– Идёть, овня такой, любутесь, люди добры, на яго, пришла потеря… Не растеряшь, не закопашь, не тонить, не горить… Чаво моргашь? Остыло всё, обедь к поминам греть… Иди, ходуля, руки мой, садись.

Он всё стоял, не зная, положить или повесить любимый лопнутый несчастный бедный круг. Она вгляделась, усмехнулась:

– Доигрался? Лопнул? Ну, зараза… да чё ж ты, сатанина, делашь-то? Ведь папы память… мамы… Ваня-то купил… Чаво ли дорого тябе?

Он промолчал, она добавила устало:

– Кого ищо, разлука, землицо́й пригрешь?.. Дурак, второй-то разве купим, денех-то…

Он посмотрел в пустые мыльные глаза, бесцветные, как акварель, сполоснутая в банке, усмешкой зачеркнувший подбородок рот, заштопанный морщинами по краю, тяжёлый лоб, свекольный нос. Не отводя глаза, сказал:

– А я без круга плавать буду. Ни на чём.

15

Приближе осени роняет семена усталый сад, седеют лютики, чернеют вишни. Сгибаясь, яблони под тяжестью наливов ведут к земле замшелые рога, клони́т коробочки табак, острее пахнет мята. Предвестники осенних холодов, ершатся у калитки жёлтые шары, крапива сатанеет, от черноплодки языки синит.

– Ба, баб, смори, я умер! Баб, смори!.. – И высунешь язык лиловый.

– Уйди с меня, срась божья, сарацин.

Часы идут.

Воздушной ямы временно́й, безвременный поток, река забвения течёт за поворот и исчезает, а время тает, капает с крыльца, и небу паром возвращает, забрав живую влагу, сытая земля. Курган растёт из мёртвых трав, за слоем слой, за годом год, покорно принимая смерть, закат-восход, тик-так, чтобы в рожденье воскресить.

Часы идут.

Гидрометцентр обещал дожди.

Когда-то с папой из картонки вырезанный круг, в нём дырочка для проволочных стрелок, куда захочешь открути: вперёд – Москва! Зима! Горячая вода… Назад – все живы.

Часы идут. Гидрометцентр обещал дожди.

Назад, вперёд, песком посыпана тропинка: вперёд иди, назад иди, и колесо, когда дядь Женя Сашке велик чинит, седлом перевернув к земле, крути назад педали, сколько хочешь… Но время прокрутить назад нельзя, и задержать нельзя, как будто время жмёт педали за тебя.

И килограммы времени, вагоны, баржи-волгодоны плывут рекой в назад, как будто дамбу времени открыли… Как побегут, наверно, все! А старики обратно еле-еле, скрепя костями, временем пойдут, все задом наперёд, потом быстрей, быстрее, меньше, меньше… и вдруг исчезнут навсегда. Когда исчезнут старики, кто будет суп варить, за электричество платить и верить в бога? Кто будет дома ждать, когда исчезнут старики, все дети повзрослеют, состарятся, устанут, захотят исчезнуть, как они.

Как ветер, развернувшись, в спину засвистит… Печные трубы втягивают дым, Добжанского кота за хвост в назад – беги, где жив! Беги от страшной смерти, брысь! И бойся. Сторожкой своего убийцу обойди. Беги от времени в котёнка. И папа жив, и сигарет у папы в пачке снова десять, хоть новый блок не открывай. И скажешь человечку в белой шляпе: дядька, стой! И Васька жив, и Шарик Сашкин лает, и папа с мамой больше не умрут.

Но в настоящих, на стене часах секрета нет часов картонных.

Часы идут.

Гидрометцентр обещал не жди.

У Василевских раньше в вечер зажигают на веранде свет, и телик смотрят, и синий огонёк в огромной темноте горит. Меняют по-соседски блюдце: им тётя Люба принесёт под вечер выходных гостинцев городских, каких-нибудь конфет-пирожных, они не знают, чем вернуть, и блюдце всё лежит, лежит, пока она в обед огромной кучи терунов нажарит, и он бежит с горячей горкой в блюдце, угостить, и снова можно блюдце с угощеньем ждать.

– Хоть не носила бы она…

– Да ба, чего?

– За воздаянье подають.

Часы идут, и лето с бабой можно пережить, когда зима потом, и папа с мамой, и Москва. В гостях у бабы посмотреть «В гостях у сказки», скорей ненужный день до вечера дождать. Ненужный день, который можно запросто не жить.

Продлёнка, скучный мёртвый час. Часы идут, а ты все ждёшь, когда же кончатся они.

Снег розовеет за окном стеклянно, снежинки мельтешат, метель… На подоконнике из желудей родителям подарки, и тускло лампочка горит.

Темнеет так, как будто не светлело, по небу не понять, в каком часу зима, и всех уже забрали, всех, и снегом замело следы к воротам, и саночки стоят совсем одни.

Часы идут всё дольше, дальше. Вперёд от тех, кого ты ждёшь, вперёд без них, толкают в спину – тик-так – вставай, тик-так – иди обедать, ужинать, ложись, вставай, иди…

Живые хитрые часы крадут часы, не любят, чтобы их ловили, не любят, чтобы кто-то видел, как идут, как быстро доедают выходные, счастье. Как горе медленно жуют.

– Егда зямное тлену придадуть, от тела душу ангелы осподни в небы вознясуть, идинородному царю, и сё-то там забудишь, всех, не встретять мамы-папы-то тябя. Чаво ты думашь, встретять, да? Брявно горить, тяпло даёть, из пепла печь не топять. Убил, зарыл и больше не увидишь, понял? Больше не увидишь. Никогда. Чаво ты шмотришь шпуднем на мяня? Гвождя желалкой не вобьёшь, перекрястись, осподь-то деток слышить, авось споткнётся баба, шею завярнёть. Чаво ты стал, тоска зялёна? До дела ноги не идуть?

– А чё, ба, делать?

– Чаво… чаво уж тут поделашь-то тяперь.

Он отошёл к крыльцу, сел на ступеньку, отодвинув коврик, с него посыпалась труха. Сама так говорит: «овры́ овны́ копить», а стелит. Трушьё промокнет в дождь и чавкает водой, так угол завернёт, что правда шею сломишь. Сама споткнётся об него и скажет:

– Осподи помилуй, близкая земля…

А стелит, стелит всё равно.

Рисунка вспомнил потускневший завиток, ковра над папы-маминой постелью. Как в «Буратино», был ковер, большой, индийский, разноцветный, под ним скрывалась маленькая дверь в волшебную страну, и ключик золотой торчал в шкафной двери.

Она сняла, «чтоб не дышал покойник пылью», нарезала подслеж, по дому раскидала, сзади двери, впереди; и за ковром двери в волшебную страну не оказалось, обои только были ярче остальных. А под обоями, где дед царапал, «Правда», под «Правдой» серая стена.

И он подвинулся чуть-чуть, загнул подножкой уголок подсле́жи, расправил и загнул. Так завернёшь – споткнётся, шею сломит. Поправишь – нет. Загнёшь.

Вот тут лежал убитый папой жук когда-то, и муравьи обедали большой компанией жуком, потом мели метлой, жука смахнули в грядку, теперь ни пятнышка на камушке с него, а помнишь всё равно, пока ты есть. А нет тебя, никто и не узнает, и не вспомнит, как хлопнул этот жук от козырька крыльца на маму, мама завизжала, а папа сбил его с неё и раздавил.

И те, кто умерли давно, за ними умерли их все, и мертвецы лежат в своих гробах так глубоко и долго, сначала им темно и грустно, страшно, потом привыкнут – дедушка привык. И даже гробовину отогнёшь ему на сад смотреть, то закричит «бъять баба», то заплачет.

– Да что ж ты делашь, а? ты што?! Чаво, Данило? Занавеську, што ли, открывал? Ну ты шмотри… Чаво пытаишь-то яго? Отца зарезал, мать зарезал – мало! Ну, мало? Мало, да, скажи тебе?!

И молотком вобьёт в доску от гробовины уголок.

И мертвецы лежат в земле в гробах своих слепые, всё дальше, дольше, крепче засыпают, забывают свет и устают скрести, стучать и звать.

Поправил коврик и загнул. Как маятник. В какую сторону качнёшь, в такую выиграл. Прислушался – чего она?.. идёт?.. Подальше отодвинул дверь, чтоб не схватилась за косяк, как падать будет, вернул назад, расправил коврик, встал, вбивая пыль, запрыгал и затопал. Ступенькой вверх, с ступеньки вниз.

– Играется. А баба-то зовёть, зовёть… а он прых-схок, засрань такой, прых-схок… Ну, поиграйся, дето, порязвись, чаво ж. На то оно и исть – господне лето.

16

Лягушки празднуют дожди. Из носа пар, на лавке лужа, сквозь полдень облаком просвет, бельё не сохнет, света нет.

Достали дедушке второе одеяло с чердака, накроют, отойдут, а он собьёт. Не хочет, чтобы укрывали тяжелей.

– Ты што же делашь, чёрть буйной? Я пострясу тябе, от пострясу! Хляди, хвоздём в полох вобью, не я, зямля тябя укроить, в ей будишь бунты бунтовать…

– Оно сырое, ба.

– Да де сырое? Де тябе сырое? ой дрянь така, и впрямь сыро́…

Отодвигая холода, она с крыльца крестила садик бедный:

– А можить, разгуляется ищё? Он там-то вроди ясно, Петя, а?

Но ясно сдуют налетевшие ветра.

За облаками солнце тускло тлеет, и вдруг прожжёт крестом и разольётся синевой. Она посмотрит в небо, скажет:

– Хляди-к, засве́тлило… Покойника бы на лужайку вынесь, другого-т лета можить и не и… Ой осподи прости, у сех идина до тиби дорога, сплёл лыко да конечик схоронил… Даниласеич, как?

– Неть, баба.

– Чаво ж? Последний-то денёк…

Прогалины на небе, грустно пахнет вечер. Она опять вальком на лавочке стучит по дымному от сырости белью, и день последний тянется так скучно к другому, самому последнему за ним.

И возится внутри, едва глаза открыл на эту утреннюю хмарь холодно-росяную, какой-то маленький колючий вымокший зверёк, вопрос-свисточек: всё? когда же всё?..

Слюня зелёный клювик сгрызенного «Н», она обводит сумерками календарь настенный, беря прошедший день на еле видный в глянце ободок. Усердно барабанит клавишей одной по козырьку, стекая с ветки, кончившийся дождик. Ещё не всё. Когда же всё?.. И чешется спиной колючий свитер, как будто блохи в нём живут, и водолазка душит, безжалостно жестоко раскрасневшись, ошеломлённая сквозь узкий ворот вылезает голова, и дыбом волосы встают, как на еже, трещат, искрясь, и со спины по дачным линиям до самого предела несётся в посошок:

– Куды пошёл, жанитьба? Зад-то причаши!

Телёнка Петьку вдоль забора на завод ведут, петля удавки скотовой в четыре пряди с маленькой петлёй на тоненькой ребячьей шее, с ворсистым ёжиком на лбу, с ершистой гривкой, как конёк.

– Тётя Наташ, тётя Наташ, а можно я поглажу?

– Чего ж низя? погладь…

И ласково под пальцами шуршит крутой белёный лоб, пятно, как будто облачко на чёрном, и отражается между ресниц тяжёлых глаз в глазу, вздыхает паром – фых…

– Хороший… Тёть Наташ, а вы куда его?

– Куда ж… С теляток мясо-молоко…

И взрослому молитва в детских сложенных ладонях:

– Мам, мам! Ну, мам… ну мам, давай его возьмём… давай возьмём…

– Куда возьмём-то, Сань, в Москву?

И всё решающий, всё отметающий ответ:

– Он на балконе будет жить.

В последний цвет взяла Мария. Газеты расстелив на горничный палас, они уже шиповники сушили, и лепестки увядшие бутонов ложились на тропинку траурным ковром, дождём тянуло вдоль пустой гранатовый ручей к гранатовой запруде под калиткой.

Из сада воротясь, она снимала задником о задник пудовые от глинной налепи чугунные ходки́, накрыв от крапи козырька поломанным зонтом с слоновой ручкой; зонт срывало ветром, катило мимо окон чёрным колесом. На пугале звенели банки, она сушила войлочные стельки, завалинкой под солнце разложив, и забывала под дождём.

Калиткой ненавистные шары, её любимые, её чулком обвязан куст гремучий, притянут до опорного столба, но ветки с жёлтыми цветами только одного и ждут: пройди – и водяная перистая тяжесть осыплет спину градом росяным.

Всё принималось крапать. Покрапает-пройдет, проклюнет солнце, как подкараулит; она перекрестится, ступит за порог – уже опять кропит, что нос не покажи, или заладит вдруг с пустого неба на час, на два, на три до вечера холодного в туман.

Глядя в окно на мокрую густую проседь, встающую с дождя в парной сорнячный вал, она пила с вареньем кипяток, сухариком макая, говорила:

– От приберёть зямля старуху с дедом, сё твоё… Бараночку бери, зубов не порть, сухая, обмакни… макай, сказала, Петь, зубов-то не грибов, других пеньком до смерти бох не дасть, а то живи бы… Пастилки там осталось, будешь?

Но пастила была как мягкий скисший мел.

– Ба, можно к Сашке?

– Хватить Сашек. Жизь живи.

– Они, ба, телевизор звали посмотреть…

– У нас, Петрушка, тоже тэлявизир. Ниде такого не покажуть, ни-и… – И, отгибая занавеску, ссыпая с складок дохлых ос и мух, смотрела дождь в окне, как лопаются, надуваясь снова, пузыри по лужам, на пугала в окне размытый крест, от головы до ног замотанный в брезент, на топь тропинки, запотевший угол парника.

И он смотрел в окно, в нём тихо вечерело, под шум дождя уютно в горнице горела лампа, с буржуйки раскалённой высохшая краска облетала в пол.

Даниласеич много спал последние деньки под дождь, и, выходя ночами до него проверить, она будила:

– Петя… встань-ко, сходим… – Боясь, что помер, и боясь к покойнику одна.

Он выползал из сна, стуча зубами, по странной сырости натопленного дома шёл за ней, остановившись на пороге, затаив дыханье ждал, что скажет: помер или нет? И долго не могла понять она, водя над птичьим маленьким лицом зажжённой керосинной лампой и пудреное зеркальце держа у губ, ждала, разглядывая зеркальца кружок, крестилась, не найдя туманца, в страхе бормоча:

– Пристависи… ой, осподи помилуй… Данило? жив ты или помер, не пойму…

– Да ладно, баба… – ворчал покойник в темноте.

– Чего ты зеркало-то, баб, ему?

– Чаво? пока жавой – стяклом надышить… – Она сама пятном дышала тоже на кружок, вздыхая, утирала пудреницу рукавом рубашки, и в трещины шкафного зеркала дышал с утра Петруша, зевая, проверял, живой ли сам.

Наутро снова дождь, потом развеет вроде, потом опять, и все гниёт в саду.

– С корня гниёть, с подточин, ты гляди… Не будет астр, совсем не будет астр, что будем первого Галине Алесеевне дарить?

– Да, ба, нужны ей наши астры… Ей вон розы знаешь скока дарят?

– Ей не нужны, и мне не надо, отжить бы каторгу свою.

И только солнышко проглянет, она уже опять, гремя ведром, ползёт землёй и потрошит бурьян; и снова мячиком пищит тогда в пустой Данила Алексеич, Петруша из-за гробовины смотрит стражем в сад, кулак слепым фломастером скрипит, выводит: «А… О… У…»

И скажет иногда, вернувшись с сада:

– Петрушка… што пищить?

– Чего?

– Не слышишь ты?

– Не, баб.

– То де-то домом вроди…

– У нас, баб, не пищало ничего.

– Пищить!

Они прислушаются вместе.

– А щас воть не пищить. А то пищить… не ты, шалунь?

– Не, ба.

– Не ты, а кто ш?

– Комар, баб, может.

– Комар? Да ни-и, они-то «зы», а это – «пью» да «пью», «пью-пью», аж сердце колеть, «пью-пью», «пью-пью»… Не слышал, да?

– Да не…

– С ума ли бабушка слятат, того хляди, пойдёть за правдой в Хремль, там говорять, што правду говорять… покойник, не слыхал? От так-то всё: пью-пью…

Но дедушка Данило тоже не слыхал.

Она крестилась, морщась, тёрла уши, жевала подорожник и зелёным жмыхом забивала их; по вечерам на спичке с ваткой выковыривала пробки, заранье, до последних новостей.

Гидрометцентр снова обещал дожди. Стирая краем занавески на окне парную надышь, смотрела хмуро в полынью:

– Вот на Хавронью, Петь, в русалов день-то не лило. Посмотрим, как было на Хавронью, так и до́лжно сорох дней по ней.

– Че за Хавронья, ба, свинья?

– Великомученица, Мурома княжна Февронья, она жена Петру была.

– Хавронья?

– Ну?

– А говоришь – Февронья, ба…

– Февронья.

– Что, две жены, что ль, было у него?

– Одна. В монашестве же Евфросиньей звали, а Пётр в монашестве Давид.

И на ночь снова затыкала подорожник в уши.

Ложиться стали раньше по дождю, не сумерки ещё, а от веранды в сад не выйдешь, и делать нечего в саду: в шестом часу она пошлёт включить буржуйку, в седьмом часу зажгут, уже не гасят свет, чтоб в горницу войти с пустой в тепло. Пожарная переливалась бочка, вода хлестала через край, текла под дом.

– Осподь над нами плачить. Вернитесь, сыне, говорить, во царствие мае́. – И тазом накрывала бочку. Дождь молотил по тазу, кромешной канонадой барабанил по стене.

Лило-лило, секло цветы, вбивало в топь петрушку, бурьян, крапиву, лебеду. Сад затерялся в тусклом облаке парном, и сквозь него, как сквозь надышное окно, синели свечи мокрые люпинов, в овраге поднималась чёрная вода.

– Куды воды, куды? На низ-то похляди, зямля не принимат!.. Ой, мамочки мои, стяна… того шмотри канал подыметь, подмоеть дом, и поплывём, спасёны, к Арарать.

И снилось, как плывут в сыром гробу он и она, и дедушка Данило, и дом-старик скрипел сквозь сон дождливой сыростью углов, шкафную дверцу открывала темнота, а сверху заколачивал угрюмо гвозди дождь, а снизу тяжело катили волны, и на коленях, причитая и молясь, уткнувшись горбуном в тяжёлый верх, она на ощупь затыкала щели света паклей, чтоб не сочилось на покойника водой.

И снилось, что в московскую большую стирку она для полоскания заткнула в ванной слив, из крана льёт, переполняясь, переливаясь, хлещет через край, и с чёрной кафельной ступеньки водяной язык ползёт паркетом по прихожей, вплывают в комнатку его коричневые тапки: один, второй, коленки намокают, плывёт пластмассовый матрос-солдатик над ковром, берёзовые листья… Она храпит, сложив сугробом одеял большие руки.

«Ба, баб! проснись! перетекло…» – И кажется, покойницу трясёт с открытыми стеклянными глазами, и чёрной книгой падает на пол.

«Ой, мамочка… ой, мама, мамочка моя… ой горе… дура бабы голова, потоп… чаво ш не разбудил, убивец, бабу, а? Бяда… Бяда! Соседей затопили, чем ремонт платить… Черпай, черпай, проклятый, Христа ради…»

И он, коленками возя в воде, в совок черпает горе, сливая в ржавый таз, и ползают вдвоём, беду черпают с пола, водой в дырявый таз, в воде в воду водой.

И пахнет плесенью, протёртой вонью кухонной клеёнки, покойником, гнильём кефирным… и больше всё воды, везде воды холодной, какую вычерпать нельзя.

И нажимает на звонок дверной затопленный сосед сердитый, и жмёт, и жмёт, и жмёт, звонок визжит, вливаясь в уши, будильник на столе звонит, и в сумерках дождливых в просторном саване рубашки она спускается ворча с перин, скрипя доскáми, горницей бредёт до тёмного угла, взбираясь маминым диваном до лампадки, и, опираясь на Помпеи раму, крестясь на образа, в лампадку масло льёт, туша им тоненький прыгучий огонёк.

17

Русалов день Двунадесятого поста, святых Хавроньи и Петра, надежд не оправдал, с небес лило без перерыва. Господь благословил домашние дела, каких в других делах её не доходили руки, и, гробовину сняв с окна, она уселась штопать холст в полог одра у лампы керосинной и про Хавронью и Петра, затягивая ниткой плеши, говорила…

– Был Пётр князь, блудной был князь, красивый, всё юбки, значить, возле-то… На то внизу – жави да балуй, пока осподь с своих зямель не глянеть на полы́, и в день один взяла Петра проказа, такая лютая, нихто не можеть почанить. Скрутило, не раскрутишь, как тебя, Данило, ляжить, ни гы, ни мы. Науками руками развели, не знаем, говорять, лекарств таких, то значить, будить как осподь решить: то, можить, крив да сох сто леть живьём гнивай, то, можить, милостью осподней долго ни протянешь, то, значить, воля княжая твоя, казни хошь, милуй нас, а мы не знам. Молися богу. Таким-то жить Петру велика мука, и просить бога: прибери, а только грех такой на ём, сам чёрть открестится прибрать. В колясах по нявестам возють, што ребятишки только камни следом не кидат, да девок прячут мамки в подола, а жив живёть да осподу зовёть, помилуй мя. И вот однажды снится сон ему, что есть такая девушка Хавронья, и только что она его излечит, полюбив. Проснулся он, велел везли чтоб к ей…

– Как, ба, велел, он же мычал?

– Мычал, чаво ж… Када они мычать, понять-то много дела? Поехали они, а девушка была из бедных, с лица и то не княжью свадьбу пировать. Приехали, зовут Хавронью, вышла. Глядит князь на неё, признал из сна-т, Хавроня тоже на него, а сердце схолонуло… чий князь до ей, чий век она яго ждала. И так и стало, как обещано во сне. Взглянула, полюбила, ко лбу оть так ладонь иму, и хворь как неть сошла, себе взяла, на то она любов. Взяла она, а он што коть гулёный, в голодно – ласть, а сытой – тю яго видать…

Она обидчиво на деда покосилась, вздохнула, расправляя на коленях штопь. Петруша тоже посмотрел на деда: ушёл бы, не ушёл бы он от них? Данило Алексеевич сидел, приподнятый в подушках, «переветрить», смотрел в окно, Петруша тоже посмотрел. Двоился лампы керосинной круг и восковое бабино лицо, над штопкой шевелились призрачные руки. Он, дед, кусок стены внутри стекла, как будто запертые вместе с садом в низкую кривую раму, седые тучи лицами ползли, кропило. День потускнел и весь облип, промок от скользкой грязи дождевой, мелькали сорванные листья, и пугало жестянками звонило сквозь стекло.

Она примолкла, закусила хвостик нитки, сплюнула на пол, встряхнула гробовину, в седой просвет окна ещё дыру нашла, сказала:

– Петя, нитьку вставь…

И долго в полусвете керосинки слюнил-крутил, вставляя чёрный верткий хвостик в узенький щелок.

– Ну, вставил?

– Щас…

– Кривыя руки, ждать помрёшь.

– Да щас…

– Нихто не запярал, хлаза хлядять, да светом свету не найдёть, дай я сама.

– Вот, ба. – Он вытянул зубами хвост из узенького ушка, и, послюнив щепоткой пальцы, она сравняла длинный край с коротким, быстро затянув на узелок.

Рассказывала дальше:

– Поехали с Хавроньина двора, гульбят за здравье княжье божье праздник: кака ни юбка – снова в кузова, да не успели съехать до свои, как во второй раз заняла Петра проказа, да только тут такая уж, что в дрожки вмёрз и хлаз не шевелить, остеклянел. Назадь к Хавроньи повернули кони… Она яго без слова приня́ла, а только в этот раз осподь простить не обещал, тяжеле новый грех, тяжеле казнь. Забрала в дом к себе Петра Хавронья, и день не спить, и ночь не спить, за ним, кромешным, ходить, мо́лить Христа ради за няго, а князь ляжить жавой покоем, ни в потолок, ни на ниё, а шквож хлядить. Она болить о ём, слязами плачить: осподи помилуй! Воскреси! Уж все рукой махнули на яго – не будить, видять люди, чуда лишний раз. Двунадесятым – хлядь, в своих ногах выходит Пётр на крыльцо, за ним Хавроня, ма-а-ленька така, по бок яму́, и говорить прислужне кони в Муром собярать, да место на двоих постласть. Как, – те яму, – дворовой девке место с княжьим? А он им так: она тяперь жана моя, а вам – княжна. И сё.

Петруша хмыкнул, что княжну как поросю зовут у тёть Наташи, но было всё равно приятно, что женился князь на ней.

– И стали дружно жить они друг с другом, до люб других тяперь-то Пётр ни-ни… ни на кого не гля́нить, кроме ней, а ей-то солнца, что за Муромом встаёть, када обнимить он, не надо. На то она любов. Князь ей один, она яму одна.

И захватило дух с хорошей сказки. Данила Алексеич отвернулся от окна и ласково смотрел на голову, склонённую над штопкой.

– Все так заладилось у их, а только меж людей кому заладиться, тому в заладь и плюнуть, и Мурома бояре не хотять, чтобы простая девка им была княжна. Собрали сходь и говорят Петру: или гони Хавронию свою, или тебя с ей разом, када она жана тяперь твоя. А Пётр ни стал и думать. Отрёкся от престола, да и всё, и удалились оба в монастырь.

– Чего, баб, в монастырь?

– Чаво ж? Монахи приютили. А так бы зарубили добры люди топором. Тябе не от баранки – княжества отрёкся, миру за неё. За стеночкой друг дружка в кельях жили, деток не прижили, да на любови сами прижились. И так вот вместе как пожили, захотели в гробе лечь. Он гроб стругат, Хавронья рядом. Шперва сидела так, потом монахи видють: взяла шитьё она, подушки две для гроба вышиват. Монахи-то на них смеются – чаво ж вы, говорять, затеялись, чудно? Осподь и дето с маткой вместе-т в царство божье не бярёть, не то што так. Они на то одно: князь гроб стругат, княжна подушки, да и сё.

Она перекусила нить, иглу с хвостом воткнула в фартук, сложила на коленях штопь, рубец от шва расправила, вздохнула:

– Всё. Дотлеваить пледенёк, на свадьбу подарили… Замысловецкие. Данило, помнишь, нет? Замысловецких-то? Серёжу с Олей…

Данила Алексеевич молчал. Лежал, прикрыв глаза, уставив острый нос в сырые доски. Над ними барабанил дождь, стекал по выбитому жёлобу в ведро, с ведра переливался в землю, и было слышно с тёмной половины, как шлепают лягушки по крыльцу.

Проглянув гробовину на просвет, она вздохнула:

– Дыру с дырой сшиваю гнилью, нитки дрянь, а был хороший плед…

– А дальше, ба, чего?

– Чего с начала, то и дальше будить, а ищем, ищем всё, до ямы гробовой.

– С Хавроньей этой…

– Ну и вот… Окончила Хаврония подушки, взялась развышить покрова. Глядить, а князь-то богу душу намостил. Она и говорит: ты, Пётр, погоди, не помирай, пока дошью, и будить на обоих чем укрыться. Он погодил, и как она дошила, так с ним лягла, укрылись на двоих, да вместе так в единое дыханье отошли.

Монахи подивились, а только боязно в единый гробь двоих ложить, не принято у их, подумали да разделили, по разным гро́бам развели… Глядять наутро – князь с княжной в одном ляжать. Опять их разделили – снова чудо, вместе рядышком они, на всё господня воля-то, ну так и вместе схоронили их-т…

– В одном гробу?

– В одном, как жили…

– И как, ба, трупы-то перебрались друг к дружке? Хавроня мёртвой притворилась, что ль?

– Ты сам-то мёртвым претворился б, в хробь живым-то лечь?

– И как тогда?

– Да как перебрались? любовью. И более всего любов – сказал. Нясите бремена друг друга, приставши призваны наследовать прощение своё, чем вы ссудили, вам судится… Что-то мокро… батюшки святые, напрудил?! Ах ты тихой пролежной ты злово`нный, ведь только ж застелила, а?!.

Перестилая, поднимая, подменяя, швыряя кат белья обмочного на пол, под крик покойника снимая въевшуюся в язвы марлевых тампонов шерсть, ему в ответ кричала:

– Замолчи! Нашёлся мученик овённый, тлен осподень, поучи! Не будить баба делать ничаво, жавым до кости черви обглодя́ть. Ляжи, сказала, мне… Петруш, держи проклятого яго…

– Так, ба?

– Немножко приспусти… да снизу бабе надо, снизу! Слепнешь, што ль?

– Так, что ль?

– Ну так… ещё чуть сдай… тяперь держи… ой мамочки, смотреть-то страшно, грех-то ест, Есей, тябя… ой мамочка моя… ой мама-мама дорогая, божиньки мои…

– Бъять, баба, бойно! Бойно… бойно… бъять…

– Баб… больно, баб, ему…

– Жавой-то, значить. Мёртво не болить. Болить тябе… Чаму болеть, скажи? Ить как паук без му́шины, усох… Вот, поори… орёшь не доорёшь, осподь молитвой слышить. Ко мне подай яго… ну всё… да всё, Данило, всё. Другим теперь бочком верти… Ох страхушки, как запаршивел весь, живьём гниёшь… Петруша, марганцовку разведи послабже, кровяни́ть…

– Бъятьбабабойнобойнобабабъять…

– И ничаво, осподь терпел и нам велел, кака не жизь, да жизь, и мышка выбереть, чтоб кот жевал да плюнул, на том-то свете лучше, думашь, будить? Погоди!.. Как черти язвы шомполом проткнуть, помянешь бабу…

– Бъять…

– Ба, на, развел…

– Давай… теперь мне крем-то выдавь на ладоню…

– Давить?

– Чё ж, воскресенья ждать? дави. Есей? Смотри-к… не хочить шмерти грешника осподь, не восхитит к себе нечистым духом, а твой нечист, возьмёть, когда черёдь придёть, ещё нас всех переживёшь…

Кулак собрался в холмики кости, приподнимаясь.

– Кому собрал? На комара война… заморный пень. Петруша, ну?!.

Он быстро протянул под бок повёрнутый клеёнку, чтоб марганцовкой не накапало под низ. Она помазала, пошлёпала, протёрла, пустила бок, расправила подстил, сказала:

– Всё.

Кулак бессильно опустился.

– Ну, день-то пролетел, во тьме не сыщешь… Петруша, макароны будешь?

– Да.

– Салатик только покрошу, мне за огурчиком сходи…

Он вышел на крыльцо.

Дождь кончился, стелил туман парной, от листьев капало, блестели лужи, как будто дождь чернила в них налил, густые лунные чернила. С земли тянуло яблочной гнильцой, соломенной вечерней прелью. Кружили, сатанея, комары, вокруг ушей вертя голодный нимб. С холодными обрывками тумана бежали между мыслей облака, а мысли были так, без мысли, ни про что. Безжалостно небесный дворник мёл за горизонт похожие на клочья пёсьей шерсти пряжи; они летели снова вкривь и вкось, осенней тяжестью ложась на мятенькие крыши. Промозглой сыростью валилось на забор, и быстро втягивало небо печные сизые дымки, как паровоз, который всё стоит, стоит, а если вдоль пойти, покатит, побежать – помчится, хоть так и будет всё стоять.

Он вспомнил, папа говорил – всё можно сдвинуть, даже гору.

– Как?

– А если к ней идти, она пойдёт к тебе.

Они пошли домой детсадовским забором, через дорогу справа – гаражи, и гаражи-вагоны ехали назад, забора перекладины – назад, а дом пошёл навстречу, дом пошёл, а дом был больше, был сильней любой горы.

– Петруш? Чавой-то, огурец, што ль, в турциях растёть? Индийским морем ждёшь парому?

– Да иду…

Спустился вниз крыльца, побрёл от дома к парнику, и поезд тронулся, залаяла собака.

Мария, гадина, вцепилась за рукав, осыпав градом росяным, за шиворот холодным душем, царапнув до крови, пустила руку; он выбрал место в ветке без шипов, как костью хрустнул, бросив на тропинку, раздавил бутон и зазевался на шмеля, ползущего по луже, промокшего, избитого дождём; услышал – тётя Люба закричала Сашке:

– Саш! Домой!

– Иду! – От ихних, с дальнего двора.

Прислушался: она не шла. Нагнулся, взял шмеля из мокротени лужи, понёс в сухое, под парник, забыв, зачем пришёл, закрыл полиэтиленовую дверцу.

– Саша!

И замер, слушая, как, неохотно шлёпая шагами по воде, идёт той стороной нейтральной полосы тропинкой Сашка. Хотел пугнуть как следует её, но почему-то даже не окликнул, и, не окликнув, взглядом к дому проводил.

Террасой приоткрылась дверь, и тётя Люба выдохнула паром:

– Ноги промочила?

– Не…

– Петруша-а!.. – пронеслось по саду.

Он спохватился, что она за огурцом послала, побрёл назад и, не дойдя, промчался мимо на бабий вой из комнаты пустой.

– Чего вы, ба? Чего ты?..

И, щурясь разглядеть, чего у них, не сняв галош, остановился у порога.

– Ба?..

– Верёвку, живо! Верёвку и ремень отцов в шкафу, скорей…

– А чё такое, баб, у вас?

– Себя душил, прохлятый… – плаксиво протянула темнота, – и-и-божи, ореньки мои…

– Как, баб… душил?..

– Бягом!

Она проткнула шилом дырку на ремне, сведя петлёй в размер иссохшего запястья, не зажимая крови ток, но чтоб не проскользнул живой рукой «самоудавленник прохлятый». Защёлкнула замок и, заведя ремень за спину, второй петлёй под ним верёвкой затянула низ.

В Успенский пост, перед Преображением Господним, в разъясь дождя, пока она возилась на задворках сада, Данило Алексеич на ослабленном ремне, зажав на мёртвую в живой руке фломастер, в Петрушином альбоме вывел: «О Т П У С Т И М Е Н Я».

18

На следующий день господь послал знаменье им.

Петруше в ноги из канала вдруг выпрыгнул огромный лещ, каких дядь Женя Сашкин даже не ловил, задетый, может быть, крылом промчавшейся «Ракеты». Скакнул и шлёпнулся на землю, забил хвостом, захлопал перьями, запрыгал с кáмней на траву. То обмирал, запутавшись в стеблях, то снова подлетал, скакал как бешеный, метался в воздухе, трещал и букал ртом. И долго следом за лещом ходил с булыжником в руке Петруша, боясь его, боясь, что ускользнёт, боясь ударить. И только у ноги замрёт, замахивался камнем, но лещ, замах почуяв, толкал себя пружинистым горбом, взлетал опять, сверкал налитым кровью глазом – и наконец почти допрыгал до воды, и здесь, от морды страшной отвернувшись, треснул по нему – и, сам не зная как, попал.

Лещ замер, хлипко втягивая ртом: «Ом, ом…»

Он ухватил его под жабры, зажав покрепче, побежал с невиданной добычей вверх кургана и встретил Сашку наверху. И Сашка, выпучив глаза, сказала:

– Ух ты… лещ!

Смотрела с завистью на сжатую в руке Петрушиной добычу, которая без воздуха, ударенная камнем, по-прежнему смотрела зло, хлестала бешено хвостом в серебряной кольчуге. И, уцепившись в жабры поверней, поднял повыше руку, чтобы получше рассмотрела, какую рыбу сам поймал. Лещ, взъерепенясь, трепыхнулся, опять заговорил: «Ом, ом…» – и Сашке за него сказал:

– Бы-ба-бы-бы…

– Огромный…

– Бы-бы-бак…

Лещ всхлипнул и обмяк, повесил хвост, захлопнул рот – хитрил, чтобы хоть мёртвым отпустили.

– Сдох?

– Я ж-ж-ив… живо-ой… Мне-е-е го-о-олову отре-еж-жут и шъедя-ят… шпас-си меня…

– Дурак, – сказала Сашка, – хватит ты.

– Да притворяется, смотри…

И хитрый лещ дышал тайком, сжимая цепко в жабрах пальцы.

– Живой, ещё какой!..

– Давай его в канал?

Серебряным бочком волной пошла кольчуга, улов, набравшись сил, опять забил хвостом, и звук по воздуху хлестал, как ветер от пустых затрещин. «В канал его…» ага, сейчас… и, крепче впившись пальцами под жабры, от Сашки вниз кургана к даче зашагал. Его ещё бы дяде Жене тоже показать, каких мы сами, без удил, – вот он бы рухнул. «Давай в канал его…» Ага, сейчас!

Лещ замирал и оживал опять, ругался, розовыми пузырями разевая рот, вертелся и скользил, и извивался змеем, снова костенел. Петруша объяснял ему:

– Ну, ты, зверюга… Гад живучий… сейчас вот бабушке отдам, узнаешь мне. Она тебе не вон… «Давай его в канал…» И будешь знать, не надо прыгать где не лень. Ты сам бы выпустил меня? Сожрал бы, да и всё… Скажи, сожрал бы, да?

Лещ булькал пеной кровяной, косил горячим глазом, признавал, что сам ни за какие деньги бы не выпустил Петрушу изо рта.

– Бы-бы тебе. Акулы кто из вас – живьём людей едят, полчеловека нет, а ба тебя нам с дедушкой пожарит, понял?.. Ба-а-а! Б-а-а!

– Чаво орёшь, чума зялёна… матушки святыи! лящ… Данило, слышь, ляща принес… Данило-о-о!

Но дедушка Данило был с вчера не в духе, приболел и даже не спросил «бы, баба?» на леща.

– Ты де же взял нещастного яго?

– Сам из воды под ноги мне скакнул, его «Ракетой», баб, наверно, долбануло…

– Жавой ищё…

– Живой!

– Я убивать не стану, божья тварь-то, жалко, он в раковину кинь, своею смертью задохнётси пусь.

– Своей, ба, долго, на обед пожарь…

– Хотел, так сам и убивай. Не в первый раз, газетку только постели.

– Ба, как?

– Нябось не бабу спрашивал, принёс.

– Ну, баб…

– Да што «ну баб»? Забей, потом с начала в хвость шкряби шлупонь… не видел, што ль, как баба чистить? Кольчуга-то какая, ишь ты… бронявой.

Она ушла.

Он взял газету и топор, разделочную доску, ударил раз, ещё один, ещё, на третий раз в большой замах перерубил хребет, лещ дёрнулся и выдох, голова отпрыгнула во флоксы, застрекотала жабрами, вбирая пылью катышки земли. Он соскребал ножом на папы «Правду» острые чешуйки, и голова следила злым янтарным глазом из кустов, как чистят тело, по-прежнему дышала, шевелила ртом, шуршала жабрами в траве.

Лещ под бронёй был вялый, мягкий, но только пальцем проведи, опять ершит броня. Он скрёб и скрёб, чтоб не ершило, отмахивая налетавших мух и пот со лба; похожая на пепел пыль от капель слизи с кровью собиралась в ртуть, как будто градусник разбил. На капли выползали из-под дома муравьи.

Большое выцветшее небо. Проросшие травой перед верандой трещины ступеней в рыбьей требухе, открытой форточки в пустую скрип, и хруст ножа о круглые пластины, и молчаливые растенья, и равнодушное сиянье солнца надо всем.

Она взглянуть, как дело, снова вышла на крыльцо, увидела топор, газету, нож.

– Убил? Ну, слава богу. Потом топор песком почисть, заржавлит, и чешуёй-то всё смотри уделал как…

– Я ж на газету, ба.

– С газеты дрянью этой по всему, смети потом.

– Смету.

– А голову де дел?

– А вон в кустах, котам…

– Добро переводить, в уме? В уху на зиму заморожу, обмой с земли и в дом неси.

Он бросил недочищенное тело и, с головы щелчком сшибая муравьё, понёс под кран обмыть, и голова обрадовалась пущенной струе, живей захлопав ртом, как будто бы пила: «Ом, ом…» И стало жалко головы, и, вместо чтоб нести, он в бочку опустил, сказал:

– На вот пока… поплавай.

И голова плыла щекой по налети опавших листьев кру́гом, вздыхая – ом да ом, как будто правда что-то говорила, из среза позвонка ведя с собой, встречая ртом, тонюсенькой кровавой нитки след.

– Де голова-т? Давай.

– Она живая, баб, ещё, вон в бочку отпустил, пускай пока…

– Пока? Садисть, чаво ж ты мучаешь ее? Достань!

– Да, баб, она ж не понимает, рыба ж…

– Не понимат? Не понимат!.. Трамвай отрубит голову тябе – и тоже скажеть, что жи́во-то болит… давай сюда, сказала, ну?!

И долго голову удил рукой в глубокой бочке, она ныряла, ускользая между пальцев, и, перегнувшись в бочки край, водил за ней, задвинув в воду, руку до локтя, и наконец она всплыла сама, пуская пузыри, таращилась на солнце. Он ухватил опять её под жабры, принёс и положил на стол.

– Куда!? клиёнку кровью мазать, так держи… ох осподи помилуй, мученик великий этот лещ…

– Я баб, в пакет тогда?

– Такую смерть принял… за что? Де плавники?

– В газете… там…

– В газете для кого? И их неси, они у их жирны́.

Петруша сбегал, плавники принёс и покидал на голову в пакет. Сморгнув на них потухшим глазом, живая голова шепнула ртом ещё один пузырь.

– Иж, проклинат-то бедная мучителя свого, ишь ты? смотри как ртом-то, а? она… Сказать не можить бедная скотина, чаво ж, мол, ты, за что, мол, ты… Чаво моргашь? Заплачь ищё, осподь тебе послал, всему своя погибель.

И, на пакете узел затянув, ушла в пустую, открыла холодильник, в морозилку убрала, велела:

– Всё, рыбак, иди уж, што ль, дочись несчастнаго яго, пожарю я, покойник рыбку любить… да, Данило? Данило, любишь рыбку-то?

Но дедушка молчал.

– Байкотчик, ты хляди… Вядите бабку на расстрел, што к чёрту ни пустила. Ревлицонер, добро в портках, молчить он, смех… Данило, слышь? Чаво молчишь? От и молчи, а то што говоришь, не говоришь – одно по-рыбьи… Петруш, чаво стоишь? Иди, сказала баба, чисть, что ль, поедим…

Он чистил рыбу, от старанья закусив язык, вертел окоченевшую, но вёрткую добычу, противно тёплую, с податливой мягцой, и всё казалось, хвост ещё живой, так шлёпал и крутился на доске, сгибался, упирался, вырывался, и скользкие монетки бритовок-чешуек резались по пальцам, летели в лоб, и рыбья кровь мешалась со своей.

На белом теле оставались чёрным крестиком рисунки – «Х-Х-Х», как будто лещ в кольчуге был снаружи, а под кольчугой был в невидимой сети.

– А я бы не смогла, – сказала Сашка, – так…

– Чего?

– Убить живую.

Он отмахнул под носом чешую, утёр о бок и, посмотрев на Сашку через солнце, ответил:

– Мёртвой не убьёшь.

С веранды вкусненьким запахло: сваляв в муке, она пожарила леща кусок к куску, вертя поскрёбочкой скворчащие бока в подсолнечном жиру, присыпав перчиком, укропчиком, лучком зелёным, с крупной солью, и лещ плевался из чугунной сковородки маслом, мстил.

Поели быстро щи и приступили к царственному блюду. В Преображения Господня праздник рыбу тоже можно было ей. Лещ оказался вкусный, беломясый, но весь в рогатках тоненьких костей, и ели разбирая, осторожно, раскладывая хитрые иголки по ободкам тарелок веерком.

– Ешь, не спеши, успеешь помереть, от рыбы не хватало смерть принять.

– Как, баб, в «Олеге Вещем».

– Што?

– Из черепа коня когда змея.

– Ешь с лупой, говорю, разрассуждал, рассудчик. Судьба от смерти умных не хранить.

– Ты, баб, заляпала её.

– Заляпала – протри. Шутил дурак с огнём, да не от смеху помер.

Потом старательно, под лупой перебрáла весь дедушкин кусок, разбавив кипятком – пожидче, но отложила к ужину обед. Данило Алексеич хорошо уснул к поправке, и без него опять рассказывала, как со шлюзов «покойник оть таких оть, Петь, сомов в уху вертал…».

– А этот што? Костя одна в тарелке. Ни жир, ни мяс, трябушь одна, шлупонь. Ради какого пиру жавую душу погубил…

И лещ отчётливо запах речной гнильцой, мукой на рыбьем жире с кровью пополам, и долго мылом тёр над раковиной руки, мыли́л и лил, смывал и нюхал пальцы, но запах как впитался в них.

– Мне льёшь, смотри? Потопь во рву напру́дил, увидить тётя Люба, скажеть… Хватить, бабушка сказала, лить.

– Воняют рыбой, баб…

– Внутри кого убил, а там не ототрёшь, да и не три, живое смертью живо, во всякой плоти жив-то мёртво есть. Закрой.

– Вообще не буду больше рыбу никогда, воняет кровью.

– И в травках плоть и кровь яго. Распяв, сораспяли́сь, а ты как думал?.. Сказал, што пейте, ешьте, живы, кров мою, а сущих во гробах иными животами даровал, жизь вечная, сказал, вон сквозь бетон травой идёть, подёргай – травками запахнешь… Петька, что сказала баба, слышал?

– Что?

– Да выключи, сказала, кран, Пилать!

И долго ползал возле дома на коленях, зелёную выдёргивая гриву из бетона, и рыбий запах пропитался запахом травы.

С обеда снова дождик зарядил. Покойник спал. Верандой стоял варёный яблоневый пар, и можно было рисовать в окне смешные морды, скрипя противно пальцем по стеклу.

Она доела в полдник рыбьей пригорелки, дотяпав коркой, кипяточком залила, чтобы в дожде не мыть сковороды, задумчиво спросила:

– Петруша, слышь?

– Чего?

– Да рыба-то…

– Чего?

– Да знак спасителя, чаво. К чему бы в руки-то сама она тебе…

– Спасаться, баб.

– Да похляди, нивер!..

И тоже заскрипела пальцем, нарисовала рыбу буквой «Х» в теплом надышанном окне, с хвостом внизу и мордой к крыше – знак бесконечности осеннего дождя, стирающего день. И буква медленно впиталась в темноту.

Она вздохнула.

– Так и не ел сегодня чёрть упрямый ничаво.

– Ну завтра, баб, поест…

– До завтра-то дожить… свободы бес хотел, да рухнул, неть её, свободы. Неть, и не будить никакой, без приглашенья взошед к небесному царю, был казни придан…

Он спросил:

– Ещё одной?

– А ты чаво ж хотел? Без приглашения и до врача не входять, де очередь твоя, то и тогда. Дурак сказал, до смерти жить далече, пошёл топиться, да вода не принимат, толкает вверх, он камень привязал – и так нийдёть. Чаво нийдёть, не знашь?

– Неглубоко зашёл.

– Оть ты и есь дурак тот, Петька, ты и есь. Осподней волей, от чаво. Стоял водой, да загорелося на ём от самых пят, с чаво-т?

– Бензином, баб, облился.

– Бяньзином люди храмы да дома друг другу жгуть, а тут осподне чудо, што смертку сам сябе решал. Не нашего далёка выбярать, кака коса поко́сить, хоть трижды в петлю лезь, из петли вынеть, лбом оп поль вотрёть. Предчертано за нас до гробовой, то если б сами-то писали, при жизни жили бы в раю…

И он представил, если б сам, и мама, папа тут… И понял, что не он.

– Прям вынет.

– Вынить. Не он, так баба вынеть… ничаво. Своей, што ль, думашь волей этот околел? – Она кивнула на стену пустой. – Брявном гнялым второй дисяток, сам? Давай, жави, родися сам-то умный, он сам-то только бабьим низом мох, вот там тябе и сам, а туть – ляжить.

И было некуда уйти, темно и холодно, из дома, он отвернулся и сказал:

– Я захочу, умру. Когда хочу.

– По деревяшке поштучи, дурак, накаркашь, не дай-то бох, подслушат сатана…

– Сама ты…

– Што сказал?!

Он отвернулся. Играя пальцем с темнотой из рыбьего креста – крест-ноль, крест-ноль, в парном окне чернилами дождя: «Х-О-Х-О-Х-О», перечеркнул, растёр и, нос расплющив, ждал, как застучат в лицо, стекая вниз, окрашенные светом лампы капли.

19

Всё раньше сумерки, утрами холодней, всё меньше солнышка на светлой половине, длиннее тень, короче день.

– Вседа осподни, осподу живём, Данило. Бох дал, бох взял, а то чаво ж? Родися гол, да помер зол, чаво мни, божи, жить не дал? Назло яму, што ль, в хробь пойдёшь? Теплей ляжать, што ль, думашь будить? Ну ничаво, тяперь побалуй у меня…

Покрепче затянув верёвки, обещала:

– Через жену неверующий муж во царствие взойдёть.

И царствие её страшней казалось смерти.

– Чаво удумал, а?.. Смотри, чаво удумал… не богу постник, сатане. Данило, слышь? Чаво дуришь? Нет, ты скажи, чаво дуришь-то, дурь ума прибавить? Давай мне ложечку хоть съешь… Данил Есеич, скушай, Веру пожалей, за Ваничкину память, пух ему земля, попробуй, а? Покушай, деда, а? Не ешь? Не будешь есть? Не ешь, не ешь, проклятый, штоб тебя!..

Шептала в ухо:

– Не ел он, Петь, весь день не ел, бурдюк блажной, хоть ты-то попроси сходи его…

Он заходил, просил:

– Де, будешь есть?

Но дед молчал.

– Ну, што?

– Не хочет.

– Не хочить… яблочка, скажи…

Кричала из веранды через стенку:

– А вот с больницы скорой вызову яму! Пусь забяруть, да там накормять, живо!.. в дярьма`х дярьма`ми задарма…

Но дед молчал.

Под дверью топала ногами, как будто вправду собиралась уходить, и громким шёпотом, чтоб дедушка Данило слышал:

– Пойду до автомата, вызову яму…

Шипела в ухо:

– Скажи, что рыбки, рыбки, Петь, скажи, што сам поймал…

– Дед, рыбы будешь? Я поймал…

– Скажи «ради меня», ради меня, скажи…

– Попробуй, де?

– «Дедуленька», скажи…

– Не хочешь, да?

Но дед молчал.

– Умо́рить голодом сябя прохлятой… ой мамочка моя… я ложку на ему, он всё назадь…

– Давай развяжем, баб, его.

– Развяжем… Што ль, развяжем, правда, Петя? Развяжем, а? Развяжем, ишь… – И недоверчиво косилась, зябко кутаясь в надёвку, растерянно, как будто что-то потеряв, туда-сюда бродила вдоль пустой, и доски, подпевая, уходили тяжестью шагов в сырую землю.

– Развяжем-то. Язык свой лучше завяжи, развяжем. Не ест, и пусь не ест, с поста до рая ближе. Што стоишь?! Стоить гора, ни обойти, ни влезть. – И, оттолкнув его, дверь распахнув, кричала в комнату пустую: – Последний раз, Данило, спрашиваю миром: будишь есть?!. Чаво молчишь-т?!

Но дедушка молчал, и, прикрывая рот, шептала через пальцы:

– Не хочить, Петь, не хочить, Петь… ой мамочки мои… отхо́дить, видно. Они кады вот так-то, все туды…

– Да, ба, не хочет, и не надо…

– Не надо, то и говорю! Тебе-то одному не надо ничаво… Ни бабушки больной, ни деда-старика, ни божьяго цвятка, ни божья лета, хоть сдохли бы тут все… Поди, ещё яго спроси…

– Дед, как? Проголодался, дед? Поешь?

Но дед молчал.

В квадрате чёрном сумеречный сад, как зеркала внутри живая жизнь, в каком-то межпространстве – нейтральной полосы промокшие кусты, тропинка, уголок сарая, навес с дождливой бородой. По кривенькой каёмке козырька катились яблоки, как будто тяжесть наливная за радость лета го́ловы рубила им, перегрызала у пупочков черенки. И тенью с отраженьем бабочка ночная сквозь холод мокрого стекла летела, растворяясь в темноте, не оставляя след, щемящим эхом – кап! – в ведро пустое – кап! – по ржавой выгнутой дуге. Над Василевских крышей мигнула и погасла мамина звезда, какую папа маме позапозапозапрошлогодним летом подарил.

Он задремал над Сашкиным «Айвенго» и вплыл в какой-то давний сон, где мама в том своём халатике с сиренью, а папа «Правду» за столом читал.

Стоял столом кулич изюмный, домашний, духовитый богатырь. Большая голова в белёной сахарной глазури закапана свечной слезой, как бусами, обложена яичками цветными, и маленькая кухонька светла, что даже свечки огонёк не виден, как будто свет вместился весь в неё. В окно влетал воробышков «чирлык», и солнце плавало в большой зелёной кружке. Он посмотрел на кружку, удивясь – как тут она, когда давно разбилась? И даже поискал, где, может, склеили её, но кружка была совсем ещё цела, и даже ручка не отбита, хотя он сам сметал её разбитую в совок.

Зевнув, забыл, зевнул ещё.

– Ну, брат, горазд же ты зевать, ворона вряд ли залетит, а воробей-то точно…

Он улыбнулся шутке и зевнул ещё, и, потянувшись, чаю отхлебнул из той зелёной кружки.

– Христос воскреси, детки! – она сказала, в кухню заходя, и, не дождясь ответа, себе ответила сама: – Воистину воскрес!

«В какую истину?» – подумал и надулся, испуганно смотрел на чёрное пятно, что, сев напротив, заслонило свечки огонёк, кулич и солнце.

– Что, повоюем, брат? – И, отложив газету, папа выбрал жёлтое яйцо. Петруша выбрал красное себе. Ударились, и, клювом скорлупу пробив на жёлтом, он победил, яйцом победным ударил по столу и начал сколупать, и странным вдруг запахло из-под пальцев, как в жаркий день кротом, загрызенным котом.

– Гнилое в светлый праздник… – шепнуло чёрное пятно.

Он шевельнулся в сне, чтоб разглядеть за ним тот день, который только что вернулся, и замычал, в пелёнках стянутый, как кокон, и темнота надвинулась, зашевелилась сверху, знакомым зеркальцем приблизившись к губам.

– Данило, жив? Данило, слышь? Не любишь – не люби, и без любви прожи́ла, а только Христа ради кресть надень, не раздели, хоть там-то встретиться, Данило…

И ближе, ближе круг зеркальный подносила, и отраженье расплылось, огромней стало потолка и ниже, и он сквозь зеркало позвал ту, что сейчас была на кухне: «Мама!» – но голос облачком парным расплылся по стеклу, и капли снова застучали по лицу холодными дробинками тумана.

– Веруня-я! Есть живые кто? – задёргался запор, осыпался с кустов промокших листьев душ.

– Ну, носят черти злую силу… Никак котла не донясуть. Чего обмер-ть? Вынь уголок иди, уснул! Не дай осподь к нему войдёть…

– Веруня-я!

– Да иду, иду…

Она прошла Петруши мимо до сеней, накинув чёрную каракулеву шубу, распахнула, с треском заломила дверь.

– Де, это я.

Вошёл в пустую, на ощупь вынул счётчика газетный уголок, на холодильник положил. Колёсико, освободившись, закрутилось быстро-быстро, дед не засердился. Петруша обернулся на кровать. Там темнотой накрытый плед, тенями тени стены шевелят, похожий на скелет огромного младенца покойника спелёнутый куркуль, затянутый узлом на рукава рубашки, невидимая тяжесть гробовины, невидимая сила кулака, петлёй ремня прижатая к груди.

Лягушки, пьяные дождём, галдели за стеной, старухи ворковали на крылечке, в духовке на веранде паданцы пеклись, и в темноту пустой под дверь сочилось яблоневым варом, освобождённое колёсико щитка крутилось быстро-быстро, тикали часы.

– Де, спишь? – Он подошёл поближе. – Дед, это я… Ты спишь?

Данила Алексеевич молчал.

– Дед, я щас развяжу, она сегодня больше не проверит.

Дед молчал.

Нащупал шлаг петли́ и дёрнул узел, но узел был крутой, затянутый намёртво, и под ногтями рукава противно тряпками скреблись.

– Не лезет… Ножницами щас, сейчас я ножницами, де… – И дедушка заплакал.

Тупые ножницы не брали ременну́ю кожу, пилили долго, прядь за прядью от верёвки шерсть, какой-то шум, какой-то жаркий ледяной смертельный ужас стоял в ушах и счётчиком шуршал: войдёт она – и всё, войдет – и всё, войдет – и всё… И, наклонясь, зубами дёргал и кусал витки у рукава, ногтями отцеплял, мотая головой.

Верёвка поддалась, узлы пустили, и он накинул так, как будто держат, чтоб, если поглядит, не поняла, и, быстро натянув ремень, из пряжки вынул гвоздь.

Дверь распахнулась, скрипнув. Она остановилась на пороге, сказала, щурясь в темноту:

– Всё, унесло заразу, слава те… Чаво вы тут? Как крутит-то щиток… задвинь назад, ушла она. Усов клубничных принясла, на осень, что ль, садить? Чего ж ты раньше-т не несла? Тяперь нясёть, теперь-то разви содють… Теперь-то разви приживуть они, земля-то холодна… или ози́мять? Ози́мять, Петя, а?..

– Не знаю я.

Она нагнулась, поставив таз с усами на пол:

– Они нужны-то нам, усы её, хвосты, своих по саду хоть руби, покойник, слышь? Интересуется, што ты… Всё по тебе в нявестах полвек ходить… Што ль, можить, в загс тябя до ей-т связти. Поедишь, неть?

Покойник не ответил.

20

Был поздний вечер, в глубине темнеющего мира привычно тикали часы, сквозь полосы дождя в саду дрожали листья, ноги мёрзли в сыреньком тепле, холодные, как с мертвеца, чужие пятки, и отражение её лампадки скакало в горничном окне.

Во сне приснилось интересное кино. Стоят скамеечкой её гостинцы «до своих», из сумки на колёсах – чёрный зонтик папин. Рассадка на газетке в тёмных катышках земли, тряпички, тяпка. Вовсю черлычут воробьи. В ограде половинкой тенной сходит снег, тропинками вдоль стен ручьи бегут, последний пористый, лимонный, талый, солнечный ледок.

Она на свечку спичками по коробочку – чирк, а ветер сдует огонёк или сломает в пальцах тонкий стерженёк; она опять – чирк, чирк, и говорит:

– Чаво ж ты натворил, проклятый… чаво ж ты сделал-то, проклятый ты, проклятый… чаво же бабе-т без тябя…

И с отпущения невидимого веса, как с прощенья, всех этих курточек, поддёвок, шапок, валенок, галош, как будто новые надел весенние сандалии, он вдруг по-птичьи разевает рот – сказать, что жив, а рот так странно радостно кричит:

– Чирик! Чирик-чив-чив…

Начавшейся весны таинственная власть, и, полусумрак монастырских стен будя, стремительный, летучий воробьиный гром – «чирик-чирик!»:

– Вот я!

– И я!

– И я!

Жизнь благодарно принимала смерть. Зимы растаявшая тяжесть – живой и дышащей земле, впитавшей горе затем, чтоб напоить цветы, и солнце тянет из тени цыплячии веснушки мать-и-мачех. «Чирик-чирик!» – непобедимая воскресшей жизни сила, апрельский холодок, смеющийся в лицо прыгучим солнцем. «Чирик – чив-чив!» – «Я жив! Мам, я не умер, я не умер, мама!»

– Я!

– И я…

– И я…

Дверь скрипнула, открывшись в комнату пустую, и в про́черни щели́ мелькнуло дедушки лицо; сухая тихая рука держала створку, дед был чудной – одежды, как младенцу, велики, стоял в дверях и улыбался так светло и странно, как будто больше не боялся рассердить ее.

И он сквозь сон спросил:

– Дед, ты чего? Дед, ты куда?

И дедушка ответил голосом её:

– Петруш, пойди-к?

Ещё стояла память сонным облачком парным и растворялась, отдалялась, тая. Летучие медлительные пятна-рыбы плыли, качая воздух золотом хвостов, продляя свет, как если спрячешься в сарай, а солнце в щель досо́к сквозь темноту прожектором высвечивает странный танец пы́лек, в тень исчезающих бесчисленных существ, застигнутых врасплох лучом в своём кружении. Существ, невидимых во тьме и существующих на свет, и миром ласково манит из глубины подушки воскресающее солнце.

Таинственный покой, таинственный поток, живая правильность времён, на смену жизни – сон, на смену жизни – жизнь; и общий гул отдельных голосов, как колокольный звон, река несёт за поворот к зиме по лету. Жужжание шмелей и птичий переклик, и дятел – тра-та-та! На синих неба парусах протяжный шум лесных корон соединяет в хор осмысленной гармонией всего. Всё бесконечно.

– Слышь чаво? Пойди-к…

Ты выше самолёта, там летишь и видишь: квадратики полей, разбросанные кубики домов, дорог и рек двоящиеся нитки, машинки муравьёв, дыминки труб и мостиков травинки, и в зеркальце пруда царица неба – птица раздвоится, и солнце смотрится в себя.

В излом времён струится тихий свет, и мама папе что-то говорит, и папин голос слышен, и ты устал, в постели хорошо, тепло, ты ниже, ниже… Вкусно пахнет от «Айвенго» книжкой, и досками скрипит в стене несуществующий сверчок. Особая усталость сна, в каком набегался, летал, ходил, жил-жил – и снова: живи, беги, иди, лети. И верно помнишь, что летаешь просто, и можно очень-очень высоко, так высоко, что стать невидимым с земли, что стоит только захотеть, и напрягаешь пятки, только оторви.

И пятки поднимаются с ковра, соскальзывают тапки, и ты летишь, кричишь им всем: «Лечу-у-у!..»

– Петруш, пойди-к…

Он посмотрел на дверь с тоской, как будто кончились каникулы у сна, у папы отпуск, как будто только понял – всё. Подумал: вот бы умер я, она: «Петруш! пойди-к?» – а я лежу такой… и умер. Она придёт – и ничего не сможет, ничего не сможет, ничего…

– Петруша…

Она звала с пустой не как всегда, а как-то так, как будто разбудить боялась, тихо.

– Пойди-ко, Петь…

И, из тепла откинув одеяло, ступил на пол, в два тапка влез, побрёл, дверь приоткрыл, спросил с порога:

– Что?

– Пойди-ко посмотри – чавой-то разбудить-то не могу яго…

Он подошёл.

Он подошёл – и подошёл ещё поближе, как будто где-то, но не в здесь, где смерть соседствует за дверью, где просто так она лежит, как ты ещё вот только что лежал, где ничего уже не может разбудить её и ничего её бесповоротнее и ближе.

И было пусто в комнате пустой, как будто в ней осталась только тишина газеты уголка, остановившего колёсико щитка, и тик часов по пустоте, крутящий время.

Стеклянные глаза смотрели в потолок, дед улыбался, из края губ стекала на подушку чёрная слеза.

– Чавой-то, а? Шмяшной… чавой-то так замёрз-то, нашквозило? – испуганно и жалобно спросила, сама ответила: – Постой-ка с ним, я пледик принясу…

– Он умер, баб.

И, улыбаясь недоверчиво и странно, она сказала:

– Ни-и… обмёрз…

– Он мёртвый, ба.

– Што мелешь?! Отойди! Пошё-о-ол! Замёрз он, холодно яму… што стал? Што стал, проклятый?! Грелку грей!

И на секунду он поверил ей – и сделал шаг к веранде. И остановился.

– Данило! Просыпайся, слышь, Данило? Слышь? – откинув одеяло, она звала, звала, трясла, будила, а он, заворожённый, повторял:

– Он умер, баб, не надо, баб, не надо, баб… Не надо, баб…

И разогнулась, взвизгнув, замахнулась, хлестнув наотмашь с безнадёжной силой любимое застывшее лицо, и голова сушёным яблоком скатилась по подушке, уткнулась, отвернулась от неё. И дедушки рука упала за полог, и, как змея, петля обрезанной верёвки распрямилась, скользнула вниз от рукава его под ноги ей. И недоверчиво, сердито, от пола взгляд переведя лоб в лоб, глаза в глаза, она спросила:

– Што, Петрушка, вместе бабку провели?..

Часть четвёртая

Есть город на свете, в котором добро и любовь

Живут по соседству не первую тысячу лет.

На картах и атласах города этого нет.

Географ поднимет в сомнении правую бровь.

И будет не прав. Я охотно открою секрет.

Я вижу их вместе частенько на улице N.

Они с продавцом бакалеи о жизни болтают:

О внуках и правнуках, тут же о странностях цен,

О том, что пришлось пережить времена перемен,

О том, что года, как снега, по-весеннему тают.

Я знаю и дом, и этаж, где живут старики.

В квартире их тихо, уютно, как в бабкином доме

На сельской опушке в излучине смирной реки.

И городу шумному, жизни лихой вопреки

Спокойно в невидимой печке томятся горшки

С борщом, с вкусной кашей. А сверху на печке в соломе

Живёт благородный сверчок. Он играет на скрипке

Бетховена с Моцартом, Баха, Джузеппе Тартини.

В углу – образа в рушниках, а на стенах – картины

И фото семьи, где лучатся глаза и улыбки

Всех тех, кто был рядом. Но память, как юркая рыбка,

Мерцает на дне в черноте оседающей тины.

Я помню, что рядом со мною и брат, и сестричка

Стоят, улыбаясь. И ждут, когда вылетит птичка.

Игорь Касько

1

Издалека, откуда-то оттуда, с той стороны темнеющей реки, весёлый лай бросает вверх стога ворон и рассыпает зеркалом разбитым. Глаза закроешь – все в тебе исчезнет, как будто в дом вошёл пустой и тёмный, дверь прикрыл и прислонился к ней, и вдруг из этой глубины без окон рождается стремительный поток – касание крыла, плеск рыб, дыханье, ветер. Накидывая сеть, дрожат и плавятся на солнце тени, в стеклянных пальчиках волна перебирает солнечные звёздочки свои, кузнечики трещат. Как будто музыка течёт через тебя. Она течёт из тишины, как небо по реке к открытым шлюзам, как будто сквозь, и воздух сквозь, и тень, и свет, сообщный хор бесчисленных миров, что корни превращают в щупальца невиданных зверей, невидимых существ и оживляют травы, и каждая травинка здесь тебе, волшебнику всего, – смычок творенья.

Теснятся призраки берёз, как странные виденья снов твоих, таинственный поток со-знанья берёт начало там, где жизнь – мгновенье среди бессмертного созвучия всего.

Река качает берега, янтарной ряской от волны ракетной набежит, чернилами коснувшись сапога, перебирая голыши, сползёт, шурша и тихо, а в чёрной лужице гранат, рубин, алмаз погаснут, как будто на секунду приоткрыла тайну времени вода, тебе хотела показать, как быстро…

Осенний воздух, солнце на воде. Не видя и не понимая смысла, слышишь, тебе ещё не десять даже лет, а этому всему?.. Зажмурясь, с камушком в руке, стоишь на берегу, одним движением разбить способный зеркальное движение птицы в облаке пруда и тишину на крик, рождающий ответ в вершинах сосен, в неба глубине и отвечающий всегда.

– Чего ты тут? – спросила Сашка, и он провёл ещё один по кругу палкой круг – защитный круг, который заступить нельзя, как будто рыба в банке, ты внутри, чтоб только сплющил нос невидимым стеклом тот враг, что хочет тронуть, но круг стянулся мягкой грязью земляной, и мимо уха прожужжала муха. Он снова начертил его.

Тянулся вверх курган к дымкам печным, и далеко река, соединяя, уносила голоса.

– А мы в Москву.

– Везуха.

– А вы когда?

– Что, разрешили, да?

Он сел на корточки в кругу и гладил морду глупую щенка с белёным пятнышком на лбу, и пёсик чапал белыми носочками в грязи, переступая линию защиты, дышал собачьим жарким «хуф-а-ха», отвешивал язык, хвостом стучал и лапы на колени ставил.

– Служебный пёс, Шерхан, такой – во! – вырастет небось…

– Да не, дядь Жень сказал, он, типа, так, дворняжкин.

– Дворянин.

– Прививки надо будет всякие ему…

– А вы сегодня, что ль?

И «Саня!» тётей Любой закричал курган.

– Ну ладно, мы пошли. Шар, Шар, ко мне! – Она прихлопнула по боку джинсов городских, и пёсик побежал за ней из круга, вернулся в круг, помчался из, и замер, не зная, как соединить в одно двоих, чтобы не выбирать из них, остаться и бежать, двумя щенками стать; и завилял растерянно хвостом, и заскулил.

– Ко мне! – Она пошла тропинкой вверх кургана, всё выше поднимаясь, меньше становясь.

Он крикнул:

– Саш!

– Чего?

– Пока!

– Пока!.. – курган ответил.

– Пока-пока… – ответила река, и небо в вечность потащило щенячий радостный летучий лай.

Холодный дом. Окошки, как без образов оклады, в которых ветер клонит и качает ещё едва позолочённый смертью сад. На кухоньке сырой вскипает чайником сердито тишина.

– Ба! закипел!

Она ещё в саду. Темнеет воздух, медленно скользят вдоль окон тени, проходят сквозь, кружат по потолку, сползаются к углам и, обретая плоть, сужают круг.

2

Девятым днём с покойника кончин пошли осенне-жаркие деньки на убыль.

Светало тяжело, темнело рано, как будто солнцем утомлённый сад уже бессилен к полднику держать его слепящий свет на синеве, и только до обеда опять возьмёт с крыльца по-летнему жара и, разгораясь ярко, быстро отгорит. Соступишь с солнечного места – и замёрз, как будто окунулся в воздух тени с головой.

Румяными с верхов, подгнившими с низов, червивыми внутри засыпан паданцами сад. От опустевшего вороньего гнезда до пугала-креста, с креста к крыльцу натянута за перехват узлов верёвка на большую стирку. Две занавески, тельное, постельное бельцо в кривых рубцах заштоп, обмытый шлангом полиэтилен, каким ещё «бох дасть на следующий год огурчики накрыть», и через решето истлевшего тряпья сияло солнце, летали поздние тяжёлые шмели.

Петруша вешал, прищеплял, вставая на фанерку над ведром там, где верёвки высота щепить не доставала. Она шагала той стеной постир, качаясь приведением на тряпках, хлопучее крыло взлетало, пахло стиркой, осенний ветер в небе тучки ворошил и собирал ворон.

Едва втащив в дверной проём, облокотив о пле́тень у беседки, проветривали мертвеца матрас, передвигая с тени стрелкой часовой за солнцем вдоль стены.

Новоприставшему в засту́пь перед судом господним она до завтрака, по утренней заре «омый гряхи» читала, крестясь в закаменевшую печать надкушенной просфорки, и «сяка о́вча на заклание ведеси, и сяка вне́млися зямли».

К сороковому дню покойника ждала. Душа его из двадцати мытарств должна была вернуться в дом, перед престолом господа проститься, и, занавесив простынями зеркала, пересчитав в календаре срока, решила к первому числу не ехать в город.

– А школа, ба?

– Давай мне школа, сказки расскажи… вон школа-то ляжить, учебник на учебнике могила.

– Там справка ж, баб, нужна…

– Ой, справка, пошмяши… што был, што не был, не заметять. Чаво сказала, да и всё. Придёть, што ль, заперто у нас?..

– Они, баб, через стены ходят.

– Хоть через стену, было бы к кому.

– Записку можно к двери, что в Москве…

– Сказала – не поедем, што ищё? И нечего язык репьём цеплять.

Но спорила без прежней силы, с оглядкой на окно пустой, как будто всё ждала, что дедушка ответит. Но он не отвечал, и, втихаря добравшись до лампадки, Петруша, пальцы послюнив, давил кручёный черенок, чтоб посмотреть, как сдрейфит, что погасло.

И, в горницу войдя, она испуганно косилась на него:

– Отсряща, бесь, отсряща, аспидь… – Карабкалась, держась за стол, диваном, и, быстро чиркая по отсыревшей сере спички, сломав с полкоробка, раздавленный живила огонёк. И думал, что, когда закончатся все спички, съездят в Химки… Но спички не кончались у неё.

– Чего, баб, аспид?

– Василиськ. Крылатой змий, куда лятить, там всё испепелить, души живой не будить. Кого кохтями раскохтить, кого склюёть, кого сожжёть, кого удавить. Жуёть и в пость, и в божий день, сягодня сыто брюхо, говорить, а завтра глодно, и никаго ни жалко, ничаво… Што смотришь? Руку дай, свалюсь.

На подоконнике стоял новопреставшему помин: засохший дарницкий ломоть с едва пригубленной за времена мытарств из стопочки «Столичной». Заступницы Матронушки и Николая образок, подпёртые с низов Петруши пластилином, чтоб не попадали за край. Данила-мученик из вырезки журнальной, сожжённый на огне за веру во Христа, гвоздём к стене прибитый, и побуревшее пасхальное яйцо, что в горнице до этих пор хранила, без запаха и тела, с промятой скорлупой и прахом, выжженным внутри.

За гробовиной снятой, тряпкой осыпая пыль, увидела торчащий ржавым колом гвоздь, какой Петруша вбил с зелёной дома стороны, чтобы корзинку для прищепок вешать, и гвоздь прошил доску насквозь, и стало ясно, чем кровил кулак покойник.

Со стороны веранды ручкой двери, продев в ухват, повесила разрезанный ремень, верёвок снятых пут и на крыльцо Марии ветку положила, чтоб, возвратясь, душа нашла своё крыльцо. Верёвки промокали в дождь; берясь за ручку, Петруша руку поскорее отирал, как будто очень страшного коснулся… или чего-то страшное – его.

Все сорок дней свеча в окне пустой горела, сзывая светом по ночам садовый страх: летающих бродяг, жуков рогатых, плясучих комаров и жутких мотыльков седых, как будто собранных из пепла. Они огромными тенями скользили сквозь стекло, метались по стенáм, стуча снаружи в нимб свечной – тук-тук, тук-тук, – разбившись, шлёпались за лавку, и днём с зелёной дома стороны сметал крылатых чудищ на совок Петруша, ссыпал в сорнячный таз, мешая с клочьями травы, гниющим листьев ворошьём.

– Капкан прям, баб, твоя свеча на них.

– На светь последня тварь из темь лятить, не то што… – Недоговорив, садилась под окном на лавку. Молчала час, молчала два, молчала три.

И каждый вечер за закат, когда, под влажным одеялом раздышав тепло, читал в постели, спиной к нему, загородив на книге тенью свет, она вставала под Помпеей, бубнила вместо книги в голове:

– И сяко из земли сотво́рши, во землю туюжде пойдёть…

– Ба, свет загородила… баб!

– Один бессмертый, осподи Ийсусе, утеши в бедствии твоем…

– Ба, отойди чуть-чуть…

И, обернувшись, говорила:

– Я отойду, дождёшься, отойду, – не отходя.

Чернее чёрного лежала на углу стола заложенная лоскутами «Правды» книга, по крыше яблоки-китайки барабанили всю ночь – тук-тук, тук-тук-тук-тук, – скакали вниз и падали в прожорливую пропасть темноты беззвучно, нанизываясь головами на колючей проволки шипы, не достигая дна в глубоких зарослях травы.

Тук-тук – будильник, рукомойник, с крыши. За приоткрытой дверью горницы по пустоте пустой в стекло – тук-тук! Внутри себя как будто тоже кто-то выбраться не может, и темнота со всех сторон стучит, и сна посереди сухим горячим шепчет в ухо:

– Петя… пришёл-то он… вштавай, накинь, пойдём…

И шли встречать. За дверью – дверь, и темнота ещё живей и жутче. Щеколда и крючок, замок вверху, замок внизу.

– Накинул куртошку?

– Накинул.

Стояли в темноте сырой крыльца, как на пороге гроба, он и она. Она водила керосинной лампой полукруг, перегоняя тени, он зажимал в кармане папин перочинный нож, и воздух за пятном плывучим света, сгущаясь, форму принимал того, который если нападёт, то будет убивать.

И он тянул ослабшую от страха руку до её, но в тря́пицах просторных было пусто, и пугало, раскинув рукава, жестянками гремя, раскачивало в воздухе ботинком.

Боясь ступить в ночную жуть, звала с крыльца:

– Данило?.. – И долго в наступившей тишине ждала ответ.

Казалось, гость уже вошёл сквозь них – так жутко и темно, и зябко отовсюду, внутри и за спиной, и впереди, и между неподвижных звёзд над садом, не выше их, не ниже их, не меньше и не больше, мигали самолётов маяки, и падали на землю капли с веток – тук! И снова в проступившем небе предрассветном – тук, тук, тук! – и мимо проходя, и больше не будя, в пустую шла зажечь отцу свечу и выла где-то за стеной, вой превращался в сон, тянулся к утру.

Она ещё спала, он, прислонясь к оконному стеклу, таращился сквозь проступившее с той стороны окна лицо своё на тающие звёзды, на безмятежный сад, менявший постепенно цвет теней на восходящий свет.

3

– Чаво, мурашка, занивзгодил, думу думашь? Надумашь, думашь, будить весялей? Садись, варе́нца вон поешь.

Он сел за стол. Стул скрипнул, лампочка мигнула. Комар-плясарь застрекотал, запрыгал по окну.

– Баб, скоро мы в Москву?

– Отцового открыла… Чаво ж тяперь… Кому малины-то копить…

– Баб, скоро?

– Скоро. Скорей, чем быть, не будем, ешь. Мертвец-то, помнишь, как любил…

Малиновые косточки в зубах встревали; причмокивая, шевеля губами, она просила:

– Петя? Шпичичек почись…

Он чистил спички, ножиком скребя, на хлюпенькие шпажки, и, отодвинув занавеску, через парное с яблочного варева стекло смотрели в сад, задумчиво сковыривая в ртах семян застрявших острейки́.

– Баб, хочешь фокус покажу…

Он, спичку заточив, пока она не видит, углём измазал несгоревший фителёк, и получилось, что она уже сгорела. А можно раз ещё чиркну́ть, и вспыхнет…

– Шпички положи.

Участки вымерли, растаяли бензинные дымки, оставив колею на колее, гремя добром переездны́м, проехали автомобили, на станцию последние автобусы ушли, и где-то там, за Ленинградки поворотом, зажглись счастливые огни московских окон сквозь серый дождь, секущий жёлтые шары.

Бродили линиями брошенные кошки, малиновых рядов прорешки смотрели грустно, далеко, на прибранные к осени сады, и Сашки Василевских комнаты окно – темным-темно, когда идёшь калитку закрывать, чернила – кап, кап-кап – по желобкам, по травкам. А утром выйдешь, смотришь: ни-ко-го-шень-ки…

Она отдвинет на нейтральной полосе засту́пку, ссыпая душем ледяным с колючих лап, прищурится: не видит ли с чужих оград сосед. Соседа нет. Сгибаясь пополам, кряхтя, пройдёт по кругу яблони тёть Любы, как на базаре, выбирая, близко к носу поднося – который без бочка, без порчи, без гнилкá. И он за ней с корзинкой, из пе́реданных яблок втихаря – назад в траву.

– Ложи.

Возьмёт и выкинет потом. Она о фартук яблочко утрёт, проглянет небом на просвет:

– Ложи. Ложи. Ложи…

И за следами их в траве примятой отборных яблочек соседских полукруг опять сойдётся в круг. Она всё то же яблочко найдёт, о бок отрёт:

– Ложи.

– Зачем нам, ба… у нас своих…

– В своих – несладкия растуть.

И сладкий сок стекает по щекам, под рукава, холодный терпкий липкий яблоневый мёд. По дачной линии одни, в седом тумане, а кажется, одни на всей земле; с укуса пар идёт, со слов, свывает ветер тучи. Сашки нет.

Журналов стопки пахнут сыростью, мышами, и папы «Правда» тлеет медленно в костре; он дует, машет «Юности» обложкой, но «Юность» сырость не берёт, чуть-чуть раздует, дымом наперчит и гаснет, пока она на керосин не даст, вздохнув, добро, но с керосина только полыхнёт и снова свянет, закоптит. Дымит, щипит слепучей бородой опавших листьев, из глаз течёт и хлеба не печёт.

– Картошку, баб, давай? Немножко…

– Картошку в пепле не пякуть.

– Пекут!

– В углях пякуть, а с лисьев прах один.

И всё же поглядит, подумает, захочет тоже, разрешит:

– Поменьше подбирай, большой клубе́нь не пропечёшь…

Картошка в прахе серая, дымит, с руки на руку прыгает и жжётся. Разломишь – чёрная дотла, пустая, как гнилой орех.

Она уйдёт, он палкой в листьях ямку разворшит и закопает яблоко в костёр: а вдруг не хуже выйдет, чем картошка? Но яблоко в костре невкусное совсем.

– Утрись, измазал щёчки, сатана.

– Тут, ба?

Она посмотрит, усмехнётся, достанет из кармана папин клетчатый платок, расправит уголок, приплюнет…

– Не надо, ба! Я са-а…

И ходят щёки ходуном.

Огля́нешься – так седенько, так мокро всё, так скучно; во рту язык от яблока прокис, похрустывает на зубах песочек пепла, и хочется из самого себя куда-нибудь, где нет.

С буржуйки в горнице тепло. В пустую дверь, чтоб холодом не шло, придумали завесить покрывалом, приставили матрас, закрыли ставни. Лежишь и смотришь из окна на тусклый круг настольной лампы, двоящийся в стекле, как нимб на чёрном и безликом образке.

– Уходник Николай, када же это было…

– Чего там, ба?.. А, ба?

Молчит, перебирает на полу журналов стопки на растопку: «Мурзилка», «Знамя», «Юность», «Огонёк»…

А он уже идёт по сну назад тропинкой с Сашкой на свет проросшей в небо таволгой травы.

– Петруш? Шмотри-к, што баба-то нашла?

Петруша спал. Огромное пространство головы, в которое вмещались поле, лес, река, дорога к станции и небо. Забор, калитка и сарай, Москва, метро, троллейбусы, трамваи, Сашка, Шарик… Что было завтра, что сейчас, всё это лето, и зима, прошедшая и та, какая будет. Дом отдыха «Союз», Анапа, папа, мама, море… Закрыл глаза, и есть.

– Петруш, да хлянь? – И не открыл глаза.

Слились в одно пространство, время, перемешались в голове. Читает папа «Правду» за столом, не обернувшись, мама у плиты заваривает чай в знакомый чайник с носиком-слоном, который ты давно разбил. А тот, какой потом в хозяйственном купили, купили в честь того, что на разбитый был похож. Но первый цел в сейчас. Так ясно видно буквы в папиной газете, так вкусно пахнет гренками с плиты, и нужно их предупредить, чтобы не умерли в том завтра, которое настало и прошло.

Сон обнимает горячо и нежно, шуршат страницы, тикают часы; они приедут в пятницу, которой уже не будет никогда.

– Петруш, да пошмотри, што баба-то нашла…

По пыльной кромке серого шоссе она идёт сквозь сон за ним, из воздуха вытягивая след домашнего тепла, прихожей их, от мамы сумки запах, от папиных газет, его бумаг, его стола, его пальто. Идёт на новогодний запах мандарин и ёлочных колючек, весенний запах маминой мимозы, что папа маме подарил, мешает дым в костре горелой лыжной палкой. Щитом, который папа для Великой битвы лыжных палок вырезáл, сгоняет сырость веток, листья, мусор, свет в несогревающий огонь, слепящий дым, совочком подбирая с пепелища на удобрения в жестяный тазик прах.

«Петруш, да пошмотри… што баба-то нашла…»

Садилось солнце в красный лес, горело в листьях золотым, тянуло через ветки рыжие лучи и вдруг погасло. Сырая мокротень, и ничего за ней. Осыпаны алмазной блёсткой ветки, дорожку к повороту рвёт туман, ползёт к калитке, и кажется, что эта пелена пахучая грибная съедает всё, что только попади – и растворишься в ней, исчезнешь, не найдут.

Щенок, с таким же пятнышком на лбу, как Сашкин Шарик Первый, прыгает в ногах, и ветер тихо тра́ву шевелит, сметает вдоль забора жёлтые веретенки́ опавших листьев. Все тихо, никого, щенок и он. Свой только голос слышно, но голос странный, свой не свой, чужой, со стороны, издалека, как в записи магнитофонной, эхом, медленно, сквозь время:

«Хороший пёс… Она тебя не разрешит, ты понял, понимаешь? Я Сашке дам тебя, ей тётя Люба, может, разрешит, ей, может, разрешат… Давай пойдём, пойдём…»

Щенок отпрыгнул, побежал из сна, как будто там его позвали:

– Петруш, да пошмотри, што баба-то нашла?..

И он открыл глаза.

Она сидела в зеркале шкафном, спиной к нему, лицом к нему. Всё так же, как уснул, перебирая на растопку «Мурзилку», «Знамя», «Юность», «Огонёк»… Их было две: одна спиной к нему, невидимыми пальцами ворша журнальные листы на веерок, труся за шкирку корешки, искала, чтобы не спалить «не дай бох денежный заклад в растоп»; другая со стеклянными руками из зеркала смотрела прямо на него.

Как могут встретиться глаза, смотреть друг в друга, когда она спиной?

Ты зеркала внутри… и смотришь из, сквозь мутное стекло за паутиной пыли, в огромном ящике повешенных одежд, с привычным духом сырости и крыс, набитого тряпьём, спрессованного весом, вдавившего раздутым брюхом пол. Внутри неё.

И он отвёл глаза, спросил:

– Да, баб, чего?..

– Чаво, Петрушка?

– Смотришь…

– Шмотрю-т? Любусь, чаво ж не посмотреть. За посмотрёны денех не бяруть. Али бяруть? То вон – найду заклад да расплачусь сполна.

– Какой ещё?..

– Заклад-то, Петя, как же? Не помнишь, што ль, какому куму жизь-то заложил?

– Какому куму?

– А вот сюда, в странички, жизь-т…

– Чего ты, баб?..

– Чаво? Ишь ты, хитришка… Шмотри, услышить кум, что кумовок своих не признаёть. – И левым-правым глазом в отраженьи подмигнула. – Не бося, дето, шутит баба, уж нашла.

– Чего нашла?

– А вон. Иди да глянь чаво. Закладик, говорю, закладик, вишь ты? Целей жавых нябось, который год ляжить…

Он неохотно сполз с постели, и, взглядом взгляд из зеркала поймав, она знакомую бумажку протянула:

– Хляди билеть. Назадь доедишь, неть?

– Ба… ты сама тогда его купила…

– Как ни купить, када сам бес из ангела просил. – И зеркало кивнуло, подмигнуло. – Да, можить, Петька, не просил?

– А я, ба, знал, что будет?..

– Да ты просил ли, неть? Кто просить, знаеть или неть, што просит? То, мож, пустой просил? Не дай мне осподи, прости?.. Кого просил-то, знаешь али неть? У боженьки «помилуй» люди просять, а «дай задаром» – знаешь у кого?

Зеркальная старуха повернулась:

– Чаво? Узнал закладик-то? Узнал – бери.

Он отступил, зажав в кулак счастливый, лотерейный, автомобиль для папы с мамой выигравший билет.

– Я же не чтоб они на ней убились…

– А штоб убились хто?

И отвернулась. И снова зеркало смотрело на него.

– Никто…

Сказало тихо:

– Так кум-то твой Нихто и есь: и неть ниде, и жал со рта не кажить, и шерсью не порос, и рожки не торчать, и хвость не прищемишь, чаво ж… Нихто не виновать, нихто не убивал, а третий год в зямле Иван да Марья. Дисяточек надбавь, и будешь старше их… Не ты…

«Ну, это же случайно, а не ты…» – сказала Сашка в голове. И повторил, не отводя глаза:

– Не я.

– Не ты, то хто? Што ль, чёрт давал, да ты не взял? «Купи, ба-ба! Купи, ба-ба»! Што ль, мать жавого сына в хроб?! Скажи!

– Да бог твой – вот кто.

– Што сказал?

– Сказал.

– Шказал – так повтори! Ну?.. Повтори!

И, глядя в зеркала стеклянные глаза, он повторил:

– Он их убил. Он, баб, нас всех убьёт.

4

Разве не видите, что было бы,

если бы все узнали, что есть только это, здешнее?

Ни загробных воздаяний, ни мук, ни блаженства.

Мы создали бы рай на земле.

Грэм Грин

Ум-ри!

Ум-ри!

Ум-ри!

Сюда иди. Сюда, тебе сказал. Чего, не хочешь умирать? Ишь ты какой…

Умри!

А-а… ты не виноват? Сюда таких не ложат. Чего ты сделал, говори! Считаю до пяти: один, два, три, четыре, пять… Умри!

Полешки отлетали с плашки, падали в резной ковёр опавших листьев. Умри – и бац напополам. Раз-два! Раз-два! Раз-два!

На тёмной половине сада, за сараем, где иногда за кучей битых стёкол-кирпичей дымовички с опятами растут, судья объявит приговор, приговорённое полешко вскрикнет: «Мама!» Палач топориком взмахнёт – и на две стороны одно, а щепочки отдельно в кучку, а стружки после замести в ведёрко – грядки посыпáть.

Палач в любимой курточке зелёной; она мала, резинки узкие манжет по локотки перехватили худенькие руки, сломалась молния, булавка ворот держит, под носом грязь, в кармане яблоко и камень. «Ты виноват, что ты… ты виноват, что ты… Ты виноват. Умри!»

– А солнышко-т какое проступило, Петь, сягодни, све́тлить… Осподень глаз, что на бяду, что на крапиву-лебяду… Чавой-то туть? Ойди! Не надо мне твоих, чавой-то размахался? Отрублишь ногу-то, ойди…

– Да баб, не отрублю…

– Ойди-ойди. Ойди, сказала, ну? Помощничек, спаси осподь… Што шмотришь? Знаить баба, што ты смотришь. Дай-к топор…

– Я сам!

– Да дай сюда, сказала, ну?! Ты похляди… того хляди, зару́бить бабку… Што сверкаешь, и́зверь? Ойди, Петрушка, прокляну. Он сам… он сам горшок-то выноси, не донесёшь, распле́щешь…

– Да баб! Да я побью…

– Побить просила баба, што ль, тябя?.. Без нох, без рух и без тебя по миру ходять… слава богу. Дай, дурак, топор!

– Сама ты! – Врезав топором наро́змашь в плашку, из силы всей, чтоб лезвие застряло, пнул пенёк.

– Проклятий, распоясился совсем… Достань!

– Достала!

– Я тябе достану… так достану, так достану, так… Куда пошёл?

– Достань! – И он отпрыгнул: – На! На! Достань! Достань! Достань!.. Достала? Щас тебе…

– Заступники швятые, што творишь-то, Петька, а? Убивец… Поглядьте, люди добры, што полезло-то на свет… – И взвизгнула: – Ну, убивай! На, добивай! На! На! Оть на, хоть руки отрубай! Рубай! На што они, троих обмыли… Ни мужа, ни дитя не обымать… – И протянула руки, повертела в солнечном пятне: – Рубай!

– Пошла ты!

Стало весело и дико, как будто правда кто-то чёртом прыгнул изнутри, летел без дна и прыгал, кусал язык, шипя слюной, скакал, крутился как волчок, давил, давил, давил её причахшие, её поганые уродины-петрушки: на, на! На, на тебе! На! На! И, стебель дёрнув по шипам, не замечая крови, швырнул Марией:

– На сама!

И красным лепестки заворошило, по волосам её, под ноги ей.

– Достала, блин! Достала, дура! Дура! Дура! Чтоб ты сдохла! Сдохни, блин… По-о-одохни, бли-ин!

Она кивнула. Неторопливо с плеч, волос и рук смахнула лепестки, сказала:

– И рада баба помереть, да смерть два раза не бярёть. С Ивана мёртвая хожу.

Он посмотрел в свекольное лицо, оплывшее, как мыльный ком, кривое, на штопанный дрожащий рот, в щелинки птичьих глаз, сверливших лоб, отвёл глаза и в землю повторил:

– Подохни, блин… пошла ты…

– Пошла бы, Петька, да куда? к швоим штарухе надо, да не кре́щаны они.

И дёрнула топор, не выдернув, заруб приподняла до неба вместе с плашкой и так застыла, глядя в спину за спиной.

И, поднимаясь по кургану, драл, ссекая рукавом присохшую траву, снимая головы ромашкам-дурам, в жужжании шмельно́м пихая кулаком стволы, ломая луки тонкие кленко́в. И, бросив дёргать в землю впившийся гадючий стебелёк, топтал вершок:

– На! На тебе! На! На тебе! На, на, умри! Умри, подохни… пошла ты, блин… уродка, дура, блин. Умри!

Остановился.

Вот здесь стояли с Сашкой на горе. Весь мир лежал в подошвах четырёх сандалий. Глаза закроешь – Сашки нет, откроешь – есть. Она уедет, то, наоборот, глаза закроешь – будет.

Он закрыл глаза.

Внизу каналом плыли утки, баржа, листья, облака. Глаза закроешь – не плывут, откроешь – и плывут, такие же, как те, уже не те, но, значит, те, какие плыли, были. Над иван-чаевой поляной огромная зависла стрекоза, как поисковый вертолёт, и было ясно: человек придумал самолёт от птицы, зонты с грибов и вертолёт от стрекозы, наверное, наверно. Но кто придумал стрекозу? Глаза закроешь – нет, откроешь – нет, куда-то улетела.

Поток воды глубокой, проложенный в земле людьми, нёс к морю облака, и те же облака, что плыли здесь по водяному руслу, и эта же вода сливалась где-то с морем, текла меж дальних берегов далёких стран, которых от горы не видно было из-за Долгопрудненского леса. С кургана к берегу зелёными волнами спускалась вниз высокая трава, а может, против сил карабкалась, вцепляясь и стегаясь, вверх.

Они стояли на горе, соединённые предчувствием большого мира, и на глазах у них жизнь шла, как стрелки на часах по кругу, но им казалось – начиналась здесь.

Мир пах горячим поздним летом. В высоких берегах, меж зарослей осок земля была богата и сыта дождями проливными и грибными, согрета солнцем и укрыта на зиму берёзовым ковром, а сверху снегом. Беспамятная вечная земля, которая, забыв рождённых и убитых, родит из них и умирает, чтоб родить. Не знающая воскресенья и спасенья вечна, из смерти продолжая жизнь.

Открыл глаза – и Сашки нет. Закрыл – и есть.

Как будто океан разлился над тобой. Сквозь воздуха подвижное стекло дорога, самолётным мелом тая, превращается в перо, ведущее расплавленной каймой невидимой рукой изображенье корабля в течении небесного потока, и страшная земная сила тянет пасть, стараясь приковать полёт ожившего на солнечном сплетении стрижа. Ему, наверно, тяжело держать всё это небо, как держит вес его земля.

Из ничего, из неподвижного пространства, ниоткуда высокий снежный лес встаёт, вытягивая мачты, рёбра, остова в таинственный скелет, корабль-призрак; плывут сквозь синеву и опускаются в траву сгорающие листья, и сразу, как по волшебству, крутясь веретеном, летят опять, и нет конца, и края нет небесной сини: деревья, горы, облака, все острова, моря и страны, замки, города, животные, невиданные птицы, конницы, их тени исчезают – всё на секунду в этой глубине.

Слюда крыла и лапка цокотухи. Комарик-дурачок запутался в позолочённой пряже, неторопливо опускается с небес к обедне паучок, и золото берёз горстями рассыпает по воде резных монет чешуйки, прощальной щедрости янтарь, рубин, гранат… как смерть в шкатулке у старухи блестит коронкой зуба золотой. Иголка, перстень, три булавки, брошка, образок, за выслугу медаль, квиточек об оплате электрических услуг, открытка, фото сына, его октябрьский значок, свидетельство и медный на автобус пятачок.

Калейдоскоп Небесного Царя. Вздохнул и выдохнул, а облачный поток уже жирафа в парус превратил и вытянул восьмёркой нос летучей рыбы. На чёрном зеркале реки рябит расплавленное солнце, в ладошке клёна на просвет прожилки, каркас единой пряжи вековой. Сокровища Его вселенной ложатся под шаги слепящей быстрой роскошью земной.

«А солнышко-т какое, Петь, сегодня проступило? Све́тлит… Осподень глаз, что на бяду, что на крапиву-лебеду…»

Седьмого сентября в шестой районной детской горбольнице Саша Василевских умерла.

5

– Твоя приехала, слыхал?

Она вошла, с дневного света щурясь, протиснулась сквозь складень коробо́в, набитых склянками, шурупами, болтами, как будто кто-то разбирал тут жизнь, стараясь починить, да так и не сумел собрать назад.

– Сидить, молчить. Чаво, што баба-то зовёть…

– Чего?

– Да ничаво, вон Василевские приехали твои, сказала, говорю.

– Чего мои?

– Да ладно, коньспиратер, засвяркал, испепелить боюся… Чаво свяркашь? Чаво сказала-то… – Она с опаской покосилась на него и облизнула губы. – Жаню, што ль, я тябя? Шказала и шказала, чаво тут делашь-то ты хоть…

И он по лавочке задком отъехал дальше в глубину беседки, локтём прикрыл, чтоб не увидела чего.

– Петруш, сходил бы, а? Спросил, нет лампочек у них? Последняя мигат…

– Доедем в город – купим.

– Разъездились, шмотри какой богач. Спросить – не по воду сходить, ни распляскашь. Сходи? а то возьмёть последняя под ночь-то и погаснить.

– Не пойду.

– Иди, шказала. Исть, так Любка дасть, не обеднеют с лампочки они. Совсем зазяб-то тут сидишь… В носках ты?

– Да.

– Петь, а?.. иди? Шошкучился поди… Ой, ошподи помилуй, сесть-то негде…

– Сама тут завалила всё, я говорил, сожгём давай.

– Уймись, сожгём, своё шкопи, потом хоть жги, хоть вешай… сожгёть он, просто дело – погубить.

Галошницу задев, качнула, обрушив тапок и сандаль беспарных кладь, схватила на лету корзинку с луковой шелушкой, косясь на низкий потолок, затянутый паучьей сетью, с пустыми коконами гнёзд осиных по углам, с крестом забитой дверцей на чердак, какую папа «лазом в небо» называл. Ходили половицы ходуном, и каждый шаг её сопровождал протяжный вздох, как будто наступала на того, кто лез из-под земли, горбом приподнимая выгнившие доски.

– Вон это хоть… – Поежившись, кивнул на детской ванночки бассейн, заваленный поверх журнальных стопок сетью гамака, в каком, как задохнувшиеся рыбки, застряли высохшие листья, мёртвые игрушки. Его резиновый жираф с оттяпанной зубами головой, котёнок без ушей, которым мама на ночь «мяу» говорила, солдатик без ноги, совочки, формочки, машинки; дуделка, до дуды забитая землёй… Погубленное войско детства разбитой армии любви.

– Родишь шваго, отмоишь; ишо спасибо бабе шкажешь: не надо новой покупать.

А он смотрел на пупсика без глаз, застрявшего в верёвках.

Холодным ветром потянуло по ногам, укутанной в полиэтилен землёй, валил туман тяжёлый, взбивая клочьями дымки́ с плакучим запахом соломенной трухи; и, глядя пристально и неподвижно во главу стола, она сказала:

– Место привалило. На ём-то, помнишь, Ваничка сидел.

Беседки длинный стол, каким когда-то собирались вместе в выходные, как богатырь – нашествие орды, держал откат трухлявой поленни́цы. Из лавки, перевернутой наверх, торчали гвозди. Он рукавом от копоти и пыли протёр на самоваре бок, приблизил нос, и нос разлился по щеке, лицо раздулось вширь и растянуло рот, и вытянулось узко, из лба пошла расти восьмёркой из одной другая голова, язык, второй. За солнечным лучом меж реек внеслись две бабочки, затрепетали в отражении и снова унеслись на седенький просвет. Она споткнулась о ведро без дна, оно загрохотало по ступенькам, крутя отбитыми боками, докатилось до крыльца, в пробой показывая лужу. Проследив за ним, спросила хмуро:

– Чаво приехали в такую сырось, не пойму? Всё людям делать нечаво без бед, туда-сюда… Сходи, Петруша?..

– Нет.

– Што ль, дом заколотить они?.. Не пригляжусь… вон Любка вроди ходить. Люба, вы ль?

Но тётя Люба молча прошла вдоль тусклой просини нейтральной полосы от дома их на дальние дворы.

– Не разберу – они ли, Петь? Машина вроди их?

– Да их. Они.

– Как волки, по участьку бродять, ты хляди… Чавой-т они? Любаш! – Над головой сцарапнуло, заскрежетало, на стол осыпалась осиная труха.

– Ой, осподи мои…

– Ворона, ба.

– Перепугалась вся… – И, оглянувшись на него, спросила: – Что ль, яблоки собрать они?

И было, правда, на участке Василевских много яблок в этот урожайный високосный год, покрыты клумбы. Прорежная земля засыпана в покат, в овраг, в сливные желоба, на крыши. Двойным, тройным ковром малиновых душистых штрифелей, грушовок, мельб с румянцем восковым, без бочковых, без птичьих ямок, тяжёлых и холодных на ладони, в испарине парной, с текучим острым соком на укус.

Опятами по чёрной стороне за их сараем доски поросли; лежал в канаве за уборной мячик Сашкин, первым Шариком загрызен; на голых ветках с цепкими шипами Петруша целых три воланчика нашёл, когда играли с ней через малину, и две застрявшие в земле стрелы.

Не высмотрев в тумане – что такое, и не дождав от василевской стороны ответ, она пошла с беседки их поближе вдоль трубы, поговорить. Он вышел следом, поглядеть.

– Любаш? Чаво-т не отвечаешь-то, зову? Подумала, уж не дай бог свои ли, неть… Явгений Николаич-то в дому?

– Да, там, – кивнула тётя Люба.

– Приехали чаво ж? И хорошо, а мы всё ждём, не едете чаво ж… Вон, сколько яблок-то гниють… собрать?

– Собрать.

– И правильно, чаво ж добру-то пропадать. А мы своё вон с Петькой-то собрали…

– Да и с чужого – что смогли.

И тётя Люба странная какая-то была, и странно говорила, как будто правда не она, как будто снилась сквозь осенний невесёлый день.

– Чаво ты, Люб? Чаво ты говоришь-то, бох с тобой, чаво чужого – не пойму…

– Чего я говорю? – спросила тётя Люба.

– Чаво ж мы, голы – по чужим с вядром ходить? Свого не переваришь, что ты… То, можеть, птицы поклевали вас, мы от ворон не сторожа, ворон-то сколько, вишь…

– Ворон-то да…

– Да с холодов гниють, вчера-то заморозки были…

– Да, очень холодно, – сказала тётя Люба.

– Чаво ж, Любаш, зима не лето, у оспода своим всё чередом. Вы с Сашенькой? Он мой-то всё скучаить, анякдоть…

– Нет, Саша умерла, – сказала тётя Люба. И улыбнулась как всегда, как будто на канал звала или арбуз хотела дать. – Вот ваш-то и убил. Петруша, да?

И он кивнул на шутку, улыбнулся тоже, как всегда.

– Ты, Люб, чаво такое говоришь-то?.. Ты чаво?

Но тётя Люба отвернулась, пошла тропинкой к их забору, а дядя Женя стал у их ворот машину заводить – и зачихало, потянуло дымом выхлопным бензинным вкусно, и фары тускло засветили через озябшие кусты.

– А, Люб? Да, Люб, да погоди… Чаво случилось-то?.. – Она пошла за тётей Любой вдоль нейтральной полосы, сшибая с цепких веток ледяной сыпучий град. Он шёл за ней. Ворот дошли, остановились и смотрели, как дядя Женя вылез из машины, чтоб тёте Любе дверь открыть.

– А, Люб?.. Явгений Николаич, дай вам бог здоровья, здрасьте… Чаво случилось-то у вас?..

Но дядя Женя тоже промолчал.

Пошёл кусты трепать холодный ветер, вытягивая дымом деревенских труб печных, сырых костров, затягивая изморозь туманом, и закружил по серой невесомости вальсок из гнёздышек семян, закрапал дождь.

Они стояли с этой стороны нейтральной полосы, а дядя Женя с той машину заводил, забыв открыть закрытые ворота, а тётя Люба у двери открытой к ним спиной, одетая по-городски, в демисезонном худеньком пальто; и он спросил, пока мотор опять заглох:

– Тёть Люб, а Саша где?

И дверца треснула назад, а тётя Люба подошла опять к малине:

– Четыре дня не видела, а ты?

– Что ей тут делать-то? Ты, Люб, чаво? От скажешь тоже…

– Не приходила, да?

– Да не…

– А пёсик твой не прибегал?

– Да вы ж его в Москву забрали, тётя Люб.

– Забрали, да, – кивнула тётя Люба, – а пёсик бешеный, Петь, был.

И он опять спросил:

– А Саша где?

Старуха вдруг локтём его толкнула, отпихнула, велела голосом глухим:

– Петьк, живо в дом.

– Да баб, чего?..

И тётя Люба, улыбаясь, объяснила:

– За Сашу за мою подохнешь, тварь.

И он пошёл, а ветер садик тряс, сквозь мёртвые шлепки летящих листьев лес гудел, и холодом светило солнце, звала в машину тётя Люба Сашку: «Саша! Сашка!» – и дядя Женя говорил: «Садись в машину, слышишь? Прекрати».

Дверь на веранду, скрипнув, отворилась.

Она вошла, подол, залепленный лепешками грязи́ по кра́ю, отряхнув, пошарила стеной и, щёлкнув выключатель, отогнув над ним укрытье шуб, сказала:

– Вылезай, уехали они.

И он шепнул из темноты:

– Ба, баб… чего она? Чего ей? Это не я… я, баб, не убивал, я, баб, не знал, я не хотел…

Её глаза смотрели тускло, сонно, а губы сухо шевелились, говоря:

– Ты, дето, вот что, слышь… Ты никого не слушай, слышишь бабу? «Убил», «убийца» – ни-и… Бох дал, бох взял, забрал безгрешной душу в рай, все мы орудия его, а ты избрáнный, понял?.. И бабку-дуру, грешницу проклятую, прости, прости слепую. Земным судом осподние судила. Крест на тебе его. Его рука твоей косой косит.

6

– Дай руку? Не, не так! Переверни… Ого ты сколько будешь жить! А я вот тут умру… – И Сашка ткнула пальцем в усик на ладони, который был, как будто кошка оцарапала чуть-чуть.

– Чего ты тут умрёшь?

– Ну, это сколько жить, как карта, план такой.

– Ты дура, что ли, в это веришь?

Ты дура, что ли, веришь, что умрёшь? Задолго до того, как упадёшь в траву и станешь ей, дорога на руке твоей начерчена конечной, как будто грифеля, как будто жалости кому-то не хватило – начало и конец соединить. И у него на плане линия была, как будто кто-то сильно стержнем красным надавил, провёл наверх дорогу, повернул за край.

– Лет сто… За сто вон даже, повезло…

– Я, если захочу, когда хочу – умру.

– Нет, тут как будет: десять, двадцать, тридцать… – Прощекотала пальцем по руке до ста, ногтём пересекая сантиметры на года. – А у меня тут ничего. Хоть прям сейчас умру.

И Сашка умерла.

Упала на траву, глаза закрыла, без всякой линии распахнутой ладонью пополз куда-то муравей.

Он тоже умер рядом. Трава с недавнего покоса щекотала, колола спину, ноги, рукава.

– Зато умрёшь когда, вообще не больно. Вон дед – где умер, хоть булавками коли, а где живой – как резаный орёт…

– Я лучше бы жила. Сначала больно, а потом не так.

– Я, если очень больно будет, сразу же умру.

– А ты, как больно, ущипни себя, я у зубного так всегда…

– Зачем?

– Переключить. Так меньше больно, где болит, и, если страшное приснится – тоже, чтоб проснуться. – Он зевнул.

И долго мёртвыми лежать неинтересно было, неинтересно, скучно мёртвыми лежать, хотелось дальше посмотреть, как будет. И мёртвые глаза открыли, посмотрели – как без них. Без них всё то же: солнце, поле, деревья, птицы, небо, облака.

Она смахнула муравья и ногтем провела в пустой ладони след, перевернула руку, кругом до начала довела, спросила:

– Может, фломиком её?

Она вошла.

Захлопнув дверь веранды, пошарила рукой по темноте. Включила свет, тот, вспыхнув, затрещал, как будто красный мотылёк попал под тусклый лампы куполок, погас и, передумав, вспыхнул.

– Петруша, время-то… пора.

Обвёл по кругу пальцем линию бессмертья и ногтем у начала надавил.

– Чаво сидишь один-то в темноте, Петруш? Давай-ка, што ль, пораньше ляжем, завтра в Химки утром, а, поедем?..

Поглубже ногтем надавил, как будто голос этот мог перерубить, проснуться, боль переключить. Но та, которая внутри, была сильней, и лунка тут же заполнялась кожей. Ещё вдавил – не больно. Ничего. «Вон дед – где умер, хоть булавками коли, а где живой – как резаный орёт…»

– И лампочки забыть у их спросили…

Он усмехнулся, как попутала слова.

– Смяшно тябе… ну, значить, отойдёшь, чаво назад перебирать – ни счи́нишь. Ходили, думали – прошли, а всё-то горе впереди, што швят, што виноват, на всех зяма…

А надо было ножиком, гвоздём, а не фломастером её, чтоб шрам, чтоб навсегда. Он снова усмехнулся.

– Тямно, прям черти ногу сломлять, спросить-то надо было Любку… осподи прости, чаво ж я, дура, говорю… до лампочек-то им… Ой, Петя-Петя, ой, чаво же это всё, не верю… беда какая, мамочки мои…

– Какая?

– Што ты, Петька, как…

– А что? Она ж теперь в раю.

– То хоть в раю, да всё в хробу. Петруша, голубочик… што окостенел, как восковой? Давай вон в горницу иди, там тёпло, слышь? Петруш, сыночик, дето, ты поплачь, от слёзок лехше, светлик… Дай хоть обнимет баба-то тебя…

– Не подходи.

– Куда ты? Сыро ж, осподи помилуй… да стой, зараза! Сапоги-то хоть обуй… Умочишь ноги, золодей, да стой! Да стой, сказала – трупом ля́жу, худо бабе… чаво ж в могилы всех-то хочишь завести… Вон папа с мамой с неба-то хлядять…

Сквозь чёрный низкий потолок. Из-под земли, куда их сам зарыл.

Он вставил ноги в сапоги и дверь толкнул в седой осенний свет.

В саду стояла тишина сквозная, до самого предела тишина, и только за пределом какой-то гном лесной стучал: тук-тук.

Я, если очень больно будет, сразу же умру.

Я больше не могу.

Мне очень больно.

Кап-кап – дождём железным по стеклу, как будто догоняет кто-то изнутри; полиэтилена шорох ледяной, пустая комната, нейтральной полосы водой гнилой поднявшийся раздел. С кургана плыл туман, вода последнего тепла давала веса облакам свинцовым. Безмолвия осеннего простор, седая дряхлость половиц и лет, старухи голос за спиной и золото опавшее шаров.

Я больше не могу.

Пусти меня.

Мне очень больно.

Как будто сон, что помнишь наизусть сыпучим шорохом тропинки, собачьих лап, двоящих шаг. Собаки за спиной. Хорошие собачки. Те самые, что в середине лета в лесу загрызли грибника. Бежишь от них в тумане до калитки, и только добеги, захлопни дверь – спасён. Но боль быстрей сомкнётся где-то там, внизу, в носке повиснет тяжестью горячей. От ужаса смертельного рывок, как из одежды, из себя, и тает эхом крик, а там, внизу, собачья ненависть грызёт и рвёт в знакомой курточке кого-то, больше не тебя. А тот лежит в земле, скрутившись в запятую, полущекой в земле, двоя в полглаза стеклянную густую синеву. И, задирая пасти, твои убийцы воют голодно и люто на недоступное теченье неба, ставшего тобой. Спасён и жив. Прощён и невиновен.

Сверкающие пятна света на воде, в какие смотришь, смотришь, смотришь… и исчез. Тихонько булькает вода по ржавчине эмали, крыльцо скрипит, половичок промокший чавкает в ногах, туман вокруг, туман везде, не прогляну´ть, дыханье паром тает, так пусто. Ни-ко-го-ше-нь-ки.

– Петруш… да стой, проклятый! Стой, проклятый! Прокляну…

– Пу-у-усти-и-и!

Он побежал. И слышал за спиной свои шаги, отставшие, тяжёлые от жирной чёрной глины.

За каждый палец липкий холод лижет, и бесконечное течение картин и мыслей сквозь, как запахи и звуки, каких не можешь больше ни любить, ни удержать. Как будто кто-то чёрным лесом день перепилил, на тусклом синем проступал лиловый срез, сочился в чёрные кусты. С травы, уставшей от весны расти, цвести, тянулся пар холодный, в ладошки скрюченные листьев стекала с веток красная роса, и сад дышал ещё живым последним, и светлые опять рождались звёзды, срываясь, падали неслышно, беззвучные в воздушной пустоте. Авиалинии чертили между них свои короткие меловые пути, и синева развеивала их и превращала в перья от гигантских куриц. Две белых полосы, очерченные отблеском заката, пересеклись над ним, в пересеченье креста повис лимонный серп.

«Крест на тебе его. Его рука твоей косой косит…»

«Ну, это же не ты, ты не нарочно…»

«За Сашу за мою подохнешь, тварь…»

Там, за калиткой, тёмный воздух сада мешался с запахом лесным, с густым потоком ледяным гниющих трав, болотного тумана, тяжёлой сумрачной воды, прохладным, тёмным, земляным; дыхание таким же паром в темноту по облачку – пых-пых – по струйке.

Запахнет папы «Беломором», его пиджак накинув, мама выйдет с ними за калитку «покурить», дед скажет: «Ладно, бабочка моя», а Сашка: «Что, дурак? От этого умрёшь…» И очень тяжело из чавкающей жижи ноги выдирать.

Садовая тропинка, по какой Петруша только что бежал, уменьшилась, сужаясь ниточкой из поля до крыльца. Смотрящее из темноты на темноту окно пустой пустое, распахнутая дверь веранды, дом, она – всё становилось меньше движеньем скользких рук, тянувших прут за прутом тело вверх из липкой глины сапогов, подошв, толкающих от ржавого упора до упора. Наверх – и спрятаться, и подождать, когда пройдёт всё то, что тянет вниз.

С пожарной вышки там, внизу, деревня гномиков, посёлок муравьёв и вымершие линии участков. Нейтральной полосы кусты и место, где Петруша по ступеням только что сбежал с крыльца, светились пятнышком на чёрном. Всё остальное, дальше, делалось невидимым совсем, уменьшившись до ничего. Не исчезая, исчезало, становилось только небом и землёй, и сам Петруша, не исчезая, исчезал всему, что там, как будто тени делался одной с огромной темнотой.

Сначала больно, а потом не так.

Давай подую, брат, быстрей пройдёт.

И ветер дунул, плюясь в лицо холодной чёрной стружкой листовой. Сапог, как будто на лягушку наступил, легко скользнул, смешно причмокнул.

Рука коснулась пустоты.

Эпилог

Не ходи за мною, дрянь, по пятам,

оставайся там, где была.

Я не знаю, кто тебя воспитал

и умеешь ли ты есть со стола.

Не смотри ты на меня как на вошь,

я не помню о тебе ничего,

кроме маленьких вонючих калош

и тошнотного кефира с халвой.

Не ходи за мною, слышь, отойди.

Не реви, ты всё равно не поймёшь,

ты сначала поживи и роди,

и не трожь меня пока что, не трожь.

Мы с тобою встретимся там,

где нас будет пять или шесть,

и построят нас по летам —

вот тогда и вздыбится шерсть —

и у той, что ходит в детсад,

и у той, что обманула дурдом,

и у той, что отошла аккурат

час назад по исчисленье земном.

Я не знаю, сколько будет тех Кать

и кому из них за всё отвечать,

но пока я здесь, а не там,

не ходи за мной по пятам.

Екатерина Горбовская

На будущее лето калитка снова густо заросла травой. Сад поднялся на буйный цвет, мешая флоксы и бурьян, тянулся к небу, впиваясь в синеву, шипами расцвела Мария, и, дополов до половины за день, она брела к калитке, приоткрыв, звала:

– Петруша! Ужинать иди!

И, накрывая на двоих, стояла долго на крыльце, ждала, сердито вглядывалась, вслушивалась в темноту, сзывая в нимб свечной крылатые уродливые тени.

Участок по соседству пустовал. Малину собирая по нейтральной, она снимала ягод с тех и тех, и было больше, чем всегда, малинного варенья, и новой осенью, как много лет назад, сквозь ветки золотых шаров прохожий дачник прочитать табличку мог:

Участок 36.

Преображенские

Д. А.

В. А.

И по соседству на заборе объявленье: «Продаётся…» – и городской квартиры Василевских телефон.

Всё повторяется. В метели мёртвых листьев обновленье, когда фонарь крошится гвоздиками льда и рыжая перчатка клёна двоится на воде и застывает сколом льда; к весне сиреневые тени тают сахаром фруктовым, и новый март слепит, и тёплый ветер треплет прошлогодний дождик или от астр проходит холодом земли, всё повторяется неповторимо.

Покров безвременья, безвременный покров, пласт за пластом, пришли из ниоткуда, вернутся в никуда все веры и надежды, тени, лица. Христа опять удержит на воде соль мира, огарки тысячи «помилуй» прихрамовая служка сбросит в таз, и дедушка мороз фальшивый ризу снимет, кровь Его допьёт, кроша просфору на наперсный крест. И, безответней мёртвых, лик стенной помочь бессилен, опять не воскресит, не исцелит, когда немыслимой надеждой повторяет мать вернуть ей сына: «Верни его!» Но на коленях перед ним истоптанный целует пол, рыдая бездне, господи помилуй.

Там вечный сон, гранитная черта, которой мёртвые не знают. Убийца как младенец спит и видит, что не убивал. Палач казнённых угощает вишней, старик – ребёнок, девочка жива. Убийца и убитый в шахматы на лавочке играют, умалишённые счастли́вы – и в море нет для них деления дуги, и радость, горе излечимы, все пройдёт. Забвенье боли, радости, покой. Что значит смерть? – забвенье. Плывут по небу корабли, по морю облака, без боли рай, уверовавший – свят, покаялся – прощён, без края край безвинных. Величе миру подданных твоих, даруй забвенье. Пусть продолжают убивать.

Что легче – смерть, имеющая разум, волю, зренье, или слепая смерть, имеющая власть?

И боль, и радость для живых, и память для живых, надежда, завтра для живых, и только в жив душа вмещает равно разум с верой. Иуду и Христа, молчание Петра и трусость за любовь, и крестик за крещенье, святых апостолов, святых злодеев… И видит божью справедливость, божью милость, милосердье, вдыхая дым концентрационных лагерей.

Он жив был нашими руками и распят, мы – милосердие его, слепая смерть, святая власть и жизнь, имеющая зренье.

Здесь пастырем над стадом зверь, и далеко Господь в своём вольере назван пастырем небес. Свети себе, сменяй на ночи дни, гоняй барашков. Но на земле гонять баранов будут волки. За упованьем стад в Его наместников земных, их власть, их справедливость, Он безопасен, обезврежен, обездвижен, и именем Его творят творцы, с какими так легко договориться бесам.

Священная карательная власть.

Латинский крест, крест свастик, звёзд пятиконечных – на каждом именем Его Он был распят и похоронен под распятьем, и здесь, чтоб оправдать насилье и жестокость, канонизируют в святые палачей.

Карающий огонь с мечом всегда на страже: не подойди! Не подступись, с рожденья гря́зен: смешением кровей, соединением в одно, заранее про́клят, зáчат во грехе… грехе чего? Любви.

И именем её здесь пастырь палкой бьёт по головам неслушных чад.

Кто любит сына своего, тот наказует – когда обнять, понять, простить, принять – единственная сила воскресить и самому воскреснуть. И там, под «виноват», в «прости меня, я больше так не буду», под силой силы воскресает зверь.

Мир есть Война, алтарь Господень. Машина времени смертей, и высший суд выносит равно приговор царям, подцаркам, их шутам и нищим. Невинный виноват, виновный невиновен, не милует и не минует никого. Богач, бедняк, судья, приговорённый – солдаты армии одной. Вина счастливых и несчастных, равнорождённых, равносмертных, заранее обречённых правом быть.

Неразличимый краткому мгновенью жизни общий кровоток, земные радости щебечущей Вселенной, под еле различимый гул движенья лопастей – перпетуум-мобиле убийства, где горизонта серп напоминает колесо, с восхода до заката перетирающее костяной песок в муку хлебов.

Необратим и неизменен порядок вечности, введённый до сроко́в: чтоб было из чего лепить, должна быть глина.

Вот с кем сражался тот безумец из Ла-Манчи, принявший рыцарство любви хлопком хозяина таверны по плечу. Но он не одолел чудовище Фестона, оно отбросило его своим крылом, сломав оружье.

Посмешище на ослике, на Росинанте, чудак на кляче впереди, на первой кляче мира, старик и юноша, бессмертный смертный, слепой умалишённый идиот, доверчивый чудак, разбойников освободивший, вообразивший в стаде блеющих баранов нас. Простивший нас. Любивший нас.

Вы помните его?

Вы помните Его.

Он – победил.

Любовь не «за», но «вопреки» – и ежечасному кошмару жизни и доброта, и сила, и терпение, и спасение она.

Он всё сказал, и, вопреки земным законам, любить друг друга – этого довольно, чтоб спастись.

Бог есть любовь.

История земель – всего лишь сумма всего содеянного нами без любви.

11 марта 2021 г.

Примечания

1

Цитата из Библии дана в авторской интерпретации. – Примеч. ред.

Content

Саша Николаенко
Муравьиный бог: реквием

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвёртая

Эпилог

Примечания