Драгослав Михаилович

Третья весна

Драгослав МИХАИЛОВИЋ

ТРЕЋЕ ПРОЛЕЋЕ

Перевод книги сделан при помощи Министерства культуры и информации Республики Сербия

Часть первая

1

На исходе третьей зимы свободы в Чуприи случилось нечто небывалое – Раваница начала течь в гору.

После обильнейших предновогодних снегопадов, когда зима еще не укротила свой норов и еще собаку целиком снегом должно заносить, припекло вдруг солнце. И тут же вдоль Большой Моравы задуло, и теплый ветер с юга утром принес преждевременный желтоватый весенний дождик. Пару дней моравские белоголовые горы еще как-то с кислой гримасой терпели его, но потом по руслам Кучая и Везироваца в Равницу, Белицу и Црницу хлынули мутные, злые как осы, буйные потоки, неся перед собой вырванные с корнем кусты и утопших овец с намокшей шерстью.

Темные воды Белицы, Раваницы и Црницы сначала выплеснулись на зеленоватый лед, после чего, сплетясь в грозные клубки, ворвались под его шкуру. От этого скованная льдом река поднялась, словно прокисшее в квашне тесто, и взбугрилась, поглядывая вокруг как злой бодливый вол. И в одну прекрасную ночь, когда вдалеке, похрустывая и шебурша, трещало что-то вроде сухих веток, лед вскрылся. Уже на заре, лениво тронувшись, река рыгнула, как будто у нее схватило желудок, и, подпрыгивая и сотворяя обратные сальто, вслепую, наугад, рванула вперед. Высоко вздымая колени и не уклоняясь от русла, она с яростью уничтожала все, что вставало на ее пути.

Раздраженная и злая, со зловещим грохотом река сначала набросилась на железнодорожный мост. Гоня горы льда, она пихала и толкала широкими плечами странную преграду на своем пути, по которому едва ползли перепуганные составы. Металлические опоры под ними скрипели и стонали как во время землетрясения. Преграда никак не хотела сдаваться, но и стихия не желала уступать. И тогда река, непрерывно получая все новое и новое ледяное подкрепление, наслаивая льдину на льдину, изготовилась идти на опасный прорыв.

Моментально из артиллерийских казарм примчался взвод саперов. Солдаты карабкались по громоздящимся льдинам и конструкциям моста не хуже цирковых акробатов, рассматривая заторы в бинокли так, будто им предстояло отбивать танковую атаку. После этого они принялись лупить по льдинам из минометов. За пару дней опасный затор удалось ликвидировать. Темная вода, пестрея светлыми льдинами, неслась меж устоявших быков моста с устрашающей скоростью, обрызгивая ледяными каплями рельсы.

Однако двумя километрами ниже льды наткнулись на низкий, почти залитый водой деревянный мост в конце Главной улицы, который два с половиной года тому назад построили русские. Возвели этот малый мост во время освобождения рядышком со взорванным железным, всего несколько месяцев тому назад, и, пока еще не подняли из воды и не восстановили большой, мост этот стоял желтым красавцем. Но теперь, возле восстановленного гиганта, сверкающего свежей охрой, малый вдруг стал похож на всеми забытого, сопливого деревенского племянника, насильно привезенного в город. А поскольку никто не знал, что с деревянным мостом делать дальше, его даже и не пытались облагородить.

Малый мост сопротивлялся недолго. Колышась и изгибаясь, он несколько дней выдерживал напор большой воды. Но потом, барахтаясь как щенок, он превратился в длинный плот, засыпанный сломанными ветками, и прямо по центру реки в него врезался огромный, тяжелый, видимо, снесенный потоком с Ады черный тополь. Нырнув под лед, он с силой ударил в мост, в его, похоже, самое слабое место; мост лег на бок, тем самым подставившись под еще более мощный удар воды, и с хрустом сломался, как тонкая досточка. Под глухой треск и скрежет он сорвался со своих придонных скреп, вытолкнул желтые крепежные шипы, брусья и доски настила и, разломившись на две огромных половины, тронулся по воде, пристав к быкам своего близкого железного родственника.

Так в течение недели реку запрудило во второй раз. Освободившаяся ото льда и запруженная обломками, она, похоже, не представляла особой опасности для железнодорожного моста – солдаты бросили все и вернулись в казармы. И тут река, обезумев, лопнула как перезревший чирей и бросилась во все стороны.

Пока безостановочно лил сильный дождь, Морава была бескрайне серой, похожей на кипящее море. На севере, между Чуприей и Ягодиной, она перегрызла Цариградский шлях, потом размыла насыпь, разбросала вагоны и шпалы, словно зубочистки. То же она сотворила и на юге, между Чуприей и Парачином, и, оставив в покое два поселения на малых островках, затопила несколько окрестных сел с прилегающими полями. Наконец, она вспомнила и крохотную Раваницу. Искоса хмуро глянув на речушку, залила ее встречным потоком и наполнила до предела. А Раваница, захлебнувшись вешними водами, взбесилась и, чего никогда не бывало, повернула свой ток вспять.

Несчастным жителям Чуприн не раз доставалось по два несчастья кряду, но чтобы два счастья – никогда. Вот и сейчас те, кто жил подле Моравы, ошалев от свалившейся на них дармовщины, уселись в верткие плоскодонки, вооружились баграми, крючьями, мотыгами и кошками на веревках и начали ловить золотисто-желтые брусья русского моста, которыми они следующей зимой будут с гордостью топить свои печи. А другие, проживающие на берегах Раваницы – дочки Моравы, вынуждены были спасать цыган.

Третьи же и четвертые теми ночами, вооружившись шестами и фонариками, обходили подтопленные дома и следили за уровнем воды; потом Раваница, прижатая Моравой, будто на цыпочках тихо покинула город и вернулась в свое русло. После чего, найдя еще один проход, подло сожрала плотину у Недельковой мельницы и еще раз, галопом, против привычного течения, ворвалась в цыганское поселение, опрокидывая, совсем как испуганная лошадь, бочки и заборы.

В ночи раздавались вопли перепуганных цыган. Вслед за ними взревели военные сирены и зазвонили во всю мочь церковные колокола. Армия, УДБА[1], комсомольцы, милиция – все ринулись спасать цыган.

Целых два дня продолжалось спасение скудного цыганского имущества. Потом все еще полноводная Раваница вроде как удовлетворилась и, оставляя за собой грязищу, вернулась в привычное русло. А спасенные обитатели селения, прихватив уцелевшее барахло, сбились в кучу на дамбе и принялись плевать в затопившую их воду, ожидая, когда с мокрых веток слетят запорхнувшие туда курицы.

Несмотря на шум и панику, причиненный ущерб был невелик. Кроме двух-трех жалких мазанок, которые цыгане мигом восстановят, стоит только установиться настоящей весне, трагически погибли всего лишь несколько куриц, а одной из птиц, на глазах у потрясенных жителей, выпускник местной гимназии, а ныне прапорщик УДБА, сухощавый высокий блондин Светислав Петрониевич по кличке Русский, жертвуя собой, спас жизнь.

В сапогах, полных воды, и в шинели, длинными мокрыми полами хлеставшей его по острым коленям, он из плоскодонки, на веслах которой сидел милиционер, полез прямо на дерево. Нескольких птиц он удачно схватил и швырнул в лодку. Но одна из них, перепугавшись, бросилась ему прямо в лицо, свалилась в воду и под веселые крики любопытных камнем ушла на дно. Светислав выматерился и, не раздумывая, спрыгнул с дерева прямо в грязную ледяную воду. Обезумевшую птицу он вытащил (та сначала прикрывала глаза белой пленкой, потом очухалась и как пьяная замотала головенкой), но при этом герой промок насквозь, что и послужило причиной его болезни.

2

Через два дня высокая вода отступила, и Русский вернулся к своим обязанностям, но – с отяжелевшими руками и воспаленными глазами, охрипший, не выспавшийся и в лихорадке.

После приключения он целых две недели провел в делах. Все это время зима мучилась, никак не решаясь – то ли еще продолжить борьбу, то ли же затаиться до лучших времен, и потому еженощно прихватывала мелкими морозцами почву, которая днем, едва пригреет солнышко, обращалась в долинах в жидкую грязь. Русский, кашляя и чихая, зябко кутаясь в шинель и заглатывая бесполезные таблетки аспирина, с несколькими милиционерами и удбовцами трясся в перегруженных двуколках по невозможным горным дорогам, в которых колеса увязали по самые ступицы, сохраняя в левом обшлаге шинели донесения сельской закупочной комиссии, объезжал с обысками окрестные села.

Так или иначе, а зерно следовало из крестьян выбить. А поскольку добром они его сдавать не хотели, Светиславу было совершенно ясно, как следует поступать.

Он страдал от этой не покидавшей его мысли и от прилипчивой болезни, и потому, стоило ему войти в дом, обозначенный в списке, ощутить сытый, теплый дух молочной сыворотки, Светислав моментально впадал в бешенство. В то время как люди (настоящие люди, думал он, больные, голодные и израненные – а среди них на первом месте он непременно видел лично себя) мучаются и гибнут в борьбе за лучшую жизнь человечества, за их лучшую жизнь, они здесь варят яйца и ждут возвращения из эмиграции короля!

Он с яростью заставлял домашнюю челядь перекапывать двор, конюшню, вскрывать подполы… Если вдруг что-то нащупывал и, чаще всего, если обнаруживал тайник – задыхаясь, истерически крыл их матом в бога, в душу мать! Хозяина же в кустах – а иной раз и на глазах домочадцев – избивал до изнеможения. Закончив экзекуцию, он частенько задумывался над тем, что вот этот мужик так ничем и не проникся, несмотря на то, что сам Светислав просто сходил на нет после этого избиения. Тогда он ощущал себя бесконечно виноватым и до глубины души больным и несчастным, отчего еще больше злился и ненавидел этого крестьянина еще сильнее.

По сути, он ненавидел всю деревенщину мира. Все они – кровопийцы, кулаки и враги народа! И даже если пока нет – то будут! Иной раз он готов был пристрелить на месте такого. И это, уговаривал он себя, вовсе не было бы грешно – напротив!

В таких случаях он приказывал милиционеру запереть конкретную деревенщину в помещении сельского совета, а сам переходил к следующему хозяйству.

Однажды вечером в валашском селе Багреница, с яростью набив арестованными несколько комнат в сельсовете, а затем опустошив их, отправив толпы арестованных для дальнейшего решения их судьбы в город, Светислав неожиданно окончательно занемог. Окно, в которое он в тот вечер уставился, внезапно принялось плавно кружиться, и, пока он судорожно пытался предотвратить вращение деревянного переплета в рамках прямоугольного оконного проема, окружающий его мир сжался до размеров детского кулачка. Так Светислав потерял себя в неотчетливом гуле и неясной голубизне. Теряя сознание, он неслышно свалился на земляной пол.

После этого Светислав четыре дня провел в горячке в доме местного влаха-коммуниста.

Он будто сидел в кресле-качалке, колыхаясь между полуявью и полусном, чередуя ощущения болящего до стона тела и приятного облегчения вытянувшегося в покое скелета, между жуткой лихорадкой, явившейся результатом вроде бы несуществующего сквозняка, и потным жаром, вызванным отчетливым осознанием задания, которое обязан выполнить, и отчетливым ощущением, что не в состоянии сделать это. В первый день хвори он даже приказал милиционерам действовать самостоятельно. Но уже вечером, принимая от них рапорты, пришел в ужас от бестолковости и глупости, наорал на них и отправил подчиненных в город. Это еще больше убедило его в мысли о том, что он – просто-напросто сущий бесплодный интеллигент, слабак, который не в состоянии реализовать себя ни в какой должности, и тем более не в состоянии преодолеть себя, как бы не старался и не боролся сам с собой. Глядя на себя со стороны, он видел просто слезливого бесхребетника, и стыду его не было ни границ, ни утешения.

Его постоянно мучил один и тот же сон.

Стоило Светиславу опустить голову на подушку, набитую жесткой соломой, как в изголовье появлялись три игральные кости. Выворачивая шею и скашивая глаза, он следил за ними как за тремя забавными крошечными камушками, и замечал, что они, проникая в его ухо, постепенно пробираются к слюнным железам, под самый язык. Устроившись там, они поначалу не мешали ему. Но потом, постукивая все громче и вращаясь, словно танцуя какой-то вальс на три четверти, они начинали расти. Это уже становилось опасным, и он, скрипя зубами и отхаркиваясь, пытался выплюнуть их. Игральные кости продолжали расти, превращаясь в крупные обкатанные кварцевые голыши, которые, громко стуча, заполняли полость рта и прижимались к самому нёбу. Усиливающееся отхаркиванье не помогало ему, и Светислав бился в конвульсиях, судорожно дергая ногами.

Между тем камушки, всё увеличиваясь в размерах, постепенно проникали на второй этаж его черепа, давили на мозг и разрушали его тяжкими стальными ударами. И все это самым странным образом рифмовалось с одним из нескольких расстрелов, которыми он командовал во время освобождения.

– Беги, поп, беги! – опять вспоминал он и снова и снова удивлялся тому, как на спине поповской рясы под ударом невидимой пули вспыхивало нелепое облачко пыли, – и вдруг обнаруживал, что это – он сам, одетый в поповскую рясу.

– Нет! Это не я! – кричал диким голосом в пустой комнате Светислав Русский.

Он просыпался с заложенным носом и опухшим горлом, потный, с трепетно бьющимся сердцем, и сразу поворачивал голову к двери – не услышали ли его хозяева.

Нередко являлась ему и Гордана, выпускница школы в Чуприн, дочка довоенного офицера, затерявшегося после освобождения из плена где-то в мире, исчезнувшая куда-то прежде, чем он – из-за ее отца! – успел сказать ей то, что следовало сказать. Вдруг она виделась ему на широкой улице, и он, лучезарно улыбаясь, бросался к ней. «Гордана, – кричал он ей, – я должен тебе кое-что сказать!» Она, призрачно колеблясь, отступала назад. «Я вернусь!» – отвечала она, подрагивая всем своим кружевным телом. А потом таяла в воздухе. Во сне они вовсе не ссорились.

Просыпаясь в странной кровати, пропахшей пыльной сенной трухой, ощущая внутри себя тихую пустоту, он верил, что с той черноглазой, длинноногой девчонкой он запросто пролетел бы над всей грязью как на крыльях, как настоящий витязь на добром коне. И припрятанное зерно быстро бы отыскалось! А вот без нее – на тебе, вроде как всем хорош: Светиславу казалось, что, входя в каждый дом, он проявляет невиданную отвагу, демонстрируя власть и силу, а вовсе не отсутствие опыта и неловкость, которые и привели к болезни. На деле же совершает ошибку за ошибкой, с яростным удовлетворением шагает по тонкой корочке собственной гордости, с каждым шагом все глубже и глубже увязая в дерьме.

«Что же это такое? – с удивлением задавался он вопросом, оглядываясь вокруг. – Неужто именно это и называется жизнью? Неужели эти люди все время жили такой вот жизнью, и то, что я тут вижу – наивысшее их достижение? А может, я не так это понимаю и плохо смотрю?»

Еще в первый свой ночлег в селе он заметил, что его хозяин из Багреницы, едва заслышав у дома собачий лай, вскакивает с постели и, прихватив керосиновую лампу, с топором в руке направляется в конюшню. Постояв там некоторое время, с огнем обходит двор и бесшумно возвращается в дом. Было похоже, что он готов вскочить в любой момент.

Однажды он все-таки спросил его об этом.

– Боюсь, скотину отравят – отвечал влах[2].

– Кто?

Мужик махнул головой, на которой покоилась мохнатая шапка:

– Селяне.

Русский было понял так, что на самом деле виной тому был он, однако вскоре решил, что крестьянин хочет у него что-то выпросить. «А что он может от меня получить? – мысленно усмехнулся Светислав. – Может, сам что-то припрятал?» И решил не предлагать ему свою помощь.

«Почему же они так живут? – размышлял он, глядя в потолок. – Как могут влачить такое существование? Вокруг них беда на беде и бедой погоняет, а они словно ничего не видят, мало того – сами стараются в беду ввязаться». Измученный и больной – стоило подняться с кровати, как ноги начинали предательски дрожать, и опять валился в постель, – он пытался хоть как-то управлять своим немощным телом, сделать хоть несколько шагов по комнате. Именно тогда Светислав впервые подумал о том – и это все чаще и чаще стало приходить ему в голову, а с годами превратилось в навязчивую идею, – что люди, некогда избитые им, чувствовали себя совсем как он во время болезни. «Может, – усомнился он, – и не стоило их избивать?»

«Но как с ними иначе? – тут же возражал сам себе. – Как их сдвинуть с места?» Он ненавидел их безволие и готовность к страданиям, ненавидел их вероломство и куриную слепоту. Ради кого он все это делает? Ради нас всех, и ради них тоже!

Зерна, видел он, у них и для самих себя не хватает, не говоря уж о том, чтобы отдать его другим. Но ведь и теми припасами, что есть, надо делиться. И хоть бы продемонстрировали простое желание двинуться вперед! Нельзя больше топтаться на месте, не выжить им так. Пропадут ведь. Но если им грязь и нищета, беда и горе все равно что свинье лужа, то выгнать их оттуда разве что только кулаками и можно. Батоги для них единственно понятный язык, любят они их раздавать, да и, получая, не ропщут. Только их они, видно, и уважают.

«Ладно, – думал он, глядя в оконце на разбитую дорогу, – если они к этому привыкли, то разве я тоже привыкать должен? Как мне-то выжить?» Потому что грязь, с которой он борется, затягивает и его, все глубже и глубже, уже обволакивает руки, залепляет лицо, глаза. Светислав уже плохо видит, тонет, задыхается в ней. «Как же мне выжить?» – все чаще задумывался он.

Иногда вдруг его охватывало непреодолимое желание встать под мощную струю воды, долго намыливать мочалку и тереть собственное тело, чтобы смыть с себя эту грязь. Некоторое время он боролся с таким желанием, однако явственно ощущал, как его тело покрывается грязной корой. Наконец подымался и шел босиком, по липкому глиняному полу, в длинных солдатских кальсонах, пошатываясь на тонких ногах, мыл руки в грязном тазу с водой, что стоял в углу комнаты. Казалось, после этого ему становилось немного легче.

И так вот четыре дня. Тогда, больше из упрямства, чем от улучшения самочувствия, он поднялся с кровати, завернулся в шинель и позаимствованное валашское одеяло, погрузился на двуколку и вернулся в город.

3

Несколько последующих дней, пока еще застенчивая весна не очень окрепла, Светислав в небольшом домике бывшего железнодорожника у казармы на улице Милоша Обилича без особого восторга отдался заботам старшей сестры Радмилы – родителей у них уже не было – некрасивой старой девы с плоским лицом и кривыми ногами, работавшей в комитете СКОЮ[3] и приходившей домой очень поздно. Это вынуждало его самостоятельно делать по утрам омлет из трумэновских порошковых яиц и молока[4], после чего, все еще сопливый, он отправлялся на службу на Досифееву улицу.

– Ну, что же нам делать? – недовольно вздыхал оперуполномоченный Марич, красивый ловкий парень в новой униформе. – На оперативную ты не годишься. Может, причешем городских реакционеров?

И он вывалил на стол целую кипу дел.

Светислав сразу принялся за работу.

Он просмотрел титульные листы, внимательно изучил рапорты сотрудников, но не нашел ничего интересного. Одни только глупости.

Проглядел дела еще раз и – с чего-то надо было начинать – задержал взгляд на одном из них. Подшитые в нем донесения представили трусливый гимназист-скоевец[5], которого он никогда не видел, и симпатичная крашеная учительница истории, что некоторое время преподавала ему (он терпеть ее не мог), доносившая УДБА из страха – во время оккупации она спала с немецким офицером. «Времена и власти, – думал он, – меняются и должны меняться, но стукачи всегда остаются стукачами». И он ощутил симпатию к юноше, которого заложили эти двое, хотя тот вовсе не был ему знаком.

Светислав послал за ним в школу милиционера.

– И смотри там, не очень-то, – приказал он сотруднику. – Вызови его через секретаршу. И вели самому явиться.

Парень вскоре пришел – небольшого роста, с высокой копной черных волос на голове, широко вышагивая ногами в модных резиновых ботах, – и Светислав удивленно констатировал: вот он, на два-три года младше его, симпатичный гимназический волейболист Миша по прозвищу Булочка, которого он частенько встречал около своего дома с невысокой белокурой гимназисткой. При виде парочки, расстающейся в сумерках у дверей подружкиного дома, его как ножом пронзали воспоминания о Гордане, и Светислав, желая наблюдать и одновременно не мешать им, как-то по-старчески полюбил этих ребят – ему казалось, что он намного старше и опытнее их – и, поспешно входя в свою дверь, завидовал им. Теперь этот парень стоит перед ним, снова напоминая о том, что и без того неотрывно мучило его.

Исподлобья он смотрел на него как на старого доброго знакомого, как на родственника, с которым после долгих лет разлуки встретились в незнакомом краю. Светислав посадил его на стул в трех метрах от стола. Заправил в пишущую машинку под копирку четыре листа бумаги и принялся выстукивать установочные данные.

– Как тебя зовут?

Волейболист ответил.

– Происхождение? Кто у тебя отец?

– Стрелочник.

– Рабочий, значит?

– Рабочий.

– Псевдоним?

Парень осклабился.

– Кличка. Кличка у тебя есть?

– Ну, меня Булочкой зовут.

Парень слегка побледнел, но держался хорошо. Светиславу и это понравилось. Он отстучал ответ и оторвал взгляд от машинки. Он с улыбкой посмотрел на него:

– Чего это тебя так прозвали?

Тот в ответ тоже усмехнулся:

– Когда отец сюда приехал, он сначала был пекарем, горячие булочки продавал. Потом только устроился на железную дорогу. А Булочкой сначала его прозвали, а потом и меня тоже.

Светислав нарочито внимательно разглядывал его волосы, потом – боты:

– Кажется, тебя недавно хотели принять в СКОЮ? – Да.

– И… Чего же тебя не приняли?

Он пожал плечами:

– Не знаю.

– Потому что дурака валял, вот почему. Что ж ты не поехал на магистраль[6]?

Опять он пожал плечами:

– Я записался. Но у меня переэкзаменовка была по латыни. Пришлось остаться.

Светислав весело подмигнул ему:

– Да ну! Из-за латыни? Ты, дружище, остался ради блондиночки, а не из-за латыни!

И тут ему вдруг пришло в голову, что он опять – по привычке! – пускается в интимные рассуждения, и потому парень обязательно начнет врать. Сам же его и принуждает к этому! И потому заранее обозлился на самого себя и на ожидаемый ответ, который еще не успел прозвучать.

Но Булочка сокрушенно признался:

– Да, и из-за нее. Но в этом году мы записались оба. Обязательно поедем.

Молодого прапорщика это признание сильно задело. «Так и мы могли бы, – автоматически подумал он, ощутив боль в сердце, – и мы могли бы».

Он опять с болью изгнал из мыслей образ, который причинял ему столько страданий.

– А знаешь ли ты, – продолжил он многозначительно после короткой паузы, – знаешь, почему я тебя вызвал?

Волейболист посмотрел в сторону, после чего втянул голову в плечи, будто в ожидании пощечины.

– Не знаю, – испуганно произнес он. – Понятия не имею.

Светислав посмотрел на него с жалостью. «Все они одинаковы, – подумал он. – Все лгут. И по большому счету, и, как сейчас, по малости, и когда презираешь их, когда должен и хочешь сломить их, и когда они симпатичны тебе и хочешь помочь им. Чертово дерьмо человеческое, им лишь бы подальше от власти, несмотря на то, что она тут, рядом с ними. Как же быстро их восторг от свободы прошел!»

И вдруг в тот момент, когда он отыскивал настоящее, спокойное слово, его пробил кашель. Покраснев, он вытащил из кармана чистую белую тряпицу размером с полотенце, долго откашливался в нее, после чего вытер нос.

– Мудак ты, ничего не знаешь, – произнес он сквозь тряпку. – Всё ты знаешь! Глянь только, как ты нахохлился. Будто отец у тебя сахарозаводчик, а не булочник.

Сидящий перед ним парень громко проглотил слюну и умолк.

А прапорщик вдруг крикнул:

– Разве не говорил ты, мудило, что наша тяжелая промышленность, – тут он открыл ящик и заглянул в лежащее там открытое дело, – что наша тяжелая промышленность после первого пятилетнего плана начнет выпускать деревянные гребешки? Или ты представления не имеешь, кто это сказал?

Волейболист опять сглотнул, после чего руки его дернулись:

– Ну, я сказал, мать твою.

Молодого следователя настолько изумили эти слова, что его просто охватила паника. «То ли расхохотаться, – подумал он, – то ли со стула свалиться…» Он наклонился, втянув подбородок в воротник офицерского кителя и, выждав немного, спросил:

– Мать твою, а зачем?

Опять нерешительный жест:

– Да ничего. Пошутил я.

Светислав все никак не мог решиться.

– Так чего же ты, болван, – вымолвил наконец он, – так глупо шутишь? Да еще при всём классе?

Миша опять развел руками. Отвечать ему было нечего.

Русский на минутку задумался:

– Значит, в этом году точно на магистраль поедешь?

– Точно, – и тут же добавил: – А иначе меня в институт не примут.

– Так ведь не только ради института?

– Конечно, нет, – Булочка явно сам на себя обозлился из-за такой ошибки: – Так или иначе поехал бы.

После этих слов прапорщик Светислав Петрониевич поднялся, отодвинул свой стул и вышел из-за стола. Ему захотелось хоть что-то сделать для этого парня. И он принял решение: не читать ему более лекцию о том, что на строительство магистрали люди идут не ради поступления в институт, и, пропуская буквы, отстучал в протокол: «Явившись к уполномоченному Управления государственной безопасности, на вопрос, говорил ли он, что наш пятилетний план создаст тяжелую индустрию, которая будет выпускать деревянные гребешки, обвиняемый признал, что он сказал это, но по глупости. Он заявил, что не осознавал последствий своего поступка и что, будучи неорганизованным юношей, по происхождению из рабочих, не является врагом социализма, в этом году отправится с бригадой на молодежную стройку участка магистрали Шамац – Сараево».

– На, подпиши!

Парень обмакнул ручку в чернильницу.

– Нет, не спеши! Прочитай сначала, что там я написал.

Миша пробежался взглядом по бумаге и нервным движением подписал. Светислав подумал: «Готов поспорить, что эта закорючка ничуть не похожа на его настоящую подпись», после чего указал пальцем на дверь:

– А теперь ступай. И если еще раз увижу тебя здесь, – злобно крикнул он, – будь уверен, я тебя вздрючу!

4

Булочка ушел, а Русский в кабинете просто сиял. Он не мог нарадоваться на себя. Да, в мире нет работенки лучше этой! Как вообще эти люди, что окружают его, могут жить без этого? Разве можно жить не так, а иначе?

Он был уверен в том, что нашел для себя занятие на всю жизнь, которая казалась ему бесконечной дорогой, прямой, чистой и белоснежной, опоясывающей весь земной шар.

В таком настроении он вложил в папку волейболиста протокол допроса и отнес ее Маричу. Того на месте не оказалось, и Светислав положил папку ему на стол.

После этого он отправился в тюрьму. Там в отдельном кабинете допросил под протокол двух крестьян-укрывателей, которых сам арестовал и еще в селе избил. Пребывая в хорошем настроении, он быстро и миролюбиво покончил с допросом, после чего отправился на обед в гарнизонную офицерскую столовую, расположившуюся в бывшем ресторане «Единство» на Главной улице. Там он и увидел Марича.

– Я допросил этого Николича, из гимназии, – доложил он. – Этого, с деревянным гребешком.

Марич припомнил:

– А, хорошо. Чего только они там не наболтают! Следовало бы его поприжать. Пусть знают, что такое лаять на народную власть.

Светислав ответил:

– Я, по правде говоря, закрыл дело. Отпустил его домой. Парень из рабочей семьи, кандидат в СКОЮ, записался на магистраль.

Капитан, прищурившись, поглядел на него:

– Говоришь, из рабочей семьи? Ты хоть завербовал его? Взял с него подписку? Чем ты придерживать будешь?

– Да нет, – махнул рукой Светислав. – Нам этого добра и так хватает.

– А ведь он подошел бы. Вращается в среде этих… спортсменов.

Светислав опять отмахнулся:

– Да оставь ты его! Он весь в любви купается. Зачем ему жизнь портить?

Марич с удивлением посмотрел на него и дурашливо засмеялся:

– Нет, ты погляди на него! Какие мы чувствительные! – И затряс головой. – Ты, блин, полицейский, а не гувернантка!

– Да ладно, хватит. Сделал что сделал, и всё.

– Хорошо, хорошо, – успокоился Марич. – Не буду тебе жизнь портить. Но только не вздумай продолжать в том же духе. Пусть думают как следует, прежде чем языком молоть, я не собираюсь вместо них голову себе ломать. А что с остальными?

– Допросил двух укрывателей зерна из Бигреницы.

– Молодец, – одобрил Марич. – Я на после обеда вызвал эту… Елич. Займись ею. И – будь понастойчивей. Никаких сантиментов. Вызывай ежедневно. И общайся без протокола.

– Есть, – кивнул Светислав, – только что там такое может быть?

Марич неожиданно осклабился. У него были прекрасные белые зубы и острые клыки:

– Свои беспочвенные догадки, товарищ, оставь для своей жены, если вдруг женишься. А теперь слушай, что я тебе скажу. Эти мелкие вредят нам куда больше, чем крупняки. С теми, по крайней мере, все ясно. И кроме того, она переписывается с мужем, который в Германии. Ясно?

5

Почувствовав озноб и дрожь в теле – от лопаток до самых бедер, отхаркивая на тротуар комочки слизи, Светислав отправился домой в надежде прилечь ненадолго. Но в нетопленой комнате невозможно было заснуть, да и лежать в ней не хотелось.

Часа в четыре в его кабинет ввели женщину.

Он ее знал. Повязанная платком и небрежно одетая, даже беднее, чем обычно – все они старались выглядеть здесь как можно беднее и незначительнее, – наверное, не сильно умная, но красивая настолько, что дух захватывало: чистое, ясное, открытое лицо, обрамленное волосами цвета воронова крыла, высокая и в талии тонкая как девчонка, но с полными и широкими бедрами, она казалась тяжелей, чем была. В упор рассматривая ее и постепенно возбуждаясь, Светислав почувствовал дрожь в коленях.

Он наклонил голову и суше, чем ему бы хотелось, начал официально:

– Садись, товарищ.

Сжав ладони, она присела на краешек стула.

– Как тебя зовут?

Красавица удивленно встрепенулась:

– Станка. Станка Елич.

Словно ничего не замечая, он продолжил:

– Кто по профессии?

И опять этот удивленный взгляд:

– Швея.

– Замужем?

Нетерпеливый взмах ладони:

– Слушай, Светислав, будто ты меня не знаешь! Зачем вы меня мучаете?

Он ненадолго растерялся: «И правда, что это я комедию ломаю?», но тут же в голове у него мелькнула мысль: «Они хотят уничтожить эту страну. Не позволю!» И он со злостью крикнул:

– Я спрашиваю, есть у тебя муж?

Она даже дернулась всем телом.

– Конечно, есть, – тихо ответила она. – Да только нет его здесь. Вы и сами знаете, где он.

Светислав опять прикрикнул:

– Ничего я не знаю! Где твой муж?

Совсем испугавшись, женщина хрипло продекламировала:

– В Германии. Остался. Не вернулся из плена.

Прапорщик несколько успокоился, однако сохранял суровость. «Скольких мы, – думал он, – перебили – в войну и после. И хотя власть теперь у нас, приходится возиться с оставшимися – потому что слишком мы добренькими были».

И в самом деле, он старался не обращать внимания на ее красоту, безуспешно борясь с этим. Видимо, из-за едва ощутимого терпкого запаха мыла и пота, который чувствовался на расстоянии, из-за тихого, словно дыхание, шороха чулок на полных икрах, доносившегося, когда она закидывала ногу на ногу, натягивая на колени толстую юбку, после быстрого, короткого взгляда, брошенного на округлые бедра и нежные щиколотки, обтянутые хлопковыми носками, на ее обтянутые свитером груди, напоминающие половинки спелых яблок, на слегка припухшие губы что-то сжималось у него в низу живота, и рот забивала невесть откуда взявшаяся слюна. Мурашки пробежали по спине, и Светиславу потребовалось некоторое время, чтобы вновь прийти в себя.

Он сопротивлялся из последних сил. «Она же идиотка! – спорил он со своим телом. – Слушай, что она говорит, посмотри, губки собирает в куриную гузку, как крестьянка!» Но это не очень помогало ему, и после короткого перерыва приятное искушение начиналось снова.

Наконец ему пришло в голову, что и Марич точно так же чувствовал себя перед ней, и, скорее всего, именно по этой причине взвалил на него обязанность допрашивать ее. Теперь ему задание показалось более важным, да и в собственных глазах его значимость выросла. Он даже выпрямился на своем стуле и развернул плечи.

Официальнее, нежели хотелось, он допрашивал ее, не очень интересуясь ответами, холодно цедя слова сквозь стиснутые зубы. Пару раз он заглянул в агентурные донесения о ее переписке с мужем, пребывающим в Германии, но ничего серьезного в них не обнаружил.

Итак, о чем она ему пишет? А он ей? И что еще? Неужели только это? A-а, значит, еще кое-что? Чем ее муж занимается в Германии? Мы знаем, что работает на заводе, ну а чем занимается после работы? С кем дружит, пишет ей о друзьях? Связан ли с четниками[7]? Конечно же – нет, но состоит ли в их организации?

А она, пугаясь все меньше, становилась равнодушнее, и хотя продолжала слегка заикаться, отвечала более уверенно. Как будто ей нечего было скрывать.

Он переключился на ее разговоры с соседками и знакомыми. Еще хуже. С ними она в основном не разговаривает, просто рта не раскрывает; разве что только о том, что нет то сахара, то соли. А о политике – ни слова, не ее это дело.

Короче говоря, ни хрена.

Он отпустил ее.

6

Наутро Светислав явился в кабинет Марича.

– Послушай, – сказал он, – стоит ли мне дальше напрягаться с этой идиоткой? Она у меня два часа вчера съела. Давай я протокол составлю, и спишем дело в архив.

Уполномоченный глянул исподлобья, после чего набросился на него:

– Опять ты со своими идеями! Сколько еще будешь издеваться надо мной? Послушай, мудозвон, будешь ты работать или не будешь?

Светислав испуганно воздел руки:

– Хорошо, хорошо, не переживай. Все в порядке, я продолжу! – И тут же завел разговор о других делах, стараясь отвлечь внимание начальника. Однако шеф разозлился не на шутку.

Все эти дни Светислав ходил не выспавшимся; он устал так, будто с раннего утра до позднего вечера косил траву. Какой-то потаенный холод затаился в его теле – иной раз стоило ему окунуть в воду палец, как все тело начинала бить дрожь, зубы принимались стучать, словно швейная машинка, а в кашле заходился так, что дыхание перехватывало. Чувствовал он не столько боль, сколько неприятную тяжесть в груди и плечах, будто собственные руки сделались невыносимо тяжелыми.

Тем не менее Светислав продолжал работать. До обеда укрыватели зерна, после обеда – Станка.

– Отлично, – говорил он, когда та входила в кабинет, будто прощал ей все, что было до этого, – продолжим.

Она опять пристраивалась на стуле, складывала на коленях руки, пальцами выщипывала ниточки из юбки или разглаживала ладонями складки и, бледная как и он, с таким же мутным, мертвым взглядом, скучным, гнусавым голосом повторяла то, что рассказывала ему раньше.

Переписывается с мужем; пишет ему, что жить трудно, просит слать ей посылки; о том, что жить трудно, говорила с соседкой Живкой, фамилию ее не знает (Светислав решительно кивал головой, а про себя восклицал: «Станойчич, идиотка!»), с Ресой и Персой, с ними говорила о том, что в лавках ничего нет, например соли; еще говорили о том, что нет сахара, и вообще продукты можно получить только по карточкам. А почему до войны сахара можно было купить сколько хочешь и без всяких карточек? И в промтоварных магазинах тоже почти ничего нет, один только партизанский ситец, который гроша ломаного не стоит.

Со временем у него появилось стойкое ощущение, будто глаза ему подвели жирным химическим карандашом. От этого кожа вокруг них, казалось, собралась морщинами и отвисла мешочками, словно он годами ходил в очках. Он страдал от постоянного желания умыться, им овладевала дрожь, и он принимался сильно тереть ладонью лицо и глаза, будто избавляясь от налипших на них волос. И это еще больше раздражало его.

Из-за этого он начинал кричать на женщину, стуча кулаком по столу. Он злился. Постукивал пальцами по столешнице, цинично обрывал ее на полуслове и ехидно шипел. А она, пугаясь, неожиданно уходила в себя и умолкала, испуганно закрывая рот. И он был вынужден отпускать ее.

До завтра. А назавтра все повторялось вновь.

Это сильно раздражало его, и он опять принялся избивать в тюрьме укрывателей зерна. Светислав с нетерпением ожидал, когда кто-либо из них не понравится ему, и с охотой предавался ярости – ему нравилось гореть в огне праведного гнева – и он начинал лупцевать человека кулаками и ногами. Это помогало ему забыться – они не западали ему в душу.

На самом деле он никак не мог избавиться в мыслях от Станки. «Сломает она меня, – с грустью заключал он, – а не я ее».

Дома он все чаще представлял, как избивает ее. В мыслях бил бешено, с удовольствием, с наслаждением, и будто яд какой-то покидал его тело. Ему хотелось, чтобы женщина оказалась очень опасной шпионкой, которую кто-то с ужасным заданием прислал сюда, за которой годами охотились органы, таинственной и неуловимой террористкой, готовящей покушения на первых лиц государства, охотящейся за главами правительств и режимов в Южной Америке и Восточной Европе, прячущей под толстым сукном юбки дюжины бомб и револьверов. Ему хотелось увидеть, как она, с растрепанными волосами, в длинном черном платье, которое делает ее еще выше, стоит перед ним, гордо выпрямившись, как эдакая террористическая Долорес Ибаррури, с презрительной усмешкой отвечая на его вопросы. И тогда оба они, как два настоящих умных противника, сходятся в жестокой идеологической схватке, в которой с огромным трудом – но все же! – побеждает он. В итоге она, настоящая героиня, прошедшая огонь, воду и медные трубы, склоняется перед его мужеством, признает поражение и, не отказываясь от своих убеждений, с затуманенным взором начинает медленно раздеваться перед ним.

А Станка, в своей черной юбке, которая, откровенно говоря, ничуть не портила ее, входила в кабинет с сокрушенным лицом, испуганно, будто в церковь, и у него не поднималась на нее рука. И он снова вздрагивал от каждого собственного слова, словно от него зависит вся его жизнь, а она оставалась все такой же тупой и бесчувственной, словно дерево. И только ладонью разглаживала складки на юбке, будто ей вовсе нечем было заняться. Светислава сжигало желание совершить нечто героическое, что навсегда бы запомнилось, что спасло бы эту новую жизнь, что указало бы выход погружающемуся в пучину обществу, и он готов был сложить ради этого свою буйную голову. А она толковала ему о сахаре, ситце и отсутствии ниток для шитья.

В один прекрасный день он не выдержал и после разговора с ней заявился в кабинет к Маричу. И прямо с порога заорал на него:

– Слушай, ты! Слушай! Я – я! – политическая полиция! А не говнюк с улицы! И не желаю больше слушать всяких там баб, что толкуют про сахар и постное масло! Хватит! И… я тоже знаю, что в лавках нет сахара и постного масла! Нет сахара! Говно этот ваш партизанский ситец! И вообще всё никуда не годится! И что? Отправишь меня под замок? И меня допрашивать станешь?

Марич побледнел и медленно поднялся из-за стола.

– Не стоит тебе так, – тихо, сквозь зубы процедил он, – со мной так разговаривать. Прапорщик Петрониевич, что это вы позволяете себе так со мной разговаривать? Кто вам позволил учить меня работать?

Светислав раззявил рот:

– Что значит – позволил? Хочу – и буду!

Но запал его неожиданно угас:

– Так точно! – И опустился на стул. – Слушаюсь! Да только она мне без конца талдычит, что соли нет, сахара и постного масла – и много чего еще! Слушай, брат, давай я протокол составлю, и отправим это дерьмо в архив! Ничего мы из нее не вытащим, только время теряем!

Марич гневно смотрел на него. Перед ним стояла на столе переполненная тяжелая стеклянная пепельница. Он схватил ее, будто желая запустить ей в Светислава, и тут же со стуком опустил на столешницу. Пепел и окурки рассыпались по бумагам:

– Не тебе это решать! Надоел ты мне! Здесь полиция, а не парикмахерская! Вот уволишься – и покупай себе белые перчатки!

Тяжело дыша, он умолк на мгновение:

– Башка твоя пустая, идиот! Ее муж – член комитета в Мюнхене. Похоже, он и курсы в Шварцвальде прошел!

У Светислава голова кругом пошла. «А передо мной, – подумал, – монахиню изображает!» Он, будто умываясь, принялся тереть лицо ладонями:

– Но почему об этом ничего нет в деле?

– Нет! – заявил Марич. – И не должно быть!

– А что же ты мне ничего не сказал? Откуда мне это знать было?

– Если не знаешь, значит, и не должен ничего знать. Впрочем, сам бы мог спросить…

Светислав виновато предположил:

– Может, она тоже ничего не знает?

Марич уставил на него указательный палец:

– Может, не знает, а может, и знает. Вот это и надо установить. Но что это с тобой? Может, влюбился? В кого, кретин? И кого ты защищаешь? Погляди-ка на нее! Думаешь, если ее муженек вернется, она тебя защитит?

Светислав съежился, будто его холодной водой окатили. «Так мне и надо, – подумал он. – Мудак я все-таки, правду он говорит».

Марич продолжил, добивая его:

– Ты что думал, американцы к тебе самих Даллеса и Трумэна пошлют? Чтобы ты их здесь самолично допросил? – В поисках чего-то он повернулся лицом к стене. – Впрочем, этот сахар с постным маслом тоже сгодятся. В Англии тоже сахара с маслом нет, и там все по карточкам распределяют, только они об этом не болтают. Составь протокол только на эту тему и дай ей три дня на то, чтобы она нам все о своем муже доложила. Если нет – прижмем ее. Тогда и посмотрим, у кого из нас времени на размышление больше.

7

Наутро, едва Станка вошла в кабинет – а чувствовал он себя все хуже и хуже, едва на ногах держался, – Светислав набросился на нее:

– Значит, так вот ты! Я с тобой цацкаюсь, а ты скрываешь, что твой муж – член комитета в Мюнхене!

Стоянку неожиданно пробила дрожь:

– Какого еще комитета, товарищ Светислав?

– Значит, понятия не имеешь, какого? Четницкого! А ты здесь мне дурочку строишь! Слушай, не желаю я больше тут с тобой время тратить!

Он вставил в пишущую машинку лист бумаги и молча отстучал ее показания про сахар и соль. Ничего он не забыл – ни Персу, ни Живку, все ее слова записал и даже, сильно поспешая, немного больше.

Потом сунул ей на подпись. Она молча читала.

– А это что такое? – спросила. – Что это за «вражеская пропаганда»?

– А ты что думала? – заорал Петрониевич. – Занимаешься политикой, а хочешь, чтобы мы тебя по головке гладили? В Англии тоже нет сахара и масла, но ведь ты об этом помалкиваешь! Будто только у нас нет сахара и масла… Подписывай!

Женщина зажмурилась и запричитала:

– Ой, люди, люди, что это вы со мной вытворяете?

Но – подписала.

– И, – продолжил Светислав злобно, выхватывая из ее рук протокол, – чтоб ты знала. Надоело нам с тобой возиться. Хватит! Даю тебе три дня на размышление, чтобы ты все о своем муженьке вспомнила. Если не припомнишь – арестуем. Подержим сначала три месяца, потом потребуем от прокуратуры продлить арест еще на три. Вот тогда и посмотрим, кому раньше наскучит. Хватит нас за нос водить.

Заплаканные глаза Станки стали еще больше. Она даже слезы перестала вытирать:

– Чего вспомнить, Светислав?

– Все нам расскажешь. Все, что вспомнишь.

Женщина зажмурилась, слезы опять вскипели в ее глазах, и она запричитала, мотая головой из стороны в сторону:

– Ой, люди, люди, что вы за люди такие?

Светислав просто вздрогнул от удивления. Что-то прямо подбросило его на стуле:

– Молчать! Молчать! – Ее слезы настолько удивили, что он не смог сразу сообразить, как следует реагировать. – Мать твою! Ты – мне – что я за человек? А ты? А вы? Что, пожалела бы меня, если б твой муженек вернулся? Если бы ваши головорезы вернулись?

Женщина в отчаянии взмахнула руками:

– Что у меня с ними общего? – Она поднялась со стула; похоже, она стала ниже ростом. – Значит, через три дня явиться?

Он взлаял как гончий пес, преследующий раненую лисицу:

– Какие еще три дня? Завтра! Каждый день являться будешь! Хочешь, чтобы я отпуск тебе предоставил? Хочешь, чтобы я тебя на море отправил?

8

Прошел еще один день. Он задержал ее всего на несколько минут, спросил, не передумала ли она, немного пригрозил и тут же отпустил, после чего ему сразу же стало худо.

До обеда Светислав кое-как перемогся, но потом ноги отказались держать его. Ночью ему не спалось, и на следующий день глаза у него слипались. Ему страстно хотелось отдохнуть, и сразу после обеда он прилег на кровать. Но как только голова коснулась подушки, мысли его отлетели в какие-то неведомые просторы, в голову ударил жар, а тело сотрясла крупная дрожь. «Все-таки малярия! – подумал он. – Но с чего бы это?» Так он пролежал час или два, но организм отказывался успокаиваться.

Поднялся он, как и прежде, измученный, а на плечи навалилась знакомая глухая, коварная боль. Она проникала сквозь кости и скручивала пальцы, а стоило ему подняться с кровати, как тут же наступал отчаянный приступ кашля, а горло словно обрабатывали изнутри напильником. Светислав никак не мог отделаться от ощущения, что где-то глубоко внутри у него сидит вредный червячок, который непрестанно ворочается и щекочет его. Стоило этому червячку утихомириться, как кашель немедленно прекращался. Растирая больные руки, он озабоченно думал: «Неужели и ревматизм на меня навалился? Надо наконец отлежаться. Как только закончу с ней – сразу в постель!»

В результате окончательно решил сразу после того, как покончит со Станкой, отправиться к врачу. И будет лечиться до тех пор, пока окончательно не выздоровеет. Похоже, приперло его капитально. Худой, но жилистый, прежде он не страдал от болезней, а в последние годы даже зубы у него не болели. Ни когда он с отрядами КНОЮ[8] гонял по горам бандитов, ни минувшей стылой зимой, в сырости и голоде, проблем со здоровьем у него не было. И вот на тебе. «Устал я. Думал, выдержу. Но – не получается!»

Светислав был уверен, что сумеет сломать Стоянку. Ничего особенного он не ожидал от нее услышать, но уж об этом комитете ее муженька она все выложит, и еще что-нибудь расскажет, это уж точно. А на основе этих показаний можно будет запустить другие дела, посерьезнее. Порядок все-таки навести надо. Никто не смеет гавкать на народную власть. А если уж хочется полаять, так за эту музыку изволь платить!

Однако на следующий день женщина в назначенное время не явилась. Он то и дело поглядывал на часы и просто не мог в это поверить. Как так можно? Что это она себе позволяет?

Светислав подождал еще минут десять – в тот день он сумел все-таки немного вздремнуть и потому чувствовал себя лучше обычного – и вышел в коридор, чтобы спросить дежурного милиционера, не видел ли он Станку. Может, она решила сознаться во всем Маричу?

От этой мысли его аж передернуло. «Это некрасиво с его стороны! Я с ней мучился, а не он. Неужто он мне совсем не доверяет?»

– Дежурный! – крикнул он в коридор. – Дежурный!

Ответа не было. «Кто знает, куда этот говнюк делся. С такой охраной любой гад нам запросто бомбу подложит. Кто угодно и когда угодно!»

Светислав было решил пройти в кабинет Марича, но тот был в другом крыле здания, и он мог прозевать ее приход. Нет, он останется у себя. Не имеет права подозреваемый самостоятельно слоняться по кабинету следователя.

Он вернулся к своему столу и принялся перелистывать записи. Если бы он не знал потаенной сути дела, то сам бы обхохотался. Сахар, соль, продовольственные карточки, постное масло… Перса, Живка, ситец… Ну да и бог с ним. На самом-то деле все это не так и просто.

Прошло еще минут десять, а ее все не было. Интересно, как она, явившись, оправдываться станет?

Он встал и прошелся вокруг стола, потом опять уселся за него. Светислав понимал, что это вредит его следовательскому авторитету, она наверняка сочтет, что он просто неопытный мальчишка. С досады он вытащил из шкафа старый номер «Борбы»[9] и прочитал длинную гневную статью на политические темы. Дойдя до конца, он понял, что уже читал ее раньше. Он отбросил газеты и опять принялся вышагивать по кабинету.

Так прошло примерно полчаса.

Потом он решил, что уже достаточно поздно и женщина точно не явится, причем больше – никогда.

«И что теперь делать? Она злоупотребила моей добротой, – сокрушенно раздумывал Светислав. – Ведь я ни руки не распускал, ни в камеру не сажал, хотя она точно заслуживала. Позволил ей шастать по городу как какой-то госпоже и являться ко мне без конвоира, вот она и воспользовалась – сбежала! И теперь ты, несчастный и больной, выглядишь дурак дураком! Вечно я страдаю из-за своей наивности. Что теперь Марич скажет, когда я ему доложусь?»

Настроение совсем упало. Светислав сел за стол и принялся разбирать бумаги. Потом отнес пишущую машинку в шкаф, запер дело в сейф, спрятал протоколы. Похоже, похода к шефу было не избежать. «Я все сделал так, как он приказал, вот пусть и решает. А может, конвоира за ней послать? Чтоб тот ее в наручниках привел?»

Он никак не мог решить, что именно следует предпринять. Такого в его практике еще не бывало. Обычно перепуганные клиенты беспрекословно выполняли все указания.

Вдруг, когда он нерешительно перебирал бумаги в ящике стола, хлопнула дверь. В кабинет тихо вошла Станка. Светислав поднял голову и замер.

Ладони его все еще были в ящике стола, и он подумал: «Наверняка решит, что руки у меня в карманах штанов!» Он резко выкинул ладони на столешницу: «Пусть думает, что я стол прибирал, как обычный чиновник. А то подумает, что я чем-то другим в ожидании ее занимался». И глупо, почти идиотически, улыбнулся.

– А, это ты? – произнес, придурковато оскалившись. – Опоздала малость?

Женщина и не подумала закрыть за собой дверь, а только прислонилась к косяку. И тупо, как на неодушевленный предмет, рассматривала его оттуда.

Светислав устыдился: «Что это, я перед ней извиняюсь? Кто перед кем должен извиняться? Неужели у меня совсем никакого характера нет?»

И тут Станка медленно, хрипло, с презрением произнесла:

– Товарищ Марич передал вам, что больше не надо.

У Светислава в голове мелькнула мысль: «Все-таки к нему!» Она не доверяла ему, он показался ей недостойным признания. Его обманули, и этот обман обжег сердце.

«И этот туда же! – с горечью подумал он. – А еще друг. Что же он не вернул ее ко мне?»

– Хорошо, – сердито произнес он, как обиженный ребенок. И опять опустил взгляд в ящик. Он был обижен, оскорблен.

Вдруг, автоматически продолжая рыться в ящике, он понял: что-то тут не так, что-то уж больно подозрительно. Что «не надо»? В мозгу у него противно заскрипело, будто кто-то у самого его уха провел алмазом по оконному стеклу.

Светислав отчаянно зажмурился. Что это она несет? Он выпрямился и внимательно посмотрел на нее. Щеки у нее были несколько румянее, чем обычно, и даже волосы под платком, похоже, были несколько встрепаны. И с неверием в голосе он спросил:

– Чего именно, Станка, «не надо»? Чего «больше не надо»?

Красивая женщина как-то странно усмехнулась. Была в этой усмешке и печаль, и презрение, может, еще что-то, что он не сумел уловить.

– Допросов, Светислав, – ответила она со вздохом. – Допросов больше не надо. Мы договорились.

Стекла в его голове, которые он с такой страстью вставлял и так старательно протирал, чтобы через них в душу проникал свет новых дней, бесшумно разлетелись в мелкие дребезги. Сверкая разноцветными лучиками спектра, они пронеслись как разноцветные рекламные листовки, зовущие на цирковое представление, как безостановочно спаривающиеся пестрые бабочки. Стол, на который Светислав невольно оперся локтями, накренился. Он крепко ухватил его за края и вернул в исходное положение.

– Так о чем вы договорились, Станка? – спросил он, не чувствуя собственного голоса.

А она в ответ опять усмехнулась:

– Чего там, Светик. Получил он, чего добивался. Так что, думаю, больше вы меня ни допрашивать, ни мучить не будете.

Светислав смотрел на нее и просто не верил своим глазам. В самом ли деле она это сказала или все это только привиделось ему? Он никак не мог поверить, что именно сейчас все это происходит с ним. Ему казалось, что кто-то когда-то давным-давно рассказывал ему про это — не более того.

Он испуганно молчал, а женщина все еще смотрела на него с презрением. Ее взгляд мог означать, что она ожидает чего-то подобного. Светислав подумал: «Не надо говорить, что я сожалею, – это было бы слишком глупо! Может, она просто хочет убедиться в том, что я все понял?»

И так вот, молча, нахмурившись, она простояла несколько долгих мгновений. А потом неспешно, неслышно, не спуская с него взгляда, вышла в коридор.

Она исчезла в нем, и Светислав не услышал даже шороха ее шагов, словно она растворилась в воздухе прямо на его глазах.

Он еще некоторое время простоял как зачарованный в своем кабинете, после чего ему в голову пришла мысль: «А была ли вообще здесь эта женщина или мне все это почудилось?».

9

Молодой прапорщик Светислав Петрониевич еще некоторое время молча сидел там, где это его застало. Потом почти на цыпочках, стараясь идти так, чтобы половицы не скрипели, вышел из здания и направился к углу, таясь, как серая полевая ящерка. «Неужели все с ума посходили?» – подумал он, оказавшись на улице.

В этот светлый, прозрачный полдень в воздухе над мостовой дрожало бормотание пьяной, порочной третьей весны, овладевшей Чуприей. Земля, травка, почки, волна белого цвета залила каштаны, и со всех сторон на него обрушивались запахи, вороша и без того спутанные мысли и сводя с ума. Пробираясь вдоль заборов, сгорбившись так, чтобы никого не видеть, и полагая, что никто также не обращает на него внимания, он из каши, в которую превратились его мысли, старался выбрать только одну, новую для себя: неужели именно так сходят с ума?

Домой он явился в полном отчаянии, со сломленной душой, не в состоянии более бороться с собственным безумием. Прямо в форме, не скидывая сапог, с порога повалился в кровать; Радмила, к счастью, опять была где-то в городе.

Так, в полусне, он провел два или три часа. Потом открыл глаза, встал и принялся шагать по комнате: неожиданно голова очистилась, Светислав почувствовал себя здоровым и преисполненным силы и решимости добиться на этой земле настоящей, человеческой правды.

Что делать? К кому обратиться?

Он распахнул окно, выходящее во двор. Давно уже наступил вечер, и в раскидистой кроне ореха громко ворчала какая-то птица. Теперь он пожалел, что рядом нет сестры. Они могли бы посоветоваться. Она опытная, может, смогла бы ему помочь. Он решил отправиться завтра в партком. «Но только, – подумал Светислав, – они слабаки и вряд ли захотят вмешиваться в наши дела! Однако тянуть ни в коем случае нельзя – решать надо или немедленно, или никогда».

И он решился отправиться в Белград. Первым поездом, и никому об этом ни слова. Он разыщет полковника Йову и все ему расскажет. И пусть тот решает, как следует поступить. Однако Светислав тут же усомнился: тот такой суровый, закрытый человек, захочет ли он понять его? Может, и он попрекнет Светислава белыми перчатками? И не лучше ли обратиться к капитану Холере? Ведь именно Холера в свое время рекомендовал его Управлению.

Приняв решение отправиться в Белград, Светислав ощутил прилив силы и бодрости, чего с ним давненько не бывало. Вдруг ему захотелось вымыться. «Только на пользу пойдет, – подумал он. – Разогреюсь, да и кашель этот пройдет».

Он растопил плиту, поставил на нее большую кастрюлю с водой – времени до поезда хватало. Расхаживая по кухне и покусывая нижнюю губу в ожидании, пока закипит вода, он пришел к выводу, что в Белграде лучше сначала поговорить с Холерой, который был ему ближе. Потом втащил большое деревянное корыто, в котором когда-то скоблили щетину с туш забитых свиней, и долго плескался в нем, совсем как ребенок.

Из корыта он вылез словно заново рожденный, болезнь сняло как рукой. Вытерся полотенцем, надел чистое белье и гражданскую одежду. И тут – даже не закашлявшись, а просто прочистив горло – ощутил, что рот его полон крови.

С ужасом Светислав плюнул в корыто, из которого еще не успел вылить воду. Длинные алые нити с прозрачными воздушными пузырьками колыхались среди белых островков мыльной пены, то погружаясь ко дну, то всплывая, растягиваясь в тонкие, как паутина, волоски и вновь собираясь в помятые спирали, похожие на раскисшие мотки красных хлопчатых ниток.

Его охватила паника, холодный пот выступил на лбу и ладонях. Он поспешно проглотил целую пригоршню соли и запил ее большой чашкой ледяной воды. Потом присел на кровать.

Дыша, словно мышь, мелко и коротко, он опустил голову на подушку и подождал, пока сердце перестанет биться так учащенно.

«Что это было? – с ужасом думал он. – Неужели смерть? Разве могу я умереть? Так ведь мне еще и двадцати двух не исполнилось!»

Потом он, обходя стороной редкие пыльные фонари, поспешил по слабо освещенной улице к далекой больнице. Прокрался по аллее, что напротив казармы, перешел мост через Раваницу; около почтамта и центрального рынка, избегая появляться на Главной улице, свернул на улицу Царя Лазара. Но стоило Светиславу повернуть в мрачный переулок, как из горла хлынула кровь.

В больницу он влетел, задыхаясь от кашля и плюясь кровью. Пробежал по коридору прямо в ординаторскую.

В приемном покое в это время уже никого не было, только какая-то женщина сидела с ребенком на коленях. Когда он ворвался внутрь, харкая в тряпку, с которой капала кровь, она испуганно схватила малыша и спряталась за углом.

– Что здесь этот делает? – забилась она в истерике. – Уведите его отсюда! Здесь дети! Уведите его!

Перепуганный Светислав замер. «Что это с ней? – подумал он. – Ведь это всего лишь болезнь. Ведь это всего лишь смерть».

В помещении появился крупный равнодушный санитар. Морщась и с отвращением, словно полицейский, придерживая Светислава за локоть, увел его к врачу.

10

Ночью в больнице он несколько успокоился. На рассвете, усевшись на кровати, он даже сумел немного вздремнуть.

Утром, пока никто еще не узнал о случившемся, он строго-настрого приказал персоналу никому не сообщать о болезни и потребовал немедленно доставить себя в Белград. В больнице его знали и побаивались и потому без раздумий удовлетворили все требования. И вот в полдень Светислава Петрониевича на неудобных носилках в служебной машине железнодорожного ведомства доставили не в министерство на улице Князя Милоша, а в больницу УДБА в Дединье[10]. А неделю спустя перебросили в клинику «Ребро» в Загребе. Так что он не смог доложить о своем новом месте пребывания ни полковнику Йове, ни капитану Холере. Теперь ему казалось, что они никогда и не были знакомы.

Началась долгая, долгая болезнь.

В первые десять дней, борясь с температурой и пищей, от которой его мутило, прислушиваясь к зловещим хрипам в груди, грозящим новым кровохарканьем, полулежа в кровати клиники «Ребро», он написал первое письмо в министерство о Мариче и Станке, а спустя два месяца, требуя ответа, отправил второе.

Никто и не подумал ответить ему. Вместо этого, шесть месяцев спустя, какой-то поручик из Белграда доставил ему медаль за якобы проявленную отвагу.

С большим запозданием его навестила сестра Радмила. Мужеподобная и деловая, ковыряясь желтыми от табака пальцами с не очень чистыми ногтями в большом мужском портфеле, она поспешно и скучно докладывала ему о городских проблемах; она так и говорила – проблемы. Нищета никуда не делась, хлебозаготовки провалились, тюрьмы переполнены, а врагов все больше, офицеры женятся на отвратительных изнеженных буржуинках, а таких, как она, активисток, стараются не замечать, скоевцы или превращаются в равнодушных нигилистов, которых ничего не волнует, или становятся карьеристами, целящимися на вышестоящие должности, или – что еще страшнее – перерождаются в разочарованных и обозленных ренегатов. «Этот вражина, волейболист Миша Булочка, – добавила она, – сидит в тюрьме».

– Но ведь это глупо! – вскричал Светислав. – Миша не враг!

Потом он долго разочарованно взмахивал руками и в расстройстве цокал языком.

Наконец кружными путями, волнуясь, расспрашивая о десятках других знакомых, спросил и о Гордане – не вернулась ли она в Чуприю?

Радмила не смогла даже сразу припомнить, о ком он ведет речь:

– Это та самая высокая красотка, у которой отец не вернулся из плена? Что на улице Милана Топлицы жила?

Побледнев, Светислав кивнул головой.

– Эта шлюшка, – произнесла сестра тяжелым альтом как нечто само собой разумеющееся, – вышла замуж за одного из наших крутых и обеспеченных дипломатов. Сейчас она где-то за границей.

Светиславу показалось, что кто-то поднял над его головой траурное черное знамя, и он мысленно проклял день, когда мать родила его.

11

Вскоре после этого он дал согласие на операцию.

Так что ему на двадцать третьем году жизни в санатории на Голнике иссекли девять ребер, вырезав грудь почти до самого соска. Когда Светислав после операции в первый раз встал перед больничным зеркалом и увидел искривленную фигуру, то не смог сам себя узнать. С помощью большого шприца его накачали воздухом, создав под пазухой, между отсутствующими ребрами, мерзкую постоянно свербящую и шелушащуюся рану, которую он с болезненным интересом разглядывал в карманное зеркальце и постоянно ощупывал пальцами. Время от времени полость подкачивали, совсем как волейбольную камеру, которая потихоньку стравливает воздух. Но все-таки сумели спасти жизнь.

После этого начались его скитания от одной больницы до другой. Поначалу это были привилегированные учреждения, потом они становились все проще и проще. В них быстро распознавали его характер, и никто не желал держать Светислава у себя дольше положенного.

Некогда нервозный и в чем-то даже мелочный, Светислав в больнице стал равнодушным и неряшливым. Ему не мешала многодневная щетина, а сестры с трудом заставляли его умываться. Ел он много, но как-то равнодушно, забрасывая в себя пищу как дрова в топку. Несмотря на болезнь, пристрастился к табаку и ракии, самой обыкновенной и дешевой, настоящему деревенскому самогону, который украдкой покупал у больничного забора. Вместо обязательных санаторных прогулок сидел в палате и барабанил пальцами по столешнице, в тихий час шастал по коридорам и чужим палатам, где слушал, а еще чаще – пересказывал пошлые анекдоты про туберкулезников.

Постепенно он привык к тому, что чахотка – единственная существующая в мире реальность, научился верить в то, что все должны ею перестрадать, и с наигранным равнодушием хвастался числом и названиями пройденных больниц и санаториев. В этих местах связи с женщинами носят временный и отчаянный характер, они легко возникают и продолжаются без зазрения совести, чтоб потом безболезненно или трагически оборваться. Светислав, стыдливый, заброшенный и ленивый, в подобные не вступал. Украдкой он все-таки с вожделением поглядывал поначалу на женщин, но, не желая ничего менять в своей жизни, а также из-за того, что раза два-три получил отлуп, все-таки выбрал одиночество, слегка окрашенное обидой, пренебрежением и презрением.

Он любил запугивать новичков, подробно описывая внешний вид своих гнойных выделений, топографию сохнущих каверн и первичные признаки распада легких. Светислав описывал смерти, свидетелем которых был сам или о которых слышал от других; и обо всем он говорил с известным радостным отвращением. Если в санатории оказывался кто-либо из известных людей, о которых много говорили, он напрягал все свои полицейские способности, чтобы разузнать хоть какую-то их тайну, действительную или мнимую, чтобы потом с наслаждением разнести ее по палатам.

В компании новичков он разыгрывал суровые представления, которым сам первым же рукоплескал.

– Говоришь, – спрашивал Светислав, потягивая окурок, спрятанный в рукаве пижамы, – слегка расплевался? Причем кровью?

Новичок никак не хотел смириться с болезнью.

– Да ты ведь вовсе не болен! – орал Светислав, строя гримасы. – Да что ты! Это ошибка! Скоро тебя выпустят!

И старался как можно дольше кашлять, чтобы потом издалека плюнуть мокротой в открытое окно.

Болезнь окончательно овладела Светиком Петрониевичем, и никак не хотела покидать его – ей было уютно в нем! – да и он не очень хотел расставаться с ней. Всюду, где он побывал, его терпели, пугаясь его прошлого, но всячески советовали переменить место лечения. А ему было все равно – оставаться ли на одном месте или опять куда-то кочевать.

Так прошло почти шесть лет. Его лечили лучшими лекарствами в изоляции от внешнего мира, про который он уже не знал практически ничего, и Светислав нянчил свою болезнь, совсем как ребенок баюкает больную куклу, с неприметной упорностью борясь за то, чтобы как можно дольше не выздоравливать.

Но в один прекрасный день нашелся-таки умный доктор, который просто-напросто навалился на него, и Светик Петрониевич с чемоданом шмоток, безнадежно вышедших из моды за минувшие шесть лет, вместо обеспеченного пристанища оказался на улице.

Беспомощный и лишенный будущего, он понятия не имел, куда деваться и чем заняться в незнакомом ему мире.

12

В полном недоумении он сначала заявился к сестре Радмиле в Белград, где она стала небольшим руководителем в крупном столичном учреждении: не выйдя замуж, она жила в маленькой квартирке на улице Матери Евросимы с неким старым вдовцом. Оскорбленный и убежденный в том, что его недооценили, он пробыл у нее несколько дней, после чего отправился в Врнячку Баню[11].

Он свято веровал в свою болезнь и решил никогда не расставаться с ней. Пенсионерствуя уже длительное время, Светислав накопил некоторую толику денег и поверил в то, что сможет сам себя и содержать, и лечить. Ему не нужны были более ни бездушные корыстолюбивые врачи, ни отвратительные государственные больницы.

В Бане он поселился в старой и не слишком дорогой гостинице и впервые в жизни провел в ней двадцать дней как истинный больной. Дважды в день, засунув градусник в рот, он измерял температуру и старательно записывал показания в блокнот, утром и вечером регулярно прогуливался по аллеям, заваленным дивным, ослепительно пушистым снегом. Отказался от ракии и табака. Пищу принимал регулярно, по часам, избегал прокуренных помещений, после обеда обязательно отдыхал, а спать ложился рано.

Глядя в окно на парк, в котором дети катались на санках, и на осыпанные сверкающим снегом ели, он со страхом ожидал того, что может с ним случиться: опять откроется кровохарканье, которое окончательно удушит его. Он так убедил себя, что, особенно поначалу, размышляя о смерти, Светик пугался предстоящего дня и считал, что он, совсем как герой народных баллад, должен к ней подготовиться.

Но ничего ровным счетом не происходило. Светислав хорошо спал, еще лучше ел, чувствовал себя превосходно. Он даже несколько растолстел.

Наконец он покинул Баню. Продолжая злиться на врачей, пришел к выводу, что вылечил себя сам.

Приехав в Белград, после некоторого колебания решил вернуться в Чуприю. И когда в один из грязных дней конца зимы он, ленивый и лупоглазый, толстый и бледный как утопленник, со своим перекошенным плечом появился в городе, никто его не узнал – о нем забыли.

Светислав так и не понял, радоваться надо этому или сокрушаться.

Ему хватило трех-четырех часов. Ровно столько, чтобы найти распоследнего беззубого, впавшего в детство адвоката, который нашел покупателя на отцовский дом, после чего, низко надвинув на глаза шляпу, бежал из города с первым вечерним поездом.

Он ненавидел Чуприю и ее жителей и не желал больше никогда их в жизни видеть. Он верил, что во всех его бедах были виноваты именно они. И решил никогда более с ними не встречаться и не писать никаких писем.

Поскольку Светиславу еще предстояло немало лет жизни, он решил потратить их в другом месте. Он был уверен, что следует поступить именно так.

13

После периодов жизни в Чуприи и в больницах колесо жизни прапорщика УДБА Светислава Петрониевича проворачивалось неоднократно, подталкивая его к шествию по заброшенным и весьма неожиданным тропинкам. Так бывший юноша отбарабанил еще четверть века.

Оправившись от болезни легких, Светислав окончательно поселился в Белграде. После переезда в столицу он, будучи холостяком, проживал некоторое время у немолодой женщины, знакомой его сестры, но вскоре получил от УДБА отличную двухкомнатную квартиру на бульваре Революции, напротив ресторана «Мадера». Первые семь-восемь лет он прожил именно здесь. Но как именно – позже и сам не мог припомнить.

Чем занимался он в те годы, где был? Он и сам точно не знал. Возился некоторое время со скучными административными делами в сфере жилищного права, покупал мебель и прочую ерунду для своего холостяцкого хозяйства, прослушал два семестра на юридическом факультете, несколько раз пытался, как он говорил, учиться (но положенные экзамены не сдавал) – и ничего более припомнить не мог. Светиславу казалось, что он усиленно и много трудился, что был загружен массой дел и обязательств, но содержание их припомнить не мог…

По сути своих занятий он был одним из вечно спешащих куда-то, толкущихся роями в большом городе пустобрехов – на самом деле заспанных и вялых людишек, не имеющих ни сил, ни желания добиться хоть каких-то результатов, но воображающих себя личностями, которым предстоят великие свершения; их годы безнадежно, словно вода меж пальцев, уходят, а они все никак не могут решиться всерьез приступить к претворению в жизнь великих дел. Ему казалось, что самое тяжкое в жизни – определиться, куда именно приложить свои таланты: если взяться за то, а не за это, то, пожалуй, можно многое потерять! Труднее всего, жаловался он, одолеть первое препятствие на своем пути, потому как оно тормозит его, а дальнейшее осуществление задуманного, он был убежден, не составит ни малейшего труда, и все осуществится как бы само собой.

Светислав чувствовал сильное желание заняться чем-нибудь, чем-то таким, что ценят люди, стать в этой области уважаемым и влиятельным, доказать всем, что путь к высотам был открыт ему давным-давно, да только несчастная хворь не позволила проявить все таланты раньше. Но в то же время ему очень нравилось жить вот так, без далекой цели, и верить, что времени у него впереди навалом, так что можно до полудня валяться в постели, переворачиваясь с боку на бок, как ящерица под солнцем, впадать в хандру и оставаться в сонной неподвижности. И все это – как с угрюмым оправданием, так и с оправданной угрюмостью.

Но в душе он все еще уважал и лелеял придушенные и придавленные местечковые обычаи Чуприн и любил думать о них; там, в его городке, ему бы простили и нерешительность, и бессмысленность его трудов, но только не лень. В глубине души Светислав Петрониевич стыдился своего безделья.

Выйдя на улицу, он принимался прытко бежать, штанины и полы пальто мотались так, точно сзади его подталкивал какой-то мотор. Ежедневно с пяти до шести пополудни, в часы наибольшего уличного столпотворения, можно было видеть, как он несется по бульвару Революции, площади Теразие и Князь-Михайловой улице. Если на бегу его перехватывал кто-нибудь из знакомых – а он любил, когда его останавливали, – Светислав, отмахиваясь от знакомца ладонью, восклицал:

– Спешу! – и растворялся в толпе.

С правой рукой, заложенной за спину, скособоченный, сутулый и хмурый, он злобно уворачивался от прохожих – вечно они ему мешают! – несясь по Князь-Михайловой к «Восточной кондитерской» Меджеда. В ней он высокомерно – там он был постоянным посетителем, и персонал старался угодить ему – указывая пальцем, озабоченно выбирал сочную баклаву и медленно, сладострастно поедал ее, собирая с тарелки крошки; этот акт он называл послеполуденным туберкулезным перекусом. После этого он так же поспешно отправлялся на бульвар или на площадь Славин.

Земляк Холера ввел его в ресторан «Мадера», и он привык вечерами отдыхать там после напряженного дня; он являлся туда, еще ниже опустив покалеченное плечо, и распускал зловещие слухи о собственном здоровье и о появлении новых, еще более опасных симптомов. Как только перед ним возникала необходимость взяться наконец за учебу и сдать необходимые экзамены – он никак не мог решить, заняться ли ему писательством или какой-нибудь необязательной журналистикой, без разницы, чем именно, потому что всё ему было одинаково отвратительно, но он мог бы со всем этим моментально справиться, стоило лишь обозлиться как следует, – как им моментально овладевала ипохондрия. И он опять начинал вслушиваться в хрипы собственных легких и дни напролет с градусником под мышкой проводить у телевизора – он купил его одним из первых в стране, еще в начале шестидесятых. Вечерами в трактире, бледный и опухший от сна – он утверждал, что его мучают бессонница и потливость, – отвечая на вопрос о здоровье, он с горечью отмахивался:

– Известное дело!

И решение взяться за учебу вновь откладывалось на несколько месяцев.

И только один необычный вопрос, заданный ему в то время, врезался в Светину память. Случайный знакомый спросил его, когда они сидели в саду трактира:

– Слушай, – полагая, что это весьма остроумно, – ты еще работаешь на полицию?

Ничего себе вопросик!

– Ну… – ответил Светислав удивленно. – Ведь они мне пенсию платят!

Это удивление ничуть не поколебало веру завсегдатаев «Мадеры» в искренность его фантастических рассказов и курьезных историй о расстрелах, которые в свое время вершил полковник Йова Веселинович, или о чем-то подобном.

Иногда его охватывало яростное отчаяние, сменявшееся необыкновенным душевным подъемом. Пребывая в таком настроении, особенно когда в городе случались серьезные аресты, о чем он одним из первых (но все же не первым!) узнавал от Холеры, который все еще служил в УДБА, он с загадочной улыбкой объявлял собутыльникам:

– Нынешней ночью хороший улов в городе был!

Все свое время он проводил как бы в кресле-качалке, неуклюже раскачиваясь в пределах заданных ему точек. Иным вечером он с негодованием рассказывал об отвратительных делах, свидетелем которых был сам или о которых слышал от сослуживцев.

– Вы понятия не имеете, – кричал он, особенно если в компании были журналисты, – что там творилось!

При всей своей искренности Светислав иногда слегка преувеличивал, а на другой день, припоминая, о чем в тот вечер говорили другие собутыльники, особенно те, которыми уже интересовались товарищи, он, гордясь тем, что помогает коллегам, звонил Холере:

– А этот твой, – весело сообщал он, – опять ссал против ветра! – и назначал Холере свидание.

14

В конце этого периода жизни, пережив две-три связи умеренной страсти и продолжительности, о которых и вспомнить-то было нечего, Светислав Петрониевич познакомился с разведенной адвокатессой Милесой, старше его на восемь лет, головастой брюнеткой с ярко выраженными усиками над верхней губой, которая весьма заинтересовалась молодым пенсионером-ипохондриком.

Бывшая партизанка, мать взрослого сына, обладательница малопривлекательной фигуры, которой все вокруг твердили, что она выглядит как никогда великолепно, потому как никто не верил, что она когда-то была молодой, прилежной, ловкой и нежной, Милеса в первые месяцы знакомства приходила в холостяцкую квартиру Светика скорее как домработница, а не как любовница. Эта женщина обладала способностью все приводить в порядок. То, что ее избраннику казалось неопределенным, запутанным и случайным, в ее глазах выглядело простым и ясным. Так что полтора года спустя эта необязательная и на первый взгляд нескладная связь завершилась регистрацией брака в соответствующей службе муниципалитета Старого Города. И под ее расчетливым, искусным и ненавязчивым руководством этот брак продлился долгие годы.

Невеста вступила в союз с уверенностью в том, что пенсия для ее молодого и способного мужа вовсе не вершина карьеры. И эта убежденность в течение нескольких лет была причиной многочисленных ссор, которые супруге приходилось ловко гасить. Если Светика будили часов в девять-десять утра, он принимался жаловаться на здоровье, бубнил, что поднимать его в такую рань просто негуманно; если ему напоминали про учебу, он начинал орать, что ему плевать на дипломы, что не желает, чтобы его экзаменовали эти реакционеры (время от времени Светислав заявлял, что половину его преподавателей следовало бы арестовать); если его без предварительного согласования приглашали на экзамен, он злился, так как, по его словам, стыдно являться перед профессурой вместе с их сынками, и вообще он, человек умный и образованный, не нуждается в подтверждающих этот факт документах. Тем не менее в один прекрасный день, будучи сорока четырех лет от роду, он вышел из здания на углу бульвара Революции и улицы Кидрича с дипломом Юридического факультета в руках.

В то время, когда людям было исключительно трудно найти работу, он, благодаря собственным бывшим связям в полиции, а также настойчивости Милесы, довольно быстро нашел место. В течение двух лет вникал в деловую жизнь и суровую чиновничью действительность в юридическом отделе крупного строительного треста «Труд». Полученный там опыт вернул ему частично утраченную было уверенность в себе, хотя в памяти от этого периода осталось только утомительное, тоскливое копание в бумажках, редактирование, подготовка и вечная перекройка многочисленных инструкций и должностных обязанностей.

Отработав положенное, он сдал экзамен, который многие, как до войны, все еще называли «адвокатским», и его приняли в знаменитую семейную, прекрасно функционирующую и политически весьма значимую адвокатскую контору Миоковича величиной с небольшую фабрику, расположившуюся в самом центре, на Симиной улице. Нечего и сомневаться в том, что это местечко для него подготовила надежная, умелая и дальновидная рука его супружницы Милесы, которая была в конторе третьим партнером.

Получив диплом, Светислав начал меняться, а в адвокатуре, робея поначалу, он становился все бодрее, подвижнее и увереннее. К нему вроде как вернулась молодость, правда, странным образом сохранившая некоторые особенности минувшего переходного периода. (Именно поэтому Радован, глава и первый партнер конторы, унаследованной им от покойного отца Милосава, был о нем не очень высокого мнения; помимо всего прочего, он считал, что Светислав начал слишком поздно для того, чтобы достичь высокого мастерства, присущего их уважаемой конторе.) Так, поначалу его вдруг могло утомить дело, которым он занимался, – в такие мгновения дорогая Милеса бросалась ему на помощь и доводила дело до конца – он частенько опаздывал, а иногда и просто не являлся на заседания суда, пропускал сроки подачи заявлений и апелляций; однако такие проколы становились все более редкими. Словом, в адвокатуре он стал демонстрировать поспешную, голодную, юношескую работоспособность, такую, которая украшала юного прапорщика УДБА четверть века тому назад, но теперь раздробившуюся на встречи, комитеты, палаты, визиты в тюрьмы, прокуратуры и суды, а не сосредоточенную на изучении дел в присутствии (как Радован называл свою контору). Он довольно быстро вжился в эту атмосферу, но при всем при том, в первую очередь благодаря поспешности и излишней доверчивости, частенько допускал серьезные ошибки.

Основанный еще до Первой мировой, адвокатский дом Миоковичей на Симиной улице между двумя войнами ориентировался на левых, а после Второй мировой социалист Милосав и коммунист Радосав, вплоть до прихода в контору Брайко – сына Радована, который считался его наследником, – заявили, что их учреждение – боевое и партизанское, так что другим обращаться к ним за помощью не стоит. Так что их связи с партийными комитетами и с политикой вообще были издавна традиционными.

Стало доброй традицией командировать представителя конторы в органы законодательной власти – Белграда, Сербии, да и всей Югославии. Устоявшиеся связи были весьма полезны для конторы, занимавшейся многочисленными делами в государственной и полугосударственной сфере; они в профессиональной среде зачастую становились причиной зависти, ревности, а иногда и неприкрытой ненависти.

Глава Дома Радован Миокович, крепкий шестидесятилетний хитрован среднего роста, под твердыми полковничьими шагами которого прогибались половицы и подрагивали оконные стекла, уверенно вел свою контору по узким и пыльным дорогам жизни, совсем как шофер многотонного грузовика. Его крупная круглая, абсолютно лысая голова думала быстро, и он моментально почувствовал профессиональную свежесть и былой скоевский задор Светислава Петрониевича.

Через год или два после явления нового человека в доме на Симиной улице в Белграде вспыхнул один из регулярно повторяющихся и всегда потаенных конфликтов между политикой и адвокатурой. Партийный комитет, как обычно, потребовал, чтобы президент Палаты адвокатов и несколько членов ее правления подали в отставку, то есть чтобы адвокатура освободила нужные должности. Однако изнеженные представители богатой и свободной профессии в очередной раз продемонстрировали отвагу, непослушание и твердолобость. Атакующие, как всегда, располагали газетами и тем, что в шутку называлось социалистическим общественным мнением; обороняющиеся, тоже как всегда, были уверены в своей правоте и поначалу казались сплоченными и решительными.

Целый месяц солидная контора на Симиной улице не вмешивалась в спор. Но потом крепкая шоферская рука Радована нежно, но решительно втолкнула Светика в схватку.

На первой же встрече широкой адвокатской общественности с партийным комитетом Петрониевич выступил с горячей, довольно-таки общей и, вследствие волнения, несколько путаной речью, похожей на его выступление перед капитаном Маричем там, в Чуприн. Но, несмотря на волнение и изреченные банальности, он сумел достаточно ясно выразиться:

– Некоторые наши коллеги, в первую очередь те, что начали профессиональную карьеру еще до войны, не понимают, в какую эпоху мы теперь живем и каковы ее требования, и потому полагают, что могут вести свои дела так, как в прежние времена.

Он ясно дал понять, на чьей стороне их партизанская контора и что, по их мнению, следует предпринять.

Вскорости комитет провел еще несколько подобных собраний, на которых Петрониевичу также давали слово. (Каждый раз газеты упоминали его имя и кратко цитировали отдельные положения речи.) Вскоре Адвокатская палата потерпела поражение, а Светик стал членом нового правления. Радован же, как обычно, сумел извлечь из этого пользу для фирмы, а презрение и негодование коллег сумел переключить на личность его неопытного и не слишком молодого коллеги, заработав тем самым лишние очки.

Вечно голодный в детстве – отец, железнодорожный чиновник, умер в середине тридцатых, а мать во время оккупации, – во времена всеобщей нищеты молодости имевший некоторые преимущества, в среднем возрасте уже умеренно обеспеченный пенсионер, Светик после женитьбы на Милесе ощутил, а с приходом на Симину улицу отчетливо почувствовал огромную силу денег. Петрониевичи владели целым этажом на Добрачиной улице, а также двумя квартирами в Славии и Неимаре, записанными на сына Милесы Драголюба и еще кое-кого, большой летней квартирой в Ровинье и летним домом в Златиборе[12]. За собой же он сохранил государственную квартиру напротив «Мадеры», которую они сдавали внаем.

А потом – деньги. Денег у них было достаточно, в том числе и на обычных банковских счетах. В конторе же Светислав активно занимался обменом динаров на доллары, которые вносил в Белграде на несколько валютных счетов. Вскоре он с удивлением узнал, что у Милесы и Драголюба есть свои тайные счета в Женеве. (Разумеется, он моментально открыл там и свой.

С женой они даже в квартире разговаривали об этом шепотом.) В первые годы брака эти суммы исчислялись десятками тысяч, а несколько позже более крупными цифрами.

– А Радован? – спросил он однажды шепотом.

– И он, конечно, – ответила Милеса. – У него в несколько раз больше.

Когда он впервые узнал, каким богатством обладают члены семьи, то впал в полное недоумение: не ошибка ли это, и не потеряют ли они в один прекрасный день всё? Но их состояние было надежно обеспечено всеми необходимыми юридическими документами, и Светик почувствовал, что он наконец стоит на твердой, непоколебимой почве. И понял, что ничто более не может сотрясти его существование. И он самоотверженно и самоуверенно, как будто так всегда и было, отдался жизни, которая теперь принадлежала ему.

15

Так на пятьдесят втором году жизни Светислав Петрониевич стал успешным и известным столичным адвокатом, фамилия которого два-три раза в год обязательно появляется в газетах, сотрудником еще более успешной и знаменитой адвокатской конторы. Он прослыл политическим активистом и в правящих кругах считался нашим человеком, на которого можно положиться. Светислав был членом городского партийного бюро, а среди номенклатуры ходил слушок о том, что вскоре он войдет в состав республиканского ЦК. Ему дважды предлагали перейти на работу в Верховный суд или в прокуратуру Сербии. Предложения льстили, однако, посоветовавшись с Милесой и Радованом, он с благодарностью отказался от них. Конечно, эти должности были куда как почетнее, однако деньги, с властью которых он только успел познакомиться, там были бы совсем не такие.

Он прекрасно знал себе цену, и, посещая ресторан писательского клуба на Французской улице, постоянным посетителем которого стал – променяв его на былые ежедневные посещения трактиров, – он вернулся к своим привычкам тридцатилетней давности.

Если входные двери были еще закрыты, он с нетерпением, долго стучал в стекло. (Когда-то в чуприйские двери, если их не распахивали услужливые милиционеры, он колотил ногой.) Едва дождавшись, когда ему откроют, Светислав входил в здание, широко распахнув створки дверей. После этого, небрежно кивнув головой толстому гардеробщику Пере (иной раз и это забывая сделать), он размашисто бросал на столик перед ним легкое пальто из верблюжьей шерсти. В подвальный зал ресторана он спускался, не удосужившись взять в гардеробе номерок, причесываясь и мальчишески припрыгивая на ходу.

Порог среднего из трех небольших залов он перешагивал быстро, не оборачиваясь. (Если кто захочет поздороваться с ним – пусть сам подходит.) Там его встречали позвякивание приборов, многоголосый гул и табачный дым. У стойки при входе он останавливался точно как детектив Спенсер Трейси в довоенном американском фильме: склонив набок голову, возможно, из-за своего опущенного плеча, заложив правую руку за спину, хмуро поводил глазами вправо-вперед-влево и влево-вперед-вправо. Потом, разглядев свою компанию, состоящую из журналистов, дипломатов, судей, кое-каких политиков и хозяйственников, добрая половина которых прошла прекрасную школу УДБА, Светислав широкими шагами, будто опаздывая на поезд, спешил к своему стулу. Едва приземлившись на него, начинал здороваться с приятелями.

С момента поступления в контору на Симиной улице он сильно изменился не только в манере одеваться – теперь он и выглядел, и вел себя так, будто стал моложе на десять лет. В юности губы его были пухлыми, кожа – молочно-белой, а волосы – соломенного цвета, почти белые, – потому и прозвали его в Чуприи Русским, но в столице он избавился от этой клички. Теперь он стал бледным блондином с редкой щетиной на лице, и, несмотря на более чем зрелый возраст, выражение лица имел детское, почти как у грудничка. (Он ненавидел это свое лицо.) Теперь он позволил своим все еще густым волосам упасть на шею и прикрыть уши. Потом отпустил усы – и тогда стало видно, что левый ус у него намного светлее правого, почти белый, что женщинам казалось очень интересным, – а также рыжеватую с проседью бородку, не забывая тщательно выбривать шею и щеки.

От постоянной дневной спешки – для развлечений он оставлял вечер и ночь, правда, редко задерживаясь после полуночи – Светислав хорошо похудел, хотя от бывшей туберкулезной рыхлости у него осталось не так уж и мало жирка на талии. Но ему удавалось скрывать это, как и опустившееся плечо, с помощью хорошо скроенных пиджаков. У Светислава образовалась коллекция весьма элегантной одежды и обуви, в основном светлых тонов, которую он неустанно пополнял, а в течение нескольких лет он поменял и три белых, больших и тоже элегантных импортных автомобиля. И днем, и ночью он гонял их на большой скорости.

После десятилетнего молчания он возобновил связи с полицией. Между тем новые люди – Марич давно пропал куда-то, полковник Йова Веселинович застрелился, Холера, который здорово помогал ему, сбежал во внешторговскую контору, а в шестьдесят шестом вовсе ушел на пенсию и начал скучную спокойную жизнь – так вот, новые люди прибегали к его помощи редко, только в исключительно важных случаях.

Он питал слабость к пиару и журналистам, на которых он украдкой смотрел как на ниспосланных ему с неба счастливчиков. В то же время писателей, с которыми познакомился в литературном ресторане, он на дух не переносил. Светислав считал их противниками, заменив этим более современным выражением прежних врагов, и, хотя редко, но все же признавал, что с ними следует разговаривать по-другому. Не очень известных и нищих презирал, полагая, что иного они и не заслуживают, на знаменитых и обеспеченных клеветал, утверждая, что они добились своего мошенническим путем.

В ресторане клуба литераторов он чувствовал себя как дома, фамильярничая с хозяевами Иво и Будой. (Если он хотел сказать Милесе, что будет ужинать в клубе, то говорил ей: «Сегодня ужинаю у Иво».) Если вдруг какой-нибудь подвыпивший поэт начинал шуметь или даже читать стихи, Светислав хватал хозяина за рукав и сердито отчитывал его:

– До каких пор ты будешь позволять этим идиотам портить нам аппетит?

Он частенько сидел с журналистами, советуя им писать все как есть, по правде. Совсем как в прежние времена, когда он, будучи не в духе, разочарованно отмахивался ладонью:

– Откуда вам знать, как все оно было!

Его сильно задевало то, что он еще ни разу не появился на телевидении, и потому не упускал ни малейшей возможности отметиться на страницах газет. При этом он обязательно поминал адвокатскую контору Миоковичей, чем доставлял особое удовольствие Радовану. Свою чуприйскую скороговорку он с помощью Милесы успешно сменил на белградский выговор и принял беспрецедентные меры для того, чтобы не ошибаться в ударениях – очень часто ему приходилось выступать публично. Правда, время от времени он увлекался и слишком налегал на мораль и патриотизм.

Благодаря этому прославился один из Светиных ответов на вопрос о предстоящей реформе банковской системы. Он совсем не разбирался в этих делах, но краем уха слышал, что новации исходят из ЦК партии, однако некоторые специалисты все еще колеблются. И, не желая упускать случая, свое заявление он начал следующими словами: «На подобные вопросы я всегда отвечаю так: я всегда с Тито и с партией, ныне, присно и вовеки веков!» Он и сам не мог понять, с чего он вдруг заговорил церковными формулировками.

Когда он после этого заявления явился в контору, то сначала увидел мрачное лицо Милесы – она проснулась и ушла из дома раньше его, – а потом из соседнего кабинета донесся насмешливый голос Радована:

– Слушай, Петрониевич, а ты еще с кем-нибудь общаешься, кроме Тито и партии?

После этого он несколько вечеров обходил стороной железные ворота клуба на Французской улице.

16

В течение нескольких последних лет Светислав Петрониевич внезапно и с удивлением стал замечать, что им интересуются женщины.

Время от времени, понимая, что этого не было тогда, когда ему это было надо, он иронически задавался вопросом: «Может, для них наиболее привлекательна та часть моего тела, что зовется бумажником?» Тем не менее, хотя и с большим опозданием, он познакомился с молодыми представительницами женского пола. И это доставило ему неизмеримое удовольствие.

Сначала счастье улыбнулось ему в образе возбуждающе привлекательной тридцатилетней стенографистки, которая заменяла в конторе заболевшую пожилую даму. Она с удовольствием демонстрировала в кабинете свои красивые ноги, и Светислав небезосновательно подозревал, что пару лет тому назад ею попользовался Радован; но теперь у них романа точно не было. Он не упускал возможности дарить ей недешевые сувениры, в результате чего эта необязательная приятная связь растянулась на целых шесть месяцев.

Пропуском в женское общество клуба ему служил сын Милесы, Драголюб, которого он старался воспринимать как ровесника, а не как пасынка. Весь в мать, низкорослый и непривлекательный, этот холостяк тридцати пяти лет, занятый в расплывчатом мире кино, частенько сиживал с особами соответствующего пола. И тогда Светислав, находясь при нем – а дважды и вместе с ним, – дожидался, когда в поздний ночной час, как они любили говорить, свалится подпившая молодая или средних лет интеллектуалка, которая сидением в знаменитом богемном кабаке подменяла свои нереализованные творческие амбиции. Под предлогом необходимости еще немножко выпить на ночь глядя он уводил их в контору или в ближайшую гостиницу «Унион» на Косовской улице.

А раза два-три в ночном канцелярском покое он отмечал успешный бракоразводный процесс с новоиспеченной холостой дамой (контора занималась такими делами только в исключительных случаях и только по рекомендации весьма влиятельных друзей), не только балуясь отменными напитками, но и валяясь с ней на грязноватом ковре или скользя на большом письменном столе Радована. Такие вещи он воспринимал как прибавку к положенному гонорару, и обычно подобные связи, возникшие на профессиональном поле, он быстро обрывал.

Каждое такое событие Светислав в своих воспоминаниях украшал цветистыми подробностями с праздничными флажками-триколорами. «Вот как имеют баб партизаны!» – любил он иногда похвастать в своей компании.

Но если Светислав на какое-то время утрачивал присущую самодостаточность, то не забывал добавить еще пару-тройку нежных слов благодарности. Потому что он всегда относился к дамам с благодарностью и нежностью.

Вот таким образом после долгих лет скитаний, кратких и длительных остановок, Светислав Петрониевич в зрелые годы оказался наконец на прямой, залитой солнцем своей юности дороге к цели, к которой он всегда стремился и которая, как он был уверен, по праву принадлежит ему. Он неудержимо и ненасытно спешил навстречу будущему, совсем как его новенький белоснежный автомобиль.

И тут он, в свои юношеские пятьдесят четыре, совершенно неожиданно, ни с того ни с сего, внезапно влюбился. Любовь эта чем-то напоминала прежнюю Гордану из Чуприн, она была манящей, злой, банальной и извращенной и возникла на его пути как огромный, ужасающе неподъемный, смертельный груз в тарахтящей на крутом спуске телеге. Он едва успел зажмурить глаза в предсмертном восторге.

И когда она ударила, проломив тонкий лед под ногами Светислава, несмотря на смертельный страх, кровь и боль, слезы и унижение, он одновременно ощутил радость, чистый чувственный экстаз от того, что он жил и что ему, избранному, на мгновение представилась возможность вкусить от этой жизни.

Часть вторая

1

Примерно в три пополудни Светислав Петрониевич с машинисткой спешил подготовить кое-какие документы к завтрашнему заседанию суда, чтобы наконец отправиться на обед: Милеса уже покинула контору. И тут в кабинет вошла супружеская пара.

Женщина лет пятидесяти, небольшого роста, с мелкими чертами лица и острым, как у курицы, носиком, казалась испуганной. Мужчина выглядел несколько старше. Среднего роста, крепко сбитый, с густыми и волнистыми седыми волосами, в светло-голубом костюме, он держал в руках модную мужскую сумку на ремешке. Что-то особое было в его фигуре, и Светислав было решил, что он, наверное, флотский офицер, и впоследствии это частично подтвердилось.

Они спросили Радована, и Светислав указал им на открытые двери, ведущие в соседний кабинет. С его места было прекрасно слышно, о чем говорили в кабинете, и потому Радован, беседуя с важными посетителями, плотно прикрывал двери.

Посетители вошли в кабинет, поздоровались, и мужчина представился:

– Я полковник в отставке.

Потом он добавил, что пришли по причине, которую назвал весьма деликатной. Их сын двадцати одного года от роду, студент факультета социологии, две недели тому назад был арестован за политику, что ему, как бывшему партизану и офицеру, особенно неприятно. Похоже, продолжил он, сын написал некую листовку политического содержания, размножил ее и отослал по разным адресам.

– Похоже, написал, – донесся равнодушный голос Радована, – или все-таки написал?

– Написал, – подтвердил отец.

Такими делами – Светислав точно знал – контора не занималась.

– А почему вы, – продолжил Радован, голос которого перекрывал стрекот пишущей машинки, – пришли именно к нам? В Белграде полным полно скучающих адвокатов!

– Потому что я прочитал в газетах, – отвечал полковник, – что вы тоже были в партизанах и что у вас, как и у меня, есть сын; и я думаю, что с ним тоже могла приключиться такая беда.

Если упоминание о газетах могло понравиться Радовану, то второе вряд ли растрогало его.

– Мне жаль, – решительно отвечал он, – но мы очень загружены работой, и я не могу взяться за это дело. А что касается моего сына, товарищ полковник, то с ним ничего подобного не может случиться. Я воспитал его должным образом.

На короткое время в кабинете воцарилась неприятная тишина. Потом мужчина с сумкой обратился к женщине с птичьим лицом:

– Дай-ка мне. – И она достала из своей сумочки большой розовый конверт; его Светислав увидит немного позже. – Прошу вас, подумайте. Мне хочется, чтобы его защищали адвокаты нашего движения, а не какие-то там… Я не хочу, чтобы о нас плохо думали. Здесь все материалы. Мы зайдем завтра, в это же время.

Конверт лег на стол Миоковича, и супруги вышли.

Светислав закончил диктовать машинистке и вошел к патрону, не скрывая удивления:

– Надо же, именно к нам приперлись!

Дуайен молча махнул рукой и отодвинул конверт на край стола. На Симиной улице такие дела никого не интересовали. Каждый идет по самостоятельно избранному пути!

На следующий день Светислав был в конторе один, когда вновь появился полковник с женой. Однако на этот раз с ними была молодая красивая блондинка небольшого роста, с несколько крупноватой головой. Сразу стало понятно, что это их дочь – было в ее лице нечто отцовское.

Светислав подумал: «А ведь симпатичная!»

Не обнаружив в кабинете Радована, полковник недоуменно огляделся.

– Товарища Миоковича нет?

– Нет, – недовольно ответил Светислав; ему не хотелось самому отказывать просителю.

Он вошел в кабинет Радована и обнаружил розовый конверт на том же месте, что и вчера: похоже, его даже и не открывали. Светислав не хотел, чтобы контора и он сам предстали перед девушкой в неприглядном виде, хотя все уже заметили, что к документам даже не прикасались. Он взял конверт в руки и вынул из него нечетко отксеренный лист и несколько газетных вырезок. Но очки для чтения остались в его кабинете – у него развилась дальнозоркость.

Светислав не знал, как ему поступить. Было очевидно, что они не возьмутся за это дело. Но если уж приходится отказывать людям, то пусть они сочтут, что адвокаты все-таки просмотрели бумаги.

И тут мужчина с сумкой заговорил:

– А вас, товарищ Петрониевич, это тоже не заинтересовало?

Светиславу доставил неожиданное удовольствие тот факт, что полковнику была известна его фамилия. Он предложил им присесть, а сам отправился к своему столу за очками. Потом сел в кресло Радована и принялся просматривать бумаги.

Листовка представляла собой запоздалое эхо студенческих волнений шестьдесят восьмого – никто на Симиной улице не принимал близко к сердцу те события – причем текст не блистал стилем и уж вовсе не казался политическим откровением. Однако заголовок, отличающийся недвусмысленностью и отсутствием оригинальности, тянул по меньшей мере на два года каторги: «Не могу молчать!».

– Товарищ полковник, – произнес Светислав, снимая очки, – вы понимаете, что я не могу с этим согласиться?

Мужчина с сумкой пошевелил пальцами, а женщина с птичьим лицом промолвила:

– Мы нуждаемся в помощи…

И тут вмешалась девушка. Позже он поймет, что у нее было свое мнение о таких адвокатских конторах, которые, как она полагала, только и занимались тем, что поддерживали режим, и не желал спускать им этого. Она опустила ладонь на левое бедро и скрестила под стулом красивые ноги – ах, что за коленки; только бы и любовался ими! – и упрямство вспыхнуло в ее зеленых глазах:

– Хотелось бы знать, какие именно дела вы считаете достойными?

Светислав дернулся, будто ему засветили кулаком в лоб. Он улыбнулся – позднее он признается ей, что попытался пустить в ход свой линялый шарм, которого у него, может, и вовсе не было – и ответил:

– К сожалению, адвокаты вынуждены отстаивать банальные истины. Причем такого рода, которые нравятся социалистическому государству. А вот такие дела, – он двумя пальцами приподнял конверт, – социалистическому государству не могут нравиться. Еще ему не нравятся те, кто считает себя правозащитниками, а также частные лица, которые этими делами занимаются. Конечно, это банальная истина, совсем как та, что мы живем не во Франции или в Англии, а в Югославии.

– Мы – не государство, – упрямо продолжила девушка. – Мы – просто люди.

– Однако вы не можете не понимать, – ответил он, – что наше государство никогда не согласится с тем, чтобы ваш брат Андрей легально писал и распространял подобные листовки. С этим оно никогда не согласится. И я говорю вам это, предвидя возможное решение суда. Чтобы вас не разочаровал приговор.

Таким образом, он взялся защищать молодого Андрея. И при этом – что уж тут скрывать? – думал не о нем, а о его сестре Мирьяне, которая была на год старше брата.

Ко всему, что он потом сделает для арестованного парня, он подходил с одной меркой – что об этом думает красавица-блондинка и нравятся ли ей его адвокатские подвиги. В деле ее брата она стала для Светислава единственной целью, солнцем, за которым он, словно подсолнух, будет неуклонно поворачивать голову. А поскольку он хотел, чтобы все его действия совершались с ее предварительного одобрения – он желал как бы постоянно консультироваться с представителями поколения Андрея, – сами собой находились многочисленные предлоги для их встреч, что, несомненно, радовало беспечных родителей.

2

Конечно же, на следующий день после этой встречи состоялся разговор с Радованом. На широком лбу шефа выступили мелкие капельки пота.

– Ты не уважаешь традиции нашей фирмы! – гремел патрон. – Ты, новичок, считаешь, что у тебя есть право не уважать их! Думаешь, если ты не был ее создателем, то можешь быть губителем? Как ты посмел вляпать нас в это говно! Что скажут наши товарищи в ЦК? Распоясавшиеся пацаны едва ждут, чтобы их посадили – а нынешние тюрьмы не чета тем, вашим! А нам приходится из-за них таскать из огня каштаны! Пусть сидят, если им это так нравится!

Светиславу пришлось употребить былое комсомольское красноречие, чтобы умилостивить шефа. Они показались ему такими беспомощными – отвечал он и разве что только не вращал глазными яблоками, – наверное, они получили отлуп во многих конторах, так что он просто не мог выставить их вон. Кстати, они пришли на прием к шефу, так почему же он не отказал им сам, лично? Это простое, как и всякое другое, дело, и суть его ни в коей мере не отражает личные убеждения защитника, по крайней мере, это должно быть ясно любому асу юриспруденции. Если бы это было не так, то и убийца, и защищающий его адвокат выглядели бы в глазах судьи преступниками. Парень, похоже, и вправду нарушил закон, но, может, он просто запутался, а на деле-то он вполне может быть нормальным и законопослушным. Ведь мы даже еще не видели его! И никто не имеет права вот так, не глядя, умывать руки. Кроме того, в любой момент можно бросить это дело, если захочется.

– Ты, кретин, – произнес недовольный, но побежденный Радован, который не был пугливым, когда речь шла о хороших деньгах, – ты просто не представляешь, как там, – и он указал куда-то рукой, – отнесутся к этому. Они думают, что все прочие только и делают, что создают проблемы, и с большим удовольствием жили бы сами по себе, в государстве без граждан. Ты наивный провинциальный идиот!

Но Светислав думал вовсе не об этом. Ему и дела не было до арестованного Андрея, просто он не хотел разочаровывать прекрасную блондинку. Да и зачем, думал он, подводить политико-идеологическую базу под еще не начавшуюся любовную интрижку, фундаментом которой послужило мелкое политическое преступление? Он-то ведь остается ровно таким, каким и был! Он-то рассматривает это дело как частное лицо и полагает, что имеет право считать именно так.

Тем не менее, когда три месяца спустя проводились выборы городских законодателей, его имя из списка кандидатов было вычеркнуто. Никто ничего ему не сказал, просто вычеркнули, и всё. А вскоре после этого по какому-то мелкому поводу ему влепили строгий партийный выговор с последним предупреждением. Тем самым отпали варианты продвижения по политической линии.

Адвокатская контора также претерпела известные неудобства, однако они не смогли всерьез поколебать ее авторитет. Потому что Радован немедленно предпринял действия партийно-политического и юридического характера, чтобы отвергнуть любые сомнения в неблагонадежности.

Это произошло частично потому, что и в конторе на Симиной улице, и в семейном гнездышке Милесы Добрачиной улице до самого конца и думать не смели, что защита Андрея вызвана идеологическими или эротическими мотивами. Все понимали этот поступок как запоздалый скоевский, провинциальный ляп их странного сотрудника и мужа, которого все же и там, и тут уважали и даже, можно сказать, любили.

3

Был ли Петрониевич влюблен в тот момент, когда согласился защищать молодого Андрея Поповича?

Нет, определенно так сказать было нельзя, девушка тогда ему просто ужасно понравилась. Кроме того, будучи настоящим провинциалом, он долго не мог поверить в то, что Мирьяна может принадлежать ему. Какой житель маленького городишки мог бы себе позволить влюбиться в девушку на тридцать два года моложе себя, особенно если бы он счел свой поступок жизненно важным? И если кто-нибудь посмел бы ему только намекнуть, что он взялся за защиту не только из профессионального чувства долга или из сочувствия к юноше, а чтобы отнять у него сестру, он бы жестоко пристыдил такого человека.

Поэтому его теплые чувства к Мирьяне, с первой их встречи и на протяжении последовавших нескольких месяцев, были отмечены отчаяньем от того, что девушка, совсем как некогда Гордана в Чуприн, никогда и ничего не узнает о том, что творится у него в душе. «Будто меня и нет вовсе, – думал он, – ее взгляд пронзает меня, как луч света тонкую дымку, которая мешает смотреть. Она глядит на меня, но ни малейшего понятия не имеет о моих страданиях. Разве она может почувствовать, что для меня теперь важнее всего в жизни?» Подобные чувства надолго затормозили его действия.

Не последнюю роль в этом сыграл опыт, приобретенный в писательском клубе, на потертом конторском ковре и в гостинице «Унион». Она позволила Светиславу упереть в нее взгляд, но точно так же быстро дала понять, что какой-либо иной контакт между ними просто невозможен. «Может, нынешняя молодежь, – размышлял он про себя, – и в самом деле любит точно так же, как мы, люди постарше, но не стремятся подарить свою любовь первому встречному». Все это достаточно долго мешало ему целиком отдаться любовному безумию, заставляя Светислава страдать молча.

Если бы все шло так, как он привык, и между ними случилась бы короткая необязательная связь, то он, может, и не влюбился бы в нее, и в душе осталась бы тактильная нежность наряду с волнительными воспоминаниями. Но все получилось иначе – намного тяжелее и опаснее.

Точно так же он и думать не смел, что Андрей и Мирьяна каким-то образом смогут повлиять на его образ мыслей. Он ничуть не стыдился своего прошлого, мало того, в это мгновение оно казалось ему – наконец-то! – мощным голосом в хоровом пении, прославляющем светлое будущее.

Итак, согласившись защищать молодого человека, он, по крайней мере на первых порах, попытался понять и разобраться в его политических заблуждениях. (Когда несколько позже он обнаружит, что Мирьяна разделяет взгляды брата, он решит, что девушка намного легкомысленнее и наивнее своего брата, и в чувствах своих стал решительно отделять брата от сестры). Во время первой встрече в Центральной тюрьме в Пашино Брдо[13] он не особо напрягался, чтобы предстать в образе адвоката, сочувствующего юному бунтовщику. Однако на встречу он отправился с внутренним убеждением в том, что его подзащитный наказан за дело: Светислав считал, что каждый, кто ссыт против ветра, рано или поздно столкнется с крупными неприятностями. Но с течением времени понял, что, начав это дело без особого душевного напряга, он все-таки вступил в некий спор с самим собой.

Что же ему поведал этот парень на первой встрече?

Он окольными путями дал ему знать – нет, это была не жалоба, скорее, мимоходом выраженное сожаление, – что в его тюрьме царят слишком строгие, бездушные порядки. Что во всей тюрьме двойные стены и полы, что не дает возможности хоть как-то контактировать с соседями по несчастью. Никому никогда, добавил он, не удалось бежать из нее. А потом, наверняка зная о Светином прошлом и, скорее всего, желая поиздеваться над ним, спросил:

– А правда ли, что чиновники СУПа[14], проектируя эту тюрьму, пригласили в качестве консультантов знаменитых революционеров, чтобы те поделились своим тюремным опытом, в первую очередь для пресечения контактов между арестантами? И эти измученные люди, чьи честные лица мы так часто видим на экранах телевизоров, участвовали в этом деле?

Вопрос этот, как счел Светислав, относился к банальным антисоциалистическим провокациям, рассчитанным на расшатывание устоев общества, и не стал зацикливаться на нем, ответив, что это, скорее всего, выдумки.

– Ну, если и выдумка, – не прекращал парень, упершись в него близоруким взглядом – очки у него отобрали, – то придумано очень неплохо!

В тот раз Светислава удивила его действительно настоящая юность. Он знал, сколько лет было Андрею, но это было абстрактное знание, сопряженное с опасностью, которой мальчишка подвергался; тюремное заключение как бы прибавляло ему серьезности и зрелости. А когда он увидел его своими глазами – небольшого росточка, неприглядного, близорукого, с какой-то кошачьей усмешечкой, маменькиного сынка с плохим аппетитом, – то не на шутку удивился. Какие политические идеи могут обуревать этого уродца? Этот недоросток – который безуспешно пытался сотворить из редких волосенок на лице некое подобие бороды, – скорее всего, врет: вряд ли ему исполнилось девятнадцать. И это о нем писали газеты, что он представляет опасность для общества! Давний Миша Булочка по сравнению с ним был настоящим мужчиной, там было на что посмотреть!

Позже, когда они ближе познакомились и между ними даже возникли приятельские отношения, как это нередко случается с адвокатами и подзащитными, Светислав нашел в себе силы признать, что не имеет никакого смысла подвергать сопливого мальчишку долгому и суровому наказанию каторгой за его горячечные детские порывы, которые, как правило, с возрастом приводят к совсем иным результатам. Нет, адвокату вовсе не было так легко примириться с самим собой!

Так вот Светислав Петрониевич, попавший в любовное рабство, колеблясь и путаясь, вновь подчиняясь своим прошлым настроениям и фантазиям, отправился хожеными в прежней жизни дорогами.

В те месяцы сам он казался себе молодым, увлекающимся, талантливым белградским адвокатом, выступлений которого все ожидают с трепетным вниманием. В тяжелом политическом процессе он ловко, красноречиво и отважно защищает обвиняемого Андрея, спортсмена из Чуприн. И тот сразу после оглашения оправдательного приговора, с согласия отца, старого офицера, предлагает своему спасителю в жены невысокую, но прекрасную двадцатидвухлетнюю блондинку, свою сестру Миру. При всем этом присутствует многочисленная взбудораженная публика, в которой затерялась глазастая заплаканная дама, которую, кажется, зовут Горданой. А взволнованный защитник, который так блистательно проявил себя во время процесса, онемел от неожиданности и, привыкнув к блестящим столичным победам, ожидает финала. («Вот как это делается в Белграде!» – слышится шепот из публики.) Миновало мгновение страшного неведения, и вдруг к нему тянется нежная красивая рука, которую он обожает до потери сознания.

Вокруг них физически ощутимо распространяется волна трогательных, блаженных улыбок…

4

Впервые вступивший в противоречие со своими убеждениями, Светислав Петрониевич, пожалуй, прежде ни один судебный процесс не вел с такой чистой адвокатской совестью, с деятельной заботой о клиенте и юридическими ухищрениями. Решительный и одновременно неспешный, проницательный, но склонный положиться на кривую, которая вывезет, лукавый и опытный, однако готовый в любой момент заявить, что сделал все, что мог — теперь он тщательно отслеживал каждую мелочь, подготавливая почву для успешной защиты и улучшения условий пребывания подзащитного в тюрьме. При этом, конечно же, старался, чтобы обо всем этом ненавязчиво проинформировать Миру.

Он в значительной мере облегчил жизнь заключенному, который постоянно жаловался и что-нибудь выпрашивал. Уже сам факт участившихся посещений как бы намекал тюремщикам на наличие у адвоката серьезных связей в СУПе и следственных органах, которым он постоянно предъявлял претензии, что заставляло надзирателей, конвоиров и прочих служащих, как правило, неспособных ни к какому другому роду деятельности и потому весьма дисциплинированных и грубых, исполнять свои обязанности в привычном режиме.

Он непозволительно часто приносил Андрею передачи и деньги для покупок в тюремном магазинчике, устраивал свидания с семьей, несколько раз требовал изменить меру пресечения – и хотя адвокат каждый раз получал отказ, настойчивость производила определенное впечатление на прокурорских. Светислав добился права на ограниченное пользование книгами и передавал ему заказанные тома из рук в руки, а в конце пребывания в Пашино Брдо обеспечил ему письменные принадлежности – парень, похоже, баловался литературой – и беседовал с ним о следствии и предстоящем обвинении. А когда подошло время процесса, договорился с ним о согласованной линии поведения в суде.

Заметив, что Андрей сильно близорук, Светислав прямо спросил его:

– Надеюсь, если я через знакомого прокурора добьюсь для тебя разрешения носить очки, ты не станешь глупить и резать себе вены…

– Да ну еще! – отмахнулся парень с детской улыбкой на лице.

Уже после второй встречи ему вернули очки и – поскольку его сразу после ареста остригли наголо – избавили от дальнейших парикмахерских пыток.

После первого свидания с семьей Светислав выхлопотал для него особое свидание с сестрой. Оно тоже должно было стать семейным, но поскольку во время первого свидания мать непрерывно рыдала – на что никто из тюремщиков даже не обратил внимания, – адвокат воспользовался этим предлогом, чтобы от имени семьи выступала только Мирьяна. Когда свидание закончилось, они вдвоем, как бы без предварительного сговора, отправились в соседний Душановац[15], и в тихом трактирчике целый час просидели за кофе и кока-колой.

Так началось их знакомство. Позднее Светиславу казалось, что уже тогда они обменивались многозначительными взглядами.

Он не скрывал от родителей, что парень попал по полной программе. И это не было обычным адвокатским оправданием на случай провала в суде. Автор листовки «Не могу молчать!» вскоре был обвинен во враждебной пропаганде и в соответствии со статьей 133 Уголовного кодекса мог схлопотать до десяти лет каторги. Правда, время было довольно вегетарианское, и ни на партийных собраниях, ни в газетах не разворачивались кампании против врагов, однако Петрониевич был человеком опытным и прекрасно понимал, что обстоятельства могут измениться в любую минуту, и потому вплоть до начала процесса с опаской листал ежедневные газеты. Ведь на несчастную голову Андрея в любой момент могли обрушиться ястребы.

Он уже не мог равнодушно относиться к подзащитному, и у него даже схватывало от боли живот, когда он думал о том, что суд мог отсчитать парню от звонка до звонка семь или хотя бы пять полных лет. А такой срок не каждому дано выдержать без серьезного ущерба для личности и здоровья.

Обвиняемый был отважен и упрям – все это от избалованности, порой со злостью думал Светислав, – и адвокат опасался, что он может начудить на процессе. И тогда все старания защитника пошли бы насмарку. Потому он и начал с ним такой разговор:

– Понимаешь, я обязан добиться от тебя чего-нибудь похожего на раскаяние. Не замыкайся в себе, – уговаривал Светислав, – ничего страшного, если чуток соврешь судьям. Они ведь именно этого ждут от тебя!

Как ни странно, юноша не отверг с порога эту идею.

– А что мне это даст? – хмуро спросил он.

– Ну, деятельное раскаяние на суде считается в соответствии с законом смягчающим обстоятельством, они обязательно примут его во внимание. Кроме того, оно вообще производит хорошее впечатление. К тому же раскаяние освобождает судей от обвинений в том, что они вынесли слишком мягкий приговор. Так что в этом случае ты получишь не выше пяти, а то и всего четыре.

– Года?

– К сожалению, года.

Андрей охватил голову руками, его лицо искривила гримаса.

– Четыре года! – с ужасом произнес он.

Он провел в тюрьме два с половиной месяца, и, похоже, только сейчас понял, что ему предстоит. Ему потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя.

– Что будет в случае отказа?

Светиславу не хотелось прибегать к затасканным адвокатско-полицейскими приемчикам, убеждая, что думать следует прежде всего о своей судьбе, а не о друзьях-приятелях, которых Андрей имел в виду. Их его раскаяние точно разочарует. Но он не знал, что еще предложить парню.

– Хочешь, – продолжил он, – я поговорю с твоими товарищами? Скажем, объясню им, что мы с тобой о раскаянии и не думали, но после встречи с ними я просто обязан буду, по долгу службы, просить тебя об этом.

Таким образом, уже во второй или в третий раз, вновь с помощью Мирьяны, он встретился кое с кем из его компании.

Они сидели в кафе «Три табачных листа»[16] на улице Князя Милоша, напротив Пионерского парка, пили кофе, какие-то обыкновенные напитки и болтали по-дружески. Светислав, жестом подзывая официанта, незаметно вынул из кармана бумажник, не переставая думать о том, у кого из этих ребят было что-нибудь с красавицей-блондинкой. А когда они пустились в деловые разговоры, он, вновь повторяя свое «по долгу службы», спросил ребят:

– Как вы думаете, облегчится ли положение вашего товарища, если он на суде раскается в содеянном? Естественно, в умеренной форме?

Молодые люди умолкли. Со скрипом откинувшись на спинки стульев, они опустили головы, стараясь избежать его взгляда – совсем как в школе, не зная, что ответить на вопрос учителя.

Наконец один из них, что выглядел постарше и посерьезнее, заговорил. Юноша с красивым, открытым лицом, с густой черной бородкой и широкими борцовскими плечами вполне мог быть соперником Светислава, и потому он внимательно прислушался. Цедя слова сквозь стиснутые зубы, парень неохотно произнес:

– Лучше бы он продолжал молчать в тряпочку. И вообще рот не открывал бы.

Итак, номер не прошел. Ничего иного Светислав от них и не ожидал. Тем не менее, прощаясь, он с сожалением думал об их незрелости и пришел к выводу, что они просто не в состоянии оценить по заслугам его усилия.

После этого он старался заставить Андрея держаться на суде скромно. Пусть он выступит в самом начале и в самом конце, когда ему предоставят последнее слово. Когда в начале процесса его спросят, понятно ли ему обвинение, ответить следует положительно; да, он написал письмо – во время суда следовало избегать слова «листовка». С юридической точки зрения это ничего не меняет, но психологически воздействует сильнее. А в последнем слове следует сказать, что он полностью разделяет позицию адвоката и ему больше нечего добавить.

– А я в своих выступлениях косвенным образом выскажу нечто вроде сожаления, эдакое туманное, расплывчатое покаяние в содеянном. И пусть тогда твои товарищи наседают на меня, если им уж так хочется кого-нибудь задавить.

5

Перед началом процесса Светислав Петрониевич провернул рискованное, настоящее чекистское мероприятие.

Он слышал, что в клубе Городской скупщины часто бывает Владо Маркович, помощник окружного прокурора в Белграде, который на процессе будет представлять обвинение.

Этот симпатичный тридцатипятилетний пижон с сильным черногорским акцентом принадлежал к числу бойцов, усиленно атакующих кресла в правительстве. В прокуратуре он быстро добился определенных успехов и благодаря партийной работе, поддержке земляков и громким речам за десять лет вырос от ассистента до руководителя. Всегда отлично подготовленный, циничный и надменный, самоуверенный и беспощадный, в судах он был трудным соперником. Но был он и тщеславен словно павлин, и – адвокат это чувствовал – в глубине души труслив, и если бы пришел к выводу, что мелкое дело Андрея никак не способствует его карьере, но даже может навредить – он нацелился высоко, и не хотел пачкать руки по мелочевке, – то мог бы стать и посговорчивее. Кроме того, адвокат мог бы ему вложить мысль о том, что это – наше дело, так сказать, семейное, которое требует осторожного, внимательного подхода. Одно время Светиславу хотелось представить отца Андрея черногорцем, но полковник был родом из Бачвы, и его произношение достаточно сильно отличалось от черногорского, так что номер не прошел бы.

Светислав время от времени стал посещать клуб Городской скупщины. В первый вечер он не обнаружил там помощника окружного прокурора. На второй вечер он минут десять посидел за его большим столом, ни слова не произнеся о предстоящем процессе: он знал, что тот не пойдет на такой разговор сразу. Но в третий вечер, когда они как бы случайно встретились, Светислав бросил ему между делом:

– Так что, Владо, скоро в суде встретимся?

Этот намек был настолько прозрачен, что вызвал у готового ко всему молодого человека тонкую, едва заметную улыбку.

– Да ну? – отозвался он. – Чего это ты вдруг вспомнил?

Светислав сделал вид, что не замечает усмешки:

– Смотрю я, хоть ты и моложе меня, да забывчив не по годам. Давай напомню тебе.

Владо развалился в мягком кресле, чертя полупустым стаканом на низком столике мокрые круги. Пил он, разумеется, черногорскую лозовачу[17].

– Говоришь, я моложе? – спросил он сквозь легкий смех. Для него молодость и старость означали служебное положение, но не возраст. Он знал, где некогда служил адвокат, знал, что тот отказался от хороших должностей в Верховном суде Сербии и в прокуратуре – может, отказался именно от должности помощника прокурора, – и не очень-то понимал мотивы этого поступка. Он чувствовал к нему некоторое уважение, смешанное – вот еще один выпавший из обоймы! – с легким презрением.

Петрониевич неожиданно перешел на черногорский диалект.

– Ей-бо, – произнес он, – в наших старых краях умели делать разницу. Ты, похоже, быстро забыл про это.

Владо возмущенно поднял брови:

– Глянь-ка! Теперича, похоже, все сербиянцы, как только продувать начинают, с ходу в черногорцы записываются!

Светислав огорченно покачал головой:

– Ни-ни, ей-бо! Мы не сдаемся. Мы крепче, чем ты мыслишь. Но кое-кто помнит, откуль им старики родом.

– А откуль ты сам-то?

– Я-то, – ответил адвокат, – из Чуприн. Но деда мой в конце девятнадцатого века от Даниловграда переселился. Джуркович звался. Там еще свояков у меня полно. А фамилию в Сербии сменил. Може, причина какая была.

Взгляд Владо смягчился:

– Не ведал я то. Никогда ты о том не толковал. А и удивился же я, когда ты этого почал защищать.

Светислав остановил проходившего мимо официанта и заказал себе кофе, решив ничем не угощать собеседника – знал, что самодовольный фраер откажется, – и продолжил, подделывая диалект:

– Был бы ты адвокат и явился бы к тебе командир роты со Сремского фронта, коий любил тебя и, может, голову твою спас, и умолил бы тебя сыночка спасти, коего схватили за вражескую пропаганду, неуж ты бы ему отказал?

Светислав знал, что молодежь умеет вдохновляться рассказами старых вояк, даже если те всю войну провели на батальонной кухне. Но этот не отреагировал.

– Ах, так оно! – всего лишь произнес.

– Так вот я и надеюсь, – продолжил Светислав с улыбкой, – что ты в зале суда не будешь таким, каким умеешь быть!

Все еще казалось, что помощника прокурора их разговор не слишком интересует. Но комплименты адвоката пришлись ему по душе, и он опять иронично улыбнулся:

– Каким же таким я умею быть?

Светислав, состроив на лице доверительное выражение, нагнулся над столом:

– Противоречивым, – произнес с улыбкой. – Опасным!

Это не могло не понравиться молодому помощнику, и он не стал скрывать удовольствия. Громко засмеялся и, поднеся к губам стакан, невольно стукнул его краем о зубы.

– Думаешь, я опасен? – кокетливо сказал он, сделав хороший глоток.

Петрониевич широко развел руки, как бы констатируя несомненный факт, которому он просто не мог ничего противопоставить:

– Я ведь хотел попросить тебя не слишком уж настаивать на том, что ты написал в обвинении. Скажем, чтобы ты вслед за мной квалифицировал текст не как листовку, а как письмо, – тут молодой человек опять приподнял брови, – и что в нем нет ничего такого, что можно было бы трактовать как враждебные выпады против государства, представляющие для него серьезную опасность.

Владо весело спросил:

– Всего-то? – звучало в его голосе убеждение, но и мелочное самолюбие, привычка к номенклатурным играм и чиновничьей торговле. – А эпитеты? Ты точно знаешь, к кому они относятся? Как ты думаешь, кого он обозвал кичливым императором?

Светислав прямо над столиком раскрыл ладони, как бы желая показать, что ему нечего скрывать:

– Эпитеты? Так ведь они могут относиться к любому из его приятелей. Владо, в письме нет ни одного имени! Может, суд учтет это?

Помощник с некоторым удивлением кивнул головой:

– Я, Светик, не знаю, что именно суд сочтет важным. Зато знаю, что там важно для прокурора.

– Даже если времена сейчас спокойные и нет никакой нужды лизать горячую сковородку? – Молодой человек и на это кивнул. – Ведь и мы в УДБА когда-то считались с такими вещами. Слушай, мужик, его отец – полковник запаса, у него те еще знакомства, и он уже навестил кое-кого. Так вот, никто не сулил его сыночку серьезного приговора.

С этими словами молодой карьерист должен был считаться, если только они не были адвокатским блефом. Поэтому он не спешил бежать впереди паровоза.

– Светик, – произнес он мягко, – ты ведь знаешь, к кому я прислушиваюсь, – Светислав понятия не имел. – Шеф мне ничего такого не говорил.

– Скажет, – убежденно продолжил адвокат. – Скажет еще. К тому ж, земеля, мы с тобой на этом дельце еще встретимся.

Владу такая торговля нравилась. Услуга за услугу – оно того стоит. Однако на адвоката, особенно сербиянца, выдающего себя за черногорца, полагаться нельзя. И он опять усмехнулся:

– И ты вечно просишь меня об услуге, за которую вовек и рассчитаться не сможешь, – он опять, несколько нервозно, хлебнул из стакана. – Скажи мне, ежели бы тебе тогда, в УДБА, попался вот такой же парнишка, что бы ты с ним сотворил, а? Чего бы он от тебя получил?

Светислав посерьезнел. Такого подвоха от помощника следовало ожидать!

– Ну-у, – нерешительно протянул он, – наверняка бы ему досталось на орехи.

– Даже если б ты схотел ему помочь?

Светислав кивнул утвердительно:

– Даже если б схотел. Но – времечко-то другое было!

Помощник прокурора жестом остановил его:

– Что это все вы, бывшие, каетесь да лепечете, что время другое было? А нынче-то что за время? Революция-то продолжается!

Но Петрониевич не позволил сбить себя с толку:

– О ту пору, Владо, я был сильно молодым и мелкой сошкой. А ты нынече – помощник столичного окружного прокурора, и на процессе будешь обвинителем. Так что разница большая.

Некоторое время оба молчали, спокойно разглядывая друг друга. Ни один, ни другой не были уверены в том, что они добились своего. Неужели молодой помощник прокурора хотя бы несколько смягчился и на процессе будет не таким суровым? Или же адвокат наконец понял, что все его старания смягчить участь парня, который слишком уж провоцировал свою судьбу, пошли прахом и дело следует пустить на самотек?

– Увидимся на процессе, – негромко сказал Владо; на этот раз в его голосе не было ни угрозы, ни злости.

– Увидимся, – подтвердил Светислав.

Они посидели еще с четверть часа, но говорили уже на другие темы.

6

До прихода в адвокатуру Петрониевич считал, что судьи, несколько лет тому назад, вероятно, освобожденные от непосредственного кураторства полиции, теперь подчиняются неким магическим звонкам партийного телефона. И обязаны, полагал он, просто автоматически выполнять телефонные указания. Его это не касалось, и он был уверен, что правовой и морально допустимый дриблинг предпринимается для предотвращения хаоса в обществе. Все зависит от того, чью мораль ты считаешь наиболее важной – агрессивной и опасной личности или подвергающегося угрозе беззащитного большинства; к тому же понятно, кого должны защищать судьи-коммунисты. Иначе кто сможет, размышлял он, эффективно и незаметно устранить противника – раз уж это теперь не дозволено полиции, – если судебная и исполнительная власти не договорятся?

Теперь же эта система задела непосредственно его самого. И это, в первую очередь, сильно удивило его. Как это, в растерянности думал он, этой вот дубинкой – и меня? Я ведь все эти годы верно служил им! Да я ради этого общества врагов расстреливал!

Поначалу оскорбленный и недовольный, он принялся глубже размышлять на эту тему и, будучи настоящим адвокатом, стал отыскивать в системе слабые места и обходные пути. В результате убедился, что такое руководство, как и многие иные отношения между людьми, не обязательно должно осуществляться грубо и неприкрыто, что унижало бы подчиненных, и что, за небольшим исключением, не следует отдавать указания по телефону, а поступать таким образом надо во время дружеских встреч, посвященных проблемам сотрудничества органов общественного самоуправления, социалистического правосудия и карательных служб. В них, помимо функционеров партии, суда и прокуратуры, в качестве полноправного участника должен присутствовать и представитель службы госбезопасности. Встречи могут проводиться в скромных масштабах, по одному представителю от соответствующих ведомств, но могут проходить и в расширенном составе, несколько напоминая тайные съезды. И на них одна, вторая и третья стороны должны понять друг друга.

Что за люди организуют подобные встречи и кто в них участвует, сколько их и сменяются ли представители в этом неофициальном органе, выносится ли на обсуждение уже состоявшееся и согласованное наверху мнение или же решение выносится в ходе встречи – он не догадывался. Знал только, что такие обсуждения никогда не происходят в зданиях суда и что от суда в них регулярно участвует его председатель, иной раз еще кто-то, кого он подберет по некоему критерию.

И там они толкуют обо всем.

Председателю на таком скромном пленуме докладывали о предстоящем конкретном процессе, информировали об общегосударственных проблемах и неприятностях с оглядкой на внешние факторы – страна окружена кровожадными врагами – и таким образом постепенно подводили его к необходимости сделать, так сказать, военно-оборонительные выводы; таким образом, еще не поименованный подсудимый предстает чуть ли не в образе командира иностранной дивизии коммандос, свирепствующей в нашей милой отчизне.

Представитель суда, в свою очередь, говорит о правосудии, его задачах и недостатках; услуга практически никогда не оказывается безвозмездно. При этом особо подчеркивается, что в какой бы степени не было судебное законодательство согласовано с социалистической системой, право в современном государстве не позволяет с легкостью осуждать каждого, кто заслуживает кары по политико-идеологическим мотивам, но только по четко зафиксированным, ясным юридическим правилам, не являющимися ни новыми, ни национальными; они – международные, исторически обоснованные, и потому требуют щепетильного исполнения. Только после этого в случае необходимости можно приступать к обсуждению конкретных мер, вплоть до подбора членов предстоящего судебного заседания.

Если совещание не пришло к единому мнению, на следующий день назначается новое, если надо – и на послезавтра, пока представитель суда во имя высших целей не согласится с вынесенными рекомендациями. И только приняв их как свои собственные, он сможет предложить, скажем, имена остальных двух заседателей, которые смогут также во имя тех же высших целей без сопротивления и даже с энтузиазмом воспринять партийную директиву. Настоящие заказчики никогда не появляются перед непосредственными исполнителями.

Он знал, что нечто подобное происходит в том или ином виде перед политическими, а также уголовными процессами, вызвавшими идеологическую или политическую оценку. Но во всех ли?

Этого он не мог выяснить. Разве некоторое количество мелких процессов не оставляют на усмотрение судов, чтобы те смогли продемонстрировать свою дисциплинированность? Он предполагал, что стремление установить полный контроль существует, одновременно не сомневался, что на практике трудно выстроить настолько совершенную систему, которая действует автоматически. Потому что в расстроенной, рассыпающейся действительности подчиняется только тот, кто находится под прямым и непрерывным надзором, и автоматического послушания добиться нелегко, в результате чего нередко могут возникать сбои. Кроме того, немалую роль играет и далекое эхо сербской демократичности в политике и судебной системе девятнадцатого и начала двадцатого века, которое, каким бы скромным оно не было, еще не угасло окончательно.

Во всем этом он увидел возможность помочь своему молодому клиенту.

7

С председателем окружного суда Драгишей Митровичем, которому предстояло судить Андрея, Петрониевич рассчитывал справиться легче, чем с помощником прокурора. Но встретиться с ним так же ненавязчиво было гораздо сложнее.

Судья был в уважаемом возрасте, здоровье у него пошатнулось, так что в ресторан «Влтава» на улице Толбухина, где он прежде регулярно, по субботам и воскресеньям, сиживал с коллегами и адвокатами, захаживал намного реже. Все свободное время он использовал, чтобы с младшей дочерью, зятем и их детьми проводить в летнем доме в селе Бабе на Космае. Готовился к пенсии и все меньше интересовался тем, что творится вокруг.

Это был – как доносили Светику – один из тех старых, опытных судей, которые слушаются. Некогда, в плену или во время ссоры с русскими в девятьсот сорок седьмом, он совершил поступок, который партия и полиция расценили как нелояльный. И похоже, именно тогда он принял узы послушника, от которых так и не смог избавиться. Только пятнадцать лет тому назад он вступил в партию, которую в своей жизни, как знали его ближайшие приятели, он воспринимал как твердое чужеродное тело, свинцовая тяжесть которого давит и жмет его время от времени возникающими воспоминаниями о былом якобы грехе. Она годами держит его в окружном суде на коротком поводке, особенно с того момента, когда стал его председателем, превратившись в ретранслятора приказов центрального комитета. А в последние два десятилетия его судейская личность просто деградировала.

Он родился в семье старых юристов, в которой еще дедушка был судьей белградского апелляционного суда. Он в мельчайших деталях помнил процессы тридцатилетней давности, достаточно много знал и о довоенных, и даже о тех, что проходили в девятнадцатом веке. Обладая такими знаниями, опираясь на рутинный опыт, с уголовными делами он справлялся на удивление хорошо. Понятно, что годы, знания и опыт заставляли его разбираться с все более сложными случаями. А участие в таких процессах, особенно в должности председателя суда, вынуждало его демонстрировать только жалобный испуг, если не сказать хуже, и печальное отсутствие характера.

Даже по достижении серьезного возраста и близящегося ухода на пенсию, вместо того чтобы, как ожидалось, если не почувствовать себя свободным, то, по крайней мере, перестать панически бояться, Драгиша Маркович воспитал в себе настоящую, ничуть не уступающую радарам чувствительность, фиксирующую малейшие опасные вибрации. И, потея от пронизывающего страха, был в состоянии вывалить беспорядочную груду самой разнообразной и бессмысленной партийной фразеологии. Если не очень переживал, то довольствовался Марксом и марксизмом; если же страх был велик, то бесконтрольно молол языком о решениях того или иного партийного съезда, обильно приправляя свою речь цитатами нашего товарища президента. Однажды, когда партийная метла в очередной раз чистила органы правосудия, он дергался при каждом шорохе на улице и потому решил выступить с оригинальным заявлением.

– Мы, работники социалистического правосудия, – сказал он, – на самом деле не можем, как нам недавно рекомендовал товарищ Тито, вечно придерживаться закона как пьяный забора.

В канцелярии Радована, не высказываясь о нем как о юристе – хотя привычно говорили: «Он хороший человек!» – очень любили работать с ним в суде. Драгиша был для них благонамеренным судьей, умеющим сотрудничать и с защитой, и с обвинением.

Однако большинство прокурорских и адвокатов, признавая абстрактные знания судьи, не ценили его. Они рассматривали его как добряка, который не ориентируется в тонкостях, что, в общем-то, было не совсем точно, они, как правило, не стеснялись лично оскорблять и старались избегать общения, моля бога не допускать никаких официальных контактов с ним. Потому что, по их мнению, в сложных процессах Драгиша Митрович мог выглядеть хуже какого-нибудь неграмотного, упертого партизана, спустившегося с гор, который тридцать лет после победы все еще сражается с четниками и смысл своей жизни видит только в защите системы.

Также было известно, что Драгиша любит футбол и болеет за клуб «Црвена звезда», любит пропустить стаканчик и быстро напивается, обожает глупые анекдоты и от души хохочет над ними, обожает «Тоску», которую прослушал раз тридцать, и плакал на каждом спектакле. Знали и то, что как человек он искренно мечтал благожелательно относиться ко всем, что и делал на самом деле, но только до тех пор, пока ему не прикажут или пока сам не почует опасность, и тут же поведение его изменялось. И тогда своим добродушным, слегка в нос, баритоном, говорил: «Ну, ей-богу, думать надо было, что творишь!»

И отстегивал тебе такой срок, что у тебя волосы на голове дыбом вставали. При этом он в частном порядке мог и пожалеть осужденного и даже опечалиться его судьбой, словно он никогда в жизни не видел его, даже мимоходом на улице.

На самом деле Драгиша все свои приговоры, среди которых было и несколько смертных, рассматривал как нечто, с ним не связанное, лично прикрываясь их видимой законностью. Потому что правила юридической науки для этого юриста были всего лишь иллюстрацией и способом осуществления некой далекой и очень важной идеи, находящейся вне его кругозора и к которой он не имел никакого собственного отношения.

В личном общении он все время считал, что все вокруг него – правы. Поэтому во время процессов он не мог выяснить, чье профессиональное мнение и чья мораль преобладает, и даже ценой ужасной внутренней борьбы не мог решить, чью сторону следует занять. А поскольку в каждом серьезном деле был подвержен чужому влиянию и давлению, то решительно, без колебаний, вставал на официальную точку зрения. И как не мог воспротивиться вынесенному до суда политическому приговору, так не мог не страдать жесточайшим образом, узнав, как честит его по окончании процесса осужденный. «Ну что я ему такого сделал? – восклицал он в слезах. – Я ведь только придерживался закона!»

По этой причине Драгиша Митрович ощущал собственное существование как нескончаемую вину, возникшую еще до рождения и которая продлится после смерти. Повсюду – во взглядах, жестах, словах, звуках – он видел давление, требование, угрозу, неудовольствие, презрение, и потому все труднее было ему переносить ответственность. А болтовня о футболе с приятелями, особенно пропитанная сальными шуточками, и легкое расслабление алкоголем казались ему бальзамом на его многочисленные незаживающие раны.

И когда после таких приятных минуток в кафе он возвращался домой под кайфом и еще в дверях слышал злое фырканье жены и видел ее надутые губки, молча просачивался мимо и скрывался в ванную. И сразу же запирался в ней. Разглядывал глянцевую фарфоровую плитку на стенах, пестрые лохматые полотенца на крючках и ряды бутылочек и баночек на полочках и разводил руками. «И все это вам дал я!» – шептал в отчаянии. После этого наполнял ванну и, нырнув в ее приятное тепло, иногда досыта плакал.

Не секрет, что он боялся оставить службу и уйти на пенсию исключительно из-за боязни попасть в беду по случаю всеобщей неуверенности и падающего курса динара. При этом не был чужд мечты о том, что, отслужив им еще немного, мог получить право на привилегированную национальную пенсию. И тем самым можно было бы легче избежать нищеты.

Уже в четырнадцать лет его называли «дядюшкой Драгишей», так его называл и Светик Петрониевич, который был немногим младше, и он давно забыл, когда в последний раз засматривался на девушек, зато бесконечно рассказывал внукам скучные анекдоты с бородой. Раннюю старость и ранее слабоумие воспринимал равнодушно, чуть ли не с весельем, и с удовольствием хвастал своей рассеянностью, забывчивостью и неловкостью, воспринимая их как причину скорого ухода со службы. «Осталось годика три-четыре!» – восклицал он, подняв вверх указательный палец.

И тогда, наверное, наступит счастливое время, когда все наконец-то станут довольны им.

8

Светик не хотел встречаться с судьей Митровичем в его кабинете, поскольку это могло выглядеть слишком официально, и, кроме того, не было желательным присутствие свидетелей. Поэтому, по старой своей привычке, устроил засаду перед Дворцом юстиции.

– Товарищ судья! Дядюшка Драгиша! – крикнул он из машины, увидев его. – Хочешь, подвезу?

Проехав метров сто по невыносимо шумной Сараевской улице, предложил ему попить где-нибудь кофе, а еще лучше опрокинуть перед обедом по рюмке ракии.

– Знаю я, – откликнулся судья, растянув в улыбке толстые губы, в уголках которых собирались пузырьки пены, – чего ты хочешь. Наверное, просить будешь за этого твоего, который молчать не может, этого Толстого или там Гоголя, не знаю, кто из них. Так вот, Светик, ей-богу, не получится ничего. Чего ему не хватало, скажи мне, ведь все у него в жизни было!

Они остановились у «Газели», напротив Министерства железнодорожного транспорта.

Уже после второго стаканчика судья захмелел и, выпучив за толстыми линзами очков глаза и наморщив мелкий ноздреватый нос, принялся весело похохатывать.

– Опять я напился! – воскликнул он радостно. – Опять супружница меня поносить станет!

Он смеялся, вытирая выступившие на глазах слезы, как будто кто-то из приятных ему молодых людей порадовал его новым остроумным анекдотом. И даже снял очки, чтобы удалить платком веселые слезы.

– А ты, – спросил, – ты женат? Дети есть?

Светик решил не объяснять, кем ему приходится Драголюб, и просто кивнул головой.

Старик смотрел на него увлажнившимися глазами, склонив голову к нечистой скатерти.

– Так что ты знаешь, что такое брак, – и грустно, вместе с тем добродушно, улыбнулся. – И когда в один прекрасный день, мой Светик, мы сыграем в ящик, вспомнит ли хоть кто-нибудь о том, что мы скончались, так и оставшись непонятыми? Что мы тоже, – и стукнул себя в грудь невольно сжатым кулаком с коротким скрюченным большим пальцем, – может быть, несли в себе нечто важное для всего человечества, нечто, что следовало бы узнать, и что вот оно, никем не понятое и не растолкованное, отправилось кормить червей? И никто никогда не узнает и не прочитает этого!

В те дни Петрониевич головокружительно прогрессировал в своей чувственной истории с Мирьяной, и она все сильнее давила на него и все активнее разоряла. Он не успевал разобраться в том, куда все это его заведет, не мог толком понять, что на самом деле думает эта девушка, серьезны ли ее чувства или же она издевается над стариканом, и никак не мог набраться храбрости, чтобы серьезно поговорить с ней или хотя бы поделиться с кем-нибудь своими сомнениями.

На службе и дома, откуда он постоянно стремился сбежать, его преследовал недовольный внимательный взгляд Милесы. Он почти жалел ее, словно она была ему сестрой, но не решался ни сблизиться с ней, ни искренне во всем признаться. И, понимая свою вину, старался искупить ее нелепыми дорогими подарками. (К великому своему удивлению, обнаружил, что ей это нравится.)

Время от времени он осознавал свое положение как крайне банальное и тривиальное, и потому не мог как бы со стороны не увидеть себя погрязшим в страсти, неуверенности, страданиях и муках. И тогда начинал терзаться пустыми раздумьями о том, достоин ли он этой боли, не говоря уж о любви. И это уничтожало его.

Потому-то слова судьи так задели Светика, словно сидевший напротив дядюшка ударил кулаком в грудь не себя, а его. Ведь он тоже не мог ничего рассказать о себе, ни одной душе! И никто и никогда ничего не узнает о нем!

У него перехватило дыхание, и он машинально ухватился за стоявшую на столе рюмку. Руки его дрожали.

Теперь, решил он, не смогу его попросить. Но только не об этом! Не думай о Мирьяне!

Какое-то время они молча допивали, уставившись в скатерть. И, не сговариваясь, заказали новую порцию.

Светик почувствовал, что его тоже забирает спиртное, и это ему не понравилось, как не понравилось и то, что Драгиша так быстро опьянел. Потому что сейчас он может согласиться с чем угодно, но завтра же обо всем забудет.

И потому внезапно почти грубо спросил:

– Дядюшка Драгиша, а тебе кто-нибудь уже говорил об этом деле?

Судья простодушно ответил:

– Ну да, говорили. Скрывать от тебя не стану. Сказали мне кое-что.

Эти слова вернули Светика к действительности. Хватит, подумал он, довольно жалеть себя! Вечно я готов жалеть себя!

– И что же тебе сказали?

– Ну, знаешь, как это бывает – ты, мол, опытный судья, знаешь свое дело, и так далее. Ничего особенного.

– Ничего больше?

– А чего еще больше? Ты, Светик, извини, он твой подзащитный, я понимаю, что ты должен за него бороться, но мы тоже должны очищаться. Он нападал на самоуправление, нападал на социализм, нападал на нашего товарища Тито. Вы ведь когда-то таких расстреливали. Вот и сейчас получит по полной. И пусть задумается. Времени у него хватит.

Светик не был готов столкнуться с такой откровенностью и внезапно утратил отвагу. Вдруг ему показалось, что все его старания потеряли смысл. Потеряла смысл его запоздалая любовь, потеряла смысл борьба за несчастного, томящегося в тюрьме, потеряли смысл его хитроумные подходы к судье и прокурору.

– Да ты что, дядюшка Драгиша, – страдальчески и безнадежно возразил он, – не нападал он на товарища Тито! Где это написано? Да что же вы, люди, шьете ему что ни попадя!

Драгиша виновато посмотрел на него.

– Как не написано? – взволнованно спросил он. – Так наверно написано.

Светик упрямо крикнул:

– Да не написано! Нигде не написано! – А письмо Андрея написано так неразборчиво, что с равным успехом можно было утверждать и одно и другое. – Сам-то ты читал его письмо?

Председатель суда даже привстал со стула, словно собирался смыться.

– Как это – не читал? – неуверенно произнес он. Впрочем, утверждать это с уверенностью он не стал бы. – И товарищи, Светик, то же самое говорят. Товарищи из УДБА располагают сведениями, что он ругал товарища Тито.

Петрониевич замахал руками. Возникла причина забыть о собственных бедах, и это вдохновило его.

– Какие еще товарищи? Дядюшка Драгиша, ты здесь для того, чтобы самому все прочитать, не их это дело! Для этого есть мы – ты, помощник прокурора Владо Маркович и я, – и мы прекрасно видим, что там есть, и ничего не выдумываем. И ответственность ложится на нас. А не на тех, что в сторонке стоят.

Судья озабоченно посмотрел на него.

– Это точно. Здесь ты, Светик, прав. Ответственность ложится на нас. И в первую очередь на меня.

– Ты, дядюшка Драгиша, только что сказал: «Вы бы, удбовцы, расстреляли его». А тех, что нам приказывали, не вспоминаешь. Так и про тебя завтра скажут: Это судья Митрович сделал, мы в решения суда не вмешивались. И если мы сейчас молодого человека подпишем…

Драгиша воздел ладонь и погрозил указательным пальцем.

– Это точно. Это, чтоб ты знал, совершенно то-о-оч-но. А назавтра все это на меня повесят, – он с трудом подбирал слова, и в отчаянии и злости сжимал губы.

Воздел и другой указательный палец. – А ведь это, как ты, Светик, говоришь, мо-ло-дой человек. Ре-бе-нок. И, говорят, сим-па-тич-ный.

Он горестно качал головой, глаза увлажнились.

– Точно! – воскликнул адвокат. – Очень симпатичный! Я его, во всяком случае, знаю. Прекрасный студент. Из уважаемой партизанской семьи. Отец его с первых дней воевал, полковник, был моим командиром на Сремском фронте.

Увлекшись – как можно дальше от своих проблем! – он уже позабыл, где правда, а что он только что выдумал.

Расстроенный судья ритмично покачивал головой.

– Вот, и это еще. На Сремском фронте.

– И он, дядюшка Драгиша, пишет. Это, так сказать – литература. Не станем же мы молодежь отправлять на каторгу – из-за какого-то там романа?

Драгиша как бы очнулся.

– Пишет? – спросил он почти испуганно.

– Пишет, – подтвердил Светик, хотя не был в этом уверен.

Судья продолжал свое:

– Так ведь он об этом когда-нибудь и напишет. И фамилия моя окажется – в романе!

Он уперся ладонями в стол, словно готов был сорваться с места и убежать.

Петрониевич решил, что несколько переборщил.

– Да нет, не переживай. Не напишет, если мы по-человечески будем себя вести. Мы, дядюшка Драгиша, должны показать молодежи, что мы тоже люди. Они станут презирать нас, если мы этого не сделаем.

Было похоже, что судья только сейчас пришел в себя. Он крепко сжал адвоката за локоть.

– Но я, Светик, – проговорил он, выпучив глаза, – не могу оправдать его! Я не могу выпустить его!

– Знаю, знаю, – попытался оборвать его Петрониевич. – И если оправдаешь, то суд следующей инстанции отменит приговор. Но ты можешь смягчить его.

Тот еще сильнее стиснул локоть адвоката.

– Понимаешь, что они со мной сделают? – Со слезами в глазах он смотрел на него сквозь очки. – Знаешь, что они могут сделать? – оглянувшись, он тихо продолжил: – Они могут – убить меня! Они могут – всех моих перебить! Детей! Внуков!

Он уже видел всю свою родню, и себя в том числе, в лужах крови, и не мог удержать слез.

– Да нет! – вполголоса воскликнул Светик. – Нет, дядюшка Драгиша! С чего бы?

– Убьют! – продолжил судья. – Знаю я их! Знаю, с кем дело имею!

– Драгиша! Дядюшка Драгиша! – Светик попытался высвободить руку. – Да что ты несешь!

Он почувствовал, что его тоже разобрало, и язык начал заплетаться.

Судья опять ухватил его за локоть. Нервный тик исказил лицо.

– Однажды позвонит в дверь почтальон: «Драгиша Митрович?» Я открываю. Он вытаскивает из сумки автомат – и поливает по нам! У них списки составлены! – Он просто свихнулся. – Меня включат в список!

Света подумал: он сошел с ума. И в памяти его пронеслись картины конца войны – «Беги, поп, беги!» – и сорок восьмого, и решил: да и я сошел с ума. Все мы обезумели!

Поглядев на соседние столики – показалось, что к ним прислушиваются, – он ухватил Митровича за руки, чтобы вытащить его на улицу.

– Подожди! – вполголоса прикрикивал он. – Дядюшка Драгиша! Не кричи! Ничего с тобой не случится!

Уставившись на него, судья продолжил:

– Они, Светик, могут оставить меня без куска хлеба. Меня, жену, детей! Моих внучат! Всех! Мои внуки умрут от голода в подворотне!

Петрониевич схватил со стола рюмку.

– На! Допей это!

Драгиша дрожащей рукой принял ее и осушил.

– Разве это может случиться с тобой, – продолжил адвокат, – если тебе уже завтра на пенсию? У тебя что, пенсию отнимут?

Тот испуганно посмотрел на Светика.

– Ничего с тобой, вот те крест, не случится. Вот, – прижал он руку к сердцу, – клянусь тебе.

– А если что, Светик, грех на твою душу ляжет.

Петрониевич подтвердил:

– Грех на мою душу. И вот еще, не хотел я тебе говорить, но мы с отцом парня были у товарища Стане, – это был словенец, высокий чин в югославской партии[18]. – Тебе никто не говорил?

Глянув на него покрасневшими слезливыми глазами, увеличенными толстыми линзами очков, судья беспомощно ответил.

– Нет. Правда, – поправился он, – я что-то слышал. Слышал, что он интересуется этим. Этим словенцам не нравится, когда у нас что-то происходит. Боятся, чтобы до них не докатилось.

Светик зашумел, не обращая внимания на слова старика, и жестом оборвал его.

– И знаешь, что нам сказал товарищ Стане? Он нам сказал: «Кто там оказывает давление на наш социалистический суд? Суд в этой социалистической стране должен быть свободным и обязан придерживаться буквы закона. Я следил за работой нашего старого товарища Митровича, он опытный и справедливый судья и председатель и не станет поддаваться никакому давлению».

Драгиша улыбнулся через силу и по-детски доверчиво переспросил:

– Так он и сказал тебе, Светик? Так и сказал? Что я справедлив?

Желая выглядеть как можно более убедительным, Петрониевич выпучил глаза и внезапно запричитал:

– Честное слово! – услышав свои слова, дернул головой – ну я и хватанул, однако! – И, стремясь исправиться, воскликнул:

– Честное слово, дядюшка Драгиша!

И это словно сломало его. Откинулся на спинку стула и, почувствовав, что краснеет, схватился за голову. Теперь он уже не знал, что будет дальше.

Между тем председатель настолько погрузился в свои мысли, что уже ничего не замечал и только громко глотал подкатившую слюну.

– А почему мне никто не сказал про это, Светик, почему все промолчали? Почему никто ни слова не сказал? Мне только хуже от такой похвалы, которую всем, кроме меня, сообщают.

Все еще пребывая в возбужденном состоянии, Петрониевич неверно понял его слова и, вновь дернув головой, продолжил неубедительно:

– Скажут и тебе. Товарищ Стане скажет председателю Верховного суда Сербии и республиканскому прокурору. А те все передадут тебе. А если и они промолчат, то вот, я тебе и сказал.

Он захотел было еще разок поклясться и уже возложил ладонь на грудь, но тут подумал, что все может начаться сызнова, и добавил только:

– Ну вот.

– А они меня, Светик, – продолжил жаловаться Драгиша, – только пугают. Я свое дело знаю, я судья справедливый, всем только добра желаю и стараюсь никого не обидеть, а они, Светик, – и незаметно оглянулся, – только пугают!

Мыслительный аппарат адвоката уже начал отказывать, и он автоматически, но твердо повторил:

– Ты, дядюшка Драгиша, хороший человек и справедливый судья. «А нам сейчас не нужны никакие аферы, – сказал товарищ Стане. – У нас сейчас такая внутриполитическая ситуация, что процесс должен закончиться тихо, с мягким приговором. И – газеты не станут о нем писать! Запретить журналистам вход в зал заседаний суда!»

– Да знаю я это! – выкрикнул Митрович. – Я тоже читаю газеты! И сейчас, Светик, я тебе кое-что скажу. Я французский выученик и знаю, как в мире реагируют на такие процессы. Они нам только во вред идут. Знаешь, сколько таких листовок во Франции ежедневно пишут? Миллион!

Пьяненький адвокат поднял перст.

– Писем! Писем, а не листовок!

Судья только отмахнулся.

– Ладно, писем. Миллион таких писем ежедневно пишут, и никого это не волнует. И что, пропала Франция из-за этого? Нет. И не собирается! И я знаю, Светик, что этот твой парень, – он доверительно склонился к адвокату, – не виноват. Будь моя воля, я бы его сразу отпустил.

Светик убедительно повторил:

– Не виноват! Не виноват, ей-богу!

Драгиша коснулся его ладони:

– Но эти, твои – извини, что я так, знаю, что ты больше там не служишь – эти из УДБА, они воду мутят. Вечно всем недовольны! Они бы с радостью отправили всех в Забелу или Митровицу[19]. И только нас пугают! Они, Светик, хуже всех! Хуже не бывает!

Петрониевич подумал: опять мы во всем виноваты! А про этих сволочей из комитета никто и не знает. Хотел было возразить, но сдержался.

– Ты, дядюшка Драгиша, – начал он неуверенно, – следи за собой…

– Власть наша, Светик, хорошая. Она бы парня сразу отпустила. Но эти! Они воду мутят. И туда, туда, – указал рукой куда-то, – знаешь, только стучат туда. Только стучат! Всякую ерунду несут, – он опять доверительно склонился к адвокату. – И им – верят! Верят им. Больше, чем нам. Больше, чем тебе или мне. Вот так.

Светик наконец сформулировал мысль:

– Ты, дядюшка Драгиша, смотри, чтобы не промахнуться. Чтобы не получилось, будто ты один во всем виноват. А остальные вроде как вовсе ни при чем.

– И этот твой черногорец Владо Маркович, – продолжил доверительно Митрович, – и он тоже из них, – он постучал пальцем о столешницу. – Он на них работает. Чтоб ты знал. Он опасен. Берегись его. Чтоб ты знал.

Петрониевич ответил, мотая головой так, словно ругается с кем-то:

– Я уже разговаривал с ним. Он не будет настаивать на всех пунктах обвинения. И кроме того – товарищ Стане повлиятельнее его будет.

Судья вытер лицо платком и начал сморкаться. Громко трубил в платок, и на это у него ушло немало времени.

– Это хорошо, что ты с Марковичем поговорил, – наконец высказался. – Потому что он опасен. Он слушает только то, что ему они – они! – говорят, – и опять начал сморкаться. – Ну, а за твои слова тебе спасибо. Наша власть, Светик, хо-о-о-рошая. Она бы никого арестовывать не стала. И товарищ Стане хороший человек. Кроме тебя, мне еще никто об этом не говорил.

Он вновь начал бороться со слезами.

– Да, Светик, я – справедлив. Это все знают. И твоего парня вообще не стал бы судить. Вообще! Но они там – только воду мутят. Только мутят! И там их – слушают! Внимательнее, чем нас с тобой. Как-нибудь соберусь я, старик, и пойду куда надо – и все им расскажу! Обо всем, что они творят! И пусть они знают!

И погрозил кому-то сквозь слезы.

9

Процесс по делу Андрея Поповича шел на удивление быстро и, как позже оценил его Петрониевич, с хорошим результатом.

На вопросы судьи, он ли написал инкриминируемый ему текст и признает ли себя виновным, Андрей ответил, что да, написал он, но не может утверждать, что признает свою вину. Он ли потом послал текст почтой в пятьдесят заранее подобранных адресов? Да, сказал Андрей, отправил. А признает ли себя виновным в этом? Несмотря на договоренность с адвокатом отвечать на все вопросы кратко, обвиняемый произнес:

– А почему человек, отправивший некое письмо, подписав его собственными именем и фамилией, должен чувствовать себя виноватым?

И добавил, что по этой причине не может дать положительный ответ. По этому поводу судья Митрович велел занести в протокол, что обвиняемый не может дать ответ на этот вопрос.

Поскольку важные факты были достаточно быстро установлены, сторона обвинения перешла к изложению доказательств. Тут и произошел спор защиты и обвинения, правда, полемика выглядела довольно вялой.

Поначалу представитель обвинения, помощник окружного прокурора Владо Маркович заявил, что ему нечего добавить к предъявленному обвинению. Инкриминируемое преступление очевидно и доказано, подтверждается признанием обвиняемого, и потому он считает, что доказывать что-либо нет необходимости.

Затем Светислав Петрониевич в емкой и несколько усложненной тираде отверг утверждение обвинения в том, что вменяемый текст является листовкой политического содержания, поскольку не распространялся в общественных местах, не вывешивался, не разбрасывался, не расклеивался и не распространялся каким-либо иным способом. Он подробно разъяснил, что речь идет о письме, которое было направлено в некоторое количество адресов по официальной почте, оплаченном в соответствии с действующими расценками. Это, заявил он, придает документу частный, а не общественный характер. В связи с этим он стал доказывать, что частное письмо нельзя рассматривать как враждебную пропаганду, потому что право на собственное мнение гарантирует конституция страны. И привел соответствующую статью конституции.

Помощник прокурора все время насмешливо поглядывал на адвоката. Когда Петрониевич сел, он все с той же улыбкой на лице неожиданно заявил, что как представитель обвинения и мог бы согласиться с мнением защиты в той части, что текст не является листовкой, но это ни в коей мере не меняет сути совершенного уголовного преступления, направленного на совершение враждебной деятельности и дестабилизацию общественного мнения. Да, добавил он, конституция дает гражданам право выражать собственное мнение по отдельным вопросам общественной жизни, но она ни в коем случае не позволяет злонамеренное распространение заведомо ложных сведений, направленных на возбуждение общества. Это точно определено статьей 133 Уголовного кодекса, под которую подпадают действия гражданина, находящегося на скамье подсудимых. И далее процитировал эту статью.

Судья Митрович оба мнения юристов занес в протокол, после чего пробормотал:

– Можно сказать, что обе стороны, и обвинение, и защита, при обсуждении доказательств изложили юридически обоснованные аргументы. Суд рассмотрит их самым внимательным образом.

После этого началась дискуссия о том, содержатся ли в письме личные оскорбления в адрес высокопоставленных руководителей государства, пользующихся защитой законодательства.

Прокурор и в этом случае повторил, что остается на позициях обвинительного заключения, и также указал, что оскорбления такого рода в инкриминируемом тексте недвусмысленно присутствуют. Светислав намного короче и убедительнее, нежели в первом выступлении, доказал, что и это утверждение невозможно рассматривать, применяя требования закона, по той причине, что в письме не упомянуто ни единого имени выдающихся политических деятелей и что людей, в адрес которых были направлены письма, в которых, помимо всего прочего, высказаны абстрактные обвинения, невозможно рассматривать как объекты оскорблений. Он также напомнил, что эта статья уголовного кодекса включает и дореволюционную законодательную защиту величия, которая «в наших условиях» не должна считаться действительной. Но, добавил, он понимает, что возможность подобного обвинения оставлена в законе, так как «за оскорблениями и диффамацией личностей выдающихся революционеров часто кроется враждебная деятельность против народа и государства» или, по меньшей мере, «злонамеренное к ним отношение». Поскольку его клиента обвиняют и в этом, то он считает, что и в данном случае обвинение не основывается на законодательстве. Оно, возможно, могло бы стать предметом нового, гражданского, иска, но в данном процессе подобный вопрос не подлежит рассмотрению.

Прокурор смотрел на него то со скукой, то с жалостью, поскольку, скорее всего, был убежден в том, что все настолько очевидно, что не стоит долгого обсуждения, и потому спросил бесстрастно:

– Но описание внешности, коллега? Неужели вы станете утверждать, что адресаты описания не очевидны?

И тогда Светик выдал коронный номер, который прославит его в адвокатских кругах.

– Описания? – повторил он и зачитал яркий отрывок из текста, посвященный внешности критикуемых автором лиц, не совсем ясный и безопасный в политическом смысле. После этого быстрым шагом направился к публике; зал, как ни странно, был практически полон, в нем, конечно же, находились и все друзья Андрея. Миновав несколько рядов, он подошел к пожилому человеку. Он приметил его еще в коридоре, до начала процесса, и сразу же решил, что, чего бы это ни стоило, использует его с пользой для дела.

– Прошу вас, – обратился он к нему, – не будете ли вы так любезны встать и представиться суду?

Мужчина несколько смутился, но встал и назвался.

– Каков род ваших занятий?

– Пенсионер.

– Вы хорошо слышали зачитанный мной отрывок?

Мужчина подтвердил.

– Прошу вас, – громогласно, как в театре, воскликнул защитник, – сообщите суду, честно и открыто, может ли это описание относиться также и к вам?

Старик рассмеялся и сказал:

– Думаю, да.

И в самом деле, у всех будто раскрылись глаза, словесный портрет, нарисованный Андреем в письме, и внешний вид пенсионера были весьма схожи.

Публика в зале суда расхохоталась, а обвинитель только махнул рукой.

После этого о более мелких деталях обвинения даже не говорили и сразу перешли к заключительным выступлениям.

10

Первым слово получил представитель прокуратуры Владо Маркович.

Он повторил, что не отказывается от выдвинутых обвинений в адрес подсудимого. Конечно, добавил он, можно бы принять утверждение защиты о том, что текст представляет собой письмо, а не листовку. Но с другой стороны, это ни в коей мере не является серьезным смягчающим обстоятельством, потому что указанное преступление можно совершить и в такой форме. Это, сказал он, предусматривает и сам закон. И привел ту часть статьи 133, которая позволяет трактовать именно таким образом.

Светислав, на первый взгляд, безуспешно принялся отстаивать свою точку зрения, утверждая, что речь идет о частном письме, а не о листовке, и суд не обязан рассматривать его как враждебную пропаганду, направленную на дестабилизацию общества. Он объяснил, что этого делать нельзя, поскольку текст, отправленный по почте в частные адреса, вообще не стал известен общественности, так что его нельзя рассматривать как пропаганду и дестабилизацию общества.

– Впрочем, товарищи судьи, – добавил он, – вся статья 133 сформулирована настолько небрежно и непрактично, что ее положения, уверен, скоро будут исключены из законодательства. Развитие нашего демократического, социалистического общества не станет долго выносить террор этого средневекового закона.

Далее он допустил, что документ мог в некоторой степени вызвать у некоторых адресатов некоторое беспокойство. Но предполагаемые оскорбления, как только что мы могли убедиться, могут относиться и к отдельным лицам из публики, присутствующей в зале заседаний, и тем самым являются абстрактными и ни в коей мере не личными.

Поэтому он предложил суду принять во внимание и возраст подсудимого. При этом попытался некоторым образом оправдать якобы отсутствующее раскаяние обвиняемого.

– Потому как, товарищи судьи, молодые люди, – сказал он, – могут совершать поступки, о которых позже начинают глубоко сожалеть и, не забывая о возможном ущербе и незаслуженных оскорблениях, нанесенных не заслужившим того людям, мучаются угрызениями совести. Но именно то, что подтолкнуло их к совершению необдуманного поступка, их зеленые годы, товарищи судьи, не всегда дают им возможность словами выразить эти угрызения совести, и в решающий момент, именно тогда, когда следует публично высказать сожаление и принести извинения, губы их смыкаются. Молодости присуще все, в том числе и ошибки, к которым следует отнести и эту прекраснейшую ошибку юной гордыни перед лицом наказания, когда перед лицом закона они именно из-за нее отказываются от покаяния. Потому что молодому человеку кажется, что это означает лишь унизительную просьбу о помиловании. А гордость и достоинство не позволяют просить прощения.

Учитывая и эту ошибку юности, прошу суд, если он воспримет мои аргументы, освободить от наказания этого юношу, по сути весьма еще малолетнего. Если же он все-таки придет к выводу, что элементы вины в его действиях все же присутствуют, то прошу суд проявить достойное терпение, мягкость и учесть чувства родителей, поскольку всего этого юность заслуживает.

После этого Светику показалось, что в зале на мгновение воцарилась глубокая тишина, которую никто не осмеливался нарушить.

Даже судья Митрович был, похоже, смущен произведенным впечатлением и сделал вид, будто заносит что-то в протокол. В него было записано, что защита повторила свои тезисы о убежденности в невиновности подсудимого и просила суд учесть его молодость. После этого предоставили последнее слово обвиняемому.

Юный Андрей заявил, что ему нечего добавить к словам защитника и он принимает его доводы как свои собственные.

Судья и это занес в протокол, подтвердив, что защита от имени подсудимого заявила о раскаянии; записывая это, он вопросительно посмотрел на Петрониевича, но тот на его взгляд не отреагировал. После этого предоставил слово прокуратуре с просьбой прокомментировать эти заявления.

К удивлению всех, кто знал его, Владо Маркович в последнем слове сказал:

– Хочу от имени прокуратуры выразить благодарность защите, которая продемонстрировала в этом деле высокий уровень коллегиальности и сотрудничества с представителем обвинения.

Судью Митровича такое заявление на минуту сбило с толка, после чего он объявил перерыв, объявив, что приговор будет вынесен через час.

11

Пока публика выходила из зала суда, Светик упаковал свои бумаги в портфель и поспешил к помощнику прокурора, издалека протянув ему руку.

– Сейчас и я хочу поблагодарить тебя.

Владо принял это с улыбкой превосходства.

– И еще кое о чем попрошу тебя.

И это было воспринято с улыбкой победителя.

– Знаю, что такое решение ты не сможешь принять без своего шефа, и тем более объявить его публично, но я прошу тебя, если это возможно, независимо от того, каким будет приговор, попытайся не обжаловать его.

Обычно после вынесения приговора и защита, и обвинение заявляли, что оставляют за собой право обжаловать его, чтобы несколько позже решить, что именно следует предпринять. Но помощник прокурора, весьма довольный собой, спросил:

– А почему ты считаешь, что я не могу принять самостоятельного решения?

Он смотрел на адвоката, и в глазах его мелькали искорки самолюбования.

– Я не знаю, как это у вас принято, – ответил Светик. – Не знаю, как это у вас делается.

– Я могу заявить это сразу после объявления приговора, – продолжил обвинитель. – И никто не потребует у меня ответа за содеянное.

Такой счастливый оборот удивил Петрониевича.

– В таком случае, – сказал он после минутного размышления, – я буду вдвойне благодарен тебе.

Владо еще пару секунд свысока посмотрел на него – он был несколько выше Петрониевича, – взял портфель и, не прощаясь, направился к выходу.

Светик проводил его взглядом и поспешил к родственникам Андрея, которые, ожидая его в сторонке, толпились как перепуганные куры.

– Давайте попьем кофейку, – торопливо сказал он.

– Что будет, как вы думаете? – спросила его мать. – Похоже, все хорошо?

Адвокат глянул на нее.

– Зависит от того, что считать хорошим исходом.

Он насквозь промок от пота. Напряженный, рассеянный, почти испуганный, он не мог посвятить им достаточного внимания. Он почти не слышал, что они говорят, но видел, что родители чем-то обрадованы. Хотя ему казалось, что особых причин радоваться не было.

Он выпил три чашки кофе подряд и, то и дело поглядывая на часы, с трепетом ожидал приглашения в зал заседаний. Утром он принял душ, но ему казалось, что от него разит потом, едва сдерживался, чтобы не понюхать себя под мышкой, и старался держаться подальше от Мирьяны. Беспрерывно крутил головой в надежде увидеть кого-нибудь из коллег, присутствовавших на процессе, чтобы поделиться впечатлениями.

Адвокатов вокруг было множество, но никто из них не обращал на него внимания, и он счел это дурным знаком.

Родители Андрея впервые присутствовали на подобном процессе и постоянно расспрашивали его. Возбужденно пересказывали какие-то детали, которые он не припоминал или которые расценивал совершенно иначе. Мать, лицо которой от возбуждения покрылось красными пятнами, была уверена, что через полчаса прижмет сына к груди.

– Да им теперь деваться некуда, придется выпустить его! Товарищ Петрониевич, а что думаете вы? Вы же их победили! Как вы красиво сказали о его молодости и достоинстве!

Светик знал, что судейские обычно презирают такие психологические выступления, и ему было немножко стыдно. Он молча уставился в свою чашку.

Отец по поводу всего увиденного счел, что надо еще раз выразить свои глубокие политические убеждения, в которых, похоже, едва не усомнился.

– Это, – авторитетно заявил он, размахивая портфелем, – демократический социалистический суд! Сегодня здесь одержала победу социалистическая демократия!

Светик устало смотрел на них поверх чашечки кофе.

– Это был, – спокойно сказал он, – обычный процесс, прошедший в полном соответствии с законом. Потому давайте дождемся приговора, а там увидим.

Ему не давали покоя мысли, что еще надо было бы сделать: что – если приговор будет суровым, а что – если мягким; что сказать судье Митровичу, а что – помощнику прокурора Марковичу. Его грызло подозрение, что эта парочка за его спиной все-таки договорилась и что приговор будет суровым, как и бывает в таких случаях. Что еще, кроме обычного обжалования, он сможет предпринять?

Увлекшись разговорами, родители отошли в сторонку, и Мира воспользовалась этим, чтобы подойти поближе. Она с восхищением смотрела на него.

– Я целую тебя, – прошептала, – в твои седые усы!

Он понял эти слова как желание обнять его. И в отчаянии подумал, что еще утром он вымылся! Едва справившись с волнением, он в смятении ответил:

– Да!

И повернулся к ней спиной.

Тут их пригласили в зал заседаний. Защитник схватил со стойки портфель и помчался по коридору.

В небольшом зале он занял свое место в первом ряду и стал нервно оглядываться на входившую публику.

Когда милиционер ввел Андрея, он быстро подскочил к нему.

– Все будет хорошо, – сказал ему. – Будем надеяться.

Наконец появился суд в полном составе. Драгиша Митрович надел очки с толстыми линзами и полной тишине начал зачитывать своим гнусавым голосом приговор.

12

Прежде всего судья назвал поименно членов окружного суда Белграда, участвовавших в процессе обвиняемого Андрея Поповича, представился сам и объявил, когда начался процесс. Объяснил, кто представлял сторону обвинения и кто защищал обвиняемого. После чего возвысил голос:

– Суд на основании статьи 133 приговорил обвиняемого во враждебной пропаганде и дестабилизации общества Андрея Поповича, студента из Белграда, сына таких-то и таких-то родителей, к двум с половиной годам тюремного заключения.

В обосновании он напомнил, что обвиняемый через своего защитника выразил раскаяние в совершенном уголовном преступлении, что тот только что перешел возрастную границу совершеннолетия, что означает совсем юный возраст, что ранее судим не был и что родился в уважаемой партизанской семье. Все это суд рассмотрел как смягчающие обстоятельства, в связи с чем решил не применять строгого режима наказания. Приговор может быть обжалован в течение пятнадцати дней.

Во время чтения приговора побледневший Андрей стоял с отсутствующим видом и только при зачитывании обоснования невыразительно посмотрел на своих друзей в зале. Отец выглядел смертельно усталым, словно с похмелья, и не мог оторвать пустой болезненный взгляд от председателя суда. Когда прозвучал срок заключения, мать безутешно зарыдала и прислонилась к мужу. А Мира, похоже, не понимала, надо ли грустить или радоваться, и постоянно обращала на Светислава взгляд своих зеленых, широко распахнутых глаз, как будто требуя от него разъяснения.

Закончив чтение приговора, судья Митрович объявил, что осужденный не будет освобожден до вступления приговора в силу, а продолжит отбывать наказание в соответствующем учреждении. И спросил представителя обвинения, намерен ли он опротестовать приговор.

Прокурор Маркович сообщил, что удовлетворен тем, что суд при определении наказания учел все обстоятельства, при которых было совершено преступление, и что принял во внимание смягчающие обстоятельства. Поэтому от имени обвинения заявил, что не будет требовать пересмотра приговора.

Услышав это, Светик Петрониевич едва не подпрыгнул на стуле от восторга. Судья Митрович тут же велел занести в протокол заявление прокурора.

– А вы, товарищ защитник? – спросил он.

– Само собой, – ответил адвокат, – защита также не будет обжаловать приговор. Но на всякий случай мы оставляем за собой право дать окончательный ответ в срок, установленный законом.

На этом процесс был завершен. Приговоренного немедленно вывели из зала заседаний и препроводили в тюрьму. Выходя, он с отчаянием смотрел на свою родню.

Прокурор Маркович направился к защитнику. Светик пошел навстречу, но, проходя рядом с Мирой, шепнул:

– Победа! Мы победили!

– Ты удовлетворен? – спросил его прокурор.

– Вполне, – ответил Светик. – И благодарен тебе.

– Сейчас бы надо, – напомнил ему Владо, – подтвердить судье, хотя бы устно заявить, что ты тоже не будешь опротестовывать. Так что давай доведем дело до конца.

– Само собой, – повторил Светик, – так оно и будет. Но сначала я должен переговорить с семьей. И еще раз спасибо тебе.

И протянул ему руку.

Он был в восторге от того, что произошло, его порадовали все участники процесса, и особенно понравился сам себе. В это мгновение он любил весь мир.

13

В таком состоянии Петрониевичу уже не было дела до семьи Андрея. Он прошел с ними в судейский буфет, заказал на всех кофе и спросил отца, готов ли он уже сегодня объявить судье, что обжаловать приговор они не намерены.

К его разочарованию, полковник ответил вопросом:

– А вы, товарищ Петрониевич, уверены, что у нас есть причины радоваться приговору?

Светик спустился с небес на землю и тихо произнес:

– За такие дела, совершенные против народа и государство, обычно выдают семь-восемь лет; иной раз и больше, особенно если преступник на суде не покается. – Он вынул деньги, чтобы рассчитаться за кофе, и взялся за портфель. – Ну, хорошо, мы можем еще подумать, у нас есть пятнадцать дней. А сейчас, прошу прощения, мне надо идти. Срочные дела. Я вам позвоню.

Он пожал всем руки, особо задержав в своей ладони Мирину, и посмотрел ей в глаза.

Машину он припарковал недалеко от канцелярии. Но, выйдя из нее, решил туда не идти и поднялся пешком по Змай-Йовиной улице к Князь-Михайловой.

После многих лет он вновь вошел в кондитерскую Меджеда. Сейчас его там узнал только хозяин.

– Что с вами случилось? – Тот подошел к нему, вытирая руки фартуком. – Кто-то вас крепко обидел? Столько лет ко мне не заходили!

Светик пожал ему руку. Ладонь хозяина была неприятно влажной, но он улыбнулся.

– Нет, нет, – объяснил он, – просто здоровье слегка подкачало. Если не забыли, то дайте мне то, что я всегда у вас заказывал.

– Как не помнить! – любезно отозвался хозяин.

Как в давние времена, Петрониевич съел в кондитерской две пахлавы. Но теперь они показались ему безвкусными, и он задумчиво гонял их кусочки по тарелке.

Потом он отправился на скованный льдом Калемегдан. Снег скрипел под ногами, и он недовольно подумал о своем молодом клиенте, который сейчас, возможно, сидит на корточках в четырех стенах. И в самом деле, с чего бы это ему быть довольным? Он сел на холодную скамью и принялся смотреть на противоположный берег Савы.

Только после долгой прогулки Светик ушел с Калемегдана и отправился на обед прямо домой.

Наутро он кратко доложил о процессе спешившему куда-то Радовану. Дуайена поразил маленький срок, назначенный осужденному.

– Ну ты даешь! – поразился он. – Так мало? За такие дела обычно больше дают. Как это у тебя получилось?

И выбежал из канцелярии.

Два-три дня спустя патрон с недовольным видом сообщил, что некие политики среднего звена не удовлетворены. Юношу следовало наказать намного строже, показательно.

– Знал я, – проронил он, – что ты меня с этим делом подставишь! Вечно с тобой что-то случается! Ты что, в самом деле, мать твою так, разговаривал на эту тему с товарищем Стане?

Светик знал, что тот в настоящее время находится на встрече партийной верхушке на Бриони и факт встречи с ним проверить невозможно, и потому совершенно искренно ответил:

– Я? Да как я вообще мог с ним поговорить?

Перепуганный Радован спросил:

– Не говорил? А кто вообще разговаривал?

Петрониевич замотал головой.

– Никто из наших. Но, насколько я знаю, это сделал отец парня. Они, наверное, еще с войны знакомы.

Миокович недовольно махнул рукой.

– Да при чем тут вообще отец! Если эти мудозвоны с того берега Савы, – он имел в виду центральный комитет партии, – узнают, что кто-то из наших утверждает, будто консультировался с ним, а на самом деле ничего такого не было, – знаешь, что они с нами сделают?

– Но, – убежденно продолжил Светик, – товарищ Стане потом разговаривал с кем-то из Верховного суда, скорее всего, с его председателем, и с окружным прокурором. Я об этом в суде узнал.

Шеф конторы все еще не мог поверить ему, но все-таки с облегчением бросил на стол портфель.

– Тогда что им вообще надо? Пусть товарищи между собой вопросы порешают, а то сами не знают, чего хотят! Каждый о своем! Не я должен исправлять юридическую политику в этой стране! И не собираюсь, вот те крест, отвечать за это дело!

Тем не менее наряду с сомнениями по городу еще убедительнее поползли слухи о том, что те, наверху, именно так договорились о приговоре Андрею, причем не без помощи отца осужденного. Это событие истолковали как первый шаг в осуществлении решения партии, принятого не без давления Запада, наконец-то взяться за проведение либеральной политики. И это вызывало радость в рядах интеллигенции. При этом Светислава Петрониевича сочли серьезным участником дела и важным советником политических деятелей.

Через пару месяцев после процесса об этом во Дворце юстиции под кофеек с ним на эту завел разговор один адвокат, которого все считали хорошо информированным.

– Ну что, – спросил его человек, – те, на другом берегу Савы, согласились с приговором твоему парню?

Светик не мог удержаться от многозначительной таинственной фразы:

– Знаешь, не стоит слепо верить всему…

– Рассказывай мне, – сказал тот. – Это ты ловко устроил! Ты хорошо выстроил защиту? Или судья Драгиша посмел самостоятельно такой приговор вынести? По политическому процессу?

Петрониевич понял, что может попасть в неприятную ситуацию, и потому повторил:

– Вот я тебе и говорю. Не стоит слепо верить слухам.

В последующие дни вся эта история стала хитом в канцелярии на Симиной улице. Всю правду о событии знала только Милеса, которой Светик во всем признался. Но ни она, ни он никогда так и не подвергнут сомнению догадки коллег.

Супруга уже отчетливо понимала, что ее отношения с мужем не только блекнут, но и начинают так быстро разваливаться, что становится непонятно, чем они закончатся, однако, несмотря на это, ей нравилось, что спутник ее жизни внезапно завоевал такой авторитет у коллег.

Часть третья

1

Из-за каких-то дел, которым только предстояло свершиться, но которые адвокат странным образом предчувствовал, первоначальный восторг Светика после защиты на процессе молодого Андрея Поповича стал быстро угасать. Во время раздумий о процессе его мучило недовольство собой. Все чаще он казался себе провинциальным шулером и пройдохой, не выбирающим средства достижения цели, и это вызывало чувство тупого дискомфорта, почти что стыда. Что же я такое сотворил, частенько думал он.

Вскоре после разговора с любопытствующим коллегой-адвокатом слухи о том, что исход процесса над Андреем был решен в центральном комитете партии – хотя и обросшие непонятно откуда взявшимися подробностями, – все чаще достигали канцелярии в Симиной улице. И Светик снова и снова стал возвращаться к той встрече с судьей Драгишей Митровичем на Сараевской улице. Что же ему сказал старик?

– Что-то слышал… Интересуются делом…

И тогда Петрониевич вновь стал разматывать перед своим взором пленку и припомнил: решив сыграть с припрятанным в рукаве тузом, поначалу стать намекать на товарища Стане в разговорах с коллегами-адвокатами, естественно, под большим секретом. И когда эта версия была в некоторой мере испытана и проверена, когда он доверился судье и помощнику прокурора, она, похоже, уже докатилась до них. Потому среди участников процесса не было никого, кто бы усомнился в ней. В ходе процесса судья Драгиша Митрович и помощник прокурора Владо Маркович обращались к нему с особым пиететом, которого заслуживает человек, исполняющий поручение высшей воли, и его патетические адвокатские фиоритуры рассматривали как несколько пошлое, комичное актерство.

Через два месяца после окончания процесса приговор вступил в силу, и осужденного Андрея Поповича перевели для отбывания наказания в исправительное учреждение в Сремской Митровице. Адвокат моментально получил разрешение посетить юного заключенного в тюрьме и устроил так, чтобы с ним поехала и Мирьяна. Но почему-то ничего из этого не вышло.

Между тем в это же время в окружном суде началась ускоренная подготовка к досрочной отправке на пенсию его председателя Драгиши Митровича. Судья поначалу начнет слабо сопротивляться, но потом ему еще один, последний раз посоветуют, с учетом возраста и подорванного здоровья, получить инвалидность, что со всеми соответствующими привилегиями будет намного лучше, чем ждать назначения пенсии по возрасту, которой он неизвестно когда дождется. И он согласится без сопротивления. Его просьба будет немедленно удовлетворена.

Но всего месяц спустя, так и не дождавшись выплаты первой пенсии, Драгиша Митрович ушел из жизни.

Всего два десятка дней проведет судья в счастливом общении со своими внучатами. И одним неустойчивым апрельским утром, в том самом доме в Бабе на Космае, не рассчитав силы, подкинет одного из них над головой. И внезапно под тяжестью ребенка рухнет навзничь на едва проклюнувшуюся зеленоватую травку.

Когда к нему подбежали, испугавшись более за ребенка, которого он так и не выпустил, чем за дедушку, он, внезапно побледнев, выкрикнет в панике:

– Ой, голова моя опустела! Опустела моя голова, ой!

И тут же издаст хрип, который продлится не более пары минут.

На похоронах Драгиши Светик встретится с Владо Марковичем; стоя рядышком, он выслушают глупые речи, обращенные к покойнику, на которые тому, покоящемуся в гробу, было наплевать. Противник адвоката, с которым они недавно сражались на процессе, теперь был одет уже не так тщательно, как прежде, и взгляд у него был какой-то тусклый, остекленевший. Некогда быстро делавший карьеру, поднимаясь по судебно-политической лестнице, успешный молодой человек внезапно растерял весь свой авторитет, заработанный предыдущей работой, и его тихо уволили из прокуратуры. Новое место ему подыскали в страховой компании, где он, прикрывшись своими черногорскими связями, все-таки стал директором, хотя и не такого высокого ранга.

Когда речи закончились, Владо тихонько спросил:

– Скажи мне, Светик, ты это с товарищем Стане выдумал или тот в самом деле сказал, какой вынести приговор по делу молодого Андрея?

Русский с трогательным простодушием положил руку на сердце.

– Честное слово коммуниста, Владо! Мне сказал. При отце парня. Вот, спроси его сам. Он о тебя ноги вытер. Сломал карьеру.

Владо посмотрел на него с некоторым сомнением, после чего покачал головой.

– Я так и думал. Эти словенцы вечно нас предают.

Судьба молодого черногорского карьериста сама по себе не очень волновала Петрониевича, потому что он знал, что сородичи и побратимы возьмут его под свое крыло, но этот факт добавил свою лепту в его дурное настроение. И это настроение стало похожим на неизвестную грозную бесшумную птицу, настойчиво парящую над его головой.

Может, и я, подумал Светик, приложил руку к тому, что хорошего человека Драгишу Митровича уложили в дорогой полированный дубовый гроб?

Но он решительно отбросит сомнение. Еще чего! Глупости! И вскоре объяснит его воспоминанием о пророческих словах покойного, сказанных тогда в «Газели», что после смерти люди так и не узнают, что он таил в себе, и вместе с ним в гроб ляжет вся неповторимая его сущность, как будто его никогда и не было на белом свете. И в самом деле, никто на похоронах, как показалось расстроенному адвокату, даже не задумался над этим.

2

Но самый тяжелый удар из-за молодого Андрея, который, собственно, стал первым, нанесла ему семья осужденного.

Гонорар за защиту юноши был, как обычно, высоким, или даже побольше, и составлял примерно годовую полковничью пенсию. Размер его, разумеется, определил Радован. В разговоре на эту тему Светик намекнул шефу, что сумма могла бы быть и поменьше.

Но Миокович, глянув на него поверх очков, спокойно сказал:

– Это для их же пользы. Никто в Югославии, кроме тебя, не сумел бы это сделать для них. Если кто-то хочет диссиденствовать, то должен платить за это. Диссидентство дорогого стоит. Пусть родители это прочувствуют.

Последняя фраза была откуда-то знакома Светику, и она нравилась ему, хотя, подумал он, в данном случае без нее можно было бы и обойтись. Однако он не огорчился.

Полковник принял условие без сопротивления, попросив только выплатить гонорар в три приема. И треть суммы заплатил сразу. Радован оставил пачку банкнот на столе и, не пересчитывая, принялся разыгрывать роль гостеприимного хозяина, не переставая нахваливать блестящего защитника Петрониевича.

– Все, товарищ полковник, – говорил он своим баском, трепетавшим в кабинете словно табачный дым, – для наших обстоятельств все получилось как нельзя лучше. Да лучше и невозможно было. Никто из коллег Петрониевича не смог бы с этим справиться. Я, признаюсь, даже не надеялся на такой приговор. И все, что коллега сделал после вынесения приговора, было, как я полагаю, просто великолепно.

Светик уже договорился с семьей Андрея, что приговор обжаловать не станут, следовало только дождаться, когда он вступит в законную силу.

Отец осужденного кивал головой и молчал. Похоже, ему было неприятно говорить на эту тему. Они с женой распрощались и ушли.

Но несколько дней спустя в канцелярии появилась мать Андрея. Она принесла второй взнос и захотела посоветоваться со Светиком об отправке в тюрьму книг, которые попросил сын; он все еще сидел в Пашино Брдо.

Петрониевич посидел с ней, посоветовал, как следует поступить. И сам предложил доставить книги.

Однако женщина неожиданно сказала:

– Нет, только не вы! Вы его, – нервничая, она не сумела подобрать нужного слова, – вы его туда и отправили!

Светик удивленно пробормотал:

– Боже мой, что вы несете! Как это я его отправил?

Женщина с птичьим лицом вскочила со стула. Она выглядела растерянной, словно с ней случилось что-то нехорошее.

– Ничего, – быстро пробормотала, – ничего. – И собралась уходить. – За такие деньги, – выдавила она, и на лице ее появились красные пятна, – два с половиной года! Понимаете, что это значит? Вы думаете, у нас денег полно?

– Но, – Светику показалось, что он покраснел, – за такие дела дают семь или восемь лет. А то и девять! Клянусь, меньше нельзя было получить. А гонорар соответствует адвокатскому тарифу.

– Но два с половиной года! – возопила женщина. – Понимаете ли вы?..

Схватив сумочку и высморкавшись в платочек, она выскочила из канцелярии.

Взволнованный Светик тут же набрал номер их домашнего телефона. Ему повезло – там оказалась Мира.

– Знаешь, – спросил он, – что мне сказала твоя мать? Что это я погубил Андрея! Неужели так все вы, Поповичи, думаете?

– Да брось ты, – ответила девушка глуховатым голосом. – Они решили, что ты сможешь освободить его.

– Как это освободить? – у него перехватило горло. – Они же ни черта не понимают. Нечего им было самим такие законы принимать, если требуют не исполнять их.

Это событие послужило поводом назначить ей очередное свидание. Он будет ждать ее у здания «Политики» на Македонской улице, и они поговорят в каком-нибудь кафе. И хотя он все еще был не в настроении, все-таки решил, что, может, это и к лучшему.

Так Мира начала утешать его, смягчая неблагодарность родителей осужденного.

3

Светик и Мирьяна несколько раз встречались в укромных дорогих кафе и ресторанах.

За столиком напротив себя он видел буйную, зрелую, ухоженную молодую женщину с нежной персиковой кожей, он желал ее, вдыхая нежные ароматы. Но стоило привлекательной даме заговорить, как она тут же превращалась в ребенка. Девушка начинала болтать о своих детских приключениях во время гимназических экзаменов – где мои школьные годы, тоскливо думал Светик, она переживает из-за оценок по латыни, а я в ее году уже убивал, – о любовных и семейных тайнах подружек, ничуть не стесняясь этого, о своих спорах с матерью и отцом Андрея и о других детских глупостях. (Странно, но они казались ему очаровательными.) Любила рассказывать об интимной жизни недавно вышедшей замуж подружки, с которой она недавно его познакомила. Молодого мужа, многозначительно поднимала она брови, больше всего привлекали ушные раковины невесты, и новоиспеченный жених постоянно уговаривал ее кое-чем с ними заняться.

Светик любил болтать с ней, и, что его весьма удивляло, у него это получалось. Он сам себе казался остроумным и многозначительным, все фразы ему удавались, и он наслаждался своей говорливостью. Он добродушно задирал ее и шутил, а на ее готовые ответы отвечал еще более эффектными оборотами.

Его радовало время, проведенное с ней, но при этом он внимательно следил, чтобы их не заметили знакомые.

Однажды он во время оживленного разговора неожиданно сказал:

– Я влюбился в тебя.

Девушка в этот момент копалась в своей сумочке, и, оторвавшись от занятия подняла на него свои большие глаза.

– Не сходи с ума, – таков был ответ.

Светик погасил улыбку. Он покраснел, хотя и не был уверен в этом. Осторожно заглянул ей в глаза.

– Думаешь, – и даже не успел закончить, – этого не может быть?

«Чего не может быть?» мысленно спросил себя.

Она опять вернулась к сумочке.

– Не сходи с ума, – повторила. – Если продолжишь так говорить со мной, то больше не будем встречаться.

Светик все-таки покраснел и спрятался за свою чашку кофе. Сделал глоток, не отрывая от нее внимательного взгляда.

Вскоре девушка опять принялась болтать о каких-то незначительных студенческих делах. Через полчаса она расстались как ни в чем не бывало.

И все-таки, уходя – он всегда позволял ей уйти первой, – она бросила на ходу:

– Перестань дурачить меня.

Через мгновение она уже была перед витриной кафе. Он успел обласкать взглядом ее гибкую фигурку.

4

Они договорились о том, как будут перезваниваться. Он никогда не звонил ей, если не получал условного знака. Тогда телефон на его столе в канцелярии звонил дважды, после чего умолкал. Это значило, что она дома одна и он может позвонить. (Если сразу связаться не удавалось, то попытка повторялась.) И он, как только позволяли обстоятельства, тут же набирал ее номер.

Можно было подумать, что такой «шпионский» способ связи предложил Светик. Но нет, это была идея Мирьяны. Когда это случилось в первый раз, голова у него закружилась от счастья. Он счел, что их связь уже вышла на высокий уровень близости.

В тот апрельский полдень она спросила его по телефону:

– Ты очень занят? Приходи через час в кафе «Унион», – это было местечко на Косовской улице, недалеко от фирмы Миоковича, они уже встречались там. – Я буду ждать. Если не придешь – ничего страшного.

Он мог прийти, еще бы не прийти! Для нее всегда время найдется.

Вошел с портфелем в руках, который регулярно таскал с собой на свидания. Даже в безумной влюбленности его проклятый провинциальный дух не оставлял его: случайные свидетели должны были понять, что их встреча носит деловой характер. Он нашел ее в глубине зала, в более укромном и скудно освещенном уголке. И почему-то она показалась ему какой-то решительной, очень суровой. Несмотря на грим и прическу, казалась бледной, губы были крепко сжаты.

Неужели хочет сказать мне – и какое-то холодное лезвие вонзилось ему в сердце, – что пора завязывать? Ах, только не это! Не бросай врезавшегося по уши старика! Ему даже промежность твоя не нужна, если не захочешь! Ему бы только любоваться тобой!

– Опять ты свой портфель тащишь, – насмешливо сказала она.

Он отмахнулся. От этого предмета он освободиться не мог.

– Ты не в духе? – озабоченно спросил он. – Опять что-то дома?

Он знал, что родители, особенно мать Андрея, недовольны и разочарованы его работой в суде. Но что еще он мог сделать? Никто в мире не смог бы освободить парня!

– Нет, нет, – ответила она. Разложила на столе вещицы, вынутые из сумочки. – Ничего серьезного.

– Что я могу еще сделать? – спросил он виновато (только не бросай меня, молился он). – Если у тебя есть идея – поделись. Я все сделаю.

– Да нет, ничего, – повторила она. – Они думают, что ты всемогущий, что можешь все!

– Наверное, из-за моей бывшей службы?

– Конечно.

– Но ты ведь знаешь, что я давно уже там не служу. И больше, – солгал он, – меня с ними ничего не связывает.

– Конечно, знаю, – она отмахнулась красивой длинной ручкой, за которую он тут же ухватился. Оглянувшись, он поцеловал пахучую ладошку. – Дело не в этом.

– Неужели, – он попытался задержать ее ладонь в своих руках, – что-то из-за меня?

Она со смехом убрала руку.

– В некотором роде, – и хитро улыбнулась. – Возможно, частично и из-за тебя. Но не из-за сегодняшнего.

– Не только из-за сегодняшнего, и вообще не из-за чего! Никогда! – он постарался выглядеть как можно более убедительным. – Ты всегда можешь положиться на меня! Всегда можешь рассчитывать на меня! Даже если все бросят тебя, я останусь рядом!

Так мы, подумал он, когда-то клялись в верности партии. Ну я и бедняга.

Она улыбалась.

– Я знаю, что могу на тебя положиться. Но только, прошу тебя, не влюбляйся. Я этого не вынесу.

Он растерянно посмотрел на нее.

– Знаешь, – продолжила она, – я терпеть не могу женщин. Подружки мне надоели. Надоело их слушать! А мужчин люблю. Они интересные. От них много чего можно узнать. Ты, например, ты мне интересен. Но и другие тоже, не ты один. Но они меня тут же начинают осыпать дурацкими признаниями.

– Какими еще признаниями? – спросил он.

– В любви, елки-палки! Признаниями в любви! Мне нравится быть с ними, люблю с ними разговаривать, да и другими делами заниматься, не только болтать, но тогда они начинают морочить мне голову признаниями в любви. Не могут без меня! Хотят, чтобы я принадлежала им! Готовы покончить с собой из-за меня! Понимаешь?

Он очень хорошо понимал. Все это относилось и к нему. Но тут еще кто-то возник, со стороны! Кто еще? Он мог представить, что девушка не ждала годами только его появления, у нее мог быть до него еще кто-то. Словом, это было ему понятно. Но тут! И как высказано! Да может ли это женское создание понять, как сильно ранят его эти слова?

– Понимаю, – ответил он разочарованно. Утешить ли сейчас, подумал он, избранницу моей души в ее бедах с другими мужчинами? – Но они, похоже, не могут иначе.

Она удивленно поглядела на него.

– Но и я не могу иначе! Не желаю жить так! Я хочу сохранить себя! Не вынести мне связи, которые так отдают трагедией! Мне нужны простые отношения! Понимаешь?

Она внимательно посмотрела на него и увидела, что он пал духом.

– Вижу, что не понимаешь. Ладно, давай пойдем. Пойдем куда-нибудь. Хочу за город. Там и пообедаем. Можешь сегодня побыть со мной?

5

Пока ждали официанта и шли к машине, Светик вспомнил, что несколько раз был в одном мотеле в Липовичком лесу, километрах в десяти от центра, который в свое время построила УДБА для своих людей. Кстати, туда сворачивали и партийные функционеры среднего звена, и другие личности, связанные со службой, там могли встретиться и знакомые. Это ему не понравилось. Кроме того, шеф заведения наверняка стучал на посетителей, естественно, куда следует.

Но ничего лучше он придумать не мог. Не обязательно там комнату снимать; да и она, скорее всего, не захочет этого.

Когда они приехали туда, еще не пробило полдень, и как только девушка направилась в туалет, он через официанта забронировал номер. Отвалил ему щедрые чаевые и попросил приличную комнату с видом на чащу; если вдруг она захочет отдохнуть, подумал он.

Мотель спрятался в смешанном лесу, с соснами, дубами и с акациями по опушкам. Дубы еще не проснулись, сохраняя жухлые прошлогодние листья, но акации трепетали желто-зелеными, словно бабочки, листочками и хвастались белыми соцветиями. В саду за домом, где они в пальто расположились теплым весенним днем, чувствовался их сладкий запах.

Светик все еще был немного растерян и не знал, что ему делать, поэтому предоставил инициативу ей. Пусть будет, что будет, думал он. С такой нерешительностью, думал он, потеряет ее, как успел в жизни потерять многое другое. И махнул про себя рукой. Что поделаешь, если не умею иначе…

Но к ней вернулось настроение, глядя на лес, она радостно чирикала.

– Чувствуешь этот запах? А это вы, удбовцы, для себя построили? Только ваши сюда приезжают? Со своими подружками? Жен, конечно же, сюда не возите? Да, выбирать вы умеете! Или для вас другие выбирают? Отлично! У вас всегда есть кому выбрать? Браво!

Они гуляли по нераспустившемуся еще лесу, пахнущему влагой. В один прекрасный момент он схватил ее за руку. Она, продолжая щебетать, не выдернула ее.

Держась за руки, они шагали по сухой хвое, уходя все дальше в лес. И тут девушка внезапно сказала:

– Писать хочется. Я хочу пописать. Ой, описаюсь!

Он кивнул головой в сторону ближайшего куста. И выпустил ее руку.

– Давай тут.

Она нерешительно оглянулась. Но там, похоже, ей не понравилось. Сняла с плеча сумочку, передала ему, сбросила пальто. И присела прямо перед ним.

Он поначалу удивился и присел рядом с ней. Посмотрел в упор на нее.

– Интересно? – спросила она озорно.

– Да, – ответил он, растерявшись.

– Дай мне сумочку, – попросила она, не поднимаясь.

Протянула руку. Потом встала, отыскивая бумажный платочек.

– Подожди, – шепнул Светик. Она стояла перед ним, чуть выпятив живот, совсем как невинный ребенок, а он уставился на светлые волосики меж ее ног. От возбуждения у него потемнело в глазах, но ему показалось, что там висит одна капелька.

– Подожди, – повторил он. – Я сам.

Взял у нее платочек и протянул руку. Она не пошевелилась, и Светик принялся медленно, нежно вытирать промежность.

Подняв голову, он обнаружил, что девушка в упор смотрит на него. И тут они поцеловались долгим поцелуем. Вырвавшись из ее губ, он зарылся головой меж ног. С перехваченным дыханием, хрипя и кряхтя, стал нащупывать языком дырочку.

Ему показалось, что он облизал ее с ног до головы. Потом быстро сбросил пальто и расстегнулся. Подняв ее на руки, осторожно уложил на усыпанную хвоей землю…

Минут через пятнадцать они возвращались к мотелю.

Вот оно и случилось, думал он. Странно, он смотрел, как она продолжает спокойно болтать и шутить, будто они просто прогулялись по лесу. Как будто минуту тому назад не она вздыхала и стонала в его руках!

Затем в номере мотеля они резвились до поздней ночи.

Светик, хотя и был не так эффектен, как в сыром лесу, был не менее активен и пребывал в не меньшем восторге.

Когда она наконец заснула, он посмотрел на нее и решил: мое тело будет помнить этот день даже после смерти.

6

В последовавшие десять дней отношения с Мирьяной затормозились. К ним примешались иные обстоятельства и в Белграде, и в его родных местах, которые заставили его вспомнить прошлое. Все это фундаментально потрясло его.

В течение семи – восьми дней после того свидания в Липовичком лесу он не смог ни увидеть, ни переговорить с Мирой по телефону. Она не звонила, а у него не было времени отыскать ее. Что же это происходит, растерянно думал он. Сколько раз он бродил вокруг дома, в котором она жила – это было одно из огромных зданий в Новом Белграде, которые прозвали «Четырьмя вдовами», – и так и не увидел ее; он опасался подолгу торчать там, чтобы не заметили ее родители. Потом принялся дежурить на Студенческой площади перед Филологическим факультетом, на котором училась девушка. Сидел на столбиках ограды рядом с клумбами, на которых цвели тюльпаны. И так, в панике, проводил дни напролет.

Потом внезапно зазвонил телефон в канцелярии.

– Ты с ума сошел! – раздался ее резкий голос. – Что ты торчишь перед факультетом? Тебя уже все прозвали «Мужиком с портфелем»! Издеваются надо мной! «Вон опять Мужик с портфелем!», говорят так, будто меня это не касается, хотя все знают, что ты ждешь меня! Я из-за тебя перестала ходить на лекции!

В канцелярии были люди, и он попытался спокойно ответить:

– Лучше бы нам встретиться.

Но она уже повесила трубку. И потом целый день он опять не мог нигде ее отыскать.

А потом однажды утром, примерно в половине восьмого, когда он брился в ванной, ему позвонил Змаевич из Чуприи.

– Привет! – обрадовано спросил Светик. – Ты откуда звонишь?

– Так из Чуприи! – отозвался Змайко. – Откуда же еще? – Его будто разозлил глупый вопрос.

– Что новенького? – спросил Петрониевич. Они редко перезванивались, виделись еще реже. – Как дела?

– Все так же, то хорошо, то неважно, – ответил земляк. Он страдал ночными страхами и – Светик знал об этом – уже лет десять спал только с включенным светом. – Но у Тозы Возы дела совсем швах.

Последние лет двадцать Змайко объявлялся только с плохими вестями. Он следил за событиями и регулярно оповещал Светика. А их обоих интересовали только печальные дела.

– Что с ним такое?

– Окочурился, – отозвался тот.

Он говорил, как принято в Чуприи. У него был красивый, звучный баритон, и некоторое время после войны он, бывший член Комитета народной обороны, заслуженный боец, работал диктором на местной радиостанции. Тогда он еще следил за падежами и акцентом. А когда служба на радио закончилась, вернулся и местечковый говор.

– Когда? – спросил Светик.

– Вчерась. Сам только что учухал.

Он чуть призадумался.

– Довольно оттрубил. Долго болел?

– Не, – отозвался Змайко, – чё я знаю? Руки на себя наложил.

Петрониевич опять промолчал немного. Тоза Боза был года на два, на три старше их, один из последних членов их отряда Комитета народной обороны Югославии. После окончания войны некоторое время работал в милиции, потом снял форму и устроился мелким служащим в районной администрации. И четверть века не просыхал. Так и не женился, жил с матерью в старом домике в самом начале Негошевой улицы. И ушел на пенсию досрочно, как неизлечимый алкоголик.

– Как наложил руки? Застрелился?

– Нет. Повесился.

Светик неожиданно спросил:

– Разве у него не было пистолета?

– Он давно его загнал. Надоел он ему, – Светик сразу понял, почему он избавился от инструмента. Он со своим «вальтером» вечно таскался за ними. – Наверное, мать не захотел будить. Ушел в дровяной сарай за домом и накинул веревку на шею.

Адвокат каждый свой приезд в родной город – а приезжал он все реже, и все меньше знакомых там у него оставалось – обязательно разыскивал Бозу. При каждой встрече они обнимались и целовались. И каждый раз оставлял ему немного денег; друг все время был без копейки.

– Вернешь, – говорил ему, – когда сможешь.

Однажды, года два или три тому назад, Боза неожиданно расплакался у него на груди.

– Эх, Русский, Русский, – сказал он, всхлипывая, – что же это мы творим? Что выделываем? Разве этого мы хотели?

Оба они были очень недовольны тем, что видели вокруг себя.

Петрониевич, испугавшись, вырвался из его объятий.

– Замолчи ты! – чуть ли не крикнул он. – Не смей так говорить! Не смей про это вспоминать! Они получили по заслугам! Мы же были – просто технический персонал!

Тоза Боза посмотрел на него сквозь слезы.

– Они, может, и вправду заслужили. Но мы – нет! – он затряс головой. – Мы не заслужили, чтобы нас так использовали! Мать их перемать, эту парочку бандюга-нов! Они нас замарали этим! Мы пацанами были, ничего толком не понимали, и некому было нам посоветовать, вот мы и замарались кровью! И теперь жизни нам нет!

Адвокат знал, кого поносит его друг – полковника Йову Веселиновича и капитана Холеру. Иногда и он так о них думал.

Вспомнив сейчас ту встречу, Светик сказал Змайке:

– Хороший был человек. Я его любил.

– И я его любил, – отозвался Змаевич. – Не заслужил мужик такой судьбины.

– Когда похороны? – спросил Петрониевич.

– Послезавтра, ближе к вечеру. Приедешь?

– Приеду.

– Может, чего на кладбище скажешь? Ведь только мы с тобой и остались.

Светик сделал вид, что не расслышал его.

– Пусть эти идиоты из Союза ветеранов говорят.

Змайко упрямо повторил:

– Русский, из нашего отряда только мы с тобой и остались. Все уже ушли.

Петрониевич смущенно произнес:

– Что это значит? Не надо так…

– То и значит, – ответил Змаевич странным тоном, – что остались мы одни.

В трубке раздались какие-то странные звуки, испугавшие Светика.

– Ты что, смеешься?

– Нет, – отозвался Змаевич, – кажется, плачу.

7

Но он не отказался от мысли отыскать Мирьяну. Он не понимал, что же случилось. С чего это вдруг? Неужели он сделал что-то не то?

В эти дни он опустился. Целыми часами сидел перед факультетом, удерживая на коленях портфель, ощущал запах собственного пота и, похоже, совсем не знал, что ему делать.

Наутро после того телефонного разговора, когда около полудня он сидел на ограде сквера, из здания факультета вышел какой-то юноша и направился прямо к нему. Сначала Светик подумал, что тот идет на троллейбусную остановку.

Но молодой человек шел прямо на него.

– Добрый день, – сказал он.

Светик ответил, стараясь припомнить, встречались ли они ранее. Парень был высокий, черноволосый, бледный, с редкой, не бритой несколько дней бородкой. Апрельский день был теплым, но на нем была темно-зеленая зимняя куртка. Он боязливо оглядывался.

Петрониевич никак не мог припомнить, кто бы это мог быть. Кто-то из приятелей Андрея?

И тут юноша произнес:

– Можно спросить вас? Вы ждете кого-то?

Светик смутился.

– Жду, – ответил тоненьким детским голоском, – товарища.

Парень нерешительно посмотрел в сторону.

– Этот ваш товарищ не придет, – доверительно сообщил он.

Светик смутился еще больше. Что же ему надо?

– Откуда вы знаете? – спросил он.

Парень опять оглянулся.

– Вы из полиции?

Петрониевич нехотя подтвердил:

– Возможно.

Что это я несу, подумал он, но повторил:

– Возможно.

Парень, очевидно, ожидал именно такого ответа.

– Так разве вы не знаете, что у факультета есть еще один выход, на Князь-Михайлову? И что можно выйти туда?

Светику, конечно, это было известно.

– Да ну? – удивился он. – Не знал!

Парень неожиданно прикрыл лицо руками.

– Прошу вас! – воскликнул он. – Прошу вас! Оставьте ее в покое! Она вас не любит! Она любит меня!

Адвокат протянул к нему руку.

– Погодите, погодите! – Он не знал, как реагировать на слова парня. – Простите, как вас зовут?

– Ранко, – ответил тот. Сквозь прижатые к лицу пальцы было видно, что глаза его увлажнились.

– Скажите, пожалуйста, Ранко! Откуда вы знаете, что она любит вас, а не кого-то другого?

Парень отнял руки от лица.

– Она такая. Поймите меня, пожалуйста! Она привлекает к себе внимание. И не может без этого. Привыкла. И думает, что все в нее влюблены.

– Не понимаю, – произнес Светик.

– Но вы же старик! – бросил Ранко. – Вы ей в отцы годитесь!

Адвокату это не понравилось. Разве пожилые люди не влюбляются? Или же я совсем старик?

– Нет, я вас не понимаю, – повторил он.

– Вы и мне в отцы годитесь! И потому должны понять меня. Для вас ее любовь ничего не значит! Она сама для вас ничего не значит! А для меня – всё!

– Откуда вы это знаете? – возмутился Петрониевич. О, как заблуждается мальчишка! О, как плохо он разбирается в людях! – Подождите, давайте не здесь. Пойдемте, сядем где-нибудь.

Он указал на Академический парк за спиной и двинулся мимо клумбы. Еще со ступенек он приметил свободную зеленую скамейку. И направился к ней.

– Откуда вы знаете, – начал он, едва присев, – что она для меня значит?

– Ей нравится, когда в нее влюбляются! – воскликнул парень. – И влюбляется сама! Или, во всяком случае, так ей кажется. И тогда у людей начинаются неприятности. Страдают. Бьются в судорогах. Особенно такие, как я. Которые любят ее всем сердцем! И которые готовы на все.

Адвокат не нашелся что сказать и только молча смотрел на него.

– О, что я говорю! – запричитал парень. – О, простите меня!

– Ничего, ничего, – шепнул Петрониевич. Похоже, я тоже не в себе, подумал он. – Очень жаль, – добавил, – что с вами это происходит. Но ведь и я ничуть не лучше.

– Нет, вы не такой, – он отрицательно покачал головой. – Прошу вас, оставьте ее мне! Не верьте, если она вам что-то обещала. Если она о чем-то говорила вам – не верьте. Она сама не понимает, что говорит. Она всем обещает. Но это относится только ко мне. Для других это ничего не значит. Потому что я не могу без нее, – он сунул руку за пазуху и показал ему рукоятку пистолета. – Если потеряю ее, то покончу с собой.

Светик подумал: вот оно, то, о чем она мне рассказывала. Но он не был уверен, что пистолет настоящий. Может, он пластмассовый.

– Ранко, – сказал он, – не шутите с этим. У меня есть кое-какой опыт обращения с оружием. Это очень опасная штучка.

Ранко поднялся со скамейки.

– Я не шучу, – ответил он. Губы у него дрожали, воспаленные, налитые кровью глаза увлажнились. – Какие тут шутки.

Внезапно повернувшись, широкими шагами направился к ступеням, ведущим из парка.

8

Наутро Светик сумел дозвониться до Мирьяны; именно в этот день вечером хоронили Тозу Бозу.

Они встретились в «Унионе».

– Кем тебе приходится этот Ранко? – сердито спросил он.

Она в этот момент пудрила носик; посмотрела на него из-за зеркальца.

– Кто? – Поначалу было похоже, что она никак не может припомнить. – Почему он тебя интересует?

– Потому что он угрожал мне пистолетом. То есть, – поправился он, – грозил застрелиться, если я тебя не брошу.

Она искоса посмотрела на Петрониевича.

– А ты? Что ты решил, бросить меня? Испугался?

Он улыбнулся:

– Пока нет. Если только не ты меня. И не испугался ничуть.

– Ну-ну, – хмыкнула она, – похоже, идея недурная.

Некоторое время она молчала, потом вымолвила:

– Ладно, давай поедем в это твое удбовское убежище. Никогда бы не подумала, что буду устраивать любовные свидания на явочной квартире.

Они поехали на его машине. Но когда добрались до Сенячкой улицы, напротив выставочных залов, ему показалось, что за ними кто-то следит. Машина была обычной, неприметной, небольшое серое авто отечественного производства. В ней был только водитель, и держалась она на расстоянии метров в двадцать. С такого расстояния он не мог разглядеть лицо шофера.

У него задрожали руки и ноги. УДБА, подумал он. Неужели дело до них дошло? И все из-за парня, которого он решил профессионально защищать! Может, в мотеле его прослушивают и снимают? А может, вообще хотят ликвидировать?

Это сильно его расстроило, и он допустил несколько мелких нарушений правил вождения. Она заметила это.

– Ты нервничаешь? Почему все время оборачиваешься?

Он не захотел поделиться своими опасениями.

– Ничего такого, – ответил он. – Просто сегодня после обеда мне надо ехать в Чуприю. На похороны моего товарища. Покончил с собой мой приятель.

– Он тоже из УДБА? – спросила Мира. – Вы, удбовцы, часто руки на себя накладываете?

– Бывает. Хотя он в ней не служил.

Некоторое время они ехали молча. Светик частенько поглядывал в зеркало заднего вида. Отечественный автомобиль следовал за ними все на том же расстоянии.

– Похоже, – сказал он, – Милеса знает о нас. Моя жена.

Мира, нахмурившись, повернулась к нему.

– Ты рассказал ей?

– Нет. Но, может, скажу.

– Зачем?

– Потому что не могу больше так.

Она от неожиданности откинулась на спинку сиденья.

– Значит, теперь и мне надо оглядываться, не гонится ли кто за мной по улице с пистолетом в руках?

Он, крепко сжимая руль, ответил:

– Она не знает, кто ты. Просто подозревает, что есть какая-то женщина. Но кто именно, не знает.

9

Ожидая в мотеле у стойки регистрации, Светик решил, что ему обязательно надо принять душ. И как только они вошли в комнату, он тут же направился в ванную, прихватив портфель.

Наскоро принял душ, почувствовав облегчение. Потом вынул из портфеля чистую выглаженную пижаму и надел ее.

Миру он застал на балконе, где она голая сидела на прикрытом одеялом стуле и курила.

– С чего это ты оделся? – усмехнулась она. – Ты у меня прямо дядюшка со студенткой-филологиней в любовницах!

Он ответил:

– У меня шрам на груди, не очень-то красивый.

– Ах, извини, – произнесла она. – Это с войны?

– Нет, после операции – она возбуждала его, и он позвал: – Пошли, студентка-филологиня.

Девушка едва вернулась с балкона, как он набросился на нее. Начал целовать в губы, шею, груди. И рухнул вместе с ней на кровать; она, оказавшись под ним, покорно раздвинула ноги.

Но едва он вошел в ее тепло, как почувствовал, что кончает. И в секунду был готов.

Она была разочарована, а он – зол. Понял, что до отъезда у него больше ничего не получится, и принялся материться.

– Не переживай, – отозвалась она, – как-нибудь исправимся.

Он же понимал, что времени на это не хватит.

Пока девушка принимала душ, он вышел на балкон и стал осматриваться. И тут на обочине, за кустами, заметил отечественное авто. Он не был уверен, та ли это машина, что шла за ними, но, подумал он, откуда тут взяться другой?

От страха он вспотел, его начала бить дрожь. Неужели коллеги принялись следить за ним? Неужели теперь следят, если ты развлекаешься с женщиной? Неужели им настучал этот подлец управляющий? И кого они станут шантажировать – меня или ее? А может, ее родителей?

К кому же обратиться за помощью? Был бы жив Йова Веселинович, если бы еще служил на старом месте Холера, проблемы бы не было. Но их больше нет, а другие, с которыми он контачит, не только не способны, но и не достойны интимных разговоров. Им не скажешь – у меня молодая любовница, а вы за мной следите; совсем свихнулись?

Нет, к ним он не мог обратиться. Даже не знал, на кого пожаловаться.

Когда Мирьяна вышла из ванной, они еще немного повалялись в кровати, но он оставался рассеянным, как бы незаинтересованным. Невольно разглядывал потолок и стены, пытаясь угадать, где установлены микрофоны и камеры, но так и не смог ничего обнаружить. Вспомнил, что в прошлый раз они были в этой же комнате: значит, она оборудована микрофонами, а может, и камерами. Неужели они стали свидетелями его поражения?

Он продолжал нервничать. Конечности у него заледенели, и он старался не касаться ее ими.

Она расстегнула пуговицу на его пижаме и под майкой нежно ощупала шрам на груди.

– Шесть лет ты страдал от туберкулеза? – расспрашивала она. – Ужас! И где только ты не лечился! Везде полежать пришлось? И на Голнике тебя резали? А теперь делают такие операции? Не знаешь? Ты смотри! Я и не знала, что бывают такие операции!

Они еще немного полежали, потом оделись и спустились в ресторан пообедать. Потом отправились в Белград.

Выезжая со стоянки, он резко развернулся, чтобы осмотреться. Отечественного авто у обочины не было. Но когда они отъехали подальше от мотеля, ему показалось, что оно появилось опять и следовало за ними на приличном расстоянии.

На улицах Белграда машина исчезла. Он высадил Мирьяну недалеко от ее дома в Новом Белграде и сразу направился в Чуприю.

10

Тем же вечером Светик появился на похоронах своего друга Томы Бозы, и все время, проведенное на кладбище, пребывал в плохом настроении. Змаевич, стоявший рядом с ним, все время хлюпал носом.

С отвращением слушали они глупые речи. Провожая в последний путь самоубийцу, кто-то долго говорил о тяжелой болезни, настигшей ветерана. Об алкоголизме он, к счастью, не обмолвился, но поскольку ничего так и не понимал, то вполне мог бы и проговориться.

– Он ведь ничего не знает о Бозе, – шептал Змайко.

Светик только кивал головой.

– Да и сам оратор, – добавил он, – не имел ничего общего с Бозой. Сначала был в четниках, а в сорок четвертом его мобилизовали партизаны. И теперь этот ветеран рассказывает нам о Бозе!

Правда, тут он вспомнил, что и Змайко тоже побывал в четниках, да и сам он, можно сказать, ребенком поначалу записался в четники; только потом вступил в отряд КНОЮ.

Приятель недоуменно посмотрел на него, и Светик слегка устыдился.

– А почему его прозвали Бозой? – спросил он.

– Псевдоним, – ответил Змайко, – вроде клички. Наверное, в детстве очень любил бозу[20].

С кладбища Петрониевич отвез Змаевича, мать Тозы и какую-то женщину в домик на Негошевой улице. Он заметил, как жители Чуприи с удивлением рассматривают его новый «мерседес».

Его это рассердило. Что они понимают в этом! С какой стати их волнует моя машина!

В домике согбенная старая женщина в черном села на краешке, сложив на коленях скрученные артритом ладони; гостями занимались какие-то соседки. Он подсел к ней.

– Тетя Ленка, – тихо спросил он, – хватило тебе на похороны? Оставить тебе немного деньжат?

– Не надо, Светик, – ответила она, отмахиваясь скрюченной ладошкой, – прошу тебя! Мне хватило!

– Вернешь, когда сможешь, – настаивал он, – когда подкопишь.

– Нет, не надо, – продолжила она, раскачиваясь всем телом. – Вы-то все в люди выбились. А он здесь остался. Ты коммунистом стал, тебе легко. Говорят, разбогател в Белграде. А он – кем он стал? Никем!

Петрониевич не смог рассказать ей, как оно было на самом деле. Потому что, во-первых, коммунистом он не был. Но отец его когда-то был профсоюзным активистом, и такой настрой царил в доме и после его смерти. Так что когда сын в сорок четвертом надел партизанскую форму, то ничего его в отряде не удивило.

– Он сказал тебе хоть что-нибудь? – спросил он. – Может, записку оставил?

– Нет, – отмахнулась старушка. – Что-то его изнутри грызло. Не знаю я, что. Постоянно был не в духе. Ночами дергался. Тогда же и пить начал… Жениться даже не успел. А так хоть детей бы нарожал, – она глянула на Светика: – Может, у тебя есть что мне сказать? Может, он что такое сделал, что простить себе не мог? Скажи мне, Светик, если знаешь.

Петрониевича поступок Бозы удивил, как когда-то он удивился, узнав, что тот запил, хотя еще во время войны приметил, что приятель начал попивать. Потому что Тоза все их дела переносил, как ему казалось, легче других. Все они после жестоких событий на Мораве были подавлены, старались не смотреть друг другу в глаза, кого-то даже тошнило, а он все только шутил.

Светик подумал, хотя и понимал, что это неправда: ее, похоже, совесть загрызла из-за того, что сын ее вроде как деньги у арестантов брал! Взятки! И положил руку на грудь.

– Ничего я не знаю, тетя Ленка! Честное слово! Он был самым честным и самым уважаемым человеком в мире.

Она, кивнув головой, подтвердила:

– Да, самым честным был. Потому так и закончил.

11

Сразу после поминок адвокат уехал в Белград.

Он был в дурном настроении – и из-за смерти Тозы, и из-за своего вранья, и из-за того, что все-таки не оставил старухе немного денег, и как только выехал с Негошевой улицы, сразу надавил на педаль газа. Поехал влево, в направлении Ягодины. На скорости миновал Микичев мост на Раванице и промчался через центр городка. Не ощущая неровностей на мосту через Мораву – только слышал, как под ним грохочут дубовые балки, – вылетел на Цариградский тракт. И сразу же набрал скорость под сто двадцать километров.

Через несколько минут добрался до Миятоваца. В селе сбросил скорость до ста. Но долго так выдержать не мог и, даже не покинув еще населенный пункт, опять надавил на педаль газа. И тут, у самого последнего дома, на дорогу перед ним выскочила собака.

Дома в этом месте стояли ниже уровня дороги на пару метров, и он только почувствовал, что перед ним внезапно что-то возникло. Он машинально сбросил скорость, слегка нажал на тормоз и крутанул рулем. Но собака перед ним испуганно шарахнулась – он успел разглядеть, что это была небольшая лохматая черная сучка с набухшими сосками – и заметалась то назад, то вперед, то опять назад, – и он почувствовал удар о правое колесо. Машина слегка подпрыгнула.

Светик пронесся еще с десяток метров, пока не остановился окончательно. Вышел из машины и осмотрелся. Собака, еще живая, лежала на боку в предсмертных судорогах. Он отошел на пару шагов и автоматически осмотрел машину: особых повреждений не было, только бампер слегка погнулся.

Он разволновался, его била дрожь. Вернулся к открытой дверце и оглянулся. Ему показалось, что из сучкиных сосков течет молоко, так что асфальт под ними побелел.

Тут снизу поднялась какая-то крестьянка. Средних лет, в платочке, на ногах у нее были резиновые боты и хотя было тепло – Светик заметил – толстые шерстяные носки. Она хваталась руками за голову.

– Что ты наделал, проклятый! – закричала она.

Он растерянно сказал:

– Выскочила прямо передо мной, – развел руками. – Мне очень жаль.

– Чего тебе жаль, – опять закричала женщина, – черт тебя побери! Куда ты мчался? У нее ведь щенята! – она склонилась над собакой. – Ты, верно, и людей так же убивал!

Он опять развел руками. Потом нерешительно сел в машину и медленно тронулся с места.

12

На закате приятного летнего дня Светик въехал в Белград.

Милесы дома не было – наверное, отправилась к кому-то в гости – и это ему понравилось. Он вошел в свою комнату.

Но вслед за ним пролезла и собачка, кокер Кича, и начала увиваться у его ног. Радостно, словно чуя что-то, с любопытством обнюхивала его штанины.

Ей исполнилось двенадцать лет, от старости она почти ослепла и оглохла, пожелтела как старое золото, на спине появилась седина, а морда стала совсем белая, как у древнего деда. Теряла волосы по всей квартире, и Светик за это недолюбливал ее. Но Милеса не позволяла обижать старушку. Сама каждое утро выводила ее на прогулку, сама кормила и водила на осмотр и лечение к ветеринару, чистила щеткой и даже, к его великому недовольству, пускала ее к себе в кровать.

Сейчас она подхалимисто смотрела на него, мотая хвостиком, и он спросил ее:

– Ну что, погуляем?

Сучка от радости запрыгала вокруг него и принялась лаять.

– Пошли!

Из-за плохого зрения она боялась темноты, и если ее не водили на поводке, то она сразу садилась где попало и требовала возвращения домой. Он пристегнул к ошейнику ремешок, хотя сумерки только начинались, и вывел ее в Академический парк, напротив ректората университета, неподалеку от их дома, туда, где у него состоялась странная встреча с Ранко.

Когда они вошли в парк, Светик ощутил упоительный аромат цветущих каштанов. Но почти в центре сада росло огромное средиземноморское дерево с темно-серой, почти черной потрескавшейся корой, которое неизвестный мудрец посадил здесь на радость людям. Начиная с апреля, прежде чем на стебельках длиной в целую пядь распустятся пушистые сердцевидные листья величиной с две человеческие ладони, оно расцветало крупными светло-фиолетовыми чашеобразными цветами, украшенными изнутри желтыми вертикальными ребрами и собранными в крупные грозди. Павлония, или Адамово дерево, так назывался этот уродливый красавец; Светик долго расспрашивал, как оно называется, пока не узнал об этом в Ботаническом саду. Нежный сладковатый запах павлонии, весьма оригинальный, напоминал и медуницу, и липу, и акацию и заливал все пространство в радиусе десятков метров, а иногда ему казалось, что он доносится и до открытых окон их квартиры в Добрачиной улице.

В смраде свернувшейся крови непонятного прошлого, которое наступало со всех сторон, и в сладком хаосе запутанной действительности, которая обжигала его лучом, пойманным увеличительным стеклом, пахучая парковая красота незаметно воздействовала на Светика, и он шепнул расцветшему дереву:

– Привет, павлония. Как дела, павлония?

В парке он провел минут пятнадцать, после чего вернулся с Кичей домой. В кухне чем-то покормил ее, а себе вскипятил чай. И закрылся в комнате, не зажигая свет. Завалился в глубокое кресло и сбросил с отекших ног ботинки.

Сидя в кресле с чашкой в руке, он услышал, как часов в девять пришла Милеса. Невольно прислушивался, как на кухне она разговаривает с собакой и как выходит с ней из дома. Услышал и как они вернулись через четверть часа.

Вскоре раздался тихий стук в дверь. Это был условный знак, и он отозвался на него.

Милеса вошла.

– Я услышала, как ты шевелишься.

Уже два или три месяца они встречались исключительно в канцелярии, где старались делать вид, что у них все в порядке. Теперь, в электрическом свете, он лучше разглядел ее и решил, что она похудела и побледнела; темные волосики на губе выделялись еще сильнее. В последние годы она все больше напоминала ему сестру Радмилу: такое же некрасивое плоское лицо с узкими, как у китаянки, глазами, такой же короткий нелепый торс – «Ни кожи, ни рожи», любила она повторять, – кривые ноги с толстыми коленями. Разве что Милеса была черноволосой – уже много лет она красила волосы – и темнокожей. Радмила была шатенкой – хотя и она красилась – и более светлой.

И обе она, думал он, все такие же одинокие. Сестра уже давно перестала думать о замужестве, эту также ожидала подобная судьба. Радмила все еще носится по комитетам и властям и становится все более злой и желчной; когда в один прекрасный день ее начнут поносить за упрямство и своеволие, вряд ли кто поймет, откуда у нее это появилось. Что же касается Милесы, более мягкой и чувствительной, то с ней вряд ли случится нечто подобное.

Он сочувствовал и той и другой, и ему хотелось плакать от жалости к ним и к себе.

– Я выгулял Кичу, – сказал он.

– Да ну? – удивилась она. – Я и не знала. Как там, в Чуприн?

Он рассказал ей о похоронах Бозы. Она была с ним знакома… Он ответил:

– Печально.

Она с грустью посмотрела на него.

– Наверное, те, из комитета и службы, ухватились за тебя. Приставали к тебе?

– Я им не дался, – ответил он. – Сказал, что должен срочно вернуться, – и добавил: – На обратном пути какую-то собаку сбил.

Она воскликнула:

– Боже мой! Где?

– У Миятоваца. Собственно, в самом селе. – Милеса была родом из Трстеника и хорошо знала окрестности Моравы. – Я быстро гнал. Не успел затормозить.

– Ты всегда гоняешь, – напомнила она.

До Кичи у нее тоже был кокер-спаниель, озорная двухлетняя Линда, которую перед домом задавили на ее глазах. Она долго винила себя за то, что плохо присматривала за ней. Поэтому Светик знал, что она поймет его.

– Ты, наверное, сильно расстроился?

– Это была, – продолжил он, – какая-то деревенская сучка. Похоже, со щенками. Я будто и их убил. Разве станут крестьяне кормить их из соски? Хозяйка крикнула мне, что я, похоже, точно так и людей убивал.

Когда-то давно, пребывая в таком же печальном настроении, он рассказал ей о событиях в Чуприн, за Моравой. Она никогда не напоминала ему об этой исповеди, но он простить себе не мог непрошеных откровений. Знал, что Милеса не забыла о них. Тогда она сказала ему:

– Ты словно штаны передо мной спустил, чтобы задницу показать.

Светислав не был суеверен, но происшествие в Миятоваце показалось ему дурным знаком. Ему показалось, будто его самого раздавили на какой-то дороге.

Жена не спускала внимательного взгляда с его лица.

– Выпей аспирин. Это тебе поможет. – Она вновь продемонстрировала стремление все устроить и привести в порядок, но он отказался. – Я принесу тебе поужинать.

Он опять отказался:

– Оставь на кухне.

Она собралась было выйти из комнаты. Светик жестом остановил ее.

– Слушай, Милеса, – он попытался найти нужные слова, – знаешь, со мной кое-что происходит.

Жена кивнула:

– Я вижу.

– Я, Милеса, – продекламировал он с отчаянной решимостью, – влюбился.

Боже, подумал он, как печально это звучит! И теперь не знал, стоит ли продолжать.

– Хочешь, расскажу тебе?

Жена отрицательно покачала головой:

– Нет. Поступай, как хочешь.

Он добавил, требуя соучастия:

– Но она меня, похоже, больше не любит.

Милеса вновь покачала головой и вышла из комнаты. В дверях остановилась и сказала:

– Только прошу тебя, не уезжай из дома. Делай что хочешь, но ничего не объясняй и никуда не уходи. Хотя бы некоторое время.

Она хотела выйти, но он опять задержал ее:

– Подожди немного.

Он выдвинул ящик своего письменного стола и вынул из него свой военный «парабеллум» в немецкой кобуре. Расстегнул ее и вытащил пистолет. Подержал его в руке, словно взвешивая.

Она мгновенно побледнела и насмешливо уставилась на него раскосыми глазами:

– Хочешь добить меня? – она говорила совсем как Боза, и он в недоумении посмотрел на нее. – Она, должна сказать тебе, не стоит того.

Он махнул рукой.

– Я не собираюсь добивать тебя.

Он задумался, потому что никак не мог понять, к кому относятся ее слова – к любви вообще или к Мирьяне.

– Я на своем веку довольно поубивал.

Она кивнула в знак согласия. И он продолжил:

– Разве что себя? Да только зубы не хочется портить.

Он вдруг широко открыл рот и вставил в него дуло пистолета. Жена с ужасом смотрела на него, а он положил палец на спусковой крючок. Потом вынул ствол изо рта. Вытер слюну с оружия.

– Может, обойдется. Не стану разрушать свою непревзойденную красу.

Она знала, что зубы у него здоровые и что он ими гордился, но не желала воспринять его угрозу как шутку.

– Светик, – повторила, – это того не стоит.

Он нетерпеливо подумал: ты ведь никогда не любила, но знаешь, чего она стоит! Но ответил так:

– Не знаю, что чего стоит. Однако давай серьезно, – вернул пистолет в кобуру и протянул ей. – Возьми. Спрячь куда-нибудь.

– Куда? – спросила она, но он не ответил. – Ладно, уберу на кухню.

Затем с кобурой в руках, которую несла как кастрюлю с кипятком, шагнула за порог.

– Береги зубы, – бросила через плечо.

13

Той ночью Светик не мог заснуть и почти до рассвета ворочался в кровати. Сначала думал о Мирьяне, а потом снова, в тысячный раз, перебирал события сорокалетней давности.

Вспоминал, как спрашивал его Тоза Боза, действительно им надо было делать то, что они сотворили. Будь они были постарше и поопытнее, то сумели бы избежать трудной судьбы, или все-таки поступили бы точно так же? И кем они считали себя в то время, героями или трусами?

Во всяком случае, они считали себя революционными героями, боровшимися со страшной оккупацией – и против предателей обездоленного народа! – мстящими за вековые мучения рабочих. Под их дулами стояли те, кто убивал, стояли и те, кто приказывал убивать; по крайней мере, так им говорили. Он знал, что в городке нельзя было найти больше двух-трех человек, любящих немцев, тем не менее партия утверждала, что многие жители Чуприи сотрудничали с оккупантами. («Он во время оккупации делал свои делишки, торговал, будто войны вовсе не было, значит – сотрудничал!») Но были ли при этом убежденные вершители правосудия хоть капельку трусами?

О, да! Еще бы!

Он был среди первых, кто уже на второй день после освобождения прибежал в штаб Красной армии – едва нашел его в крайнем доме на Судской улице, едва пробился сквозь огромную толпу празднующих, все были на улицах! – чтобы записаться в добровольцы. Там, в маленьком дворике, того же ждали с десяток городских парней.

Странно, но красноармейцы не приняли их с распростертыми объятиями. Радовались, что народ встретил их цветами, едой и выпивкой, но каждого добровольца заставляли ждать по два-три часа. Переписали их, потом велели ждать.

Наконец оттуда вышел какой-то майор, пожилой человек, похожий на землемера.

– Ребята, – сказал он, – вы сможете прийти завтра? Давайте завтра, а?

Конечно, могли, почему бы и нет? Им позволили еще один день провести в домашних условиях. Они вышли на улицу и смешались с народом, который приветствовал освободителей.

А те вовсе не походили на эдаких славных героев. Это были уставшие, коренастые, немытые мужики, нередко в возрасте, с монголоидными лицами, которые погоняли таких же кряжистых, мелких, лохматых степных лошадок, запряженных в крытые телеги. Не видел он в сорок четвертом ни одного знаменитого мощного танка, крушащего перед собой всё и вся!

Назавтра им опять разрешили дожидаться во дворе. Была середина октября, но день был солнечный и теплый, так что ждать было не трудно. Потом опять вышел все тот же майор.

– Знаете, что, дети, – сказал он. – Ума не приложу, что с вами делать. Вы хорошие ребята, и нам очень приятно, что вы пришли сюда. Но вы не наши граждане, и потому мы не можем вас принять. Через несколько дней придут ваши партизаны, так что давайте к ним. Согласны?

И их не приняли. Это Светик вспомнил лет через пять, когда почти все желавшие стать красноармейскими добровольцами были арестованы как советские шпионы, и тем более, когда он узнал, что с ними делали на том самом Голом острове. В то время он болел, лежал в санатории, и пришел к выводу, что тогда этот гражданский землемер в звании майора практически спас их от каторги.

Но, продолжал думать он, смог бы он спасти от того, что ждало их здесь, в партизанах? Неужели они уже тогда были в душе теми, кем вскоре стали? И не толкнула ли их в грязь именно трусость?

Он не любил думать о себе именно так, но избавиться от таких мыслей не мог.

Тогда партизаны пришли на Мораву через несколько дней. Кто-то из них был в сербских шайкачах[21] на голове, некоторые шайкачи, напоминавшие русские пилотки, были с узким верхом, они назывались титовками. Все молодые люди, которые за несколько дней до этого на Судской улице хотели поступить к русским, записались в партизаны.

Те их моментально приняли и поначалу разместили пополнение в здании общины и в старой начальной школе в центре городка. После этого началась мобилизация – добровольцы выпендривались перед призванными и, понимая, что их все равно бы мобилизовали, восхищались своей отвагой и умом – но всех их, перемешав, разместили в общей казарме.

Здание было частично разрушено и сильно загажено. Они расчищали и приводили его в порядок, а по окончании работ с трофейными винтовками на плечах ходили по кругу под команды левой, левой и ложись, встать!

Между тем русские прорвали у Ягодины немецкую оборону, с которой провозились несколько дней, и вместе с партизанской армией двадцатого октября освободили Белград. Двадцатая сербская партизанская бригада тем временем приступила к подготовке к боям на Сремском фронте.

Однажды вечером в кубрик к добровольцам вошли два офицера. Оба высокие и стройные, в титовках набекрень, держа подмышкой небрежно, как охотники, короткие немецкие автоматы. У одного, с реденькими парикмахерскими усиками, с пояса кожаной куртки свисал до бедра длинный «маузер»; это был, как они вскоре узнали, знаменитый ветеран и мститель из Чуприн Йова Веселинович Лапотник. Другой, элегантный и красивый, как профессорша, в белом плаще из парашютного шелка, нацепил на перекрещенные ремни щегольский пистолет «шесть-тридцать пять»; этого звали поручик Холера. Оба, как стало известно позже, были старше их всего на десяток лет, но выглядели как отцы.

Тот, в кожаной куртке, обратился к ним:

– Есть тут кто, у кого в семье четники родню порезали? Расстреляли немцы кого-нибудь из ваших?

Отозвались трое.

– Хотите отомстить? – спросил офицер.

– Как? – отозвался один из них.

– Готов расстрелять бандитов?

Парень, похоже, смутился. Покраснел и ответил:

– Так я же записался на фронт воевать.

И тут выступил Холера.

– Никого не хочешь расстрелять? Не желаешь им отомстить? У меня четники отца зарезали. И я мщу им каждый день.

Тот парень – Светик не знал его, вероятно, он был из какого-то села – еще решительнее ответил:

– Так я же не охотник. Лучше уж на фронт.

Спросили и оставшихся двоих. Они повторяли вслед за первым:

– Мы тоже на фронт хотим.

Никто в тот вечер – Светик запомнил это навсегда – не вызвался добровольно расстреливать! Офицер в кожаной куртке презрительно усмехнулся:

– Так вот вы какие добровольцы!

И оба вышли.

Спустя полчаса вошли еще двое.

– Бригада утром, – скомандовали они, – отправляется на фронт. Есть желающие записаться в КНОЮ? Пусть останутся в казарме.

– А что такое КНОЮ?

– Корпус народной обороны. Мы зачищаем территорию от остатков банд.

Светик подумал: это лучше, чем на фронте, где по тебе стреляют. И записался. Его примеру последовали еще с десяток парней из Чуприи.

После они недобрым словом напомнят ему об этом.

14

Уже вечером третьего дня, после того как их Двадцатая бригада отправилась на фронт, новые кноевцы за Моравой расстреляли человек пятнадцать пленных и арестантов. Только на одном из них была немецкая военная форма; один или два были одеты по гражданке, прочие были простыми крестьянами. Их, кноевцев, также было человек пятнадцать.

Поздней ночью арестантов, связанных проволокой по двое, вывели из тюрьмы рядом с церковью и погнали по улице налево, к месту впадения Раваницы в Мораву. Капитан Йова шел впереди процессии. Конвоиры наблюдали, чтобы никто из колонны не развязался и не попытался сбежать.

Напротив тюремного забора раздавались удары молотков, скрип и прочий разнообразный шум, производимый красноармейскими саперами, приступившими к возведению деревянного моста через Мораву вместо взорванного железного. Стук забиваемых гвоздей не прекращался и ночью.

– Спокойно! Тишина! – тихонько покрикивал Лапотник, время от времени посвечивая на связанных электрическим фонариком. – Чтобы ни звука! А ну, банда, опустить головы!

Они оставили за собой хаос ночной стройки и, перейдя по мосту Раваницу у ее устья рядом с казармой, вошли в огромную тополиную рощу на Аде. Оттуда свернули влево, к Мораве, к большой песчаной отмели, оставшейся после изменившей русло Моравы. На месте, которое в народе называли Песками, оказались две глубокие только что выкопанные ямы.

И тут в колонне начались крики о помощи:

– Не надо, братья! За что, братья?

Йова вытащил из деревянной кобуры свой длинный пистолет.

– Молчать, мать вашу палаческую! Чтоб я вас не слышал!

Многие замолчали. Но один из них, пожилой крестьянин, не мог остановиться.

– Господин капитан, – кричал он, – что вам от нас надо? Мы все сербы! Я не палач! Братья сербы, не убивайте сербов! У меня дети старше, чем вы! Мои сыновья с партизанами на фронте!

Йова походя, не целясь, выстрелил из своего пистолета ему прямо в рот. Мужчина взмахнул свободной рукой. (Светику показалось, что у того на затылке расцвел красный цветок.) И закашлялся так, будто подавился, и рухнул под ноги своему связанному напарнику. Тот, молодой крестьянин, упал на него и в панике закричал:

– Эй! Как мне с него слезть? Уберите его от меня!

Веселинович, нагнувшись над ним, посветил ему в лицо фонариком.

– Что? – спросил тихо, доверительным тоном.

– Не видишь, что ли? – ответил тот испуганно. – Уберите его из-под меня!

Йова направил на него пистолет и с расстояния в полметра выстрелил в грудь. Парень скорчился и задергался на умирающем напарнике. Оба они тряслись, толкались и елозили ногами по гальке.

Лапотник тут же отвернулся от них, пряча в кобуру дымящийся ствол.

– Вы двое! – крикнул связанной паре. – Прыгайте! – и указал им на яму. – Ты! И ты!

Новая пара в панике соскочила. Светик обратил внимание, что остальные больше не кричали и не звали на помощь. Прижимались друг к другу головами, послушно исполняя команды, словно желая задобрить командира.

Капитан подал знак Холере. Поручик в шелковом плаще уже был готов. На ходу передернул затвор автомата и с ходу срезал пару очередью. Оба скатились в яму.

Теперь Йова обратился к добровольцам:

– А теперь вы.

Петрониевич понял, что офицеры показали им, что надо делать. Они разбежались, чтобы распределить оставшихся по ямам – все не могли поместиться в одной.

– Прыгай! – начали кричать они. – Полезай! Тихо! Голову вниз, бандюга!

Потом наскоро распределились вдоль ям. И сразу же сверху – а отдал ли кто-нибудь приказ? – принялись палить из винтовок.

После первых выстрелов большинство попадали вниз. Но кое-кто, прикрыв головы связанными руками, остался стоять. Выбранный Светиком точно так же остался стоять, только у него от выстрелов как-то странно отлетела рука, которую он с воплями попытался схватить другой. Но тут раздался второй залп, и человек рухнул в яму вместе с прочими.

Той ночью Тоза Боза впервые выступил в своей роли, в которой потом и закрепится. Он шагал от одного к другому, и если кто-то еще шевелился, стрелял в голову. Своего короткоствола у него еще не было, и товарищ Йова одолжил ему «маузер». И уже наутро командир выдал ему личный пистолет, который он через две недели станет называть не «вальтером», а с нежностью – моей соточкой. Это означало, что из него он добил первую сотню.

Как только все было закончено, им указали на сваленную в нескольких метрах кучу лопат и мотыг. С их помощью они на скорую руку засыпали галькой расстрелянных.

Холмики получились большими и довольно высокими. Но все знали, что они вскоре осядут от дождей и ветра.

15

После того, как на рассвете они вернулись в дом, конфискованный у шваба Йозефа Шпета на улице Царя Лазара и отданный им под казарму, Йова Лапотник прочитал им краткую лекцию о проделанной работе. Той ночью он остался ими недоволен.

– У вас всегда будут заранее подготовленные ямы, – сказал он, – и вы не должны сами копать их. И каждый раз перед расстрелом следует раздевать их, вплоть до трусов. Нынешней ночью мы не сделали этого, потому что вы новички. А это ошибка – их когда-нибудь смогут опознать по одежде. Их тряпки с места расстрела относят в отведенное место для сожжения. Ими ни в коем случае нельзя пользоваться, только в исключительных случаях – военной формой.

– И что еще пошло не так? Мы стреляем с расстояния в три метра. И как же тогда может случиться, как нынешней ночью, что после вашего залпа кое-кто остался стоять на ногах? Куда же вы целились? Разве так сводят счеты с бандитами? Вы должны понимать друг друга с полуслова. Каждый должен выбрать своего и дать знать об этом товарищу. Тут не должно быть путаницы. А если на кого-то придется двое или трое, то надо ускорить темп стрельбы. Наверное, вам показали, что такое темп стрельбы. Стреляешь в мишень так, будто ты лежишь, а на тебя прет строй пехотинцев. Они, собственно, и есть противник, наступающий на тебя. Стрелять надо быстро и точно.

– И не смотри на него. Незачем тебе запоминать его. В лицо не смотри, целься в грудь или в ноги, чтобы он упал. Не думай над тем, почему ты в него стреляешь. Он – твоя мишень, не переживай, он заслужил смерть и заплатил, так что нечего о нем думать. Туда ему и дорога.

Той ночью, заметил Светик Петрониевич, почти никто не спал, а кто-то тайком блевал в саду. В тот, первый, раз он был среди них.

Сколько раз они выполняли подобные задания на Мораве? Может, десять, а может, и пятнадцать раз. Светик не подсчитывал ночные вылазки, но и не блевал более.

Песком на Аде воспользовались еще несколько раз. Уже в ближайшие дни все это пространство обнесли колючей проволокой, а на импровизированные проволочные ворота повесили табличку, на которой неловкой рукой было выведено: «Внимание, мины! Проход запрещен!».

Перед воротами поставили сторожевую будку; часовых, похоже, присылали из казарм. Светик заметил, что перед их появлением пост не выставляли.

Русские дней через двадцать достроили мост, и тут же было найдено местечко получше, у бруствера на другом берегу Моравы. Они переходили через реку, пересекали Цариградский шлях неподалеку от взорванного железного моста, и за мрачным домом виноторговца Динка выходили к брустверу, где до войны артиллерийские офицеры тренировались в стрельбе из короткоствольного оружия. Здесь тоже было полно гальки, легко было копать ямы.

Тут работали точно так же, как и на Песках. Одежду расстрелянных увязывали и относили в тюрьму, где той же ночью сжигали на тюремной помойке. По смраду горящего тряпья знающие люди догадывались, что прошедшей ночью бруствер опять был задействован.

Стрельбище у бруствера тоже было обнесено колючкой, с такой же табличкой, как и прежнее место. Забор на этих местах, как потом ему рассказывали земляки, оставался еще лет двадцать, проржавевший и покосившийся.

Но когда он совсем исчез, оставив на память о себе несколько подгнивших кольев с обрывками ржавой проволоки, оба эти места, словно заколдованные, так и остались пустошью, и жители всегда обходили их стороной. Потому ли, что догадывались о происходивших здесь событиях, то ли верили, что здесь полно мин, но жители Чуприи предпочитали сделать солидный крюк. В городке слышали, что где-то тут расстреливали, но где именно и кто это делал, похоже, так и не узнали. По крайней мере, так думал Светик.

Осень. И зимой сорок четвертого и в начале сорок пятого молодые кноевцы бродили по влажным и холодным лесам Кучая и Юхора – побывали в Сеньском Руднике, Сисеваце, Равной Реке – навещали Рековац, Баточину, Парачин, Ягодину. Там, как и в родном городе, кого-то арестовывали, кого-то куда-то уводили, а кое-кого и расстреливали. Таких в шутку называли комендантами оврагов.

– Ага, – приговаривали они, схватив очередного кандидата на расстрел, – вот еще один комендант оврага!

Они часто шутили в те дни.

Еще в конце осени сорок четвертого Петрониевич в КНОЮ стал одним из тех, о ком Лапотник писал в характеристиках: «образцово выполняет приказы» и даже «проявляет инициативу в действиях».

Уже в ноябре он получил первое звание и нацепил на рукав звездочки начальника отделения. А в конце декабря вступил в партию и сразу стал взводным. Известную роль в этом, понятное дело, сыграла его выучка. Оба раза его выдвинул Лапотник.

С тех пор он стал звать своего командира не иначе как товарищ капитан Йова. Позже он стал для него товарищ полковник Йова Веселинович, народный герой Югославии.

16

В призрачном покое весенней ночи Светик Петрониевич воскресил и собаку.

Он отчетливо видел ее как живую. Белая, с большими черными пятнами, черными висячими ушами и белой мордой, косматая, длинномордая, с пуговкой носа, среднего роста, она ничем не выказывала, что может быть такой упрямой. Это она даст знать позже.

Арестовали какого-то сельского попа из темничского или парачинского уезда и по неизвестным причинам доставили его в тюрьму Чуприн. Его дело вели следователи из Парачина, наезжавшие к нему каждые два-три дня. Похоже, у них были сведения о его связях с четниками, и уже было ясно, что все закончится расстрелом. Но они хотели выпытать у него, где именно скрываются остатки банды. Он же никак не хотел колоться. Им не оставалось ничего иного, как жестоко избивать его.

Светик тогда следствием не занимался – он приступит к этому только через шесть месяцев, когда его, заслуженного кноевца, примут в революционную полицию – и пока служил в конвойной роте. А поскольку он уже имел звание и командовал тюремным конвойным отделением, то ночами подменял начальника тюрьмы.

Обычно он сидел в одной из двух главных комнат у самого входа; другую занимали надсмотрщики и охранники.

Таким образом, он несколько раз видел попа, которого выводили на допрос из большой камеры с кирпичным полом, и как следует рассмотрел его.

Это был низкорослый сильный мужчина лет сорока, скорее всего, из крестьянского сословия, с черной как смоль сальной бородой и волосами с проседью, которые ему не остригли. Если его уводили на допрос в отделение ОЗНА[22], расположившееся в конфискованном универмаге на Судской улице, то руки сковывали за спиной, и тогда он видел, что на его крепких, узловатых пальцах нет ногтей. Он весь был в синяках от побоев, многие уже пожелтели или почернели. Когда его связывали, он не протестовал и не выказывал страха, но на ночной улице в свете фонарей можно было заметить, что его часто бьет дрожь.

Несколько раз его допрашивали прямо в тюрьме. Тогда Петрониевич вынужден был уступать следователям свою дежурную комнату. Он перебирался к охранникам и оттуда прислушивался к крикам следователей и воплям попа, его стонам и причитаниям. Но эти звуки его не волновали, и вместе с надсмотрщиками он шутил на его счет.

– Эй, поп, когда ты бандитов прятал, – говаривали они, – то не стонал и не плакал!

Арестованный провел в тюрьме рядом с церковью примерно недели две. Через несколько дней после его водворения – не сразу – эту собаку заметили у тюремных ворот. Уже начинал падать снег, прихватывал морозец, а она стояла у ворот, дрожащая, мокрая и тощая, свесив между ног толстый хвост, не спуская взгляда с тюремных дверей. Когда прочные дубовые ворота девятнадцатого века распахивались – в них была прорезана и дверь для прохода, – она начинала нерешительно суетиться и подскуливать, словно желая прорваться во двор, но никак не решалась; только потом Светик поймет, что ее приучили ждать хозяина перед церковью, куда ей запрещали входить.

Охранники часто гоняли ее от ворот; если бы им разрешили стрелять в городе, то они бы давно ее прикончили. Наконец ее отогнали окончательно. Она скрылась в сторонке, но по-прежнему не спускала глаз с ворот.

Никто не знал, чья это собака. Когда попа выводили на допрос, никто не замечал, чтобы она следовала за ним. Сначала охранники гоняли ее, кидали камнями и материли, но потом стали даже тайком подкармливать. Порой солдаты выносили из тюрьмы ломоть хлеба и бросали его на снег. Собака смотрела на него, но не подходила. Однако потом хлеб исчезал.

Наконец следователи из Парачина выбили из попа все, что им было надо, и бросили его на произвол судьбы. Вместе с тремя солдатами, одним из которых был Тоза Боза, Светик получил приказ отвести его ночью в Ягодину. Вместе с попом должны были проследовать туда еще четверо, какие-то крестьяне. Петрониевич, командир конвоя, получил список заключенных, спрятал его в карман шинели вместе с записанной фамилией капитана окружной ОЗНА в Ягодине, которому следовало их передать. Он несколько удивился, почему это пойманных врагов не отвели сразу к брустверу или сразу в Парачин, откуда их и доставили; но приказ есть приказ. В казарме им выдали для перевозки заключенных немецкую войсковую телегу с высокими бортами и двух штирийских тяжеловозов, а также двуколку, в которой они с Бозой должны были сопровождать небольшой конвой. В Ягодину им следовало прибыть до рассвета.

В слабо освещенном тюремном дворе надсмотрщики сковали заключенных парами, после чего спросили, как быть с пятым.

– Связан поп – село спокойно! – пошутил Светик. – Вяжите его.

Попу связали руки спереди. Петрониевичу выдали ключи от наручников. Арестантов усадили на дно глубокой повозки, на козлы уселись два солдата с винтовками в руках. Они с Бозой уселись в двуколке.

– Вперед! – приказал Петрониевич, взяв в руки вожжи. – Открывай ворота.

И они тронулись.

Но не успели они переехать русский мост, как из темноты прямо перед ними выскочила собака. Она нерешительно затрусила впереди телеги, словно желая спросить, что здесь происходит. Потом забежала с другой стороны, стараясь заглянуть за высокие бортики, над которыми торчали только головы арестантов. Потом пробежалась рядом с двуколкой, тоже заглядывая в нее.

– Откуда она здесь? – спросил Боза. – Брысь! – крикнул он, хватаясь за кнут и пытаясь огреть ее. – Пошла вон!

Собака немного отстала. На узком мосту ее могли придавить, и она затрусила сзади. Тоза встал в двуколке на ноги.

– Чья это сучка? – крикнул он едущим впереди.

Спустя некоторое время отозвался один из солдат:

– Кто его знает!

Так они миновали мост и выбрались на шлях. Справа внизу во мраке остался Динков дом. Ничего более они не увидели, никто не проезжал по шляху.

Они тащились мимо убранных полей. Их не было видно, но они знали, что слева и справа простирается голая стерня и кукурузные бодылья, сухие стебли подсолнечника. Нивы терялись во мраке, но они знали, что никто оттуда на них не смотрит.

Штирийские кони спокойно вышагивали по макадаму подкованными копытами, их рыжуха в двуколке, как ни странно, весьма упитанная, легко поспевала за ними.

– Нельзя ли поскорее? – нетерпеливо спросил Петрониевич.

Штирийцы проскакали с десяток метров, потом опять перешли на размеренный шаг. То же проделала и рыжуха в двуколке.

Все выглядело спокойно, и ничто не предвещало никаких сюрпризов. И только собака продолжала все сильнее раздражать их.

Теперь она бежала перед телегой, постоянно оглядываясь на нее. Солдаты пытались отогнать ее, пытались стегнуть кнутом, но она каждый раз уворачивалась. И постоянно лаяла, словно подавая кому-то сигнал.

Невыспавшийся Тоза Боза просто начал вскипать.

– И что это мы не отогнали их к брустверу, – шептал он Светику, – и не перестреляли их там? Давай свернем к Гиле и порешим их! Их все равно это ждет в Ягодине.

Света тихо ответил:

– Замолчи. И успокойся.

И вдруг Тоза соскочил с двуколки. Подбежал к собаке с кнутом в руке и замахнулся на нее. Та взвизгнула и скрылась во мраке. Он подошел к бортам повозки.

– Чья это сучка? – спросил угрожающе. – Ваша, что ли?

Скованные арестанты опустили головы и не отвечали.

– Вернись! – крикнул ему Светик.

Воза вскочил в двуколку. Он прямо дрожал от ярости.

– Мать ее за ногу, эту сучку, убью ее! – пригрозил. – Чует она что-то! Чем-то нам грозит!

– Да успокойся ты, – осадил его Светик. – Чем она тебе мешает? Ну, пробежит еще немного, да и отстанет.

Но собака не отставала. То отбегала в сторону, то опять приближалась. Подпрыгивала рядом с телегой, словно стараясь рассмотреть кого-то из своих.

От ее лая пробудились и соседские псы – сейчас все узнают, кого мы везем, так только на солдат лают! Миновали сонный Миятовац. В домах, притаившихся меж голых тутовых деревьев и грецких орехов, можно было рассмотреть зажженные кое-где керосиновые лампы. Село спало, и казалось, не подозревало, что по его улицам везут приговоренных к смерти.

Нервничающий Тоза не успокаивался.

– Всех сельских собак разбудила! Убью ее, как только из села выедем!

Светик пытался успокоить его:

– Отстанет она. Не выдержит.

Однако вместо того, чтобы успокоиться, собака принялась выть, как только они миновали село. Теперь, видимо, она убедилась, что ее хозяин сидит в телеге, и, не отставая от нее, подпрыгивала и протяжно выла. Иногда она приседала на задние ноги, прижимала уши к грязно-белой голове и испускала не столько громкий, сколько протяжный вой.

Сопровождающие били ее кнутом, иногда им удавалось пнуть ее, и тогда она на минутку скрывалась в темноте, чтобы тут же опять появиться и испустить тонкий, жалобный, протяжный стон.

Теперь уже и Светику показалось, что собака задумала что-то нехорошее. Он, понимая, что это глупо, подумал, что стоит им появиться в Ягодине, как она помчится по улицам и переулкам, лаем оповещая всех, куда везут ее хозяина. И народ бросится за ними спасать арестантов.

– Нет, это невыносимо, – сказал он.

– Это точно, – подтвердил Тоза. И вынул из кобуры «маузер».

– Не надо! – крикнул Светик.

Но его товарищ, уложив ствол на левый локоть, прицелился, и выстрел грянул. Их рыжуха подскочила, и одновременно собака, бегущая у канавы, взвизгнула. Подстреленная, она рухнула на землю, потом вскочила и, завывая и взлаивая, исчезла в темноте полей.

Тут случилось то, что Петрониевич за десятилетия так и не смог понять. Внезапно в телеге поп поднялся на ноги.

– Что вы творите, нехристи! – заскрежетал он неприятным голосом. – Бога не боитесь, людей ненавидите! – Придерживаясь скованными руками, перебрался к задней грядке. – Не станет вам легче, если всех перестреляете! – Он обращался к Тозе, который опять начал бешено ругаться: – Бог тебя проклянет! Мало тебе моей смерти, так и ее убил! – И стал креститься скованными руками. – Семя твое проклято будет! Бог тебя накажет!

Семя твое проклянет! И памяти о тебе у людей не останется, проклятый!

Светик совсем растерялся. Он не мог понять, что творится вокруг него. Жалобный вой раненой собаки удалялся в сумрачном тумане, становясь все тише. А люди в телеге повставали на ноги. Или это ему показалось? Он крикнул:

– Заткнись, поп! Умолкни!

Тот между тем не останавливался. Бородатое лицо покраснело от злости, стало мокрым.

– Мало тебе, – беспрерывно крестясь, кричал он, – моей головы, так еще и ее требуешь! Чем тебе несчастная скотинка мешает, нехристь! Ну что, теперь доволен, разрази тебя гром!

Светик схватил винтовку и тоже поднялся в двуколке.

– Так это твоя была? Мы ведь спрашивали, чья она! Иди, забери ее! Иди, подбери!

Поп обернулся к полю. Попытался понять, где именно скрылась собака.

– Беги, поп! – крикнул ему Русский. – Беги!

Тот спрыгнул в борозду.

– Беги! – крикнул Светик. – Принеси ее! Скорее!

Погружу ее к ним в телегу, подумал он, пусть будет с ними! И пусть смердит до самой Ягодины!

Связанный поп побежал, полы рясы путались меж ног. Похоже, что он сейчас споткнется.

Но Петрониевич неожиданно вскинул винтовку и прижал приклад к плечу. Что же это я делаю, подумал он, прицеливаясь. И сам себе ответил – может сбежать. И тут же выстрелил.

В темноте ему показалось, что из рясы посреди спины вылетело облачко пыли. Человек в поле упал ничком, совсем как споткнувшийся ребенок.

Упал, подумал Петрониевич, припомнив что-то давно читанное, как капля дождя.

Тут ударили винтовки в телеге.

Что там творится, удивился он. И тут же увидел, как два охранника, повернувшись лицом к арестантам, начали стрелять по ним, а лошади за их спинами принялись испуганно дергаться.

Они с Бозой выскочили из двуколки и побежали, передергивая затворы винтовок. И секунду спустя тоже принялись стрелять вместе с теми двумя, а расплывчатые фигуры перед ними мотались, как кусты под сильным ветром.

Остановились они только когда опустели обоймы. Пока они перезаряжали винтовки, Светик заметил, что в телеге уже никто не шевелится.

– Хватит! – глухо приказал он. – Прекратить огонь! Не стрелять!

Дымящиеся стволы опустились к земле.

– Что случилось? – спросил он взволнованно; сердце в груди трепетало как у цыпленка.

– Они встали, – объяснил солдат, – и бросились на нас. Напасть хотели.

– А у тебя что, приклада нет? – спросил Петрониевич, пригрозив кулаком. – Обязательно стрелять надо?

– Так ведь, мать твою, испугались мы, – ответил сокрушенно солдат.

Светик снял с головы фуражку и утер мокрое лицо.

– Успокойте лошадей, – приказал он.

Пока конвоиры занимались конями – пока «Стоять! Тпру!» раздавалось в холодном воздухе, – он огляделся. Никого, к счастью, вокруг не было.

Петрониевич отважно шагнул в поле, на котором торчали сухие кукурузные стебли.

– Давай сюда! – махнул рукой. – Нас тут не заметят! Подберите попа!

Оба солдата подвели телегу, сняли заднюю грядку и взвалили тело попа на телегу.

Но дерганый Тоза остался на дороге рядом с рыжухой. Светик уже нашел в борозде собаку – она лежала на боку с окровавленной грудью и, похоже, уже не дышала – и побежал к двуколке. Попутно заметил, что ноги попа в каких-то башмаках свисают с телеги.

– Ты, собачник! – злобно прошипел он на товарища. – Чего ждешь? Гони лошадь сюда. И подбери собаку! Твоих рук дело!

Обернулся и направился дальше.

– Стой! – крикнул ему вослед Боза. – Русский! Мать твою, не прощу тебе этого!

Петрониевич опять подошел к нему.

– А я тебе, – ответил тихо, – и твою мать, и отца уделаю, если кому хоть слово скажешь! Ты во всем виноват! Так что прикуси язык! Понял?

Тоза слегка изменился в лице и пробормотал:

– Добро, смолчу.

17

Метрах в ста от дороги Светик остановился у плетня. Рядом с ним лежали оставшиеся после боев обломки небольшой противотанковой пушки, скорее всего немецкой. Он посветил вокруг фонариком и подозвал подчиненных.

Они выгрузили еще теплые трупы, он снял с них наручники. И бросил в телегу.

– Копайте здесь, – сказал он солдатам, – вдоль плетня. К счастью, к передку телеги на всякий случай были привязаны две лопаты. – А ты, Тоза, снимай с них одежду.

В ту ночь они закопали пять голых тел в яму, вырытую в мягкой земле вдоль ивового плетня, в одну линейку, так, чтобы могилы не заходили на пашню. Петрониевич счел, что замаскировали их хорошо. Даже если их и обнаружат, то сочтут за трупы немецких солдат. Собаку зарыли вместе с ними.

Обувь расстрелянных разбросали по полям, одежду завязали в поповскую рясу.

Когда перепачканные телега и двуколка выбрались на Цариградский шлях, занялась заря. Он приказал солдатам держать язык за зубами и никому не рассказывать о происшедшем.

– Я сам доложу капитану Йове. А вы всех с вопросами отправляйте ко мне, – добавил он.

И они, немилосердно настегивая лошадей, погнали их рысью.

Мутным осенним утром неподалеку от русского моста они напоили в Мораве усталых животных и с помощью какого-то ведра, которым немцы на всякий случай снабдили свою повозку, отмыли ее от крови. В узел со снятой одеждой засунули несколько больших камней и забросили его в реку.

Как только они передали солдатам телегу и двуколку, Светик отыскал в ОЗНА капитана Йову Веселиновича, который отдал ему приказ доставить арестантов. Но тот с раннего утра отправился куда-то на землю; перепуганный подчиненный знал, что тот отправился арестовывать кого-нибудь или расстреливать. А под такую кару он запросто мог подвести и своих подчиненных.

До заката, пока его бойцы после напряженной ночи отдыхали в доме Йозефа Шпета, Петрониевич еще терпел. Раздумывал, что следует сказать своему строгому начальнику и как оправдаться перед ним.

Вечером он нашел его, потного и усталого, только что подкрепившегося стаканчиком ракии.

– Доставил? – спросил его капитан.

Светик помотал головой.

– Нет.

– А что случилось?

– Они пытались сбежать.

Йова посерьезнел.

– Надеюсь, не вышло?

– Нет.

– Ты их перестрелял?

Петрониевич виновато кивнул головой. У Веселиновича отлегло от сердца.

– Так это же хорошо. Как они сумели? Ты что, не связал их?

– В наручниках были, – ответил Светик. – Но солдатики неопытные, они со спины на них напали. Одного так прижали, что едва винтовку не отобрали. Да только мы с Тозой подбежали.

– И всех пятерых ликвиднули? Никто не сбежал?

– Всех до единого.

Йова Веселинович спросил деловито:

– Хорошо их прикопали? Раздели хотя бы?

– Да, закопали вдоль плетня, а шмотки бросили в Мораву.

Капитан призадумался. Потом махнул рукой.

– Да и черт с ними, – и опять задумался, предварительно глотнув из рюмки. – Так и напиши в рапорте. Совсем коротко. «Ликвидированы при попытке к бегству». И фамилии перечисли. А я сообщу в Ягодину.

Светик тем же вечером сочинил рапорт. Указал место, где все это произошло, поставил дату и подписался полным именем и фамилией.

Сейчас, приобретя опыт в юриспруденции, он понимал, что тем самым взял на себя вину за убийство пятерых человек, и вполне возможно, что рапорт его все еще где-то хранится. И может однажды выплыть из небытия.

18

Все последовавшие дни Светик был настолько растерян, что почти ничего не чувствовал. Было ему ни до работы, ни до Мирьяны, о Милесе и подумать не мог, даже перестал выяснять, не ведется ли за ним слежка. И даже подумал: а не стала ли угасать моя жизнь? Неужели это именно так выглядит?

Однажды поздно ночью, часа в три, он возвращался домой. Вокруг бушевала весна, аромат павлонии валялся на тротуаре как ленивый пес летним полднем. А он как пьяный старался попасть ключом в скважину парадных дверей своего дома в Добрачиной улице. И тут услышал, что за его спиной что-то происходит.

Фонари горели, но их свет затеняли кроны деревьев, так что под ними царил полумрак. Видимость была не очень хорошая.

На противоположном тротуаре покачивались два человека. Он не знал их, хотя женщина почему-то показалась ему знакомой, но никак не мог толком рассмотреть ее. До него донеслись голоса, и он стал вслушиваться. Теперь уже было видно, что мужчина держит женщину за руку, а та пытается высвободить ее, он же старается перекрыть ей путь к отходу.

– Не надо! – негромко вскрикивала женщина средних лет, высокая и, кажется, симпатичная. В голосе чувствовался испуг.

– Не надо! – повторяла она в полголоса. – Не надо! Не хочу!

Мужчина не отпускал ее руку, крепко сжимая запястье.

– Да подожди ты! – бормотал он. Наверное, боялся, что их услышат. – Не надо так! Давай! Пошли ко мне!

Но она продолжала вырываться, дергаться из стороны в сторону. Свободной рукой хваталась за голову.

– Не хо-чу! – отчетливо произносила она. – Ос-тавь ме-ня! Не могу! Не хо-чу! Не могу!

В голосе все отчетливее ощущалась паника и отчаяние. Светику даже показалось, что она в любой момент может рухнуть на тротуар, закрыв голову руками: пусть будет что будет, но только бы не видеть этого!

– Не-е-ет! – протяжно простонала она. – Ну не-е-ет! Не хо-чу-у! Не-е-ет! Убирайся! – свободной рукой она отмахивалась от мужчины. – Не хо-чу-у-у!

Он же непрерывно подпрыгивал перед ней.

– Погоди! – призывал ее опомниться. – Не надо так! Прошу тебя! Я про-о-ошу тебя! – И он тоже вроде бы начал плакать. – Пошли! Я же прошу тебя!

Но она никак не соглашалась и чуть ли не сгибалась пополам от отчаяния. (Светику почему-то показалось, что она вся в черном.)

– Не-е-ет! Не-е-ет! Не хочу! Пусти меня! Не хочу!

– Не надо так! – умолял мужчина. – Я твой! Ты моя! Не надо, умоляю тебя!

– Нет! – отвечала она. – Нет! Ни за что! Я не твоя! Ты не мой! Не хочу!

И продолжила вырываться. И вот, сопротивляясь и мотаясь, они потихоньку спускались по улице. Пересекли пустынную Братьев Юговичей и исчезли в сумерках.

Светик в панике стоял у своей парадной. Что это я видел? Кто эти люди? Неужели это была Гордана, только много моложе? Чего они хотели друг от друга? Надо ли было помочь женщине?

Не найдя ответа, он отпер парадную дверь и понуро вошел в свой дом.

19

Последовавшие два-три дня Светик Петрониевич даже не пытался отыскать Миру, и эти дни протекали для него все так же неотчетливо. И тогда он опять встретил свое женское ночное видение – на этот раз в полдень, на углу Еврейской и Душановой улиц.

Женщина несла, видимо с Байлонова рынка, сумку, полную весенней зелени. Она показалась ему ниже и худее, да и постарше, чем на ночной Добрачиной улице. Он даже усомнился в том, что именно ее видел позапрошлой ночью.

– Простите, – неожиданно произнес он и протянул руку к ее сумке, – я могу вам помочь?

Она испуганно вздрогнула и прижала сумку к себе.

– Ой! Что вам надо?

– Хотел помочь вам, – повторил Светик.

– Спасибо, не надо, – ответила женщина. – Я сама.

– Но ведь вы Гордана. Из Чуприн. И я хочу помочь вам.

Она холодно ответила:

– Нет, я не Гордана, хотя и из Чуприн. И не нуждаюсь в помощи.

И почти побежала прочь от него. Он поспешил вдогонку.

– Разве вы не Гордана? Я вас знаю! И видел вас позапрошлой ночью, часа в три, на Добрачиной улице. Какой-то мужчина приставал к вам. И вы отбивались от него.

Она бросила ему через плечо:

– Я тоже знаю вас. Но я не Гордана. И вы не могли видеть меня позапрошлой ночью. Я в такое время не выхожу из дома.

– Так все-таки вы не Гордана?

– Я Десанка, – промолвила она, – сестра Горданы.

И опять попыталась увильнуть от него.

– Сестра Горданы! – воскликнул он, поспешая за ней. – Остановись же! Младшая сестра Горданы! Поэтому так похожа. Позволь, я помогу тебе.

– Я сказала, в помощи не нуждаюсь.

– Но ведь ты знаешь меня. Остановись, поговорим немного. Расскажи мне про сестру. Скажи, что ты обо мне знаешь.

Десанка остановилась и сердито посмотрела ему в глаза.

– Что сказать о тебе? Ты тот самый удбовец, которого все ненавидели.

Светик от удивления выронил портфель на тротуар, услышал, как в нем что-то стукнуло, и схватился за голову.

– Но почему, – в отчаянии выкрикнул он, – почему все ненавидели меня? Что я им сделал такого?

Она холодно ответила:

– Ты свои делишки знаешь.

Он процедил сквозь зубы:

– И что же я делал?

Женщина пожала плечами.

– Убивал. Вот что ты делал.

Светик почти застонал.

– О, боже мой! – Он не мог найти слов. – Но откуда ты это знаешь? Ты ведь намного моложе. И ничего такого не видела.

– Слышала о тебе, – ответила она. – Если хочешь знать, Гордана мне о тебе рассказала.

Он даже не попытался оправдаться.

– И она презирала меня именно за это?

Было похоже, что Десанка удивилась, словно не ожидала такого важного признания.

– Разве ты можешь представить, как мы жили? Отец после плена остался в Германии, а когда услышал, что творится у нас, побоялся вернуться. Мама сразу после освобождения от немцев умерла. И остались мы втроем, еще младший брат, практически на улице. У нас даже хлеба не было. Жили за счет соседей и папиных посылок. Поэтому и пришлось ей так рано выйти замуж. Чтобы спасти нас.

Он припоминал, что у Горданы, совсем еще девчонки, были маленькие сестра и брат, но никогда не думал о них. И почти их не помнил. И вот эта женщина в годах когда-то была сопливой девчонкой, сестрой Горданы, а он видел ее всего пару раз в жизни.

– И поэтому она презирала меня?

– Не знаю, именно ли тебя она ненавидела. Просто так она о всех вас рассказывала.

– И где же она сейчас? – спросил он.

Женщина растерянно ответила:

– Так ведь умерла же, – и добавила, немного помолчав: – Уже десять лет как. У нее рак мозга был.

– Боже мой! – опять воскликнул Светик; ему страстно хотелось укусить свой кулак. – Боже мой! Я так любил ее, безответно, целых двадцать лет. И подумать не мог о другой женщине. Страдал как пес на цепи.

– Боже мой! – вздохнула и она.

Светику нечего было больше сказать.

– Будь она жива, я бы сказал ей, что сам себя ненавижу за то же, за что она меня презирает.

Десанка со своей сумкой ушла.

– Не знаю, – сказала, обернувшись на прощанье, – можно ли это простить.

Светик, которого била лихорадка, смотрел ей вослед и не мог понять, то ли от боли колотит его, то ли от только что начавшегося холодного весеннего дождичка.

20

Начался прекрасный весенний день четвертого мая тысяча девятьсот восьмидесятого года.

Где-то далеко, в каком-то госпитале Любляны умирал человек, в партии которого три с половиной десятка лет состоял Светик Петрониевич, которому он с юных лет служил как преданный пес, ради которого он убивал и по этой причине мучился все прошедшие годы. Но в это утро Светику было не до него. Пусть он там умирает, думал он, я это сумею сделать и здесь.

Он стоял в ванной в одной пижаме и разглядывал себя в зеркале. Похудевший на десяток килограммов, сам себе казался изможденным старцем. Одежда висела на нем. Он чувствовал, что не чист, но никак не мог решиться встать под душ. Мира почему-то назначила ему сегодня свидание, и потому следовало побриться. Но не было никакого желания делать это. Опять, что ли, отправиться в Липовичкий лес? Не очень-то и хотелось. Впрочем, все в этом мире осточертело ему.

И тогда он громко произнес:

– Может, это последний день в моей жизни.

И начал снимать пижаму.

С Милесой он почти не виделся, вот и сейчас, пока ее не было дома, он спокойно принял душ и оделся. Потом отправился на кухню, где принялся искать свой «парабеллум». Нашел его в шкафчике среди кухонных тряпок и положил в портфель вместе с адвокатскими бумагами.

В полдень встретился с Мирой.

Едва они уселись в кафе за столик и дождались, когда им принесут кофе, девушка сказала ему:

– Ты, наверное, догадываешься, зачем я тебя позвала? Ты сам видишь, что более так продолжаться не может.

Он кивнул головой и устало спросил:

– И, как ты думаешь, что будет дальше?

Она решительно взмахнула рукой.

– Никак не будет. Ты и сам знаешь.

– Не знаю, – ответил он. – Пожалуйста, объяснись.

Девушка опять нервно взмахнула рукой.

– Ну не могу я. Не могу больше. Хватит с меня.

Светик чувствовал, что смотрит на нее с мольбой, и это унижало его.

– И не спрашиваешь, что будет со мной?

Она сердито ответила:

– То же, что и до нашего знакомства. Ты ведь и до меня жил? Жил. И еще как долго. Продолжай в том же духе.

– А если я, – опять с мольбой в голосе произнес он, – больше не могу так? Ты обо мне не подумала?

Мира стиснула побелевшие губы.

– Я не могу думать о тебе, потому что вынуждена думать о себе. Понимаешь?

Он покачал головой.

– Пока не понимаю.

– Да не могу я, – почти в голос крикнула она, – не могу шиться с взрослым женатым мужиком, да к тому же влюбленным! Я ведь предупреждала тебя – не влюбляться! Не так ли?

Светик безвольно подтвердил кивком.

– И что? Послушался меня? А я так больше не могу! Я заплатила тебе за защиту Андрея всем, чем могла, и хватит! Получил свое?

Он печально улыбнулся.

– Зачем же так грубо?

– Приходится, – ответила она, – если ты иначе не понимаешь. Неужели ты не понял, когда я тебе объясняла? Я хочу жить, а не влюбляться и умирать от любви. И не хочу, чтобы из-за меня убивались другие. Если кто хочет руки на себя наложить, пусть это делает за свой счет.

Она смотрела на него влажными зелеными глазами.

– Мне очень жаль, что приходится вот так! Пожалуйста, пойми меня! Я не из тех женщин, в которых влюбляются. Иначе не могу! Я намного хуже, чем ты обо мне думаешь. И не могу влюбляться в других. Хочу быть свободной. Жаль, что ты не понял меня.

Она взяла со стола свои вещички.

– Надеюсь, еще встретимся в менее драматичной обстановке.

Она без промедления встала и вышла, он оставил на столике деньги и поспешил за ней.

Перед входом в кафе долго вертел головой, надеясь еще раз посмотреть на нее. Но Миры и след простыл.

21

Светислав Петрониевич сел в машину и нехотя направил ее к западному выезду из города. Хотелось побыть где-нибудь в одиночестве. Но Кошутняк не привлек его, и он, сам того не желая, поехал к Липовичкому лесу.

Он опять остановился у мотеля, который так хорошо узнал в последнее время. Оставил портфель в машине и, переполненный слезами как чаша, готовая вот-вот пролиться, попытался в уже расцветшем лесу найти место, где он в первый раз был с Мирьяной. Где же эта девушка стояла перед ним, спустив трусики и выпятив животик, а он с восхищением рассматривал светлый кустик меж ее ног? И помнит ли вся эта бесчувственная дикая растительность его тогдашний восторг? И стало ли все вокруг не таким, каким было в тот момент?

Тем не менее он так и не нашел ту тропинку, на которой они остановились, и ничто вокруг не желало помочь ему в поисках. Деревья, почерневшие листья и иголки на земле, желто-зеленые листочки на ветвях, все равнодушно смотрело на несчастного человека, и природу ничуть не интересовало, что может с ним случиться.

Вдруг где-то в стороне от тропинки, за его спиной, что-то хрустнуло.

Светик обернулся. Заметил, как кто-то скрылся за могучим буком. Он окликнул:

– Кто там?

Никто не отозвался. Похоже, человек постарался совсем скрыться за деревом.

Петрониевич подумал, что кто-то решил справить нужду, и продолжил углубляться в чащу. Но тут же почувствовал, что незнакомец пошел вслед за ним.

Он пожалел о том, что оставил пистолет в машине. Достаточно было разок стрельнуть в воздух – и тут же под ногами испуганного животного затрещали бы ветки.

Он прошагал еще метров десять и резко обернулся.

– Ну кто же там? – спросил громко. – Что вам надо? Покажитесь!

Но никто не вышел на тропу. Он сумел только разглядеть в кустах какую-то фигуру, но так и не понял, человек ли это. И решительно шагнул навстречу.

– Кто это? – опять спросил он. – Зачем следите за мной? Что вам надо? Покажитесь наконец!

Поначалу никакого ответа не было, потом из-за кустов появился высокий мужчина с пистолетом в руке.

Светик не узнал его и только подумал: значит, так? Ну, давай! Наконец-то все закончится!

22

Петрониевич догадался, что в кустах прятался молодой парень. Оттуда донесся хриплый голос:

– Где Мики?

Он удивился.

– Кто? – не поняв, чего от него хотят, спросил он.

– Да Мики же! – крикнул парень. Он по-прежнему прижимал к бедру пистолет. – Мики, где она?

Мики? Мики, – растерянно размышлял Петрониевич. Он был готов умереть, но не знал, кто его прикончит. Что за Мики? Хочет ли этот Мики убить его?

– Что за Мики? – спросил он.

– Да Мира же! – в бешенстве заорал парень. – Так мы ее зовем!

– А, Мира, – сказал он. – Нет чтобы так и сказать?

И тут он узнал его.

– Ранко! – удивленно произнес он. – Что ты тут делаешь? Что ищешь в лесу?

И Светику полегчало: это вовсе не УДБА!

Тот в ответ прошипел:

– Где она? Разве я не предупреждал, чтобы ты отстал от нее? Разве я не говорил тебе, что она не твоя?

– Потому что принадлежит тебе? – спросил Светик с издевкой.

– Конечно, она моя, – ответил Ранко. – Она любит меня. И хватит тебе вокруг нее увиваться.

Светику начала нравиться эта пикировка с юношей. Где еще такое увидишь, подумал он.

– А ты, парень, опоздал маленько, – продолжил он. – Она уже моя.

Ранко вытаращился на него. Потом, не выпуская пистолет из руки, схватил Светика за грудки и застонал.

Петрониевич пришел в себя. Однако я слишком циничен, подумал стыдливо.

– Извини, – сказал, протянув парню руку. И небрежно добавил: – И у меня мужики постарше отнимали девчонок. А те всегда выбирают тех, кто постарше. Ничего нового, парень.

Ранко бешено отмахнулся от его руки и направил пистолет в грудь.

– Ты! Ты! – И никак не мог найти подходящее слово, чтобы оскорбить Светика. – Как только решился! Ты, пес титовский! Дерьмо преступное!

Светик почувствовал, как наливается кровью.

– А ну пошел! – закричал. – Ты меня будешь!.. Ты – меня!.. Сопляк слюнявый!

И шагнул навстречу юноше. И тут что-то грохнуло. Он даже не понял, что это было. Только что-то странное, тяжелое словно кулаком ударило его в грудь, и он пошатнулся.

– Что?.. – начал было. – Что?..

И почувствовал во рту кровь. Как когда-то, в молодости.

– Что это?.. Что?.. – опять попытался что-то сказать.

И тогда вновь почувствовал удар в грудь, и еще один. Его пронзила страшная боль, бросилась в мозг и только после этого стала потихоньку таять.

– Что?.. – хрипло спросил он, пуская изо рта кровавые пузыри.

Крепко, подумал он удивленно. Как это? Что это? И быстро исчезающая боль куда-то унесла его вместе с собой.

Он этого и не почувствовал.

Примерно в три пополудни, через два часа после происшествия в Липовичком лесу, скончался великий хозяин небольшой балканской страны, которому столько лет служил Светислав Петрониевич. Этого события ожидали долго, и месяцами со страхом ждали его смерти. Замер железнодорожный, воздушный, морской и городской транспорт. Завыли сирены, женщин на улицах сковала боль, плакали усатые мужчины. Прервались спортивные соревнования, животные в белградском зоопарке замерли по стойке «смирно». Государственные деятели мира паковали чемоданы перед поездкой в Белград, где намеревались отдать последние почести покойнику.

В смятении всенародного траура и в наступившем хаосе Милеса только через тридцать шесть часов заявила в полицию об исчезновении мужа. Но ни у кого не было времени заняться поисками. Светислав Петрониевич с тремя пулями в груди и студент Ранко Радивоевич, выстреливший себе в голову, были найдены в лесу через три дня после инцидента.

Милеса никогда не видела Мирьяну и так никогда и не узнала об их отношениях.

Примечания

1

УДБА – серб. Управа за државну безбедност, Управление госбезопасности.

2

Здесь – житель Валахии.

3

СКОЮ – Союз коммунистической молодежи Югославии.

4

Имеется в виду американская гуманитарная помощь времен президентства Гарри Трумэна.

5

Член СКОЮ.

6

Имеется в виду строительство «добровольными молодежными бригадами» в конце 40-х – начале 60-х автомагистрали «Братство – Единство» от Любляны до Скопье (Е-72).

7

Здесь – во время Второй мировой войны члены монархических партизанских отрядов, воевавших против немцев под командованием генерала Драгослава Михаиловича.

8

Отряды Комитета народной обороны Югославии были сформированы в августе 1944 года; существовали до 1953 года, когда их функции были переданы пограничным войскам и милиции.

9

«Борба» – «Борьба», ежедневная газета, орган ЦК компартии Югославии.

10

Дединье – элитный район Белграда.

11

Баня по-сербски – курорт.

12

Славия и Неимар – престижные районы Белграда; Ровинье – курорт в Хорватии на берегу Адриатики; Златибор – горный курорт в Сербии.

13

Пашино Брдо (Пашина Гора) – окраинный район Белграда.

14

Секретариjат Унутрашњих Послова, СУП – Секретариат (министерство) внутренних дел, силовой орган власти в СФРЮ.

15

Периферийный район Белграда.

16

Богемное кафе в центре Белграда, располагавшееся в здании начала XIX века; снесено в 1989 году.

17

Виноградная водка.

18

Имеется в виду Стане Доланц, секретарь Исполкома ЦК СКЮ, на тот момент министр внутренних дел СФРЮ.

19

Знаменитые каторжные тюрьмы в СФРЮ.

20

Напиток, напоминающий русский квас.

21

Шайкача – национальный головной убор, напоминающий широкую пилотку.

22

Отдел защиты народа, контрразведывательная служба, в 1946 году преобразована в УДБА.

Content

Драгослав Михаилович
Третья весна

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечания