Миодраг Кайтез

Выставка

Сербика

Миодраг Каjтез

Изложба

АГОРАНови Сад – Зрењанин 2015

Перевод книги сделан при помощи Министерства культуры и информации Республики Сербия

© Кайтез М., 2015

© Соколов В., перевод, 2018

© Издательство «Скифия», 2018

© Издательско-Торговый Дом «Скифия», оформление, 2018

Пролог

Было бы неплохо, если бы вы перешли на другую сторону улицы!

Надо мной – а я тот, что со второго этажа, квартира номер четыре – и над соседом Владицей Перцем, вдовцом, этаж третий, квартира номер восемь, на короткой веревочке с чересчур высокого козырька с некоторой угрозой, вроде скособоченного висельника, свисает металлическая табличка.

Веревочка пропущена в одно из отверстий для шурупов, что по углам, и завязана узелком. Это табличка с названием улицы. (Улицу образует пара одинаковых, стоящих друг против друга трехэтажных типа строений, проблемных в кадастровом отношении — с чем эти бедолаги носились еще при появлении опалубки). На синей стороне таблички – название, а на ржавой – намалеванный масляной краской совет. Отковыряли ее от положенного места, в трех метрах отсюда, недавно, без свидетелей, измазали краской и повесили здесь с заметными еще пыльно-цементными отпечатками пальцев, чтобы она колотилась и вертелась под ударами ветра сегодня, а завтра, может, и под кулаком какого-нибудь прыгучего переростка.

Вдовый сосед крепко держит меня под руку, чтобы случайно не унес его сильный порыв ветра. Вцепился намертво. Только что на своей колымаге в сорок пять лошадей он привез нас с похорон четырехногой соседки, бабки с непростой, заверенной официальным штампом историей жизни, второй этаж, квартира номер шесть, вместо фамилии на дверях незакрашенный прямоугольник, четвертые уже похороны в нашем типа доме за последние два с половиной месяца.

Немногим более времени минуло с дружеской попойки городских урбанистов и их дорогих гостей – муниципальных чиновников оперативного звена и кадровых офицеров, попойки, с которой чудом удалось вывернуться одной весьма важной секретарше принимающей стороны, разрывавшейся между попытками сохранить остатки мужниной (инженера Миленко) чести и стараниями угодить работодателю. Заперлась за двойной обитой дерматином дверью и села за компьютер. Продолжила расстегивать верхние пуговицы уже частично расстегнутого супермодернового искрометного блейзера (одного из дюжины, которым особо гордилась) и сосредоточенно отстучала принятое на попойке постановление: приступить к сносу паршивого строения (чтобы на его месте возвести современный военный комплекс) – за три месяца до истечения предусмотренного законом срока! – такую возможность допускала секретная статья договора (обусловленного множеством положений), составленного неполных пять лет тому назад между бывшими отцами города и разбогатевшим гастарбайтером герр Живковичем из Берлина, договора, в соответствии с которым халупе предназначалась иная судьба, но исключительно в случае кончины герр Живковича! (в обязательном порядке естественным образом) в течение трех месяцев до истечения оговоренного срока. Причина такой поспешности состояла в тревожных известиях из Берлина о плачевном состоянии сердца герр Живковича. Потому на попойке и слышались чаще всего лозунги такого типа: Нельзя ждать! Нельзя рисковать! Постановление! Постановление! Снос! Снос!

Что это еще такое? Сват, привлеченный новыми тенденциями в соседской сфере, утвердив термос с кофеем на низеньком защитном парапете, заинтересованно склоняется с крыши противоположного строения. Шея у него длинная, но он не брезгует и висящим на шее маленьким биноклем, хотя пока что всего лишь вращает указательным пальцем ребристое колесико между окулярами. Облизывает усы, убирает с глаз пряди волос, устроившись там, наверху, где ветер всегда дует сильнее.

Владице же Перцу ветер никак не угрожает. Скорей даже помогает, потому что поездка отразилась на его и без того развинченных ноженьках. (Впрочем, и сам Владица начал тут, под козырьком, картинно и волнительно, бесновато и ужасно наносить по ним свободной рукой косые удары карате, разгоняя кровь в бедрах, хотя большой вопрос, в состоянии ли он связать отказ нервной системы с внезапно возникшими чрезвычайными действиями нижних частей конечностей. О, Владица мог здорово двинуться, поверьте нам, хотя всю жизнь не мог избавиться от ощущения, что у него несколько голов, и что все эти головы, непримиримо враждующие между собой, тащат каждая в свою сторону; тем не менее, с детских лет он очень хорошо ковылял на паре своих тощих ходулей, причем без всякой поддержки, и худые ходульки выросли вместе с ним до такой степени, что – вы еще услышите об этом – он еще и хоровод мог за собой повести).

Окончательно удовлетворенная секретарша решила отправить своей сестре, разнояйцевой близняшке, также секретарше, только в частной фирме с исключительным опытом в сфере строительства армейской инфраструктуры, электронной почтой давно ожидаемую новость:

«Получилось! Знаю, вы давно зуб точите на это дело, переживаете, достанется оно вам или не достанется, и все боялись, что вдруг этот баран герр Живкович откажется и все нам испортит. Но теперь, когда у нас есть постановление, весь мир у наших ног. Душенька, чтоб ты знала: у нас впереди ад. Надо жильцов этой паршивой халабуды немедленно и без особого шума расселить (временную передержку мы им обеспечили), чтобы не зря носились курьеры с кучей бумаг, не зря колотились в ночную смену, шуровали по коридорам, чтобы не зря глаза кровью наливались от непрерывных докладов. Еще меня включили в комиссию, которая должна будет следить за работами на месте (и в Берлине), принимая во внимание все аспекты, с целью предотвращения негативных выступлений в СМИ, а также находиться в постоянном контакте со всеми важными факторами и, наконец, дать зеленый свет вам, а вы – вашей сестринской “Демолирен групп”. Лично я оптимистка. С сегодняшнего дня для нашего визионерского братства этот вшивый домик более не существует. На его месте будет строительная площадка, я ее прямо так и вижу. И если какой-нибудь визионер, вдохновенно обходя будущую стройку, носом уткнется в вонючий фасад, то ничего и не заметит».

После этого секретарша, прищурившись, посмотрела с четвертого этажа из окна кабинета с искусственным климатом на главную улицу. Погладила себя по локонам и плечам. Новенький красный «мини морис» остановился на светофоре.

* * *

Оставил вдовый Владица своего четырехколесного на импровизированной усыпанной галькой парковке на заднем дворе.

Слишком долго держали микролитражку на капиталке, вдыхали в нее новую жизнь, и вернули Владице только сегодня утром. Зато в самый раз. Очень ей Владица обрадовался (о, дружил он с этим автомобильчиком полных двадцать восемь лет, хотя, судя по пробегу в 000280, никак об этом не скажешь), и пришло ему в голову, пусть потом хоть и света белого ему не видать, поделиться радостью с родным созданием, что означало покатать его на собственной капитально отремонтированной микролитражке. В противном случае, если не поделится он радостью и не покатает родное создание, то вдовье сердце лопнет, совсем как стеклышко в его очках. А ведь нет существа – вы с нами немедленно согласитесь – которое не то чтобы немножко, а целых одиннадцать с половиной лет прожило едва ли не дверь в дверь с таким соседом, как Владица Перц – не найдется такого существа (и не только среди амаксофобов[1]), которое бы не поняло, какую опасность оно миновало, сидя рядом с таким шофером, пройдя первый же крутой поворот.

Часа эдак с два тому назад сосед Владица выбрал на моей шее место, в которое он под этим самым козырьком вцепился, как раз в тот момент, когда я вернулся с прогулки по незавершенному пространству на том берегу сухого канала, которым наша улочка с восточной стороны, не имея более продолжения, заканчивалась, как раз в тот момент, когда я, следовательно, отправился переодеваться к похоронам (менее всего озаботившись средством передвижения). Я и почесаться даже не успел, в отличие от добычи известного плотоядного растения мухоловки, добычи, до последнего мгновения ведомой предназначенной ей природой ролью – поиском сладостного нектара богов – которая в любом случае попалась бы, и успевшая, прежде чем окончательно быть переваренной, почесаться ножкой и подумать: чего это я так стремительно залетела, как слепая, на эту неодолимую красоту, не успев даже осмыслить предательскую причинно-следственную связь между двойным в течение двадцати секунд касанием ножками тонюсеньких волосков желудка мухоловки и бесшумным (а не громогласным) схлопыванием зазубренных лепестков над ней, и легкую мгновенную судорогу, охватившую ее, когда она подивилась исчезновению неба, впрочем, не сильно пожалев об этом, потому как, брат мой, насмотрелась она на него досыта, и вот опять оказалась во мраке, непостижимо быстро в сравнении с вечностью, которую она провела во тьме, пока ее оттуда не выманили обманом, и задалась вопросом – неужели я, насекомое, опираясь и на иные чувства, куда как более надежные, в отличие, скажем, от зрения, принадлежа к самому конкурентоспособному виду живых существ на земном шаре, оказалось самым тупым созданием, и задумалась добыча также над тем, будет ли сейчас, в процессе переваривания мухоловкой, на пороге неминуемой гибели, достаточной компенсация в виде неодолимо успокоительного аромата сладостных соков, которые вскоре подвергнут ее разложению, и с которыми она, возможно, в экстазе, вновь переживет метаморфоз и стадии личинки, куколки и имаго, смешается и растает, и не начнется ли все сначала.

Поедешь со мной, упрямо навалился сосед Владица, требуя уважить его резоны. Подбирает местечко повыше и поудобнее на моей шее, за которое он примется, для начала анестезировав его собственным дыханием, потом ударит по каротидному синусу[2], заклацает вставной челюстью (и щечки у него уже как-то зарумянились и припухли). Левый его глаз заиграл, сейчас подмигнет им, однако неожиданно включился правый поворотник. Поедешь со мной, требую, ты поедешь со мной, и уже весь был за рулем, разделив свою радость со мной еще до того, как впихнул меня в микролитражку, до того, как судорожно вцепился в баранку, еще до того, как треск водительской дверцы болезненным эхом отозвался на захлопнутую пассажирскую.

Свату с крыши противоположного дома могло тогда показаться, что я без лишних вопросов уважил резоны Владицы и понял, что ему необходимо ухватиться за мою руку, когда мы – вернувшись с похорон с чудом сохранившимися головами на плечах – выбрались из микролитражки.

Есть ведь такие люди, что всю жизнь стараются за десять верст обходить злющую медведицу, а все равно натыкаются на ее берлогу, или, отправляясь на базар за картошкой, похоже, в зависимости от того, высоко ли поднялось солнце, то ползут как прибитая кошка, или же топают строевым шагом, но, независимо от данного конкретного случая, частенько платят за свой поход каким-нибудь посттравматическим синдромом, сосед Раджа, первый этаж, квартира номер два, знающий толк в каллиграфии и тату, мастер детализации, платный портретист, никогда не отказывался изложить собеседнику прямо в ухо то, что у него на уме, если до этого ветер не уносил его слова в сторону.

Года два тому назад сидел я с соседом Раджей на скамеечке без спинки, шагах в десяти от входа в наше жилище, собственно, на растянутой в ширину букве «п», бывшей некогда стандартной бетонной конструкцией, предназначенной для стабильного крепления коммунальных мусорных баков, с двумя дырами диаметром в 50 см и с расстоянием между ними также в 50 см. Конструкция давно уже не использовалась в первоначальных целях, потому что со временем мусорные баки заменили на контейнеры, расположившиеся метров на пятьдесят ниже, в сторону стихийного мини-рынка, на котором мы покупали снедь – кто куриные шеи, кто картошку, кто сельдерей – и в который наша улочка, собственно, упиралась с западной стороны. Тем не менее, конструкция выжила и держалась совсем неплохо, разве что из одного раскрошившегося уголка торчал штырь арматуры. Итак, сидели мы под старым деревом. (Давно отрешившись от жизни, дерево отбрасывало тень, руководствуясь исключительно собственным хобби). Окружавшую нас мертвую тишину время от времени нарушал попыхиванием сигареты в мундштуке и стряхиванием пепла из своего окна на первом этаже молодой сосед Боби, квартира номер три, прилива (как любил называть его сосед Раджа), недоучившийся студент-заочник, специалист по итальянской литературе, время от времени пишущий в провинциальные газеты на темы как вынести (квартплату, биржу, городской транспорт, родственную душу, братство) в большом городе. И тут вдруг откуда-то взялся и трусцой направился к нам, зажав подмышкой специальную шахматную доску для слепых, сосед Октавиан, подслеповатый старик, этаж третий, квартира номер девять, как будто у него на пути никаких препятствий не было.

Ничего тут не скажешь, прирожденный воин всегда знает, что последний образ, который он увидит, отправляясь из этого мира в неизвестность, будет образ этого самого незнаемого, вот потому и мечтает воин погибнуть в бою, вот потому несчастная влюбленная пара, отравившись объединенными усилиями, держится за руки, не спуская друг с дружки глаз и не давая воли случаю, ожидает на пороге вечного счастья прибытия выделенной им гондолы, сосед Раджа расчесал пальцами свои густые курчавые волосы. Но дед Октавиан продолжил переть прямо на нас. Уверен, что по этой же причине и мастер величайшей игры бессонными ночами двигает до безумия слона по черно-белой доске с целью поиска совершенной позиции. А, сосед? предупредил сосед Раджа деда Октавиана, что перед ним все-таки не пустое пространство. И только тогда, словно гром с ясного неба ударил и опалил его самого и его шахматные фигуры розового дерева, остановился дед, как вкопанный. Стоял он так, окаменев, две напряженных минуты. У соседа Боби в окне, пока он попыхивал сигаретой, плечи затряслись от немого хохота. Стало очевидно, что дед Октавиан отказался от поисков хоть кого-нибудь, с кем бы мог в который уже раз проанализировать переход слона на f3 (в одном из подвариантов итальянского дебюта), откуда он угрожает противнику и одновременно упреждает все его контратаки. После этого он встряхнул фигуры в закрытой доске, развернулся, и следующие полчаса потратил на обратный путь. Словом, предоставил нам достаточно времени (сосед Боби раздумывал, куда запустить окурок, чтобы тот порывом ветра не отнесло на дедову лысину), чтобы внимательно понаблюдать за ним и прийти к выводу, что вряд ли он станет больше спускаться во двор, что и случилось впоследствии. Медики, начавшие регулярно посещать его, жаловались, что никогда у них еще не было такого капризного пациента. Дед постоянно требовал от них – а это вовсе не входило в их обязанности – залезать под кровать, куда он засунул какой-то шахматный комплект. Там ему и место. Еще медики роптали по поводу домов без лифта.

Наутро мы с соседом Раджей опять сели каждый в свою дыру (зеленая бетонная краска все еще здорово держалась на скамеечке) под деревом с хобби, а каково хобби, такова и тень, потому как здорово припекло, и сосед Раджа отложил пластиковую тарелку с ужином на краешек скамейки. Как только он принялся пальцами расчесывать свои кудри, я стал вертеть головой в поисках образа, в сопровождении которого я покину этот мир, если меня вдруг поразит гром с ясного неба. Это тебе не шуточки шутковать, запомни, дорогой мой, напомнил мне сосед Раджа и взялся за тарелку с ужином. Потом он замолк до тех пор, пока не подобрал с тарелки последний кусочек брынзы, посыпанной карри. Жирными руками побаловался немного с пустой тарелочкой. Под занавес сосед Раджа, в порядке исключения, встряхнул кудрями, помотав головой.

Поскольку это не шуточки шутковать, можно сказать, что для меня все сложилось по-божески, учитывая, что новый контейнер, предназначенный для перерабатываемых отходов, установленный вплотную к ранее упомянутым у мини рынка, контейнер, которому нельзя отказать в некоторой пасторальной мягкости линий на голубом фоне с желтыми звездочками в круг, в красоте и сдержанности, принимая во внимание, что в последний момент (после того, как мы с соседом Владицей съездили на местное кладбище хоронить бабку с непростой, заверенной штампом историей жизни) без лишних вопросов врезался в душу, заняв в ней, так сказать, почетное место. Выдержал я беспорядочные нажатия соседа Владицы на газ и сцепление, вращения баранки, каких не бывает без веры в высшие силы, бордюры, собак с поджатыми хвостами и симпатичными мордами, телеграфные столбы, резкие торможения, рыдания ребенка в коляске. О, какая бы рученька после всего пережитого не восприняла бы грубую хватку как нежнейшую ласку, лишь бы только ноженьки соседа Владицы прекратили не поддающиеся никакой логике сгибания и толкания, а сучение конечностями перенеслось бы с педалей автомобиля на торную тропинку (на определенном участке тропы со временем прижилась мелкая галька с паркинга), которую сосед Владица топтал так, словно на ней вырастали все новые и новые педали сцеплений и тормозов, а не одуванчики и подорожник. Он мотался, сжав мою руку и крутя ее туда-сюда, словно это был руль. Еще с середины тропинки нам пришлось дать задний ход. Он сигнализацию забыл включить. Забыл, сказал он, мать ее так. Сигнализация на его микролитражке состояла из двух проволочек и механизма, выдранного из утробы дочкиной плачущей куклы. Ети его в душу. Эта матерщина относилась к тому моменту, когда ему пришлось пострадать от руки родной дочери. К самому акту включения хэнд-мэйд сигнализации сосед всегда подходил со всей строгостью, решительно нахмурившись. Сначала он, как и следует, загонял машину на стоянку, потом подходил сзади, укладывал ладони на багажник, при этом старательно отталкиваясь от земли, потому что по какой-то причине следовало именно сзади как следует потрясти машину с полминуты, и только после этого сигнализация включалась. Во время этой операции взгляд соседа Владицы блуждал где-то в небесных сферах. Если сигнализация включалась, то давала о себе знать кукольным плачем. Вот и в этот раз сосед опять уставился в небесные сферы, протягивая к ним руки, и от этого головокружительного процесса глаза его разбежались так, что один из них сквозь очки уперся в микролитражку самым строгим образом, хотя в этом взгляде было больше показухи, чем настоящей строгости, потому что в тот же самый момент второй глаз он не спускал с меня, наблюдая, чтобы – преодолев с попутным ветром метра полтора до места, где оставил меня – опять ухватиться за мою руку. Держись, машинка моя, да и я, сама видишь, тоже с него глаза не спускаю.

Я тоже как-то держусь, в том смысле, что мне экзоскелет не нужен. Тем не менее, интересно будет узнать, если сосед Владица не прекратит так сильно переживать, какой участок моей руки и насколько побелеет по сравнению с моей белой майкой, какая часть мышцы побелеет, а какая посинеет. Осматриваю себя со всех сторон в надежде обнаружить, не протянул ли сосед тайком сквозь рукав своего старомодного пиджака, из которого не вылезал ни летом, ни зимой (пиджак словно был сшит по технологии «климакон», так что летом охлаждал, а зимой согревал), какую-нибудь трубочку, или что-то наподобие, и не подключился ли ко мне, возможно, даже внутривенно, чтобы непрерывно высасывать меня даже на расстоянии, мотаясь вокруг да около.

Так, так, еще немножко, покровительски и загадочно похлопал меня сосед Владица по той самой руке (не посинела ли она между делом?), по тому месту, где она сгибалась под углом в девяносто градусов. Хлоп, хлоп, хлоп. Хлопал он меня так, чтобы трубочка ни в коем случае не выскочила, чтобы не пришлось искать вену и опять тайком к ней (вене) подключаться и начинать все сызнова. Хлоп, хлоп, хлоп. Отныне и навсегда!

* * *

Было бы неплохо, если бы вы переплыли на другой берег!

Кто-то, за неимением иной, воспользовался единственной возможностью, и на обратной стороне таблички, где масляной краской был написан совет, внес в него мелом определенные небольшие коррективы.

Табличку, позволю напомнить нам, чтобы не забыть, повесили на козырек и измазали масляной краской примерно девять недель тому назад, во время проводов в последний путь жены Владицы – Евицы Перц.

Да, красочный совет весьма полезен для пешеходов, но все-таки он чу-у-у-точку преждевременный, Радже особенно кололо глаз, что табличка висела приблизительно на том месте, где и должна была повиснуть после того, как, если настанет такое время, будет установлен забор, которым обычно ограждают строительные площадки.

Повешенная из озорства или по чьему-то приказу как элемент дополнительного давления на выживших жителей, Владица Перц во время своей трудовой деятельности, будучи старым строителем (работы общего плана, тем не менее, под общим руководством практических специалистов), слышал, что заказчики иногда прибегают к подобному тонкому психологическому воздействию.

По неизвестным причинам никто из (выживших) обитателей дома по сей день табличку оттуда не сбросил, вот она и болтается.

Тот некто с самого начала, доводя комедию до конца, стоя на плечах своего ничуть не в меньшей мере наделенного чувством юмора соучастника, к тому же, возможно, только что вернувшись с рафтинга, причем именно по реке, в честь которой, в чем был уверен каждый, по серьезным причинам и была названа улочка, так вот, тот, не слишком вникая в логику ситуации и предоставив право выбора пешеходам, именно этими коррективами доказал влияние улучшенной рафтингом клинической картины крови на искрометность духа. И, может быть, он всего лишь раз почесал кончик своего носа, подверженного воздействию крошек (побочным продуктом использования мелка) тончайшего белого известняка, при этом рискованно заколебавшись на плечах соучастника. Не следует исключать возможность, что на коррекцию надписи воздействовал, собственно, не рафтинг, а этот, бог его знает когда и бог его знает с какой целью выкопанный канал (любой готов поклясться – вечно без воды). Деревянный мосток, переброшенный через сухой канал, вел в незавершенное пространство, и не был нанесен даже на самый подробный план города.

Только плавать мне не хватало, не было более подходящего момента для остроты Владицы Перца, проталкивающего мысль о том, что он, помимо всего прочего, преуспел и в плавании, во что никто, даже мельком окинув его взглядом, при всей симпатии к нему никогда бы не поверил. Скорее капля воды, бросившись в море, вернулась бы оттуда, не смешавшись и не изменившись в размерах, чем Владица, доведись ему случайно застрять в этом канале под весенним дождичком, смог бы из него выкарабкаться, попискивая как больная летучая мышь и взывая о помощи. Да, на этих своих ножках он мог бы и хоровод повести, да, ножки могли бы ему послужить и для удара по перепуганному коварным замыслом противнику, но о том, чтобы выкарабкаться из канала под весенним дождичком – об этом и речи не могло быть. Только уточните, каким именно стилем, без этого Владица и пары монет не готов поставить на такое требование. Напротив, вопреки этому – такому условию – он весь уже рвется вплавь, руку, за которую держится, дергает в стиле летучей мыши, чтобы одолеть всякие дополнительные препятствия, вступить в схватку с фантастическим водяным чудищем, как будто он, по меньшей мере, с самим Тарзаном овец пас. Но оставим в покое Тарзана и чудище.

Что еще сказать о домике с высоким козырьком? Это, так сказать, по жизни – трехэтажка (строго говоря, бельэтаж +2) с одним подъездом и плоской крышей, и вообще вся она достаточно плоская, но не в смысле монолитности, которая вызывает почтительное уважение.

Окна, те, что побольше – комнатные, поменьше – в клозетах и на кухнях, без жалюзи. По системе три – четыре вдоль и три – четыре поперек. Добавьте к этому еще и подвальные окошечки (кроме того, что закрыто куском фанеры) на уровне земли, и верхнюю половину двустворчатой входной двери, вот вам и все застекленные поверхности. (Нигде нет ни одного замурованного окна). Балкончики, выходящие на задний двор, и незавершенное пространство по вертикали 3, 6, 9 и 1, 4, 7, утоплены в здании и практически невидимы. Все обрызгано грязно-желтой краской цвета поднебесной империи. С фасада, по центру, во всю высоту, на входе и по внутренней лестнице – та же краска, и далее, без перехода, с обеих боковых стен – все та же, и с тыла – тоже. И никаких граффити на прямоугольной поверхности, ограниченной начинающими ржаветь водосточными трубами. На первый взгляд, ничем домишко не мог приглянуться случайному прохожему, пробудить его воображение.

Что же касается внутренностей, то лестница и коридоры были не слишком узкими, а в каждой из девяти квартир для перехода из кухни в столовую требовалось сделать оптимальное количество шагов. У домика хватало соображения, чтобы спросить вас Как дела? ласково глянуть на вас, так что давайте опять обратимся к внешности, на которой было что рассмотреть и за крашеным фасадом, а тем более если выглянуть за его пределы (за исключением крохотного, совершенно незначительного краника с тыльной стороны домика, в том месте, где из подвала вода выведена на максимально близкое расстояние к парковке, вы еще услышите об этом кранике) и пощекотать воображение, приписав домику в целом, как живому, но пучеглазому и лопоухому ребенку, внутреннюю гармонию или красоту. Ничего подобного. Пройдемся под занавес, если вы не против, мимо электрощитовой с кучей предохранителей (из которых тот, что отвечал за общее напряжение, выбивало чаще других, после чего его возвращал к жизни лицензированный специалист по жучкам Владица, и девяти почтовых ящиков, следовательно, доберемся до входной двери (но только не касайтесь нижних половинок двух створок, потому что там ничего нельзя трогать, кроме металлических деталей) и обратим внимание на пневматический механизм, служащий для замедленной доводки при самозакрытии оной. Однако трудно представить, что воображение могло бы разыграться при виде такой обыкновенной пружины: его щекотал только тот факт, что механизм исправно функционировал и после тридцати лет бессменной работы. Так или иначе, ничего эпохального, и потому Раджа не уставал твердить, что чертов дом все-таки нашел безошибочный, но только ему одному известный способ прирасти к сердцам своих обитателей.

Вы заметили, что предыдущий тщательный осмотр не коснулся артефакта в лице слишком высоко козырька. Между тем, в свете преобладающей теории на этот козырек невозможно было смотреть иначе, как на чужеродное тело (и из-за его отстраненности, присущей чужеродным телам; каждый, кто хотя бы раз попытался укрыться под ним от внезапного ливня, легко мог проглядеть его и в дальнейшем утверждать, что никакого козырька тут нет), появившееся незнамо откуда тридцать лет тому назад, ночью, еще в процессе строительства, и его пролет сквозь атмосферу обязана была бы зафиксировать даже самая захудалая обсерватория. Этот продукт панспермии[3] (в соответствии с общепризнанной теорией) врезался под почти идеальным углом (с архитектурной точки зрения) где-то между первым и вторым блоком, на два метра выше запланированной позиции. Если бы прилетевший козырек продолжил движение, то закончил бы свой путь примерно в прихожей квартиры номер пять, или еще дальше. Если мы предположим, что все произошло именно так, как описано выше, то не составит труда вообразить, как следующим утром очумелые каменщики установили, что их огрех под покровом ночи исправлен ровно настолько, чтобы пройти зажмурившую один глаз техническую комиссию. В соответствии с другой, значительно реже упоминающейся теорией, технической комиссии пришлось зажмурить оба глаза, потому что на том месте, где по проекту должен был красоваться козырек – не было ничего. И комиссия, гласит эта теория, зажмурила оба глаза, предоставив делу разрешиться самому по себе, как она, в соответствии с иной теорией, и постановила: поскольку козырек со временем сам по себе пророс сквозь блоки и штукатурку, вроде тех упорных и жилистых растений, что пробиваются сквозь самые прочные дорожные покрытия в совершенно неожиданных местах по собственной прихоти. Но все это уже история. Сегодня только Раджа гадает, что-и-кто-где-и-у-кого-закопал-или-вырастил, и для чего это сделано, и кто за этим стоит. Также мы не учли (и этого вы никак не могли заметить) артефакт, который составлял некое странное единое целое со слишком высоко пристроенным козырьком – бетонный приступок перед входом, высотой соизмеримый с крупной галькой, с врезанным в него сердцем, пробитым стрелой, которую изображали три вмурованные в бетон и добротно отшлифованные подметками здоровенные гвоздя.

Как бы там ни было, вряд ли домик мог бы привлечь чье-то внимание, даже с учетом апокрифов и указанной выше странной связи. Ни малейшего внимания не мог бы привлечь и домик напротив (с нормальным козырьком, так называемый «близнец»), который пять лет тому назад расселили, потом тут же вновь заселили, на веки вечные, в связи с его дислокацией по соседству с маленьким запущенным немецким кладбищем на другом краю города и реализацией визионерского замысла известного архитектора новой волны по перестройке статически прочных, но по иным причинам, прежде всего кадастровым, несолидных зданий (что делать с ними, городские власти все равно не знали) в так называемые перпендикулярные кладбища. Так в самом начале своей карьеры молодой архитектор пококетничал с древним дворянством. Не сказать, что молодой человек имел склонность к похоронному делу, но ему довелось на месте восьми имевшихся квартир создать сто восемьдесят вечных домиков в виде ста восьмидесяти герметичных капсул, а девятую квартиру на втором этаже он оставил супружеской паре, служащим Городского ритуального учреждения, идеально исполнявшими должности управдома и санитарки, с условием, что супруг обязан пройти сокращенный телекоммуникационный курс (для него это не составило особого труда, потому что срочную службу он провел в качестве обслуживающего наземные радионавигационные системы): кто-то должен был следить и обслуживать антенны невиданных форм, смонтированные и расставленные на крыше перестроенного домика по идее второго представителя новой волны – астрофизика, который шел с первым в одном пакете. Антенны были призваны обеспечить покойникам роскошь, достойную фараонов – связь с другими мирами. Семнадцать капсул, оставшихся после передислокации швабов, отцы города под лозунгом Не забудем своих земляков предусмотрели для сограждан, доказавших приверженность местным ценностям. Теперь к плоской крыше добирались не на стремянках, а с помощью технически идеально сконструированной платформы, которая, по правде говоря, способствовала улучшению общего впечатления. Благородный архитектор решил в дальнейшем ничего не трогать на фасаде «близнеца», потому что весь проект и без того прельстил не одну чувствительную душу, и надо было предоставить некоторое время, в первую очередь жильцам дома напротив, чтобы те привыкли к новому соседству, и потому он предложил только убрать с фасада жирный силуэт местного революционера, расположенный рядом со входом. Как видите, и как водится при внедрении подобных новшеств, были просчитаны все детали, и вдоль фасада «близнеца» (через каждые два метра) установили металлические столбики и между ними натянули цепи. Также в рамках проекта рядом с рынком организовали паркинг на десяток вполне приличных мест. Следовательно, случайного прохожего на первый взгляд не мог удивить «близнец» со своим жирным силуэтом, который усатый домоуправ, следуя данным ему рекомендациям, регулярно старательно пытался удалить, а он упорно, как бы ни скоблили и ни штукатурили это место, проявлялся самым загадочным образом. Источником жира, вне всякого сомнения, стал случайно попавший туда кусок солонины, обычный завтрак каменщика, подобное очень часто случается в строительной практике, так что нет тут никакой загадки, и, ей-богу, нет никакого смысла что-то пытаться исправить без радикального вмешательства, каждый раз Раджа приводил в недоумение усача, готового скрести и штукатурить, время от времени демонстрируя тому примерно такой же шмат солонины, о котором говорил и который он с аппетитом съест, пока будет длиться пустопорожняя маета с силуэтом. Разве не так, соседушка? Однажды он попросил подтвердить свою догадку (так, как просят помощи, когда знают, что ее не последует) старого строителя Владицу Перца, который в тот момент вышел из дома и с пылесосом на плече заковылял к заднему двору и импровизированной парковке – однако тот просто продолжил ковылять по своим делам, словно не желал ничего знать о всех бедах этого мира.

И чертов дом не только нашел способ прирасти к сердцу своих квартиросъемщиков, но и было в нем нечто, что, вроде ДНК, могло стать всем, главным мягко обвинял Раджа, сидя на скамейке, в дырке, пытаясь неизвестно в который раз рассмотреть со всех возможных точек зрения то, что не успел разглядеть за все эти годы, от чего, как правило, у него всегда появлялся зверский аппетит. Иначе чего бы вдруг стали его таким, как он есть (конечно, в полном соответствии с проектом), печатать на этих планах-полигонах вместе с положенными перекрестками, светофорами, зебрами, предупреждающими знаками, по которым детей в садиках учат соблюдать правила уличного движения, Раджа смаковал самые освежающие вкусы (ни одному не отдавая предпочтения): вкус вареного яйца заполнял его ротовую полость вплоть до язычка, а на смену ему спешил вкус банана.

Раджу провоцировали загадочные чертежи Владицы Перца, начертанные внизу, на земле, почти под скамейкой. Эти фигуры, для разнообразия, пробуждали в нем жажду.

Однажды утром, четыре месяца тому назад, сват на крыше дома-близнеца снял с алюминиевого штыря параболическую ячеистую антенну, чтобы очистить от осевших на нее нечистот, чем регулярно еженедельно занимался в течение пяти лет. Результаты своей работы он проверял, поворачивая антенну то к солнцу, то к общему двору. Вокруг скамеечки и ножек Владицы Перца неожиданно затанцевали какие-то смутные тени. Владица продолжил спокойно сидеть. Как только тени исчезли, еще неожиданнее, чем появились, он обернулся к Радже (который слонялся неподалеку) и довел до его сведения, что ему известно, чьих рук это дело. Однако за его спиной никого не было. Он подскочил, опустился на колени, чтобы рассмотреть пыльную землю с другого ракурса, но какая-то сила заставила его вновь сесть (причем так, чтобы более никому ничего не доводить до сведения), согнуться и сделать то, что и следовало сделать немедленно. По памяти начертил ромбы, в общих чертах ногтем, несколько нежнее довел их до ума, проник в их логику и связал между собой тонкими линиями. И с этого момента он начал ежедневно – в основном когда никого не было поблизости и пока единственная его дочка и жена Евица спали или варили цыплячьи шеи и крылья, которые он ежедневно закупал для них (у него мало что оставалось в запасе) – чертить под скамеечкой различные геометрические фигуры, маленькие или большие, иногда скромно – ногой и сидя, другой раз вдохновенно – иными средствами, чаще всего собственным когтем, прилагая при этом страшные усилия, стараясь согнуться поближе к земле, некоторые из них стирал и чертил заново, заострял углы, протягивал дуги, проделывая все это в утренние часы с такой посвященностью, на какую вряд ли был способен колдун, совершающий таинственные обряды с целью снятия порчи или нанесения вреда кому-либо. Известная очередность последовавших событий (первое таковое, вне всякой конкуренции, случилось три с половиной месяца тому назад, когда дочурка Перца покинула родовое гнездо, поймав удачу, о которой мечтала всю жизнь) не смогла затормозить земляные работы Владицы.

Сохраняя бдительность практически до самого конца жизни, Евица, как опытная медвежатница, держала в брачной постели медведя размерами побольше тасманийского дьявола с внешностью Владицы, по статусу мужа и родителя, и держала его на винкулуме[4] (который ей одиннадцать с половиной лет тому назад обеспечила дочка, вы еще услышите об этом), пока он сучил ножками на переднем или заднем дворе (одним окриком она напоминала ему, что важнее всего – семейные узы: Вла-а-а-до-о-о!), даже если таковой винкулум мог служить отличной основой для различных поперечных нитей и завязывания чего-то иного. Знала, как надо, ничего не скажешь, снизу отдавал ей должное Раджа. Каждый знает, что та, которая в кровати добивается такого эффекта, уж никак не прикована к постели килограммами и болезнью, а, по крайней мере, прекрасно усвоила пять из восьми ступеней йоги.

У Раджи в горле пересохло. Не хватает чего-то, легенды, что ли, крючок нужен, чтобы человека на него поймать, встал со скамейки, еще раз обозрев ромбы и круги, и отправился к крану с тыльной стороны дома, выведенному к паркингу из ближайшего подвального окошка, чтобы налакаться воды.

И тут по двору пропылил Боби на своей золотой и причесанной «диане» (укрепленной за счет двух задних сидений так называемой «клеткой» из дуг безопасности с цифрами «сорок девять» на бортах). Тормознул и припарковался на ручнике у самого канала. Во все стороны без разбора полетела мелкая и крупная галька. Один солидный экземпляр, эдакий желвак (с точки зрения пиритологии[5] – колчедан, пронизанный серебристыми жилками), завершил полет под носярой Раджи. Струя воды окрасилась кровью. Нашел попутно камушек мастера детали, стоило только ему испытать жажду. Потом он долго будет рассказывать где ни попадя, что в первый и последний раз напился воды из долбаного крана общего пользования, и вы еще услышите о нем. Кому-то жизнь подает знак вытирание тыльной стороной ладони капелек воды с губ падающей звездой или какой другой романтической сенсацией вытирание тыльной стороной ладони крови с морды лица дает знать, как она будет развиваться, а меня эта самая жизнь наградила Раджа поднял с земли желвак и внимательно, истекая кровью, разглядел его как никого другого, отметила этим обычным отходом фрайерской деятельности этого прилизы. То ли из-за очевидной жизненной несправедливости, или же поддавшись инстинкту врачевания раны в полном одиночестве, Раджа скрылся и полтора дня нигде не появлялся. Возвращение к светской жизни и стремление заставить Боби устыдиться, с тем, чтобы возможно, когда-нибудь окончательно простить ему этот желвак, Раджа отметил демонстрацией невероятной иммобилизации родного носа тампонами и пластырями. С шишаком посреди лица он важно уселся на скамейку. Потягивал через коленчатую трубочку молочный коктейль с корицей. Не нарочно, не нарочно, гундосил Раджа в защиту Боби, которому так никогда и не пришло в голову, что случайность – результат невежества.

И вот теперь чертов дом (а с ним и козырек, исключительно выдающийся экземпляр, предположим, космический призыв, в своем непонятном сращении с базовым, не очень эндемичным, но прочным любовным обетом в основе) в соответствии с урбанистическим решением должен уступить место современному армейскому комплексу, исчезнуть с лица земли, словно его никогда и не было, ни его, ни его обитателей. А то, что дело катится к этому, вообще-то всем обитателям дома стало ясно еще чуть больше трех месяцев тому назад после визита мужчины с водянистыми глазами и серыми волосами, одетого в серое, черное и полосатое, и женщинки с распущенными локонами в блейзере искрометной расцветки. Оба они желали лично, с полным пониманием со своей стороны, но с учетом высших интересов сообщить заинтересованным лицам посредством официального документа, в каком направлении и насколько срочно продвигаются дела. Они пытались объяснить (хотя в этом и не было особой нужды) Радже, поскольку сначала нарвались на него, в чем тут, собственно, дело. В итоге официальный документ они вручили господину Перцу, поскольку Раджа, со все еще отекшим носом, жестом мизинца дал им понять, что его отвлекли от важного дела, и тем самым отодвинул их от себя, а надломленный силуэт (под которым маршировала колонна муравьев, ведущих дружную и развитую общественную жизнь в неизменном сообществе) они вряд ли могли рассмотреть с той стороны канала, не говоря уж о том, чтобы связать его с чем-либо, даже если далекий силуэт, растворившийся в незавершенном пространстве, и попался им на глаза.

Важное дело Раджи состояло в пережевывании ириски и неотложном выстраивании отношения – возникшего из нежелания попасть в капкан высокомерного пренебрежения, в который, скажем, обычно попадают академические художники перед первобытным видением мира глазами наивных живописцев – к чертежам под скамеечкой, к выстроенным фалангой ромбам. Неудержимое стремление наземных чертежей завоевать статус уличной достопримечательности и актуального обстоятельства заставляли Раджу углубить это отношение.

В это мгновение Владица Перц на парковке, как назло, подключал сигнализацию. Предварительно он как следует растолкал микролитражку и добротно встряхнул автомобиль сзади. Когда огненно-водянистая парочка подошла к нему, он встретил ее, выкатив грудь колесом, однако коленки его тут же подогнулись, словно от усилившегося впечатления, будто несколько его голов окончательно и бесповоротно разругались, и каждая из них тащит в свою сторону, сначала стиснул губы, но тут же втянул их и, прежде чем завершить церемонию встречи, слегка пощелкал вставной челюстью в сторону пришельцев с тем, чтобы с врожденным чувством вкуса придать происходящему определенную форму и содержание. Щелканье челюстью синхронно совпало с жалобным плачем куклы. Вслед за этим Владица Перц как-то легко и быстро, учитывая характер встречи, принял конверт (так, наверное, принимают ноту с объявлением войны), который женщинка с максимально возможного расстояния с трудом сунула меж двух его когтей.

Сделав дело, ради которого заявилась сюда, парочка немедленно повернулась налево кругом. Они уже отказались от мысли потребовать расписку в получении официального документа. Женщинка внезапно ощутила жажду, а поскольку проглядела краник, который, по правде говоря – подчеркнем в свое время – был совершенно неприметен с тыльной стороны здания, упустила возможность принести себя в жертву и напиться водищи именно из этого крана, показав тем самым кому надо, что и у нее есть душа. Вместо этого она принялась топтать высокими каблуками гальку, подорожник и одуванчики в полном соответствии с внезапно возникшим планом добраться до служебного автомобиля, оставленного на оборудованной парковке, находящейся в ведении Городского ритуального учреждения, неподалеку от мини-рынка, рядом с контейнерами. (На рынке женщинка по инерции упустит возможность приобрести особо популярную в тот день гусиную печенку и ментоловый сироп. В автомобиле ее ждала бутылочка деминерализованной воды). Мужчина с водянистыми глазами, серая материя, ковылял за ней, ежеминутно оглядываясь на вытянутую, словно с пистолетом, руку Владицы с конвертом меж двух когтей. Он ни в жизнь бы не поверил, что целившийся в него конвертом человек никогда не служил в армии. Этот же, с водянистыми глазами, был готов к схватке, и уже разработал отличный стратегический план, мобилизовал силы, просчитал возможные потери, сформировал штаб. Отныне сюда будешь являться сама, это для моих нервов чересчур, так что я тебе передаю руководство рабочим органом.

Супружница усача поднялась на небольшую платформу и нажала кнопку. Как только платформа, скользящая по вертикальным направляющим, с легкими подергиваниями стала возносить ее на крышу к мужу, металлическая крышка механизма, несмотря на свою тяжесть, тихо раскрылась по центру, чтобы пропустить супругу. Она передала мужу термос с кофе и поправила на голове собранные в пучок волосы. Муж с удовольствием взялся за термос и передал ей бинокль.

Нет, не сойдет вам ваша задумка так легко, разошелся Раджа, прирожденный боец, запустив свои слова вслед форсированно отступавшей парочке. Встряхнул гривой волос и продолжил сидеть на скамеечке, погрузившись половинкой задницы в дыру, и продолжил потихоньку чесать своим почерневшим от ириски языком, герменевтически точно указывая пальцем на произведение под своими ногами (вроде тех, кто в самые тяжкие времена не теряет веры в силу художественного самовыражения), доказывая тем самым парочке, что только благодаря его исключительно добровольному ангажементу и уважению к известной им конвенции ромбы рядом с окружностью остались на своем месте, прочно начертанные на земле, иначе давно бы уже рванули из своей надежной засады и набросились бы на насильников, кем бы те ни были.

Я шел по мостику, возвращаясь с той стороны канала. Серый полосато-черный материал подчеркивал ножки женщины в искрометном блейзере. Эти ножки эгоистично выглядывали из-под юбки, от колена и ниже. Мои старинные друзья непременно указали бы на них пальцем, как указывали на упаковку из-под каких-нибудь импортных нейлоновых чулок, вызывая в памяти, как сам я на их вопрос, на что именно надо в первую очередь обращать внимание в женщине, ответил: на нос. На ножки, на ножки в первую очередь смотри, при чем тут нос, закричали все (кроме единственного Савы), суя мне под нос (вот для чего нос нужен, вот он тебе для чего, поучал меня Петко, который очень любил ухватить за шею какого-нибудь придурка и уставиться на него: Плюнь, плюнь! и держать его так изо всех сил и кричать до тех пор, пока придурок, поняв, что все его попытки хоть как-то вырваться из тисков Петко, не решался плюнуть, после чего тот со вздохом облегчения хлопал его по спине: Ну, каково я тебя вздрочил!}, суя мне под нос, скажем, коленки мулатки с упаковки. Оставьте его в покое, оборвал их Сава, который утверждал, что ножки не так уж и важны, потому что всегда оказываются за спиной, на плечах.

Непрерывные и учащенные тычки указательного пальца Раджи в сторону чертежа на земле не только сдерживали ударные ромбы, но и одновременно обращались к парочке, призывая их лично (поскольку они дали знать, что это им нравится) убедиться в том, что он совершает не безобидные действия, и что чертеж, на который он обращает их внимание, не какая-то там обычная ерунда. На все это женщинка, не останавливаясь, только сухо и профилактически улыбнулась. Здесь все-таки люди живут, если вы не заметили, выпалил Раджа, показывая, что улыбка ничуть не могла поколебать его, а уж тем менее усомниться в силе художественного выражения. Однако он почувствовал, что в таком скользком деле ему просто необходим хоть какой-то союзник, насколько бы незначительной была сила такового. Не так ли? обратился он к ступавшему по мостику соседу, осиянному солнцем. Раджа продолжал тыкать пальцем в землю, и любому человеку должно было стать яснее ясного, каких именно людей он имеет в виду, и где они, эти люди, живут. И именно в этот момент на улочке появился в полном параде контролер водомерных счетчиков, у которого каждый волосок был на своем месте, имея на руках точнейший список, с помощью которого он мог в случае необходимости установить количество людей в каждом семействе. Именно так, откликнулся он вместо того, к кому был обращен риторический вопрос, и направился к контрольному люку водопровода на заднем дворе.

Хорошо вам только вопросы задавать, полагая, что все ваши планы неприкосновенны. Честь и хвала урбанистам, но у космоса свои планы, и он осуществляет их, ни у кого не спрашивая пардона, внезапно порыв сильного ветра пришелся аппликатурно[6] по огненно-водянистой парочке, и стало ясно, на чьей он стороне, с кем состоит в союзе. Никогда еще сосед Раджа с такой важностью не расправлял по плечам свои густые каштановые (с редкой сединой) кудри. Не так ли, соседи? как по заказу, вышли из дома во двор два македонца, которые каждый год в это время приезжали в город, и всегда предпочитали не поселяться в гостинице, а останавливаться здесь, в квартире номер один, первый этаж, на три дня, пока работала гастрономическая выставка, уважаемыми участниками которой они были. Вы, по крайней мере, разбираетесь в таких делах. (Кстати, хозяина квартиры, технического секретаря выставочного центра, вряд ли можно было увидеть на собраниях домового комитета, требовавших обязательного присутствия, если бы такие собрания вообще проводились. Только за день до появления новых гостей какая-то глухонемая женщина, или же ее также глухонемая родственница, являлась убраться в квартире и сменить постельное белье). Так уж у него получается, осклабился македонец, тот, что потолще.

Тем не менее, угроза выселения на все четыре стороны немедленно навалилась на всех обитателей подъезда, придавив их снаружи и изнутри, а Владицу Перца прижала изнутри еще и в форме официального документа, от которого он, однажды приняв его от огненно-водянистой парочки и сохранив как незаживающую рану в шелковой подкладке своего пиджака, больше не мог отделаться, и который каждый раз, когда он прикладывал ладони к области сердца, напоминал ему оттуда, что не лучшее время прикладывать ладони к области сердца.

* * *

Душа моя, успокой своих, скажи им, что первый блин всегда комом, и т. п. К сожалению, дела обстоят так, что визионерские носяры будут еще соваться в паршивые фасады. Сегодня заседал наш небольшой рабочий орган. Зеленый свет для «Демолирен групп» пока не дали. Придется всем пошевелить мозгами. Пока еще мы все в положении стенд бай. Сечешь?

Нет, ты подумай, некий Октавиан (представь себе морду с таким именем), почти слепой, с мудями, как говорят, до колена и с душой, готовой к отлету на пороге своего девяностолетия, жилец с паршивого третьего этажа, квартира номер девять, сразу у лестницы, ведущей на крышу, свешивается сверху через перила, выглядывает, будто ждет кого-то с нетерпением, да так мужественно согнулся, что даже собственные яйца, которые должны были сработать как противовес и как-то подстраховать его, не помогли, и он героически грохнулся на площадку второго этажа.

Я там была по заданию. Познакомилась с главным следователем, броской, но скучной личностью. Помнишь ту ночь в городском парке, когда ты оплакивала свою пролетевшую молодость? Когда тебе так хотелось понимания и утешения? Когда у тебя оставался последний глоток «столичной», и ты обратилась к мраморному бюсту поэта (вы встретились в ваши только что исполнившиеся двадцать девять, да только его «29» были выбиты золотом, что быстро нас лишает жизни)? Помнишь? Так вот, как у тебя тогда сложилось с этим бюстом, так и у меня примерно так же получилось со следователем (который, кстати, сам руководит – я дважды проверила – литературным кружком в Следственном): в общении со мной он опирался исключительно на собственный бюст: о чем бы я его ни спрашивала, он только пожимал плечами, что бы я ему ни предложила, он только мотал головой. Ты ведь знаешь, меня интересовало только то, как он закроет дело, и можно ли вообще дела не открывать. Взяли бы да и снесли. Я уверена, что на такое поведение следователя прямо влияла его помощница, эдакая аспида, ни на минуту нас не оставляла с глазу на глаз. Ты бы видела ее прическу. Чудище морское. Буквально всем телом перекрывала доступ к этому человеку. В нашу пользу играет то, что он из тех (как уверяют наши контакты), кто, ковыряясь в собственной душе, только изображают из себя профессионалов. Поэт. Мой человек. Представь, у него нет мобильника! А компьютер? – я долго не могла прийти в себя. Компьютер есть. Служебный, отрезала Аспида. Она и телефонисткой служит в их небольшой команде. Кстати, похоже, что у нее этой самой штучки нет. Но это неважно, я уверена, что в последующем мы свое присутствие на площадке усилим за их счет, в превентивных целях, чтобы, по возможности, предупредить инциденты, подобные тому, что случилось с дедом Октавианом. Возможность применения силы мы пока не рассматриваем, тем более в такой деликатной ситуации.

Надолго ли затормозилось? это заинтересует твоего босса. Дед еще жив, но это несущественно, тянет на аппаратах, но не пройдет и нескольких дней, как их отключат. Все вместе, как мы полагаем, опираясь на полученную инсайдерскую информацию, дело затянется недели на две. К счастью, этот баран герр Живкович справляется. Как там «Демолирен групп», нервничает? Отвратительные парни. Бросились, не дожидаясь решения суда, а реконструкция событий, макет военного комплекса подействовали на психологический профиль покойника, ожидаемое патологоанатомическое заключение повисло в воздухе под воздействием притяжения земли и немощных мышц деда Октавиана (большой вопрос, как это ему удалось подняться со смертного одра) с одной стороны, и противовесом в промежности с другой стороны, о чем я тебе уже рассказывала, что, если только коротко, вызывало подозрение, что дедушке кто-то помог с перилами, чтобы он смог получше рассмотреть происходящее. Аспида даже попыталась намекнуть на возможность личной драмы с вероятным воздействием на ход событий, как она выразилась, и пришила к делу какое-то сомнительное ДТП, случившееся две недели тому назад, в котором обвинили некую дедову внучку, вроде как балерину, по свидетельству жителей гадюшника, иностранку, хотя в Иностранном отделе, как утверждают, на учете не состоит (так вот, она пропустила регулярный визит к своему дедуле, потому он, наверное, и высматривал ее, высунувшись), но с учетом такой связи, поскольку балерина где-то все-таки проходит, следовало бы подключить и спецколлег, дело бы затянулось, и следователь – я прямо так и вижу – махнул бы на него рукой. Это мой человек, говорю я тебе.

Что касается жильцов, то все они как-то дружно уперлись. Как ты знаешь, мы им обеспечили пристойные варианты, но никто съезжать не желает.

Эй, может, в субботу сходим на открытие строительной выставки? Как у тебя с целлюлитом? Мой меня просто убивает.

Да, несмотря на Аспиду, я перехватила взгляд следователя. Ничего мне это не говорит! Спрашиваешь, как там мой Миленко? Да брось ты!

* * *

Внезапно хлопнуло оконная рама у деда Октавиана на третьем этаже. Могла ли она оставаться открытой два с половиной месяца? Я почувствовал, как мне сжали руку. Мы с соседом Владицей дождемся, когда она хлопнет еще раз. Проследим за ней. Дружно поворачиваем шеи так, чтобы козырек ни в коем случае не перекрывал наши взгляды, направленные вверх. Еще сильнее она хлопнула два с половиной месяца тому назад, даже разбудила меня. В тот день, примерно в 16.05, я посмотрел на часы, смерть особенно радостно, по-хозяйски, соединила деда Октавиана и меня.

Я сразу же выбежал в коридор. Не было более нам, жильцам, покоя ни в коридоре, ни на унитазе, ни на плоской крыше, где-то нам уже обеспечили необходимое размещение, ничуть нам не хотелось разбегаться на все четыре стороны света, но пока еще нигде в нашей (акустически очень плохо изолированной) халупе не слышалось щелканье чемоданных замочков, стук чемоданных колесиков по половицам под грузом упакованного в них барахлишка, так что я, неупакованный и взволнованный, выскочил в полной уверенности, что разрушители по-разбойничьи, не считаясь ни с кем и ни с чем, навалились без предупреждения с кирками. Но застал я только деда Октавиана. В распахнутом домашнем халате лежал он посреди лестничной площадки второго этажа, примерно перед квартирой номер пять, куда (увы, так величественно) чебурахнулся с этажа третьего.

Уже по разбросу членов тела деда Октавиана было понятно, что жизни ему больше не будет, хотя он еще и дышал.

О, давно бы он уже был среди ангелов, если бы не вы, добавляли обиженные врачи, которые, пока их не выгнали год тому назад – вы еще об этом услышите – регулярно навещали его.

Я стоял и глядел на поросшие редкими седыми волосьями шары в дряблом мешочке, лежащие меж всеми этими членами, на полуголую фигуру, валяющуюся у моих ног. Рядом со сферически разбросанными живописными и изломанными длинными седыми волосами деда Октавиана, которым сейчас не помогли бы никакие кератиновые комплексы и регенераторы, на расстоянии полуметра валялась чудом разорванная круглая белая резинка. До этого дня меня с дедом Октавианом связывал только один и тот же пенсионно-инвалидный фонд. Но в тот момент я поверил, что теперь мы связаны гораздо крепче, чем при его жизни, более того, что мы теперь неразделимы, что я, так сказать, занял его место (хотя я был моложе его почти на полвека). Ничего не трогай. Иначе бы я ухватил его за руку и не выпускал бы ее. О том, что я услышал над собой, на третьем этаже – а было похоже, что кто-то вытянулся во весь рост, да подпрыгнул, да затопал, да опять вытянулся, да хлопнул дверью – я не сказал никому, даже следователю, замаскировавшемуся в джинсы. Тот появился со своей помощницей спустя два часа, через сорок пять минут после врачей, которые уже увезли деда Октавиана. Да и что бы я им сказал? Что я не уверен, что из мертвой тишины, которая в то время воцарилась в подъезде, попыталось вырвать меня какое-то запоздало приснившееся эхо? Кстати, они не так уж меня и расспрашивали. Только заглянули в мою квартиру. Следователя больше всего заинтересовало старинное, хорошо сохранившееся издание Пушкина, которое я нашел над дверью, на коробке с предохранителями, когда вселился в халупу одиннадцать с половиной лет тому назад, оно там и пролежало до того самого дня. А ваш сосед из восьмой, похоже, своим Достоевским, насколько я смог рассмотреть из прихожей, разжигал печку, не знаю, как вы… или его жена…

Свидетельство о смерти деда Октавиана, первого из четырех последовавших, было напечатано в газетах в два раза больше (и в смысле размера тоже) стандартного. Этого послабления добилась для своих членов первичная организация местного союза слепых и слабовидящих. Раджа прилепил это траурное извещение с внутренней стороны верхней, застекленной половины намертво приколоченной левой створки входных дверей. Весь этот труд на глазах у соседей Раджа взвалил на себя, и никто его не заставлял делать это (разве что только тень деда Октавиана). За украшение свидетельства о смерти Раджа принялся моментально, осуществив свою идею: использовать достижения всех живых и мертвых школ каллиграфии, взяв у одной одно, у другой – другое, придав всем им свой личный стиль. Вот, скажем, указал Раджа на фирменный знак «В. И. Кон и сыновья», который по обоим бортам украшал черный длинный автомобиль, прибывший в улочку (от сыновей на полчаса раньше всех Раджа и узнал, что деда Октавиана отключили от аппарата, и получил от них дедово свидетельство о смерти, которое было официально зарегистрировано и в завещании, к чему прилагался набор бесплатных стандартных извещений о смерти, после чего сыновья отправились поздороваться с супругами из дома-близнеца), и пониже – «Набережная Жертв, 461» – вот это, когда с тем закончу, и, чтобы никто не усомнился, поднял над головой нестандартное объявление о смерти, вот это будет то что надо. Порыв художника ничто и никто уже не мог остановить. Никакие ограничительные рамки не могли остановить его вдохновение. Он вовсю разошелся, и вышел за тонкие ограничительные черные линии, смешивая на небольшой палитре зеленую и белую краску и насвистывая при этом мелодии Верди. В итоге от постулатов каллиграфии не осталось и камня на камне. Результат Раджиного вдохновения, скромно выставленного напоказ соседям, был таков, что никто не смог разобрать, кто это, когда и где. Единственное, чего ему удалось добиться смешением цвета и определенным распределением того, что в вольной интерпретации Раджи осталось от графем, был эффект развевающегося итальянского флага, чем художник, собственно говоря, намекнул на глубокие итальянские корни покойника, вы еще услышите о них, но тем самым взял на себя риск придать относительный трагизм случаю с дедом Октавианом. Я всего себя вложил в это, и даже больше, упаковывая свой универсальный прибор, отвечал Раджа каждому, у кого возникали по этому поводу замечания, и в первую очередь Владице Перцу, с некоторых пор ставшему самозваным председателем домкома и инициатором создания делегации жильцов по проводам в последний путь бренных останков деда Октавиана.

На следующее утро рядом с траурным извещением появилась тоже приклеенная скотчем, но только снаружи, листовка: под контуром грузовичка излагалось весьма выгодное предложение по организации переезда, до двух тонн (с грузчиками или без оных). С листовки бахромой свисали полоски с номером телефона, которые не составляло никакого труда оторвать.

Почти весь позапрошлый год Раджа на скамеечке накалывал Боби (полуголому, в шортах и сандалиях, когда позволяла погода), воздевшему руку как авиньонская дева[7], под пазухой, так, по-соседски, маленький двухместный боб, добавив к нему длинноватое кредо: Люби, лги, и будь хорошим, потому что уже завтра можешь умереть, не более пяти-шести букв в один прием, для чего Боби ежемесячно находил время и набирался отваги. Предварительно он в один сеанс выдержал двухместный боб. Если бы не избранный сюжет – не выдержал бы.

(Заметка об отце Боби, тормозящему в двухместной команде боба, чей талант был бы профукан, если бы не были предприняты определенные усилия, и вот он, когда Боби был еще Бобишкой, сосунком, отправился на поиски лучших условий для тренировок вслед за звездами (которые определяют любую судьбу, объяснил ему некий звездочет, несостоявшийся шекспиролог, один из тех, кто украшает овал лица фрайерски выбритой узенькой бородкой). А звезды недвусмысленно говорили: мир, воплощенный в мутном вираже, образованном глазами, шлемами, шутками, улыбками, флажками, сердцами (преимущественно женскими), в вираже, прижимающем к самому ребру ледяного желоба, к которому в результате ужасающей скорости центробежная сила прижимает почки бобслеиста, этот мир уже нетерпеливо проклевывался в будущем чемпионе, Бобишкином отце, и ему только и оставалось, что мчаться по этому миру навстречу любому виражу – звездочет рассчитал для него аппликатуру ординаты к абсциссе – береги ноги!? И так вот Бобишка, наряду с приключениями картонных героев, сидя на коленях у матери, заваленных журналами «Вог» и «Сан» (о, их первая добрейшая соседка Злата, упокой ее душу, всегда готовая прийти на помощь, всячески старалась отвратить маму от подобного чтения), вместе с мировой общественностью следил за тем, как это расчудесное чудо с загорелым лицом и широкой улыбкой, с глазами, вечно скрытыми за солнечными очками, на модных летних курортах в компании официальных красавиц — ходит под парусом, а на зимних – носится по бобслейным трассам, до тех пор, пока в один прекрасный день, когда снегом занесло половину мира (примерно в районе пятого дня рождения Бобишки), это чудо не решило после нескольких бутылок шампанского выйти к ледовому желобу под светом прожекторов и уступить в двухместном бобе роль тормозящего чьей-то наследнице ряда отелей. Потом специализированные журналы месяцами обсуждали, смогли бы защитные шлемы спасти их, или же их не могли спасти даже шлемы. Последний официальный снимок Бобишкиного отца, под поднятой ногой которого словно подстреленный медведь сверкал серебряный двухместный 606-49, никто не мог отобрать у мамы, даже когда ее увозили в морг. А когда фотографию удалось отнять, она оказалась пропитанной кровью из перерезанных вен матери. Злата и тут пришлась ко двору, но поначалу, пока не оформила попечительство, она могла только до бессознательности поглаживать Бобишку по затылку: Все будет хорошо, милый мой мальчик. Ты никогда не будешь таким, как твой отец. Как только Злата скончалась, Боби продал родной дом и переселился в город.)

И тогда, как только перешли к текстуальной части татуировки, где-то два года тому назад, всего через несколько дней после того, как в последний раз во дворе видели деда Октавиана с его шахматами из розового дерева, тот с высоты третьего этажа упросил (ему удалось собраться с силами и встать с постели) молодого Боби, наслышавшись, что это золотой юноша, подняться наверх, чтобы написать письмо, на которое дед возлагал большие надежды. Боби не отказался, и поднимался (в общей сложности семь раз за неполный год) к подслеповатому соседу, внезапно обуянному – тебя это особенно заинтересует, Боби многозначительно подмигнул Радже, героически (как и следует тому, кто привык называть вещи своими именами) стерпев уколы иглой – идеей сюжета последнего образа, который проводит его из этого мира и т. д. Припомнил человек, что у него где-то есть внучка, и что он, наверное, сможет найти ее с чьей-нибудь помощью, и вытащил из коробочки пачечку частично зашифрованных телеграмм (таковых за полвека накопилось три штуки) на итальянском языке, и, исполнившись надеждой, вручил их мне, после чего начал жить днем, когда сможет ощупать внученъкино личико (как ощупал мое). Что же касается его самого, то он был готов моментально, после этого ощупывания, позволить внученьке навечно закрыть его усталые глаза своей воздушной рученькой.

Чокнулись за сотрудничество (для этого Боби пришлось приподнять деда в кровати) больничной порцией винца, после чего Боби целых два часа просидел в головах у деда Октавиана, слушал, кивал и вертел головой, попыхивал сигаретой, задирал майку, разглядывая под пазухой незавершенную татуировку, забавлялся своим диктофоном.

И наслушался Боби юношеского голоса деда Октавиана на уроках ускоренного курса итальянского языка, и усыпляющего перестука колес и свистка поезда, в который Октавиан вскочит прямо на ходу, и из которого его молодая нога впервые ступит на землю предков (свисток этот дед и сегодня – ты бы слышал его! – воспроизводил весьма живо) по прибытии на главный железнодорожный вокзал Триеста, и раздающегося время от времени перестука шахматных фигур в доске, лежащей меж рубашек в чемодане над его головой.

Река Пьяве, воскликнула десятилетняя девочка. Вместе с мамой, братом и отцом она села в Триесте и сразу раздернула занавески, развеселив купе. Да, да, вон там, отец подтолкнул сына к окну, скузатэ, склонился он к молодому Октавиану, чтобы показать, где наши предки двадцать два года тому назад в ноябре организовали главную линию обороны. Ну куда ты смотришь, ступидо? Туда, туда смотри, куда мой палец указывает, ткнул он сына этим самым важным пальцем в лоб, чтобы тот запомнил, где генерал Т. разместил свой штаб, и где, несмотря на вражеские снаряды, ежечасно взбирался на возвышенность, чтобы поднять боевой дух армии. К сожалению, его попытки ни к чему не привели, так как уже на второй день прямое попадание снаряда разнесло в клочки весь штаб, а заодно и генерала Т. Отец забыл упомянуть, шепнула дочери мать, а отец сверкнул глазами, что несколько человек все-таки выжили при попадании снаряда, и тогда же любовное письмо спасло юную жизнь посыльного генерала, стройного и симпатичного молодого человека с только что пробившимися усиками, мама пощекотала дочкину верхнюю губку, хи-хи, девочка показала Октавиану свои прекрасные зубки и почесала то место, которое до прилета снаряда направилось, естественно, с разрешения в полевой нужник, но не по той причине, которое подразумевает назначение этого места, а только для того, чтобы в покое прочитать там полученное с утренней почтой письмо, потому что по зацелованности сырого (от слез) конверта невозможно было определить, спокойно ли ведет себя младенец в животе у его избранницы или же толкается ножками. И молодой человек был там лишь слегка ранен, толкнула мама в бок дочку. Хи-хи.

(Заметка о посыльном генерала, который, будучи выздоравливающим раненым (со шрапнелью в плече), был направлен (в связи с нехваткой личного состава и представительной внешностью посыльного) для вручения орденов и другого личного имущества несравненного полководца Т. в Рим, к его юной вдове. О, даже простой взгляд на этого героя смягчал боль утраты, записала генеральская вдова в свой дневник (посмертно по всем правилам переданном в архив), а когда он прикоснулся ко мне, передавая какой-то крест и обручальное кольцо Карла с бриллиантом, я поняла, что от этого прикосновения его рана воспалится. Я не позволила ему возвращаться в часть с разболевшейся раной. Тем более что война близилась к завершению. О, как он покраснел, когда я показала ему его комнату в западном крыле! У меня сложилось впечатление, что он намеренно не упомянул о своей беременной избраннице, хотя ничего иного от меня не скрывал. С этого момента следы генеральского посыльного окончательно теряются. Несколько последних страниц дневника аккуратно удалены.)

Боби ожидали те же отечественные пути-дороги, по которым отправился молодой Октавиан, воодушевленный заметкой (скорее, напоминанием, похожим на набросок мистерии) какого-то дьякона, сделанной на полях книги записей об умерших и народившихся, заметкой о младенце мужеска пола (а это был именно он), найденыше латинянском, явившемся в приход по окончании первой войны с западных фронтов заодно с ранеными и с несколькими словами, писанными на ленточке, повязанной вокруг младенческого запястья вроде как против сглаза, после чего оного (этот живой сверточек) перебрасывали из пассажирского в товарный, с перрона на перрон, из рук в руки, вплоть до прихода этого самого дьякона, у которого он и вырастет в красивого парня. Наслушался Боби и о том, как о парне, только тот оказался в стране предков, моментально пронюхала родня, и слетелась со всех сторон. Не дали ему времени ни акклиматизироваться, ни отрегулировать пищеварение, так они стремились сделать семейный дагерротип – заснять засыпанного снегом парня над могилкой матери, с портретом отца в его возрасте в промерзших руках (извлеченным из неаполитанского военного архива благодаря усердной помощи одной его служащей, о которой у парня, в чем он сам был виноват, даже на могиле матери были все его мысли, о ней и о мрачном проходе меж стеллажей с книгами, где она, обхватив юношу ногами, жарко прошептала ему на ухо: Соно стершее, рилсаса ти пуре!)

Вынюхала его родня из-под земли, ила, папоротника, макадама[8]. Родичи вынырнули из пыльных книг, из каналов, выползли из катакомб, взволновали его кровь, влезли под кожу, и в итоге подтолкнули его в направлении железнодорожной станции. Этого вполне хватило, чтобы молодой Октавиан покинул поросшую травой материнскую могилку с билетом в кармане на отъезд из этой страны, так жаждущей его молодой крови, и с телеграммой, также в кармане, от архивистки (Ун мираколо! Стоп! Соно гравиди! Стоп! Мио уомо э танто феличе! Стоп! Диментиками!}, присланной откуда-то с Альп, с курорта, специализирующегося на сохранении рискованных беременностей, вполне, следовательно, хватило, чтобы он остановился перед самой обычной надгробной плитой с крестиком и вопросительным знаком рядом с именем, и тут его охватило чувство почти физической связи с тем, кого он как-то безответственно, скузи, паренте, обеспокоил во время заслуженного отдыха. Он разорвал билет и пустился в пляс со всей развеселой сквадрой стариков, наделенных роскошными усами, со сквадрой во главе с его родным отцом, у которого усы только начали пробиваться. После этого Октавиан уже не мог выпить даже стакана вина пер миа анима, потому что рядом вечно оказывался какой-нибудь жаждущий казин, сеиченто.

Боби перебрался на кухню, за стол, и, успокоившись после всего, чего наслушался, вставляя в мундштук сигарету за сигаретой, исписал, ей-богу, кучу осмысленных фраз на многих страницах, начиная с рассказа о несчастной судьбе военного найденыша Октавиана, с присовокуплением итальянского, юношеского эпизода. По поводу эксцесса с архивисткой, который он в тексте описал и развил в рамках, определяемых этикетом, основываясь на этом и на той самой коллекции телеграмм (которые позволяли получателю быть в курсе, но не более того), Боби допустил возможность существования где-то какой-то внучки. Завершил он, поступив так, как от него совсем не ожидали, слезной мольбой одинокого и недостойного старца с его последней грешной мыслью. Завершив дело, он, как мог и сумел, перевел письмо на итальянский (дед же – вы об этом еще услышите, с тех пор как слег в постель, на языке своих предков только бредил) и отправил его городским властям Неаполя от имени деда Октавиана. Смешно было бы предлагать деду, который даже телефона у себя не установил, более прогрессивные и действенные средства связи, потому что в этом деле, факт, решил Боби, не справился бы ни дезориентированный почтовый голубь. И Боби, и, в основном, деда письмо это практически лишило всех сил. Другой бы уже давно бы бросил эту затею, нашел бы подходящую причину, наклеивая за кухонным столом марки на международный почтовый конверт.

От сеанса к сеансу, неспешно, но уверенно, Боби оживлял перед Раджей портрет деда Октавиана в молодости, так что Раджа трехцветный фон этого портрета, как мы уже видели, отразил на траурном извещении.

Между тем, не успел еще как следует засохнуть клей на марках, как из постели больного деда, вероятно, под воздействием того самого глотка вина, стали доноситься вздохи вроде любовных и одновременно стоны, язык его стал заплетаться. Слышите? Боби на кухне внимательнее прислушался: нет, точно, смотри ты, дед Октавиан, если слух не подводил Боби, все отчетливее на языке предков взывал к своим старым подругам (архивистку он заархивировал). При этом он воспользовался такой откровенной трубадурской фразеологией, что невозможно было усомниться в природе дружбы с ними, а также не было ни малейшего сомнения в том, что после призывов Октавиана его подруги начали перевертываться в гробах.

По существу сотрудничества, наряду с миссией Боби, отметим здесь и с нашей стороны, все это более не напоминало нежные связи. Ни то, как во взаимодействии с ежедневной явной и скрытой активностью вокруг Октавиана постепенно начал распространяться, как оказалось, неодолимый запах веков, особенно ночью и в обществе женщин, ни то, как тени фрустрированных[9] предков протолкнули только что воспринятого ими потомка в первые боевые ряды, то есть, во что-то вроде соперничества с дальним родственником А.Пинкерле[10], а о каком соперничестве идет речь, видно по тому, что их две кузины (с различными стратегиями, одной разработанной в глубине веков, основанной на, если я правильно понял, подкалывал Раджа, на предпосылке, что не имеет смысла вкладываться во что-то с большими усилиями, если можно и с меньшими, и другой, исполненной ад хок[11], парирующей, Октавиановой, расходующей собственную жизнь авансом) утвердили и пиколо кодичи, и линию, от которой ни одна из них не смела более отступить и сказать: Я не принадлежала ему, после чего получала право быть учтенной, скажем, под номером 46, или 91, или 189, и в строго деловом, ревизионном стиле, раз в три месяца они встречались вдвоем за мороженым и партией шахмат, каждый раз в другом городе, чтобы привести в порядок и сравнить списки с именами разных Аннабелл и Моник, а также обменяться сведениями о новейших достижениях в сфере защиты, и их и нас, и тут никакого значения не имели нежные связи, а все знакомые подряд, от цветочниц до графинь, целых три года признавались Октавиану, что им еще не приходилось целовать руку, которая (под лунным светом Средиземноморья) дымится (а дым всегда, как известно, является предвестником огня) так, как его рука. Что касается вдовы генерала Т., которую Октавиан никогда не включал в списки – лунный свет обливал былую красоту лица хозяйки и копченого лосося, сервированного на террасе семейной летней резиденции под лантернами, который с необыкновенной легкостью – с помощью бургундского, известного ускорителя пищеварения – скользнул (лосось) в защищенное толстым слоем пудры горло генеральши, в которое уже недопустимо нахально впились губы Октавиана.

Раджа выкалывал третий и последний ряд кредо под пазухой Боби. Понадобилось полных восемь месяцев, чтобы работа, наконец, подошла к концу.

Итак, все происходившее ранее не имело ничего общего с нежными связями, с сутью дела и с миссией Боби, потому что он только варьировал то первое письмо, причем всегда в форме личной исповеди и с умоляющим финалом. Адресовал их по указаниям деда и отправлял письма в различные посольства, дома престарелых, различные учреждения, ночные и шахматные клубы, отделения академий, или в курорты и частные клиники в Альпах. И редкие ответы, что они бы с радостью, если бы, Боби волшебным образом вынимал из почтового ящика деда Октавиана, ключ от которого был давным-давно утрачен. И еще более волшебным трюком, только для дедовых ушей, каждый раз превращал ответы, что они бы с радостью, если бы, в что они с удовольствием и максимально быстро, что они предприняли все, нащупали следы, и т. п., за что следовало незамедлительно выпить винца из запасов больного. Дед Октавиан, прослушав такие известия, сам приподнимался на кровати, частично для того, чтобы вино легче пилось, но чаще из-за того, что ему постоянно казалось, будто кто-то стучит в двери. Стучали: почтальон Мирко с пенсией, или врачи, или госпожа Добрила, третий этаж, квартира номер семь, с рыночными продуктами, которые она регулярно закупала для Октавиана с тех пор, как он слег. Лучше бы ты в следующий раз душ принял, дал Раджа Боби бесплатный совет, готовясь накалывать ему по страшной жаре татуировку, чем всякой ерундой заниматься.

Однажды (во время седьмого визита Боби) дед Октавиан попытался (причем слюни вовсю летели у него изо рта) воспроизвести гудок ночного экспресса Рим – Венеция (с пересадкой там, и дальше, дальше!), поезда, в который опять вскочил буквально на ходу, дымясь как тот лосось. В этот раз критической скорости удалось достичь с большим трудом, чем за три года до этого. Неприятно, но иначе и быть не могло (поскольку, все-таки, был уже на три года старше), его это удивило. Он не рискнул по дороге на вокзал еще раз заглянуть к кузинам, так что с ними даже не попрощался. С матерью он простился еще предыдущей ночью. И только перед визитом в летнюю резиденцию генеральши он договорился с Пинкерле встретиться в самом шикарном римском ресторане, чтобы посидеть за мороженым и партией в шахматы (окончившейся повторением ходов), по окончании которой протянул Пинкерле руку, сжал ее и задержал в своей горячей ладони несколько дольше, чем того требовал исход партии. Многие годы потом Пинкерле иногда вспоминал это рукопожатие, вдохновляясь им как примером неполного участия. Октавиан так и не простился как следует ни с родными местами, ни с пейзажами Ломбардии. Он сдерживался вплоть до реки Пьяве, избегая смотреть в окно купе на эскадрон всадников и кузин в гусарской форме, на горячих коней, скачущих галопом наперегонки с поездом.

Пробил для Боби час покончить со своими сердобольными делами. В исходном положении его колоссального замысла центральное место заняла, я ее сам выбрал для себя — Аида, девушка с лицом, созданным для осязания.

Умереть, растягивал без настоятельной необходимости Раджа под пазухой у Боби (самое подходящее место после задницы, с учетом оригинальности кредо, часто говаривал Раджа после удара желваком), напоминая ему о необходимости постоянно держать в напряжении интегумент[12].

Нашли мы ее, старый ты счастливчик! Эта твоя внученька все прошедшие годы мечтала увидеть тебя под разными там неаполитанскими и тосканскими небесами, а домечталасъ, черт побери, под этими, прошу прощения, нашими. Здесь она, наша! Слава межгосударственному культурному сотрудничеству! Слава нашему с тобой сотрудничеству! Приезжает, лучше не бывает, с танцевальным ансамблем! Причем на весь сезон. Правда что шило, в мешке не утаишъ! Здесь вот так и написано! Взмахнул Боби над ухом деда Октавиана первым, что ему подвернулось – пенсионным удостоверением. Вина, вина! Раджа под пазухой у Боби выколол большой красный восклицательный знак.

Свою молодую коллегу, воспитанницу учреждения для девушек, Боби впервые увидел на выходе из амфитеатра, после чего толкучка в факультетских коридорах дала ему возможность несколько раз столкнуться с ней. Так бы оно и осталось, если бы оба они не записались на курсы латиноамериканских танцев в старом ДК пожарников. Она это сделала с опозданием на несколько дней. Это было вызвано тем, что ей пришлось ждать, когда еще как минимум двое запишутся у госпожи инструкторши на начальный курс итальянской школы фехтования, который должен был проходить в одном зале поочередно с танцорами, но к ней так никто более не записался. Аида днями напролет слонялась по коридорам ДК, и как раз в тот момент, когда прислонила ухо к дверям, за которыми слышался топот ног танцующих – увидела в центральном холле, если только не свихнулась окончательно — инструкторшу, как та перед доской объявлений указательным пальцем размером с игрушечную шпагу, применяя стилистику реального боя, расправляется с множеством листочков и липучих полосок, прикрепленных к плакату НАЧАЛЬНЫЙ КУРС ИТАЛЬЯНСКОЙ ШКОЛЫ ФЕХТОВАНИЯ, чтобы очистить его и сорвать чужие, уничтожив тем самым последние доказательства того, что какие-либо курсы когда-то были запланированы. Не дождавшись окончания этой схватки, Аида обеими руками навалилась на огромную бронзовую ручку и ворвалась в зал, где ей моментально подобрали партнершу. На ней было коротенькое платьице с бретельками, давно знакомое Боби. Одну бретельку украшал значок со скрещенными шпагами, который она постаралась поскорее снять, чтобы не уколоть кого-нибудь ненароком в страстном танце. Немного румбы, немного танго, немного сальсы, и прежде чем при седьмой перемене достался партнер, единственно возможный (почему-то он ей показался знакомым) – Боби, все уже знали, что она в своих мечтах до конца веков на цветущем лугу с партнером из глубин времен исполняет фигуру, достойную танца мотылька (но вот только никто не подумал, что бывают мотыльки, сидящие на проклятых иголках, которые вот уж никак не имеют возможности сойтись друг с другом), это того стоит, ритмика и все, но и просыпается с осознанием того, что надо чем-то и жить, о чем ей регулярно напоминала управляющая заведением. Было известно, что по окончании урока танцев перед ДК пожарников ее постоянно поджидает долговязый парень с «веспой»[13] (он же торчит и перед факультетом), так что Боби должен был использовать парный танец (конкретно, сальсу), чтобы после трижды подряд использованного на одном дыхании опускания партнерши заинтриговать ее какими-то другими фигурами и партнером с одной ногой, стоящей, совсем как в ее мечтах, в глубинах времени. Заинтриговал ее и сытым волком, и целыми овцами, ха-ха-ха, и второй ногой партнера, застрявшей в дверях, ха-ха-ха, пенсионно-инвалидного фонда. Раджа оторвал взгляд от татуировки. Это я только так, чтобы Аида не перепугалась от необходимости исполнять фигуры с калекой. Раджа вернулся к тату. Так что ты, ха-ха-ха, сам решай. Ну, и что Аида? Она согласилась. Но сначала Боби пришлось убедить ее в том, что он не черт с хвостом и рогами и что не собирается с ней детей крестить. Оно того стоит, успокоил ее Боби. Ха-ха. Впрочем, она уже где-то его встречала, значит, здешний, а знакомым она верила больше, чем незнакомым (особенно мужчинам).

А ты, Раджа, строй из себя дурачка, никому ничего не говори. А как вы считаете, нормально это дурачка изображать, а, соседка? Из дома во двор вышла женщина, на три дня снявшая квартиру номер один. Она спряталась за двумя кустистыми хризантемами в горшках (за них она получит золотую медаль на конкурсе комнатных растений, проводившемся на только что открытой выставке садоводства и цветоводства). Минутку, выглянула она из-за кустов.

* * *

Под скрип автомобильных тормозов, раздающихся, что называется – под носом, вряд ли кто мог бы рассмотреть висящую табличку, как, собственно, вряд ли возможно рассматривание любого другого материала под такой скрипучий аккомпанемент, это не удалось бы даже самому искусному муниципальному чиновнику (каковым был жилец из семерки, пока не исчез пять лет тому назад, вы еще о нем услышите). Именно этим в данный момент пытались заняться под козырьком двое соседей.

В своей золотой и щегольски причесанной «диане» с похорон соседки из квартиры без таблички с именем прибывает Боби. По дороге он завернул в больницу, чтобы немножко надрезать гипс, и он смог бы чесаться. Руку он сильно вывихнул на занятиях йогой. От латиноамериканских танцев отказался (и перешел на йогу), примерно тогда же танцы бросила и Аида. Она получила просьбу всего лишь исполнить несложное па с дедом Октавианом, так что от румбы с сальсой – отказалась. Значок на бретельку вернула. Не могла же она постичь все.

Тормоза начинают скрипеть не обязательно при появлении животных перед колесами. Иногда нас подводят плохо отрегулированные тормоза, в результате чего водителю приходится (а это вдвойне тяжелее сделать, если резина лысая) рвать на себя ручник, разбрасывая во все стороны гальку (на импровизированной парковке). Тебе еще повезет, если при этом не получишь привет камнем по носяре.

Однако вернемся к этому моменту: из золотой и причесанной «дианы» выскочил Боби, в сотый раз затормозив ручником в пяди от берега сухого канала. С тех пор, как он разнес Радже физиономию, каждый раз, влетая на парковку, перед тем, как расшвырять во все стороны гальку, внимательно следил, чтобы того не оказалось по соседству. И если Раджи там не оказывалось, то галька летела во все стороны.

Ни загипсованная по локоть рука (сигарета догорает в мундштуке) не могла помешать Боби. В противном случае он (гипс) ни на секунду бы не задержался на своем месте, отвечал он каждому, кто пытался притормозить его полет.

Прилива задерживался на парковке ровно столько, сколько ему требовалось после утонченной игры на педалях и нервах, чтобы – наваливаясь на горячий капот «дианы», что он привык делать каждый раз после такого маневра, обнимая ее и изнемогая, вздыхая и вращая своей небольшой, но крепкой задницей – проверить, сколько сантиметров было в этой самой пяди. Раджа подозревал, что масляное пятно, однажды оставшееся на парковке после «дианы», не было следствием утечки из ее несчастного перенапряженного мотора, а выдавлено из живых пророщенных тыквенных семечек, которыми была набита голова этого балбеса.

Ух ты, чертовски близко, прожестикулировал Боби, откашливаясь и появляясь из облака поднятой пыли. Выбросил окурок, и теперь нагнулся, чтобы здоровой рукой сорвать цветок одуванчика. Высунул из гипса большой и средний пальцы, раздвинул их, чтобы показать, насколько он в этот раз был близок к цели. Чер-тов-ски!

Ветерок донес пыль к Владице и ко мне. Мы оба дружно закашлялись.

Ничего не поделаешь, Боби пытается одуванчиком отогнать пыль и возможные обвинения, я ведь маленький папочкин тормозящий, это (торможение) куда как сильнее меня (так, например, однажды он ощутил неудержимое желание свернуть с главной городской магистрали на маленькую темную улочку Крылова, где и налетел на плакат «Школа латиноамериканского танца», и моментально оказался там, где уже вовсю шла запись).

У Боби звонит мобильник. Он бросает (и) одуванчик. А теперь извините меня, не смог Боби удержаться от искушения поддаться внезапному приступу серьезности. Поворачивается спиной к соседям и уходит, здоровой рукой извлекает из специального футляра на поясе аппарат, отвечает. Еще раз прошу прощения, планы изменились, последний раз с расстояния в пять-шесть метров оглядывает соседей и, не выключая телефона открытым текстом постукивает им на прощание по гипсу, уже возвращаясь к «диане».

А чего это ты никогда не покуришь под чашечку кофе? спрашивает жена на крыше дома-близнеца мужа, поглаживая его усы.

* * *

Вдовый сосед за одиннадцать с половиной лет насмотрелся на меня как ни на кого другого. Вдовый сосед за одиннадцать с половиной лет насмотрелся на меня до такой степени, что сейчас меряет меня взглядом сквозь очки (с высоты в полтора метра) так, словно видит меня впервые в жизни, и не горит желанием выяснить, пожимает ли он руку тому самому старому соседу, или же стоило все-таки поделиться радостью по случаю капитального ремонта автомашины с каким-нибудь другим признанным созданием, и не случайно ли он так давно залетел в знакомство со мной! – как это часто, известное дело, бывает в природе, когда какое-то насекомое (несмотря на всю свою врожденную осторожность) залетает на сладостный ужин, трепеща от райских красок и запахов, а также от блаженства, на которое он даже не смел надеяться в своей несчастной жизни, и тогда над впавшим в экстаз и одуревшим насекомым в прямом смысле захлопывается небо.

И вот опять хлопнула оконная рама.

Аида навещала деда Октавиана чуть ли не весь годок, приходила каждый раз точно в 16.00 и оставалась на два-три часа. Все соседи по каким-то приметам (по плиссированной трикотажной юбочке? по колыханию ее волнистых волос, которые приходилось повязывать перед выступлением? но уж никак не по значку со скрещенными шпагами) решили, что Аида – балерина (и внучка). Балерина едет, немедленно разносилась новость, едва только становилось слышным жужжание мотора в пятьдесят кубиков. Балерина, балерина, кивал головой и моргал Владица, как будто он на полигоне автошколы. Балерина, балерина, подтверждал Боби. Не тяните меня за язык, скромно высказывался по этому вопросу Раджа.

Итак, в один прекрасный день во дворе появилась Аида. Вышла из «дианы» Боби и потянулась. Из соседей при этом оказался только Раджа, и Боби счел своим долгом представить ей нашего знаменитого художника. Принимая ее обнаженную ручку, Раджа то ли в шутку, то ли всерьез предложил ей сделать бесплатную татуировку. И тут же нос Раджи превратился в нечто подобное лебединой шее. У меня краски в глазах померкли, от голоса Раджи чуть не расплакались небеса.

Лучше бы тебе вообще на нее не смотреть! так описал мне балерину сосед Раджа, когда я вернулся с прогулки по незавершенному пространству по ту сторону сухого канала.

Дед ощупал внучкино ангельское личико и приложил иссохший палец к ангельским губкам: чтобы не вздумала заговорить. Но ее рученька, тоже, естественно, ангельская, не вознамерилась (несмотря на дедову готовность) закрывать его усталые очи, а, напротив, поставила его в стартовую позицию обратной восьмерки, танцевальной фигуры, которую она сама сочинила. Так, так, приподнялся на цыпочках Боби. Дед застонал: О-о-о! И ему сразу же стало лучше. Если постановку в эту позицию придется делать реже (вы еще услышите об этой необходимости), то и тогда она не потеряет своего медикаментозного воздействия. Хотя говорили, что дед Октавиан больше никогда не спускался во двор.

Стало известно, что Аида разогнала малых и великих врачей с их плохими прогнозами и стенаниями по поводу отсутствия лифта.

Отсчитал мне перед входом новый лысый почтальон Славко мою инвалидную пенсию (миллион, сосед Раджа лузгал семечки и считал вместе с почтальоном), и прошептал: Много на что хорошее можно потратить пенсию, не только на врачей, в тот раз встретила меня эта Аида на мотороллере и сунула по всем правилам заверенную доверенность, и сказала, что впредь она пенсию господина Октавиана сама будет получать на почте. Такие доверенности она и раньше совала под нос коллегам в других районах. И не успевали коллеги позвонить в двери, как вместо старого и немощного дядюшки Йовы или дядюшки Джоки их открывала – она, и тут же коллегам под нос – доверенность. Вот это да! А ты, Раджа, продолжай дурачка из себя строить! Раджа перестал лузгать семечки. Должно быть, расписание у нее сильно напряженным стало, совсем тихо прошептал новый почтальон Слав-ко. Даже своему деду (господин Октавиан ей дедом приходится?) она не смогла бы помочь и внести его по блату в свое расписание (это ее слова, дядюшка Йова рассказал моему коллеге, как она его отшила, когда он попросил ее о сроке для себя, потому что она в самом деле подняла заботу о стариках на высочайший уровень). Пенсяры в очередь к малышке записываются. А она слабость к ним питает, я так понимаю, поскольку в каждом своего дедушку видит.

Значит, список!

Последнюю сплюнутую черную шелуху ветерок унес по улочке навстречу золотой и причесанной «диане», которая выезжала со стороны рынка с выключенным мотором, благодаря тому, что не была подвержена влиянию внешней силы, которая могла бы изменить ее положение: и вот уже из «дианы» Боби высунул голову в открытое боковое окошко, чтобы поздороваться. После чего сложив два (он поймал под черепом болтливого почтальона Славко отражение обеих глаз Раджи, стиснутых так, что могли ослепить) и два (был день выплаты пенсии), Боби попытался дымом сигареты выдуть застрявшую под дворником шелуху, после чего неспешно втянул голову в кабину. «Диана» совсем как опытная лошаденка сама направилась туда, где должен был находиться задний двор и импровизированная парковка, и остановилась в метре от канала, причем Боби даже не коснулся педали тормоза (а тем более ручного). Добрый день, сосед, приветствовала его, усевшись на капот, внешняя сила в лице босоногой г-жи Добрилы. Г-жа Добрила крепко сжимала в руке ручку базарной сумки на колесиках, и к тому же слегка управляла ее движением. Она отправилась за петрушкой и овощами по трассе, которую могла одолеть с завязанными глазами, и которая сейчас, в искаженной перспективе, была отмечена двумя ее тапками с помпонами, как вечными отпечатками ног на бульваре звезд. Ей никак было не слезть с капота, тепло которого благоприятно действовало на мочеполовую систему. С ушей Добрилы быстро испарялись ароматы примулы.

Связанная плотным расписанием, Аида каждодневные поначалу визиты к своему дедушке сократила до двух ежемесячных, 1-го и 15-го числа. О, в ансамбле не могли обойтись без нее. Дедушка должен был понять это. О да, да, да. Тем более, что пошли разговоры о продлении гастролей еще на один сезон, в связи с чем приходилось пересматривать репертуар. О да, да, да. К строению ее привозил на мотороллере длинный парень. Иногда на этой же самой «весне» Аида приезжала сама, когда у длинного намечался баскет, и Боби объяснил Радже (хотя тот его и не спрашивал) причины таковой дивергенции в смысле доставки Аиды к месту. Раджа объяснение проглотил. «Веспу» же и длинный, и Аида оставляли в каком-никаком холодке под деревом у скамейки, Аида снимала шлем, поправляла на бретельке значок со скрещенными шпагами, доставала из-под сиденья «весны» несколько груш, укладывала их в шлем, туда же сухарики, тетрапак с молоком, после чего хватала шлем за ремешок, как корзинку. (Дала от ворот поворот г-же Добриле, которая, как вы знаете, целый год снабжала деда Октавиана провиантом). И тут же бежала к входу, потом по ступенькам. Длинный (если он привозил ее) оставался ждать внизу. Время от времени проверял свечи или бензопровод, ощупывал царапину на бензобаке, уровень дождевой воды в треснувшем стоп-сигнале. Не упускал и возможности проверить, не осталось ли в багажнике под сиденьем грушки и для него. Надо же было ему как-то убить время.

Примерно месяца три с половиной тому назад Владица Перц, сидя на скамейке, потихоньку тыкал когтем в чертежи.

Я развалился в кресле, и до ушей моих донесся какой-то скулеж, временами перерастающий в неуловимую мелодию.

Сват на крыше дома-близнеца укреплял в гнезде расшатавшуюся от ветра антенну. В те дни дочурка Владицы, найдя себе какого-то таксиста-наркошу, сидящего на игле орангутанга с дурной татуировкой, Раджа видел его на выставке тату с молодой Перцевой оторвой – покинула семейное гнездо, стукнуло ей уже тъидцатъ, мать ее, и по’а бы ей уже, я б ее и в девъятъ бъягосъёовил бы. Рукой, которой не тыкал в чертеж, Владица вынул челюсть и принялся размахивать ей так, будто на нее налип плавленый сырок. Потом из шелкового нутра своего пиджака, из кармашка (что под внутренним карманом с документами) вытащил два ключа, один с золотой пятеркой в качестве брелока (из первого, оригинального набора брелоков), и второй, ключ от своей квартиры с золотой восьмеркой (из того же набора), и принялся звякать ими в контраритме, будто ему так или иначе надо было связаться с внеземным разумом, или, по крайней мере, с владельцем квартиры номер пять, этаж второй, господином Живковичем, с которым он полностью утратил контакт с тех пор, как тот появился тридцать лет тому назад (после первоначального периода гастарбайтщины) в родном городе, чтобы приобрести недвижимость на черный день, а возвращаясь на чужбину, чтобы оставаться там и по сей день, доверил ему ключ и все, что было им заперто, для присмотра и проветривания. И Владица поначалу исполнял свои обязанности самоотверженно, но когда в первый раз застал там свою девятилетнюю дочку, как она перед зеркалом превращается в какого-то ужасного монстра, готового убить за понюшку табака ради свободной хаты, вынужден был потерять ключ с таким прекрасным брелоком. И вот: не хватило у него сил встать между собственной кровинкой и ужасным монстром, но, по крайней мере, добился, и это хоть чего-то значило, что любовные страдания доченьки в пятерке мучили его только в ночных кошмарах.

И вот: позвякивание в контраритме помогло Владице – было ему это надо или нет – установить контакт (если то, что последовало, можно назвать контактом) с господином Живковичем. Вы это со мной говорите? перед Владицей стоял адвокат Гркович с дипломатом в руках, от имени нашего вышеуказанного спискалиста, явившийся сюда, чтобы произнести слова поддержки: Выдержите еще хотя бы немного натиск сцилл и харибд, которые возжелали стереть наши дома в прах и пепел. И тогда выступлю я. Владица встал, вернул челюсть на место, выкатил, насколько это было в его силах, грудь колесом. Скажите, пожалуйста, не является ли один из этих ключей тем, который, как я полагаю, является именно тем, о котором я думаю? адвокат Гркович любил при случае убивать одним ударом двух-трех мух, и вместе с Владицей – прежде чем зайти к деду Октавиану, который через симпатичную мадмуазель Аиду (с которой адвокат уже имел удовольствие) пригласил его, чтобы продиктовать завещание – осмотрел недвижимость господина Живковича. Главное, после краткого визита адвоката Владица Перц опять стал проветривать пятерку.

И как только Аида заскакала по лестнице к третьему этажу – грациозно, будто она тренировалась не только среди стен с зеркалами в рост, но и на крутых склонах со свежим горным воздухом, в компании диких козочек, да еще с изготовленной в народных промыслах плетеной корзиночкой, наполненной целебными травками и лесными ягодками (надо верить в то, что даже в таком месте, в закрытой в экологическом смысле системе, она тренировалась в плиссированной юбочке из белого джерси, и что ее длинные золотистые локоны тогда тоже дружно подпрыгивали) – дед Октавиан также, несмотря на сильное похудание, начинал подпрыгивать. Но потом все-таки быстро возвращался под одеяло, натягивал его на нос, заглушая свой вовсе не старческий вопль (силе которого многие бы позавидовали). Непосвященные, скорее всего, приглушенный вопль деда Октавиана объясняли его нежеланием беспокоить соседей.

Напрасно, соседи уже были взволнованы. Кто-то, скажем, возбуждался уже от жужжания мотора в пятьдесят кубиков, по которому ты мог хоть часы проверять, каждого 1-го и 15-го ровно в 16.00, видя сны в своем кресле с открытыми глазами.

Мне снилось с открытыми глазами, как в кроне лесной груши я срываю сочный плод и грызу его, обрываю всю ветку, давлюсь, хватаю ртом воздух, которого мне не хватает, похоже, ровно настолько, насколько не хватает его наверху, в девятке, деду Октавиану, чтобы ответить на хореографические провокации. И словно не хватало мне дикорастущих плодов, так что готов я был грызть собственные пропитанные потом тапочки, расшитые арабесками.

(Что это он с ними делает, жрет, что ли? размышлял мастер с мини-рынка о своем лучшем клиенте, но стал петь по-другому, когда заказы резко снизились).

А потом, спустя два-три часа, постепенно обретая дыхание, слушал, как балерина с порога дает деду Октавиану последние наставления в смысле замороженных продуктов и гигиены, напоминает, за что иногда цепляются его ходунки на колесиках. А когда вдалеке стихает жужжание «веспы», я опять становлюсь как новенький.

Однажды, ближе к вечеру, всего две недели спустя после того самого тыканья в чертеж под скамейкой (кстати, в тот день почтальон Славко указал на плотное расписание Аиды), Владица чистил пылесосом свой автомобильчик, который просто взывал к капитальному ремонту (независимо от пройденного километража), скорчившись над сиденьем и никак привыкнув к тому, что прибор отключается двадцать восемь раз в течение девяти минут (обещаем, что когда мы объясним эти рестрикции, вы умрете от смеха), поднял голову.

Я сидел в дыре на скамейке. В этот 1-й день месяца я сожрал весь урожай груш. Не пропустив и подгнившую падалицу. Балерина приехала на «веспе» сама. Что-то, помимо последних напутствий деда Октавиана, задержало ее наверху. Возможно, она бы поспешила, если бы узнала, что один из кандидатов для включения в список был близок к тому, чтобы отказаться от этой затеи.

Владица поморгал на небо, в направлении раздающегося глухого громыхания. Несколько испугавшись, он обнял свой пылесос и скрылся в автомобильчике. Когда он опять глянул на скамеечку, то во второй ее дыре увидел Аиду.

Здесь нам следует кое-что сказать об обстоятельствах, предшествовавших этому действию Аиды, то есть занятию ею одной из дыр диаметром в 50 см. Прошел год с того дня, как она появилась в улочке, и не было такой силы (гадать решился бы только тот, кто уверен в своей способности распутать любой узел), которая заставила бы ее занять эту дыру (выполнить фигуру, которой не учат), чего она никогда прежде и не делала. Но в тот день, спустившись от своего дедушки, она была вынуждена остановиться под чересчур высоким козырьком, и не потому что застеснялась при виде неизвестного мужчины, сидящего на скамеечке, прямо на которого ей пришлось бы идти (хотя ничего страшного в этом не было, потому что тот как-то астматично смотрел на нее), а из-за того, что на исходе 18-ти часов и 53-х минут она внезапно растерялась, услышав небесное громыхание, а именно такую растерянность должен был вызвать прилет (в соответствии с доминирующей теорией) козырька из космоса и его закрепление в строении под практически идеальным (с точки зрения строителей) углом. И поскольку тогда продукт панспермии оставил после пролета что-то вроде отверстия размером примерно в зоо см, то тридцать лет спустя сквозь это наследие, как в некий диффузор, хлынул сильнейший дождь, вызвавший бог знает какой магнитный поток, и вода вспенилась, образовав под козырьком легкое микроклиматическое бессилие. И земля сотряслась, скорее всего, в этом самом диаметре, с эпицентром в сердце, пронзенном стрелой, образованной тремя отшлифованными подметками здоровенными гвоздями, этот феномен можно было наблюдать в северном полушарии Земли с исхода 18-ти часов 53-х минут до 18-ти часов 54-х минут местного времени, а также из дома сквозь стеклянную, верхнюю половину входных дверей, что и не преминул сделать Раджа, не вынимая из рта зубочистки.

И все это под козырьком закончилось, стихло и прояснилось так быстро, что вы не успели бы скрыться от ненастья (потому что козырек плохо, и это было сейчас наглядно продемонстрировано, защищал от непогоды), но обошлись бы без серьезных последствий. Если бы Аида хоть успела напялить на голову шлем! А теперь и родная мать ее бы не узнала. Напрасно она расправляла волосы, залитые густой коричневой пеной, которые сформировали на лбу два рожка-шапочки. Намокла и юбочка. Косметика разлилась по ангельскому личику тысячью чернильных ручейков, которые вились по щекам, вызывая необходимость найти место (а вблизи лучшего места, чем скамеечка, не было, вот такими вкратце были обстоятельства, предшествовавшие попаданию Аиды в дыру), где бы их можно было консолидировать. И кто скажет, что такой необходимости у нее не было, или что обезобразившие ее потоки не изуродовали чистый символ?

На крышу дома-близнеца жена, заслышав гром, вынесла свату плащ. Любо женушке с муженьком возиться.

На лобовом стекле микролитражки Владицы давно была небольшая трещина, из-за которой ему на автомобильной выставке сделали когда-то большую скидку. Сейчас эта трещина портила ему вид на парочку, сидящую на скамеечке. С 18.54 до 18.57. Из микролитражки донесся скулеж, который издал пылесос, засосав педаль газа, завякала сигнализация, кровь сгустилась.

От запаха груш в мотоциклетном шлеме, доносившимся с расстояния в пол метра, мне совсем стало худо. Но этот запах вскоре перебил аромат сладковатых духов, который даже такое количество осадков на квадратный метр не смогло смыть.

На крыше жена с невостребованным плащом в руках смотрела на мужа, который в одном углу крыши, смотри-ка, зачем-то гнул антенны, которые она только сейчас заметила, приводя их в прежнее положение. Она забыла, что такое задание дал ему молодой астрофизик.

И глянул я на балерину с расстояния в эти полметра, прежде всего из-за того, что я, в отличие от нее, был сухой-сухонький – краешком глаза. Убрала несколько комков пены с волос и эти рожки-шапочки со лба. (Вот теперь бы мать родная, может, и узнала бы ее).

И пока на лавочке восстанавливалась, если так можно сказать, ее нарушенная нерушимая красота в молекулярном союзе сладковатых духов и пыльцы, которую она с отсутствующим видом поднимала (а частично и превращала в грязь), провидчески стирая под собой балетной ножкой, словно римской стопой, ромбы и окружности, начертанные тем утром когтями Владицы, над ней взвилась, замахнувшись, чья-то рука. Нетрудно было представить в этой руке холодное оружие. Угрожала кому-то чья-то рука? Призывала дьявола? И вот такой солипсистический жест сумел всего лишь заставить Аиду спокойно приподнять нахмуренную бровку, увлекши за собой уголок ее ротика, и то только потому, что Аида поправила на бретельке значок со скрещенными шпагами, и выпустить из рук шлем, и вы ни за что бы не сказали, что она готовится к защите, к слиянию со своими растопыренными отражениями в зеркальных стенах с целью подготовки выпада (фехтовального) и овладения техникой. Шлем же, безусловно, опустила из-за того, что любой, даже самый маленький груз, невероятно давил на нее в момент, когда она готовилась вздохнуть словно в первый раз в жизни.

Если бы ноги слушались меня и я бы прямо сейчас поднялся, то неужели она бы упала, как с доски примитивных качелей? Но ведь я желал бы не только подняться, но и встать перед ней на колени, умоляя включить меня в ее список! Однако поднялась она, некоторым образом предвосхитив мое желание. И я ожидал, что доска качелей подо мной рухнет на землю. Но я не упал!

И вздохнула Аида, став как никогда воздушной, готовой поцеловать первого встречного.

Поцеловала меня – в темечко. Возможно, так она заверила словно печатью, крепче, чем падающая звезда указывает на самый чистый потаенный родник, время, назначенное первому в своем списке.

Я не мог отвести взгляд от скрещенных шпаг. Несколько маслянистых капель защекотали, попав мне за шиворот.

В микролитражке сработала сигнализация.

Аида готовилась уйти, слегка отжала юбочку, убрала грязь с голых ног и обувки, состоящей из веревочных подметок и переплетенных ромбами ремешков, подняла шлем, посмотрела на незавершенное пространство по ту сторону канала, где воздух затрепетал от неожиданно вспорхнувшего воробушка, и, заведя «весну», уехала в сомнительном смятении, а к скамеечке уже подходил Раджа, постукивая зубочисткой по носу в ритме своих мыслей, выхлоп-ных-га-зов.

И миновала Аида на «веспе» Раджу, распространяя вокруг себя выхлопные газы (пахнущие рапсовым маслом), что затруднило Радже, как он ни старался раздуть ноздри, почувствовать следы ионизации, возникшей в результате случившегося феномена, так что он только встряхнул длинными волосами и прочапал по грязным лужицам. На ходу намотал на зубочистку один свой локон и развернулся примерно в сторону импровизированной парковки и Владицы с пылесосом в микролитражке. Она чуть вильнула, когда махнула мне, и сам Раджа завилял, заметил, сосед? вспоминая это, вот так, и, стараясь не растоптать то, что осталось под скамейкой от ромбов, через два шага засел в свободную дыру, на освободившееся место. Аида действительно вильнула и на самом деле махнула, да только оказавшись уже за спиной Раджи, да и махнула-то шлемом. Потом водрузила его на голову и прибавила газу. Боби тоже махнул ей со своего окна на первом этаже. Его разбудил гром. Всеобщее махание, включая Боби, в итоге превзошло всякую фантазию.

Сосед Раджа решил коснуться места, в которое меня поцеловала Аида, но я увернулся, и он всего лишь пощупал мой горячий лоб. И правильно я тебе посоветовал.

Но только, прошу тебя, не вздумай только вообразить, что она именно та, что так здорово понимает все, что мужчина может думать и чувствовать, или, по существу, только то, что после трех минут, проведенных вблизи нее, потребуется еще более тесная близость. Забудь! Он встал, подхватил меня подмышки и, указав зубочисткой направление, повел меня через мост, сделав для меня, по его мнению, лучшее, что можно было сделать в тот момент. Но что теперь, утратив силу художественного выражения, как будем защищаться от агрессоров всякого рода, как защищать наши жилища? постучал Раджа соседу Владице в окошко микролитражки, чтобы обратить его внимание на возникшую проблему и на то, что непосредственная опасность миновала.

Есть вещи, которые и на протяжении веков никогда не меняются.

Когда наши гуляющие вернулись с прогулки по ту сторону сухого канала, на импровизированной парковке вместо четырехколесного чуда они застали только пылесос с длиннющим хвостищем, который извивался вплоть до третьего этажа и время от времени дергался и раскачивался в унисон с далеким фальцетом Евиных криков. Что случилось, что там внизу происходит? желание Евы включиться в течение общественной и любой другой жизни стало просто ненасытным после того, как единственная дочка покинула семейное гнездышко. В таком контексте нашлось место и для движения, в которое ее включит Владица, не выпуская из рук шприц с приготовленной для нее инъекцией, вы еще услышите об этом: он отогнал автомобиль на капиталку.

Раджа еще немного потоптался по грязи у бетонного приступка перед входом. А потом оба, утомившись от прогулки, уселись в дыры диаметром в 50 см.

* * *

На место происшествия перед аптекой (куда Аида заскочила за предохранительными резинками и виагрой, как прогавкала аптекарша, она выглядела так, будто ее корова жевала) прибыла машина скорой помощи, но ее опередила – золотая и причесанная. Что бы о нем не болтали, вы уже убедились, что Боби умел умножать два на два. Он прибыл туда моментально. Пытаясь избежать столкновения с какой-то машиной, шептал Боби в диктофон, кружа вокруг места, обнесенного желтой лентой, едва девушка спрятала покупки под сиденье и тронулась, как нажала на звуковой сигнал «веспы», но идиот в машине, по свидетельству очевидцев, был похож на бога, признающего только те сигналы, которые раздаются во славу высшей силы. Идиот и руль своей машины крутил во славу той самой силы, и сила помогла идиоту: никто даже не записал номер его автомобиля. Отделался он, судя по звуку, только помятым передним бампером. Вполне вероятно, что, вопреки всему, пострадавшая могла бы избежать столкновения с бетонной жардиньерой (когда она пыталась совершить спасительный маневр), но в решающий момент мотор «веспы» как-то странно отреагировал, как будто ему не хватило октанола, предположил один из очевидцев. Хозяина «веспы» нашли быстро и приволокли, вспотевшего, к аптеке, чтобы он объяснил, почему так случилось. Скорая с мигающими маячками уже отъехала. Потный моментально запричитал. В тот день он попробовал, признаюсь, признаюсь! вместо классического горючего залить на пробу пять литров какой-то биосмеси. Боби представил, как мяч, отскочивший от обруча кольца, бьет длинного по балде в момент, когда он кричит Аиде: Потом скажешь, как мотор тянет, а она на «веспе» уже скрылась за углом, отправившись к деду Октавиану. И кто знает, как долго причитал бы длинный, но его утешили, сообщив, что его подруге все-таки удалось избежать худшего благодаря шлему. Все с ней будет хорошо.

Сосед Боби проехал по нашему двору с хрустом, как по яйцам, и, нежно припарковавшись рядом с пылесосом, направился к скамеечке, к соседу Радже (и ко мне), вращаясь вокруг какой-то невидимой оси. Он прибыл с места происшествия, предложив нам не встревать и ничего не говорить деду Октавиану (если нам есть дело до дедова здоровья), его это убьет, а она выкарабкается, сосед Боби заговорщически присел перед скамейкой на корточки, и с радостью ухватился бы за чье-нибудь колено, но Раджа свое убрал и предупредил Боби, чтобы тот не трогал остатки ромбов, и даже если не выкарабкается, дед не должен будет узнать об этом, чтобы не печалиться.

Если у тебя лимфатические узлы в форме тетраэдра, то кто посмеет тебе хоть в чем-нибудь напакостить?

Я посмотрел на часы.

А куда у нас подевался сосед Владица? Раджа поднялся, сунул руки в карманы и принялся пинать камешки. Боби, сидя на корточках, продолжал смотреть в землю.

После аварии Аида попала в лапы гонорарных ненавистников зданий с необозримыми лестницами. Они поднялись на медленном больничном лифте и собрались в стаю вокруг переломанных косточек Аиды. Как юбки с фижмами, они заняли половину операционной и заштопали жертву. Пройдет две недели, и доставшегося им нового пациента всего лишь переложат, они посоветуются и присоединят его к аппаратам, а дней через десять отключат по техническим причинам, закроют ему глаза, накроют простынкой и переправят на кровати с колесиками в слабо освещенный подвал этой же больницы.

Весть о том, что балерина успешно идет на поправку, длинный принес через два-три дня после несчастья. Он вошел в нашу улочку, направившись к соседу Владице (и ко мне) на скамеечке, то и дело поддергивая тренировочные штаны. Вы слышали? С ней все будет в порядке. Сосед Владица взял на себя обязанность сообщить деду Октавиану: Аида пропустит следующий визит, 15-го, из-за обязательств труппы, настаивал длинный. Но 1-го опять явится, и высказал сожаление по поводу того, что «веспу» все еще не отремонтировали, а ведь на ней легче было бы разносить по городу добрую весть. Ладно, перечеркнул Владица когтем последнюю оставшуюся сторону бывшего ромба.

Убило его то, что мы ему ничего не сказали, подвел две недели спустя (хотя дед все еще был жив) итог общей заботы о здоровье деда Октавиана сосед Раджа. Боби стоял, прислонившись к дереву, и заталкивал в мундштук сигарету. Я со скамеечки посмотрел на соседа Владицу у крана с тыловой стороны дома. Он дергал шланг, застрявший где-то в подвале. Когда сообщили, что деда отключили от аппарата, сосед Раджа сразу, как только мы все собрались, проверил, запомнили ли мы то, о чем он объявил раньше: Что я говорил? Убило его то, что мы ему ничего не сказали. Разве не так?

Один из сыновей В. И. Кона, с гребнем меж ушами, только что передал Радже объявления о смерти. Так или не так? Раджа, поставив ногу на скамеечку, завязывал под полуденным солнцем шнурки. Боби заговорщически попыхивал мундштуком, опять-таки прислонившись к дереву. Возможно, но если не так, то уже сей момент были бы вместо них – и он указал мундштуком на мосток, в сторону следователя и его помощницы – тут бы шуровали бульдозеры, а мы бы с вами перекликались из разных районов и уголков мира. А так душманам придется смириться, врежут по ним негативной рекламой, я знаю, как это делается. Раджа не посмотрел ни вправо, ни влево, а только глянул на печальные остатки ромбов и окружностей в пыли. Иногда мне кажется, что этот мир не такой уж и большой, и еще туже затянул шнурки.

* * *

Боби по каким-то делам проезжал мимо больницы. И тут он чуть не наехал на новехонькую инвалидную коляску, в которой сидела Аида с подписанной выпиской. За коляской дугой согнулся длинный, удерживающий ее от желания вскочить на ноги. И в зеркальце заднего вида Боби, смотри ты, заметил, что тот вроде бы подмигнул ему.

Как вы думаете, сказал он ей про деда Октавиана?

Боби пожал плечами. Как-то раз он принес ей в больницу цветок, но она спала. Вот и хорошо, что так получилось.

А то ведь она приползла бы сюда с корзиночкой груш!

Это в самом деле было бы так трогательно.

Прошло всего лишь несколько дней после того, как Боби по каким-то делам проехал мимо больницы, и из почтового ящичка с открытки, изображающей карнавальную процессию во славу жизни и смерти, подмигнул выскочивший из толпы и уставившийся в объектив аппарата арлекин (но подмигнул не тому, кому была адресована открытка, а Владице Перцу, который ногтем выцарапал открытку из Бобиного ящичка, как только от него отошел почтальон Славко). Ненасытное желание своей женушки Евицы включиться в общественные и иные течения Владица удовлетворял при первой же представившейся возможности. Он намеревался вернуть открытку в ящичек сразу после того, как удовлетворит желание Евицы (прочитаю, а потом верну, так, по крайней мере, сказал он себе), но после прочтения похоронил ее в шелковых недрах своего пиджака.

* * *

Небо (хотя частично и было закрыто козырьком) надо мной и соседом Владицей продолжало быть открытым. То, что, несмотря на предупреждающий стук окна на третьем этаже, при котором мы присутствуем, я продолжил делать вид, будто не замечаю его (а кто-то на нас все время смотрит), послужило, похоже, для соседа Владицы бесспорным, более того – категорическим доказательством того, что он не промахнулся, связавшись со мной (может, потому он и похлопывает меня по плечу нежнее, чем прежде?), что он всегда был на правильном пути, что вставил ключ в правильную скважину, что прирученное существо, которое он столько раз катал, освободит его от всяких давних и туманных грехов, потому и нет смысла вспоминать, и он ничуть не сомневался в тот раз, на площадке, когда я стоял над неподвижным телом деда Октавиана, в том, что у меня сразу пронеслась мысль о том, что падение с треском килавого старика с третьего этажа никак нельзя отнести к запоздалому сновидению, пытавшемуся прервать зловещую тишину.

Похороны соседа Октавиана едва не прошли без меня. Но не потому, что из траурного объявления невозможно было узнать ни кто, ни где, ни когда. Я собственными ушами слышал, как сын В. И. Кона сказал Радже: Первого в шестнадцать ноль ноль.

Дед Октавиан ничего не предоставил на волю случая. Все было отрегулировано завещанием. Дата похорон: 1-е (а не 15-е) как наиболее близкое к дате смерти число месяца. Время похорон соответственно: 16.00. Из-за таких требований деда Октавиана пришлось пять дней держать на льду, до первого.

Итак, во двор 1-го, около 15.00, прибыл автобус, и в него по очереди погрузились: госпожа Добрила, Боби, Раджа и глава делегации, распорядитель проводов бренных останков Октавиана – лично Владица Перц. Подобравшись как унтер-офицер, Владица задерживал шофера в ливрее, ожидая, конечно, что вот-вот откуда-то выскочит и господин со второго этажа. Он даже соскочил с нижней из двух ступенек автобуса, чтобы как-то ускорить ожидание. Я мигом.

Сват с крыши дома-близнеца все утро внимательно следил за активностью жильца из четверки, как тот пытается трансформироваться, но не в кого-то, кто должен неожиданно и безотлагательно уехать, а в кого-то, кого нигде нет, но он где-то тут. Поэтому, объяснил усатый жене, которая принесла ему термос с кофе, тот задолго до того, как пришло время отправиться на похороны, с самого утра до последнего момента появлялся то тут, то там, сидел на одной из несущих балок мостика, болтал ногами в воздухе, но больше полировал задницей дерево, потом перешел на ту сторону канала, рассмотрел несколько новых кротовых кучек, выровнял носком ботинка протоптанную ящерками тропинку, поздоровался с муравьиной колонией, вернулся оттуда, сотрясая мостик строевым шагом, потом эффектно остановился перед входом и посмотрел на часы, и даже закачался, прежде чем трансформироваться. Вон он, в своем кресле. Жена сказала, что еще никогда не видела такого красивого автобуса.

Воробей, который пор ту сторону сухого канала привык изображать стервятника и любил полакомиться бабочками (вследствие чего каждый раз, когда его заставали в деле, был отгоняем камнями, правда, бросаемыми весьма неточно), влетел в квартиру номер четыре и с невероятным куражом, будто он сизый орел, а не тридцатиграммовая душа, принялся скакать по обеденному столу. Его отличала особая треугольная метка на одном из крылышек. Ни скользкая клеенка с мотивами зерновых в завершенном цикле от нивы до жратвы (заклекотал бы наверняка, если бы обладал орлиным голосовым аппаратом, маленький чертенок, ничего другого не придумают, кроме жратвы и хавки) не смутила его, напротив, похоже, это отягчающее обстоятельство подвигло его на еще большие старания, и в итоге, установив полный контроль над своими воробьиными ножками, принял в боевую стойку, и всюду, включая кресло, принялся искать ответственного за эту смешную подставу. Глянул искоса своим мелким оком с полуоткрытым, как у висельника, клювом, подражая, видимо, какому-нибудь своему родственнику из учебника зоологии, и хладнокровно принялся выклевывать зерновые из завершенного на клеенке цикла, никак не демонстрируя намерения отказаться от этого дела. Не обратив никакого внимания на угрожающую возню в кресле, он, перестав клевать, спокойно улетел туда, откуда и прилетел. Может, так он уважил чей-то труд, занявший все утро? Он показал, что труд уродился плодами, и что о трудяге, из специфической птичьей перспективы, мог убедительнее самого трудяги свидетельствовать смятый чехол на кресле, следы несчастных перекосов и попыток расправить их. И самое энергичное движение в кресле, к которому в итоге прибегли, вряд ли могло стряхнуть остатки тонкой пыльцы на этих следах, а уж тем более спугнуть кого-то. Воробья скорее бы спугнул топот задних лап кролика, представленного на страницах 43–44 того самого учебника зоологии, на которых была изображена кроличья нора в разрезе, замечательно приспособленная для сна с открытыми глазами: к огорчению кролика, ему приснился другой кролик с мудями, достойными только сну присущим карнавальным празднествам, который врывается в эту самую нору в разрезе и нарушает беззаботный отдых несчастного кролика, отчего тот встрепенулся во сне и застучал лапами, оберегая свой покой.

Смотрю на часы. 15.04.

Воробей испугался только тогда, когда в двери квартиры номер четыре постучали, по-младенчески нежно, так что это даже нельзя было назвать стуком, и маленький чертенок, словно оказавшись перед лицом величайшей и неминуемой угрозы, выпорхнул из окна вовсе не по-орлиному.

Когда воробей был уже далеко, в дверь опять постучали нежно, после чего громко, потом опять нежно, и вновь громко.

Нет его, но ведь он где-то здесь, прощелкал в коридоре Владица Перц с такой смертельной убедительностью, на какую не способен даже ребенок с фломастером, клянущийся мамочке и переполненный сластью, которая даже перед маминым передником и в стойке «смирно» (в то время как отец в своем кресле читал газету и курил трубку) приятно путешествовала по системе детского кровообращения, заверяющий, что это не он проник в кладовку и съел повидло, и не он нарисовал там рой пчел, возложив на них коллективную ответственность. Никто живой не смог бы связать щелканье в коридоре с наслаждением Владицы тем, что его единственная дочка почти поймала свой шанс и покинула семейное гнездышко, а тем более никто не смог бы увязать его щелканье – а с какой бы стати? – с тем, что Владица наслаждается тем фактом, что в один прекрасный день (и этот день был близок) с еще более смертельной серьезностью сможет вынести невидимую руку, которая его раздражает и щекочет во всех местах, что приличествует каждому, кто навсегда теряет спутницу жизни.

Сосед Владица навострил уши с внешней стороны дверей квартиры номер четыре, и перешел с щелканья на мрачный скулеж: искал в дереве червоточину, чтобы лучше слышать? без помощи электрического освещения, довольствуясь аускультацией[14] и скупой иллюминацией?

(Следует отметить, что в узкие лестничные пролеты с трудом пробивались лучи солнечного и лунного света, а выше первого этажа их уже совсем не видели, то есть с середины площадки второго этажа и квартиры номер пять вроде как переставали действовать все законы физики, и даже лучик полной луны натыкался на непреодолимый барьер, который допускал возможность попутно осветить – но более ни сантиметра – ровно половину пыльной позолоченной цифры «5» (прочая нумерация в подъезде была исполнена из прорезиненного пластика или пластифицированной резины) в верхней части дверной коробки и ровно половину латунной таблички на полотне двери, а на ней – две наклонные буквы ин. Для электрического же света барьеров не существовало. Да, не будем повторяться, что общий предохранитель то и дело выбивало, но эту проблему уже тридцать лет устранял мастер установки жучков Владица).

Свои уши с внутренней стороны, в кресле, я навострил так, что от моего внимания не ускользнул бы щелчок выключателя. И вообще, не по моей воле между нами разгорелась настоящая ушная война.

У этой неклассифицированной и необъявленной войны была маленькая – назовем ее так – предыстория.

Все между нами (чемпионами улицы по раннему пробуждению) началось в незапамятные времена (примерно одиннадцать с половиной лет тому назад), из-за ключа от моей кладовки в подвале. Через эту мою кладовку и маленькое окошко на уровне земли, как вымерял Владица, лучше всего было вывести из дома воду к импровизированной парковке. Я не очень-то углублялся в анализ данного предприятия, равно как и в общую для всех необходимость крана (к которому старая дева со второго этажа вечером в хорошую погоду могла бы спуститься и для разнообразия вымыть свои четыре ноги), и дал ему ключ. (А если бы кто-то зашептал мне на ухо: скажи, что потерял ключ, отбрехайся как-нибудь, не давай, потому что зачастую обычный ключ, даже от подвала, открывает и другие замки, прислушался бы я к этому совету?)

Во всяком случае, дальше акта передачи ключа я не пошел, и никакой заслуживающий внимания мастер не заставил бы меня спуститься в подвал (некогда я хранил там велосипед, которым тогда еще владел и на котором ночами регулярно совершал прогулки по ближайшим задунайским горным отрогам, но эти поездки, которые я практиковал прежде, в силу, скажем, обстоятельств, пришлось заменить дневными прогулками по незавершенному пространству на другом берегу сухого канала, после чего стал держать велосипед в квартире.

Ты что, спишь с ним? каждый раз подначивал меня сосед Раджа, когда я стаскивал велосипед по лестнице) и убедиться, что тот вовсе не халтурщик, и все-таки заставил меня сделать это сосед Владица от своего и жениного имени, когда закончили работу с краном, трубами и вентилем. Однако от приглашения на маленькое чаепитие в честь появления нового устройства общего пользования, которое не могло бы состояться без тебя (меня) и твоего (моего) согласия, я уже не смел отказаться. Однако чаепитие было отложено. Возникла какая-то накладка. Накладкой стала их дочь. И до своего совершеннолетия, отмеченного несколько месяцев тому назад в кругу семьи (правда, виновница на этом празднике отсутствовала, у нее были дела поважнее), она завела в доме порядок, направленный против соседей как бациллоносителей кроличьей психологии, а ей хватало и семейных болячек. Но оказалось, что никогда не следует терять бдительности, потому что в итоге неизвестно где и как она подцепила какой-то вирус. Рассопливилась, выпила все домашние запасы чая, никуда не вылезала, так что отказалась даже от активной ежедневной охоты на мужа, и пришлось дожидаться, пока она выздоровеет, приведет себя в порядок, припомнит, не забыла ли чего, и, наконец, опять отправится на охоту. И вот тогда сосед Владица, который временно спрятал от дочки две упаковки шиповника, застучал в двери: Вода кипит!

Тело Евицы давно уже угрожало перерасти самую широкую и самую удобную ночную рубашку, и даже ее любимую: с какими-то кубками (в которые на острове Палаван, привлеченные водой и нектаром, с удовольствием залетают насекомые, и там во мраке, прежде чем от них останется только оболочка, некоторое время царапают ножками по скользкой внутренней стенке). В принципе, никакая ночная рубашка не уцелела бы перед напором такого объемистого тела, но Владица нашел решение, лично укрепив швы нейлоновой леской и заменив оригинальные застежки огромными роговыми пуговицами, срезанными с практически неношеного зимнего пальто, купленного на 20-й юбилейной Осенней выставке, и нет никакого сомнения в том, что и нейлоновая леска, и роговые пуговицы, и лошади с джинсов[15] выдержали бы любую проверку на прочность.

Соседку я застал в обтянутой ночной рубашке с бокалами, лежащей в кровати, которая занимала центральную часть в единственном гостином-и-спальном-и-обеденном пространстве (в уголке этого пространства, отделенном ширмой, можно было увидеть раскладное кресло и тумбочку с зеркалом и прибором для украшения лица). Пусть муж занимается там, внизу, чем угодно, пронзала соседка Евица желтенькими глазками этажи, и глядела то в направлении крана на заднем дворе, ради которого мы и собрались, то на собственный пах, и хихикала. От этого хихиканья у нее неожиданно перехватило дыхание, и она, тяжело и глубоко дыша, раздвинула белыми коленками полы ночной рубашки, стимулируя более свободное проникновение туда воздуха. И тут из самой глубины брачного ложа сверкнул какой-то бледный треугольник. Наступившее напряжение превзошло брутто-силу соседки Евицы, и она обеими веснушчатыми ручищами ухватилась за один из своих жирных, испещренных родинками подбородков, и запищала. И тут прямо передо мной сосед Владица хладнокровно, не паникуя, вкатил ей инъекцию, без которой Эвица не могла жить. Единое пространство заполнил божественный фальцет ее громогласного вздоха.

Я в это время, прихлебывая чай, разглядывал все вокруг, только не хозяйку, не видел, что у нее там меж раздвинутых белых ножищ. Изучал, например, какой-то застекленный, в рамке плакат, изображающий балерину в плиссированной юбочке с мечтательным взглядом. Если бы я мог подползти по стене к этой балерине, то прижался бы к ней, это понравилось бы моему пылающему брюху, и никто бы не смог стащить меня оттуда. Точно так же я смотрел и на две связки кукурузных початков, висящих на вбитом в стену гвозде, и на несколько синих потрепанных томов из собрания сочинений Федора Михайловича, которые нависали надо мной с полки. Сосед Владица покашливанием дал знать, что соединил женины ножищи, вернув их в первоначальное положение. Я глотнул холодный шиповниковый чай так, будто это был горячий настой крапивы. Сосед Владица с опорожненным шприцем в руках со своими расслабленными нервами проворковал на ушко жене Евице, а потом, по-хозяйски, обратился ко мне. А? интенсивно стал подмигивать в сторону плаката с балериной. Но это была полная ерунда по сравнению с тем, как он заморгал (не смог бы так, даже если бы ему двинули смычком в глаз), увидев что-то за моей спиной (не смог бы так, даже если бы там затаился зверь, готовый к прыжку). Соседка Евица укрылась ушами. Инъекция подействовала. Я медленно повернулся. Там, за моей спиной, в передней стояла (незапланированно) их единственная дочка, и смотрела, как на ее глазах рушится порядок в доме. Забыла выставить диафрагму, подколола она меня. Нелегкое это дело – быть соседом. А я забыл для профилактики сделать себе кровопускание, так что простите меня, к тому же мне пора вымыть руки антибактериальным мылом, что я уже давно делаю каждых двенадцать – пятнадцать минут, я встал и пересек зону ее парфюма, подвернул оба рукава, продемонстрировав часы и потирая ладони. На лестнице меня догнал скулеж соседа Владицы и фальцет соседки Евицы: У меня с этим кроликом нет ничего общего, меня с ним ничего не связывает, скрипела кровать. О нет, мамаша, ты еще признаешься. А ты, обратилась дочка к отцу, пока тот продолжал скулить, ты еще наплачешься.

Когда сосед Владица годы спустя после так называемого чаепития, скажем, сидя внизу, во дворе, начинал со скамеечки нащупывать своим эхолотом, что происходит за нитяными занавесками в моем открытом окне (выходящем во двор), то сразу начинал скулить, опасаясь, что его может притянуть трехжильный коаксиальный кабель. Вла-а-а-а-д! разрывалась Евица по женской линии, начиная с чаепития, и прекратилось это только три с половиной месяца тому назад. У меня каждая волосинка на теле дыбом вставала. Как вставала, так и укладывалась назад, а если кто-то, услышав его скулеж, раздергивал занавески и выглядывал в окно, то, вероятно, мог бы подумать, что от выглядывания в окно туман рассеивается быстрее. Вла-а-а-ад, быстро наверх! Или вечером, когда я сидел на скамеечке и затягивал цепь на велосипеде, готовясь к прогулке по задунайским отрогам гор, сосед Владица сначала заталкивал на импровизированную парковку свою микролитражку, разматывал шланг, начинал сурово ковыряться у крана, менял насадку, навинчивал шланг, блеял, блеял и затягивал монеткой хомутик на нем. И уже начинал обкладывать матом струю, которая вместо того, чтобы бить в одну точку, в помет, оставленный совой на ветровом стекле, прыскала во все стороны, в том числе на его сандалии, и он уклонялся от нее как мог и умел, поднимал одну ногу, раскачивался на другой, скользил, падал и вставал, весь мокрый, принимал позу, которая должна была свидетельствовать, что он овладел ситуацией, и все-таки придавал струе желаемое направление, сосредоточившись на этом деле так, будто начал окончательную и бескомпромиссную борьбу со всем совиным племенем.

(Если сорокам ведомо, что следует за такими комичными сценами, то их оглушительный стрекот на крыше дома-близнеца указывал на всеобщую опасность).

После этого сосед Владица приступал к полуминутному сотрясению самой чистой в мире микролитражки – сзади. При этом взгляд его блуждал в небесных сферах. И прежде чем включалась сигнализация, сосед Владица необыкновенно точно улавливал тональность ее писка как такового, и тогда, прежде чем ему выставили счет за израсходованную общественную воду, дожидался, когда сигнализация пискнет сама, что означало ее нормальное функционирование, сматывал шланг, относил его в подвал, выходил из парадной под козырек, осматривался и ковылял к скамеечке. Вла-а-а-ад! – и только тогда начинал скулить, упираясь плечом в подвижную створку входной двери и, сгорбившись и замкнувшись в себе, полз по лестнице наверх.

В течение пяти лет, как вы и сами знаете, сват после окончания телекоммуникационных курсов еженедельно обслуживал трубчатые и тарелочные антенны, гонял сорок, которые, собравшись там стаями, наслаждались, устраивая помехи сигналам и нарушая фараонскую роскошь обитателям капсул.

Нет его, нет, но ведь он где-то здесь, с прищелкивания Владица перешел на громкое клацанье челюстью, как будто повел на охоту за кроликами какую-то полуофициальную прибывшую на выставку охоты и рыболовства делегацию, неравнодушную к крольчатине, а теперь вот оправдывается из-за внезапно возникших проблем. Снизу просигналил водитель микроавтобуса. Делегация, видимо, решила, что кролик только что был на поляне, уши выдавали его, но вдруг, воспользовавшись некой заученной кроличьей хитростью, стремительно, неуловимо перескочил в другое измерение, исчез в своей норе. И как бы делегаты не соглашались, с одной стороны, что умение заставить золото исчезнуть – прекрасная инвестиция, с другой они были весьма разочарованы, потому что со стороны кролика и всего, что с ним было связано, стало плевком в их сторону, и теперь следовало как-то от этого отмазаться.

Нашел его? в коридоре словно с неба прогремел дополнительно окрашенный глубиной квартиры фальцет Евицы. Напоминаем, что ее интерес к общественным и всяким другим течениям резко возрос, так что и теперь она расспрашивала мужа, что там внизу происходит, не тот ли это кролик со второго, которого она не видела больше одиннадцати лет, именно в такой деликатный момент явился, чтобы проверить свою нору, хи-хи-хи, решил поиздеваться над смертью, предоставляя остаткам общества без его горестного кроличьего сочувствия и очевидного присутствия суетиться, смеяться и печалиться, полагая, гляньте-ка вы на него, что сможет легко, если захочет, опять включиться в суету, будто так и должно быть. За уши его хватай! Для его же пользы! заверещала Евица, и Владице не оставалось ничего другого, как наплевать на бибиканье микроавтобуса и подняться наверх, чтобы вколоть ей еще разок. Но перед этим он залез в шелковое нутро своего пиджака, извлек оттуда открытку и подсунул ее под дверь квартиры номер четыре!

Я встал с кресла и поднял открытку.

Иногда дела в мире развиваются совсем не так, как на арене цирка. Адвокат Гркович поднялся на медленном лифте из подвала на третий этаж, в ортопедическое. Кто мог подумать, что Аида и дед Октавиан проведут целых десять дней, да еще каких, под одной крышей! А теперь, наверное, одна и та же рука подписывала и свидетельство о его смерти, и ее документ на выписку из больницы. Завещание деда Октавиана было обнародовано автоматически. Аида была тронута, и слегка прослезилась. Во-первых, дед Октавиан просил ее в момент своих похорон быть где-то далеко, подальше, где весело (в балетной труппе должны были понять, адвоката Грковича тоже тронула эта просьба, последнее грешное желание старика). О деньгах ей не надо было заботиться. Чтобы все было устроено по-божески, позаботится адвокат Гркович, а проследит за всем этим – длинный.

На предназначенной для Боби открытке – позавчерашняя дата. Это ты оставил цветы? Почему не разбудил меня? Дедушка мой спаситель. Сейчас я знаю, что он простил меня. Я должна была исполнить его последнее желание. Я села на первый рейс в Италию. Со мной и Ч. Сейчас мы в симпатичном местечке, реджоне Венето, пишу тебе на улице, атмосфера на самом деле карнавальная, маски, комедия дель арте, нас попытались научить этому. Я рассказала одной Коломбине, по какому случаю мы здесь. О, воскликнула она! Атенционе! Слушайте все! И я оказалась в центре чего-то такого, что никогда не смогу уразуметь. Передо мной выскочил некто с длинными седыми волосами, завязанными в хвост, с маской на лице, и прижал палец к губам, чтобы я молчала. Прокрутил меня несколько раз вокруг оси в фигурной восьмерке под аплодисменты всех этих озорных танцовщиков в масках около нас, и исчез! Я не вернусь. Мне кажется, будто я всю жизнь живу здесь. Ч. уже предлагают ангажемент в каком-то баскетбольном клубе второй лиги. Спасибо тебе за все! Вместо подписи отправителя – стилизованный баскетбольный мяч и две скрещенные шпаги.

Тру-ру-ру.

Я сидел в багажном отделении, когда сосед Владица вошел в микроавтобус. (Открытку по дороге я опустил в почтовый ящичек Боби). Он только и сказал шоферу: Двигай!

После похорон сосед Раджа пару дней очень интересовался моими муравьями по ту стороны канала. Очень просил, чтобы я побольше рассказал о них. И я рассказывал.

* * *

Душа моя, мудилу похоронили, жалеть его некому, та сомнительная птичка – помнишь о грузе личных трагедий с возможным влиянием на исход дела? – похоже, упорхнула за кордон! Наклевалась и упорхнула. Следователь, как и прежде, я все прекрасно замечаю, просто махнул рукой на предложение своей помощницы подключить коллег из отдела по борьбе с мошенничеством. Так что мы все еще не можем дать вам зеленый свет!

В чем проблема? Да в том, что загнулась толстожопая диабетичка, тоже с третьего! Жена того самого хромоногого, которому мы вручили постановление, мочалка настоящая. К счастью, этот баран герр Живкович не сдается.

Я понадеялась, что некоторое время границы моей совести, отвечающей за сохранность чести Миленко, не будут подвергаться активным атакам. Похоже, все складывается не так. Я знаю, что ты знаешь, Кто стоял в одиночестве на мостике, когда я к Нему подошла. Он ждал, когда Аспида принесет с рынка мандарины. О, самое малое, что я могу для нее сделать, это время от времени разделить с ней трапезу. Вдовец вышел из дома и поглядел на нас так, будто вспомнил начало своего романа с покойницей. И это не только мне показалось. Знаешь, Кто в это мгновение потребовал дать мне мой мейл! правда, внеся в просьбу немного официальности. Я выполнила его просьбу и вовремя убежала. С рынка возвращалась Аспида с мандаринами. Наверное, я испортила ей аппетит. А может, он у нее от этого только разыгрался! Она бы с радостью привязала меня к этому мостику (ты знаешь, Кому бы я дала еще один, последний шанс) и побивала бы меня мандаринами при всем честном народе.

* * *

На этом самом месте, на пороге и под козырьком (тогда еще без двусторонней таблички), я едва не столкнулся с соседом Владицей (он с новой унтер-офицерской прической, с только что пришитой траурной ленточкой на лацкане и с двумя набитыми чем-то пакетами, я – со скомканным пустым пакетом в рук). Во время своеобразной интермиссии мы находились под пристальным взглядом следователя, стоявшего на мостике.

Усатый с крыши дома-двойника запросто мог обмануться, сочтя, что в этой интермиссии следователь поначалу засмотрелся в сухой канал в желании разрешить дилемму – имеются ли в канале ископаемые рыбы, или же их там нет. От следовательского взгляда после завершенного полчаса тому назад рассматривания (из-за спин команды в белых халатах) на Евином теле пролежней, ран и язвочек от уколов, которые уже сами по себе в достаточной мере свидетельствовали обо всем, а с учетом этих обстоятельств было даже хорошо, что она так долго прожила, вполне можно было ожидать некоторого расфокусирования.

Поднимись потом наверх, пока все не пришли, ты мне нужен, зашатался на месте сосед Владица вместе с двумя набитыми чем-то пакетами в руках, и указал носом на записку, приколотую повыше объявления о расселении: Скорбящий дом Перцев открыт для визитов с 19 часов, и тихо заскулил мне на ухо, как и полагается тому, у кого руки в этот момент не были бы заняты. Я посмотрел на часы. Надо разложить это печенье, тряхнул одним пакетом. А картошка сегодня на рынке преотличнейшая, выкатил он грудь колесом, споткнулся, повысил тон для следователя на мостике, чтобы соответствующим товарищам стало понятно, что его временное отсутствие сегодняшним утром было связано всего лишь с походом к парикмахеру и иными неотложными делами.

А картошку я действительно куплю. Притащу домой пятикилограммовый пакет. Ты что-нибудь ешь кроме нее, или же просто запасы делаешь? поинтересовался Раджа, когда мы по ту сторону канала два дня перевозили на палочке муравьев с одного листа на другой.

Между тем Владица, прежде чем отправиться на рынок (оставив труп жены охлаждаться до комнатной температуры), прежде чем принять от следователя протянутую визитку (одна такая у него уже была), вдовец, прощаясь, высказал следователю, его помощнице и всей белохалатной команде все, что у него ночью (в ночь кончины Евицы) родилось, развилось и, ей-богу, в конце и воплотилось по мере приближения к образцу, закрепившемся где-то в полярной области – ударил их по каротидам! Итак, овдовев, с удвоенной силой (так сказать, энтелехийски[16]) ударял Владица Перц по каждой каротиде, нюнил и пускал слюни на одежды любого, кого ему удавалось схватить за ворот, как будто он сезонный работник, вынужденный вне сезона перебиваться с хлеба на воду. Кхе, кхе. Напрасно Владица вслед за Евицей и единственной своей дочуркой каждый раз заглядывал в кастрюлю: ничего в ней не оставалось от шей и крылышек (независимо от количества сваренных им накануне), вдвоем они обсасывали все до последней косточки. И не успел бы Владица за те несколько дней – сезоны всегда быстро кончаются – восполнить нехватку горячих обедов, включая те, что полагались ему за досрочный выход на пенсию, то не смогли бы у него так округлиться и зарумяниться щечки. Впрочем, он не гнушался и других шей (припомним их сегодня, обратив особое внимание на одну, длинную, и Владица доказал, что она ему не внушила отвращения, когда склонилась над жирным силуэтом местного революционера, лишившись пафоса Модильяни из-за своей вытянутости не вверх, к небу, а к чужому двору), обрушившись прежде всего на все шеи своей лестницы.

Похоже, начав с этого, сосед Владица особенно рьяно накинулся на мою шею. Конечно, досталось и соседу Боби. (И Боби не оставалось ничего другого, как согласиться предоставить в распоряжение членов делегации на похоронах Евицы свою «диану» и собственное ничтожество в качестве шофера, потому как микролитражка вдовца была на капиталке, о чем знали даже все птицы на ветках). Встретив меня в коридоре, сосед Боби остановился и продекламировал: о-пас-но-для-жиз-ни-о-пас-но! указав догорающей сигаретой в мундштуке вверх, откуда грозила о-пас-ностъ, то есть на квартиру нашего вдовца. Потом сосед Боби обхватил себя руками, встал в танцевальную позу и сплясал нечто невообразимое, без головы и хвоста, спешу, спешу, не забыв пожелать мне удачи, как будто дело, которому был посвящен его танец, было удачным делом.

Но мы никак не можем рассказать, чем Владица занимался на рынке. Было замечено, что он вертится у прилавка известной Маришки. (Помощница следователя на другом конце рынка выбирала мандарины, трижды ощупывая каждый плод). И вертится дольше, чем необходимо для покупки двух килограмм развесного печенья различной формы. Маришка не умела говорить «нет», и потому в тот день согласилась взять печенье у коллеги, с которой делила прилавок, отправившейся на взгорье за черемшой. Кстати, сама Маришка даже в свои семьдесят три держала в форме и себя (регулярно красила волосы в синий цвет, носила золотую цепочку и браслет, водила машину в пятьдесят пять лошадей, пользовалась карандашом для глаз, депилировала причинное место и выщипывала подбородок), и свой широкий ассортимент, состоящий из ощипанной индюшатины, утятины и курятины, разделанной с учетом спроса на ножки, крылышки и потрошки. Если же вы предпочитали покупать птицу тушкой, то она принимала заказы, в основном на пятницу.

Клиент, который годами молча покупал у нее шеи и крылышки, а тут вдруг появился с унтер-офицерской прической, с черной ленточкой на лацкане и нацелился на печенье – это было просто сильнее Маришки! И на мгновение она было уставилась из-за весов своими маленькими подведенными карандашом глазами, но не для того, чтобы сообщить клиенту стоимость двух взвешенных килограммов разнообразного печенья. И тут, гляди-ка, клиента уже не было там, где ему полагалось быть, прилавок их более не разделял. И на накрашенных «Лабеллой» Маришкиных устах замерло теплое людское слово, сжалось у нее что-то под сердцем, засвербело у Маришки – и судя по тому, как, уже в объятиях мужчины, у которого не хватало слез, чтобы оплакать свою незаменимую женушку Евицу, прошептала: два кило — засвербело у нее еще ниже, как вот ей-богу, не свербело за последние восемнадцать лет. И этот невыносимый свербеж требовал почесать, а от самой этой мысли всю Маришку накрыло таким чувством, что она едва в этот самый неподходящий момент не прервала клиента глупым вопросом: Что это там шуршит? Все-таки, похоже, прервала его (хотя ей показалось, что она всего лишь икнула), потому что горестные, по существу, объятия клиента ослабли: Владица полез в недра своего пиджака и извлек оттуда двумя – о, приведенными в полный порядок! – когтями документ: извещение о том, что беда одна не приходит. Маришка так прикусила губу, что «Лабелла» моментально разложилась на составные части – парафин и камфору, и дыхание ее замерло: Обними меня, обними, не останавливайся, обними меня, и опять была готова умолять, если бы ее по ошибке не почесали (похлопали) по спине, и это говорило о том, что ее мольба, хотя и немая, услышана, и что все будет продолжено с того места, где прекратилось, в том случае, если она окончательно откажется от дыхания. Но именно в этот момент на велосипеде подкатил Маришкин племянник Рудика: он должен был в этот день на второй половине прилавка заменить отсутствующую тетушкину коллегу.

Он – тот, у которого на голове, предназначенной для спасения всего, что только можно спасти в этом мире, красовалась фуражка, свисающая с затылка так, что ее хватило бы еще на полголовы – опоздал настолько, что Маришка и не надеялась дождаться его. Слезая с велосипеда, пока одна его нога еще была в воздухе, он выказал интерес к чужому страданию, в первую очередь из-за того, что он задокументировал, как это страдание скользило по теткиной спине все ниже и ниже. И определившись в своем отношении к этому, он тут же принялся звонить в звонок: дзинь-дзинъ-дзинъ.

О, когда стало понятно, кто есть кто и что есть что, и что тот состоит активистом в сейворге[17], Владица поправил лацканы и, выкатив грудь колесом, принял унтер-офицерскую стойку, и ножки его подкосились совсем несильно. И он оставался в такой позиции, пока не выяснилось, что активист сейворга (кстати, бывший в курсе всех городских проблем) не внес (по причине изучения национальной кухни) на последнем заседании актива ваш вопрос в повестку дня между пунктами о благоустройстве парка и о приюте для бродячих собак. Чего вы хотите? сжал Рудика свои тонкие губы. Чего мы хотим? отступил Владица и отогнал документом, из которого едва не посыпались матерные слова, мошкару, привлеченную свежей кровью разделанной живности. Маришка ладонью подровняла шеи идеальной пары обезглавленных цыплят, лежащих на прилавке. Мысленно она уже заворачивала в подарок этому клиенту куриные желудочки. И при этом зарделась, потому что дышала она только мысленно. Неприятная ситуация, эти симптомы не ускользнули от Рудики, и он принялся старательно ощупывать заднюю часть своей фуражки, вырабатывая нежным массажем легкой ткани из натурального материала электричество, стимулируя тем самым собственный мыслительный процесс в поисках Exit-a[18]. Не удовлетворившись достигнутым, он потянулся к фляге с энергетическим напитком, снял ее с рамы велосипеда, и, глоток за глотком, выпил все содержимое. Будут еще заседания, содержимое фляги тоже не оказало ожидаемого действия, так что он не заметил возни с куриным пупком под прилавком, который Маришка поспешно завернула в целлофан и сунула Владице в руки (Маришкин золотой браслет слегка зацепился за коготь клиента). Будет еще разговор, от нехватки кислорода у Маришки зазвенело в ушах и глаза затуманились. В этом тумане и растворился клиент.

На рынке я и в самом деле нашел первоклассный товар, о котором мне сообщил Владица. Дотащив картошку, я вышел во двор, к скамеечке. Вскоре ко мне присоединился сосед Раджа в новом охотничьем жилете с газырями (купленном на днях во время распродажи в родном доме некоего комедиографа, который переоборудовали в бутик рыболовных принадлежностей). Притащил он и свою коробочку с универсальным прибором, из которой сразу же вынул пакетик жареного миндаля и, раз уж пошло такое дело, что дерьмо жевать начал, извещение о смерти соседки Евицы обычного формата (одно из подаренных союзом). После получасового сидения в пятидесятисантиметровых дырах мы дождались (как раз сосед Раджа успел укрепить извещение с внутренней стороны неподвижной половины входной двери, рядом с нестандартным Октавиановым) приезда длинного черного автомобиля. Припарковался он у самого входа.

Неудивительно, что Владица, говорите, после рынка и всего прочего – проголодался. Приготовит себе горяченького. Евица тоже не стала бы возражать против горяченького (кстати, время было обеденное, а она так намучилась и настрадалась с этими белыми халатами), наверное, во имя окончательного и полного примирения со всем миром и с ним, с Владицей – по линии брака. Бросив пакет, набитый печеньем, на обеденный стол, а куриные желудочки в целлофане на стол кухонный, Владица вынул из шкафчика доставшуюся в приданое чугунную сковородку и бросил желудочки в растопленный жир. И тут зазвонил телефон. Что бы это могло быть? подумал он.

Он, который – не так ли? – с высшей силой был на связи посильнее телефонной. Отсюда, со скамеечки, мы, сосед Раджа (и я) услышали пронзительный звонок телефона соседа Владицы. Звонок могла услышать из своей машины у контейнера и женщинка в искрометном блейзере, прежде чем вставила ключ зажигания в замок. Сосед Раджа посмотрел на остатки чертежа под нашими ногами и притянул меня, защекотав мое ухо своей прядью. Попутно над моим плечом прожевал миндалину и смахнул с моего плеча, как это водится, невидимые крошки.

Владица выбежал из кухни к столику в прихожей, где стоял телефон, упал, посмотрел на Евицу (которая при других обстоятельствах немедленно бы описалась от восторга из-за такого его кикса, и ему пришлось бы вытаскивать из-под нее и менять клеенку), поднялся, опять упал, поднялся, схватил трубку и в новом падении откликнулся. Наверное, это… В назначенный день будущего месяца его приглашают, непременно с партнершей, в эксклюзивный ресторан на бесплатный ужин в рамках презентации итальянской огнеупорной посуды. Он вытащил из задницы карандаш и на обратной стороне каталога (которому самое место у телефона) с широким ассортиментом предметов домашнего обихода и одежды, повернувшись спиной к Евице, записал время и место презентации, причем сторонний наблюдатель мог подумать, что он заполняет карандашом графы отпечатанного в каталоге купона на десятипроцентную скидку, как бы соединяя данные. Позаседаете еще, парень, еще как позаседаете, постучал Владица трубкой по телефонной вилке, как будто посохом по лбу того активиста из сейворга: го-во-рю-я-те-бе! Из кухни повалили дым и вонь подгорающих желудочков. Он бросился назад, в кухню. О, как тяжело будет отчистить эту старую сковородку, сжимал Владица ручку посудины, полной кровавых внутри и обгоревших снаружи желудочков. Одновременно вторую руку преобразовал в кулак и погрозил им кому-то. Еще раз глянул из кухни на Евицыны слои жира, похожие на покрышки «Мишлен»[19], в брачной постели под покрывалом на кастрюльках. Если бы кто-то в этот момент его, такого прокопченного, стал щекотать (рекомендуется начать с подмышек), то он, даже не кашлянув, выдержал бы щекотку со смертельной серьезностью. И опять зазвонил телефон. Будем через полчаса, сообщили из фирмы «В. И. Кон и сыновья», а также коснулись процедурных вопросов. Завершив и этот разговор, закопченный Владица поставил сковородку на обеденный и стол и проколол один желудочек когтем. Голод его уже не мучил. Он приблизился к Евице, которая под покрывалом на кастрюльках была в чем мать родила (о, от ночнушек она отказалась, когда ее любимая, с бокалами, вопреки вложенному в нее Владицей труду в смысле пуговиц и лески, распалась). И тут ножки у Владицы окончательно отказали, коленом он стукнулся об утку под кроватью, но успел, не совсем систематически, но все же, рассмотреть, куда можно положить на Евицу свое выбритое лицо. Он выбрал местечко между двумя кастрюльками, и коснулся его таким образом, чтобы определить (с учетом изолирующего фактора покрывала), охлаждается ли эта часть тела (по сравнению с целым) медленнее или быстрее пережаренных желудочков. Осталось у нас полчаса, женушка, о, жена моя, только наших полчаса!

Выйдя из черного автомобиля, оба сына Кона поприветствовали усатого на крыше дома-близнеца, к которому питали глубокое уважение: даже самый сильный ветер ничего не может сделать ему там, наверху. Через полгода он достигнет пенсионного возраста, но уже сейчас в кадрах его фирмы поняли, что сковырнуть его оттуда будет нелегко. Сыновья открыли заднюю дверцу катафалка и вытащили новые складные носилки, купленные на последней выставке похоронных принадлежностей, и черное покрывало, после чего вошли в дом.

Они и представить не могли, какие невиданные муки ожидают их. О, мало сказать – муки! Несколько раз сыновья закатывали и, увязнув в протоплазме многочисленных гнойных шишек покойницы, раскатывали рукава, чтобы посоветоваться о том, что и как делать дальше. Их приводила в отчаяние нагота Евицы под покрывалом на кастрюльках, а еще больше – ее ножищи, которые непрерывно растопыривались сами по себе и отовсюду высовывались, сколько бы их не заталкивали на прежнее место. Каждый раз они виновато поглядывали на Владицу. Да вы делайте свое дело, успокаивал их Владица. Наконец, после очередного совещания они предложили, если хозяин не возражает, упереться вдвоем изо всех сил и перевернуть хозяйку в носилки, приставленные с другой стороны кровати. Да нет, не возражаю, вынужден был Владица, и вы еще услышите об этом, много чего вынести (особенно когда ему малость полегчало). Сыновья засучили рукава и уперлись. И Евица ничком шлепнулась на носилки. Покрывало – на это никак невозможно было повлиять – оказалось под ней. Сыновья помчались к другой стороне кровати, чтобы как можно скорее закрепить ремни, словно она могла сбежать от них. Ты посмотри, даже незаметно, что она вверх дном лежит. А вот теперь, согласились они после того, как натянули на Евицу черный покров, совсем ничего. Они употребили суровую мужскую силу, чтобы поднять носилки на плечи, и застонали под невероятным грузом. Тронулись, немного постояв, потому что им надо было сначала привести друг дружку в чувство. И только тронулись, как случилась новая остановка, вызванная теперь узкой прихожей, требовавшей совершить ловкий маневр. Без паники, сразу показал себя во всей красе скорбящий Владица, только спокойно и вдумчиво. Он направлял их и туда, и сюда, но ничего не получалось. В итоге сыновья предложили еще кое-что, если хозяин не возражает, а именно: спустить хозяйку через окно. Главное, вы делайте свое дело, Владица никак не показал, что винит себя за то, что, сосредоточившись на разрешении ситуации, не вспомнил про окно сам. Однако Владица все-таки обошел их на кривой – у братьев не было веревки, а у него она была, то есть у него было кое-что получше веревки, и он сунул им под нос пятидесятиметровый кабель. Браво, хозяин, отдали ему должное взбодрившиеся сыновья В. И. Кона, и начали подготовку – размотали кабель, навязали узлов, высунулись из окна, чтобы прикинуть высоту, и вздохнули, эх, нам бы еще пару шкивов!

Не прошло и часа, как братья выскочили из дома. И все так же бегом скрылись на заднем дворе. На мостике следователь и его помощница с небольшими перерывами освежались мандаринами. Чистила их она. А корки бросала в заросшее под мостом дно канала.

Хорошо им там вдвоем, вознеслась санитарка на малой платформе к крыше дома-двойника, доставляя мужу термос с кофе.

Сыновья появились с заднего двора с носилками на плечах, отдуваясь сквозь носы под тяжким грузом. Поднялся ветер, и они, как могли и чем придется – в основном зубами – затягивали края черного покрова. Владица встретил их с растопыренными руками. Он так молотил ими, будто направлял братьев в игольное ушко, а не в пурпурную пасть длинной автомашины, стоящей перед входом. И тогда Евица подскочила на носилках, и тому сыну, что был со стороны ног покойницы на нижнюю губу попала какая-то белесая слизь, и он выпустил из зубов черный покров, и тут порыв ветра вырвал покров из зубов второго брата и бросил его прямо на руки Владицы.

Сосед Раджа сплюнул через плечо фасолину, по ошибке затесавшуюся в миндаль, и защекотал своей прядью мое ухо. Не так уж и заметно, что она вверх дном лежит. Несколько оставшихся миндалин прирожденный боец запихал в газыри.

Владица, стараясь не порвать когтями покров, попытался выбраться из-под него, одновременно намереваясь взять ситуацию под контроль. Пока он выкарабкивался, сыновья загрузили Евицу в автомобиль, а когда Владица, наконец, выпутался, сыновья отобрали у него покров и накрыли им покойницу. Все трое некоторое время стояли молча, после чего обнялись в знак успешно завершенного дела.

Затарахтел дизельный движок. И когда дым рассеялся, Владица заметил, что траурное объявление о смерти Евицы уже приклеено. Повернулся к скамеечке и подмигнул – соседу Радже, а постучав когтем по бумажке над объявлением о визитах – и мне. Он будет ждать меня.

Мы с соседом Раджей сидели на скамеечке, пока не начало смеркаться, я посмотрел на часы – было уже довольно поздно, пора было идти наверх помочь нашему вдовцу с печеньем.

Я заглянул в свою квартиру, чтобы слегка подровнять волосы машинкой. Не раздумывая, выбрал самый короткий уровень. Прежде чем, наконец, отправиться к соседу Владице, проверил, не осталось ли на площадке второго этажа каких-нибудь утренних следов. Ведь сегодня утром, часа в четыре, сосед Владица стучался в мою дверь.

Мы привлечем ваше внимание к этому событию (начавшемуся со стука в дверь) чуть позже, так что не волнуйтесь.

Мое внимание после того, как я убедился в отсутствии следов, привлекли целых две вещи: наследие деда Октавиана в виде валяющейся белой резинки для волос, на которую я наступил, и голос соседа Раджи, раздавшийся внизу, на первом этаже. Я поднял резинку, свернул ее в импровизированный монокль и посмотрел за перила лестницы.

Следователя и ее помощницу, напичканных мандаринами, порыв ветра загнал с мостика (между делом они сходили в следственный комитет, после чего вернулись на мостик) в парадную. Вслед за ними там объявился Раджа, опустил свой универсальный сундучок и экспекторально закашлялся, скрестив руки на своем новом охотничьем жилете. Перебирая кончиками пальцев миндаль, набитый в газыри, Раджа доложил им обоим, что теперь обо всем этом деле, после еще одного неприятного события, погрузившись в философскую проблему, руководствуясь эвристическими началами, у него составилось определенное мнение о том, что неприятные события, вне всякого сомнения, являются всего лишь следствием попыток нашего домика остановить свое, так сказать, Раджа поперхнулся кусочком миндаля и откашливался примерно полминуты, движение к термодинамическому равновесию, какового состояния – признайтесь, господин следователь! – все мы, кровоточащие и некровоточащие, стараемся избежать, или же любой ценой отложить на более поздний срок, Раджа протянул ладони вперед, как бы вручая судьбу своих скромных размышлений в более соответствующие руки. Уперся – не сдается (домик).

О чем это ты? обратился следователь скорее к своей помощнице, скорее к ее прическе, а не к Радже. Уперся – не сдается, повторила помощница слова Раджи, хотя это было последнее, чего она бы желала, совсем как однажды, давно – во время коллективного пикника на задунайских отрогах, перед тем, как разжечь мангал для шашлыков, она уединилась с этим вот следователем, чтобы подняться по козьей тропе на плоскогорье – последнее, чего она бы желала, было так сжать ноги, чтобы коллега потерял всякую охоту, и чтобы она к этому никогда не возвращалась.

Я сунул резинку в карман и поднялся на третий этаж.

Там я застал гостеприимно распахнутые двери в квартиру нашего вдовца Владицы Перца.

Внутри хозяин в каком-то обрядном, макабрически замедленном темпе, воздев руки к потолку, ходил вокруг обеденного стола. В одной ладони двумя когтями он придерживал печенюшку в форме устрицы, в другой – в форме наутилуса. Тебя будто сам бог послал, вздрогнул он, как только увидел в дверном проеме того, которого ожидал (как будто я тебя не сам позвал), облитого электрическим светом. (Точно такая же дрожь пронизывала и мальчика с фломастером, ожидающего первого посетителя его выставки бабочек, кузнечиков и пауков, нарисованных на чистых стенах кухни). Брачное ложе было идеально заправлено белым покрывалом, которое под воздействием сквозняка чуть-чуть встрепенулось на яме, продавленной Евицыным телом.

Как ты себя чувствуешь, сосед? такой вопрос, заданный посланным богом в кризисный момент, был бы вполне уместным, вопреки дистанции, которую посланный богом выдерживал между собой и хозяином. (И нет того, кто бы не стал выдерживать такую дистанцию, если бы ему, как и посланному богом, всего за четырнадцать часов до этого Владица кулаком постучал в двери, подвергнув в неурочный час испытанию идею, в соответствии с которой брутальность может породить симпатию, и нарушил бы его глубокий сон).

Если кому-то интересно, то спящий в тот момент гнался по пустоши за сороконожкой, змеевидной расческой. И никак не мог ее поймать. Все время расческа в последний миг уворачивалась от него. Неисчислимые пары ног (каждая в разной обуви) мчались по пустоши. Ближе всего к спящему была пара ног, обутая в сандалии с подошвой из конопляной веревки и ромбиками обвернутая шнуром до колена. После всех неудачных попыток, примерно в 3.55, спящий исхитрился схватить кончик одного шнура, и встал как вкопанный, но шнур моментально развязался, утащив за собой и подметку, а змеевидная расческа, почуяв опасность сзади, свилась в золотую спираль и продолжила мчаться, убегая от него навсегда. Спящий рассмотрел свой ничем не примечательный трофей. Изучив получше этот темно-зеленый кожистый, вытянутый в эллипс и заостренный кверху непарный сандалий, он понял, что это вовсе никакая не обувь, но обычный лавровый лист. А когда одна из пружин матраса вдруг высунулась и начала упрямо воздействовать на область паха, подреберья и поясницы, то во сне он не успел соорудить никаких остроконечных надолбов, которые смогли бы отогнать от него шляйфбрехеров[20] и защитить, как какую-то натуральную драгоценность.

Поскольку силы Владицы провели рекогносцировку, поставив во главу атакующий кулак, похожий на баранью голову с крутыми рогами в оконечности длинного тарана, которым некогда воины расшибали ворота, после чего захватывали укрепленные города, согласимся, что Владицу не удержали бы никакие надолбы, насколько бы остроконечными они не были.

Открой, заклинаю тебя, скулил сосед Владица из какого-то мрачного, адского далека, но в то же время совсем не боялся разбудить весь подъезд, потому что и стук, и скулеж почему-то доносился только до моих ушей, словно он в этом своем предприятии использовал какой-то общий электрический счетчик, который щелкал где-то там, внутри.

В электрическом свете удаление Владицы от дверей, сравнимое с амплитудой размаха тарана с бараньей головой, недвусмысленно намекало на то, что последует, если не открыть ему дверь. Итак, он перестал стучать и скулить, отступил к дверям без таблички с фамилией и прижался к ним задницей. Но вместо того, чтобы броситься оттуда в атаку, поднес кулаки ко рту, глубоко вздохнул и затаил дыхание, изготовившись вновь заскулить, но в этот раз так, как не сумела бы заскулить никакая Азорка[21].

Я открыл. Именно в этот момент выбило предохранитель, и общий счетчик прекратил щелкать. Теперь ближайшую ко мне половину площадки освещал только лунный свет. И пока я пялился в другую, темную половину площадки, сосед Владица повис у меня на шее и воспользовался необработанными обрывками моего первого сна. Почувствовал интенсивный запах лаврового листа? Он высасывал меня с помощью какого-то многоцелевого приборчика, который забил в мой затылок. Видимо, насосавшись, использует приборчик для того, чтобы привить мне вечное воспоминание об этом моменте. Или же прибочик был просто ответом на надолб в моих штанах? Что же теперь с нами будет? Что же теперь с нами будет? причитал он, причмокивая.

Пришел, чтобы сообщить мне первому. Пришел, чтобы сообщить тебе первому о потере, постигшей нас. Мы потеряли – крепись, мой дорогой соседушка – Евицу! Он был сломлен болью, однако это ничуть не мешало ему упорно колоть меня чем-то в затылок.

Вот и ключ от твоей кладовки в подвале, который ты мне тогда любезно и без всяких условий предоставил, я принес его, хотя понимаю, что давно следовало это сделать, как только я вывел на улицу кран. Вот чем он меня колол. Я и хранил, ожидая подходящего случая, чтобы вернуть тебе его, он обращался ко мне как на заседании домкома. Кто мог бы сказать, что с тех пор прошло одиннадцать с половиной лет?

Кстати, мы вовсе не уверены в том, что бы сказали вы, если бы Владица Перц в четыре утра принялся колотить в вашу дверь, прервав очень важный для вас сон, а потом бы, если вы, предположим, открыли ему, бросился вам на шею, припал бы к вашим дремлющим в тепле жизненным сокам, обслюнявил вашу пижаму под завывания: Потеряли мы нашу Евицу! Потеряли мы нашу Евицу! Переспросили бы вы его – Какую еще Евицу? и не подумали бы, какого хрена открывали кому-то дверь в самое глухое время ночи?

Не могу надолго оставить ее в одиночестве, вздрогнул сосед Владица, словно опасаясь не застать жену там, где оставил ее. А пробку починю, как только рассветет, и исчез во мраке, оставив меня с ключом от моей кладовки в подвале как с бессмысленно перегоревшей лампой.

Спрашиваешь, сосед, как я себя чувствую? Как всякий внезапно умерший, сосед Владица часто моргал, опустив очки на кончик носа и что-то оценивая. Мою новую прическу? Уровень солидарности, который лучше всего демонстрирует прическа? Разделяющее нас расстояние? Первым должен был уйти я, а не она, мы с ней эту очередность установили еще в первый день нашей совместной жизни, раскачивался он, стоя на месте, раскачивался, раскачивался, пока не спровоцировал меня, поскольку деваться было некуда, прийти к нему на помощь, и он рухнул в мои объятия, раскрошив мне за шиворот устрицу и наутилус. Все теперь для меня кончилось, по виду, с которым сосед Владица раскорячился, когда я помог ему усесться на ближайший стул, по тому, как он, разувшись, подставил проветрить свои усталые ходули под тянущий по полу ветерок, страдая от душевной боли, которая ничуть не мешала ему живо шевелить пальцами на ногах, любой бы решил, что, по сути, все для него только начинается, и что это просто яркий портрет заводилы хоровода на отдыхе. Поднял с пола сандалию, последний ее подарок, и принялся прочищать ногтем дырочки на подъеме, то и дело поглядывая на то место, где слегка колебалось покрывало, натянутое над вмятиной в Евицыной половине брачного ложа. Мне же не оставалось ничего иного, как опять, словно одиннадцать с половиной лет тому назад, разглядывать плакат с балериной, или же подменить заводилу хоровода в раскладывании фигурного печенья. Сменив его, я отыскал среди устриц и наутилусов несколько морских коньков и звезд, попался и Пиноккио с отломанным носом, который никак не вписывался в общую картину, так что мне пришлось его украдкой съесть.

Мы должны сплотить ряды, учил меня какой-то неведомой хореографии заводила хоровода, колотя сандалией по колену. Я спиной чувствовал его взгляд.

Говорят, где-то имеется хореографическая нотация танца, в котором танцоры не только не движутся, но сбиваются в кучу так, что никто из них даже бзднуть не в состоянии. Мы должны сплотить ряды, в противном случае разлетимся в разные стороны, Владица, который мог вынести все что угодно, вы еще услышите об этом, такого уже не выдержал бы.

Распределяя печенюшки в соответствии с их формой по картонным тарелочкам, я еще раз глянул на босые соседские стопы, на его шевелящиеся волосатые пальчики, на сандалию в руках, на разбитую дверь кладовки размером примерно 200 на 60. Кто-то другой на моем месте, если бы он знал то, что я узнаю в связи с этой дверью, спросил бы моего соседа, просто в шутку, сообщил ли он о печальном событии дочери?

Ровно в девятнадцать ноль-ноль перед открытыми дверями дома Перцев объявилась их ближайшая соседка, г-жа Добрила. Владица обул сандалии. Потом пришел Боби, но прежде чем войти, поискал на площадке местечко, где можно затушить сигарету. Подошел Раджа, и Боби любезно пропустил вперед нашего известного художника. А ваша дочка? вымолвила г-жа Добрила. Она сейчас с матерью, упивался Владица ароматом примулы, веявшим с шеи Добрилы. Ей воду в коленках заморозили, Раджа мизинцем отобрал на картонной тарелке наутилуса. Угощайтесь, предлагал Владица собравшимся, оторвавшись, наконец, от женщины, украсившей печальное собрание, но никто, кроме Раджи, к печеньям не притронулся.

Наутро сосед Боби в три тура на своей переделанной под двухместную «диане» отвез на похороны соседки Евицы сначала меня, потом скорбящего, и в конце – г-жу Добрилу. Как он ни предлагал отвезти и соседа Раджу, тот вполне довольствовался такси, никак не мог ему Раджа простить (окончательно) тот желвак.

Кроме членов семьи и делегации от подъезда на похоронах Евицы больше никто не присутствовал. Единственная дочка с мужем (который все время дергался, поскольку счетчик в его таксомоторе продолжал отстукивать невероятные суммы, за которые кому-то придется заплатить) держалась в сторонке, ближе к могиле некоего Арпада, чем к материнской, а Раджа встряхнул волосами, увидев такое дело. Тот факт, что фланг делегации (который замыкал Раджа) в связи с появлением рабочих с лопатами вынужден был отступить к могиле Арпада, Раджа использовал, чтобы договориться с зятьком об обратном рейсе и заставить того прекратить дергаться.

С кладбища сосед Боби доставил нас в обратном порядке. Отвезет сначала соседку г-жу Добрилу, потом ты, отвел меня в сторону Владица. Я в третью очередь. Иди, и не спеши. Может, за мной и не стоит приезжать, мое место здесь, рядом с моей любовью. Когда мы остались вдвоем, Владица повис у меня на шее. И снова повторю тебе – мы должны сплотить ряды.

* * *

Душа моя, конца-края этому нет. Не знаю, что и сказать тебе. Теперь, когда наша рабочая комиссия собралась дать вам и «Демолирен групп» зеленый свет, я получила мейл сама знаешь от Кого.

Г-жа Добрила обнаружена с головой, закинутой за спинку кровати, абсолютно голая, с раздвинутыми ногами в венах толщиной в палец. В области пупка сжимала скрюченными ладонями свернутый в трубку спортивный журнал, заваленный коричневыми комками, причем более мелкие попали даже на кучу спортивной одежды, лежащей на полу. Из посиневших губ и ноздрей Добрилы высовывались полупереваренные бело-зеленые листья капусты и салата. Из ушей вытекало какое-то полуфотосинтезированное вещество, склеившее редкие пряди ее рыжих волос. Из контрастно белой вульвы Добрилы стыдливо выглядывала плодоножка и верхушка фиолетового баклажана, а из задницы – контур соцветия.

Настроение у меня падает. Мы теряем фору. Тут что-то нечисто. Если бы не это, то отправилась бы к доктору Сантовацу и потребовала бы больничный. К счастью, баран герр Живкович все еще сопротивляется!

Кстати, что скажешь насчет мейла? Талант! Думаешь, это верх его симпатий ко мне? И еще он мне сказал, что не станет предавать гласности (только этого нам не хватало), ссылаясь на какую-то смертоносную малазийскую или филиппинскую мошку, которой сегодня весь мир опасается, ты об этом слышала, она обожает гнездиться в кочанах капусты, после чего застревает глубоко в пищеводе потребителя такого овоща.

Как только я получила мейл, сразу побежала туда, и заметила, что в двустороннюю табличку, которую повесили ваши из «Демолирен групп», внесены некоторые коррективы. Это опять они? Похоже, они духом не пали.

Что-то мне в глаз попало, какая-то соринка.

Я вернулся с прогулки по ту сторону канала, и краешком глаза заметил соседа Раджу, как он, прислонясь задницей к выщербленному бетонному краю нашей скамеечки и смакуя рахат-лукум, разрисовывает очередное извещение, оплаченное союзом, на этот раз о смерти г-жи Добрилы. Крошки ванильного сахара слетели с подбородка соседа Раджи, когда он наклонился ко мне, щекоча ухо прядью своих волос. И линия его губ изогнулась вместе со всем его атлетическим телом, словно он хотел донести до меня мысль о том, что в данном случае важнее всего причина, о которой он ничего не в состоянии сообщить мне.

Г-жа Добрила поселилась в доме четыре года тому назад. Ей повезло, потому что предыдущий владелец квартиры номер семь на третьем, некий муниципальный чиновник – исчез. Порядок в его хозяйстве указывал на то, что он и сам предвидел возможность исчезновения. Главное, что родственники до самого конца подчеркивали дядюшкино здравомыслие, сами же они готовы были договориться обо всем. Так что, скажем, Добриле повезло отхватить эту квартирку, потому что осуществилось ее желание быть рядом со своим смертельно пострадавшим мужем – которому как признанному промоутеру местных ценностей в качестве вечного приюта досталась одна из семнадцати капсул в доме-близнеце, оставшихся после передислокации немецкого кладбища, что напоминает нам о том, о чем была речь ранее – и в смерти быть как можно ближе, пока она не присоединится к нему в доме-близнеце, где ее ждала оплаченная мужем соседняя капсула. Места ближе в этом мире было не сыскать.

Кстати, муж Добрилы Драгутин, ее единственный, мелкий и упрямый, сходивший с ума по футболу, под флагом любимых цветов, со значком самого яростного фаната, сопровождал свой обожаемый клуб во время всех выездов, во время одной из таких поездок в ближайшем Н-е оказался на грани полного нервного расстройства из-за череды великолепных сэйвов вратаря противника, которая завершилась изумительным отражением одиннадцатиметрового. Тогда-то Драгутин прицелился и попал ему в голову корнем сельдерея. Сельдерей он пронес на стадион совсем по другой, то есть, по медицинской причине: иные на стадионе грызут семечки, а он ради успокоения нервов грыз сельдерей. В давке, случившейся на южной трибуне после этого невиданного инцидента, его затоптали насмерть. В своем городе он удостоился капсулы, а в Н-е его пережило решение руководства местного клуба установить во всех проходах на стадион на самых видных местах табличку: ЗАПРЕЩЕНО ПРОНОСИТЬ СЕЛЬДЕРЕЙ.

Поначалу Добрила скучала по капсуле рядом с мужем, меньше всего заботясь о собственном здоровье, и сильно похудела. Часами в тренировочном костюме и кедах сидела на складном рыбацком трехногом стульчике в головах у капсулы Драгутина и, наслаждаясь роскошью, прежде доступной только фараонам, вместе с ним листала профильные журналы и читала последние новости с зеленых полей. Но со временем она стала замечать, что арена стадиона и дриблинг нападающих не будоражит Драгутина как прежде, хотя он в этом ей и не признался. Добрила слишком хорошо знала его. И продолжила, как и раньше, в спортивном духе сиживать на трехногом стульчике. Но как-то она стала все меньше скучать по капсуле и все больше считаться с собственным здоровьем, и внедрила в жизнь почти сакраментальный режим питания на базе сельдерея, и каждое утро после коктейля из святой овощной троицы – морковь-сельдерей-лук – по рекомендации знаменитого нутрициониста с Камчатки приседала на балконе и в своеобразной трофической молитве в течение пяти минут дышала правой ноздрей. Шею и виски натирала экстрактом примулы, хватала хозяйственную сумку на двух колесиках, и в домашнем халате и в тапочках с помпонами скатывалась вместе с сумкой по лестнице. Список растений, которыми она пичкала себя, становился все шире, потому что, вопреки всякой логике, список болячек тоже расширялся: вены на ногах в палец толщиной, вода в коленях, аллопеция: жалкие остатки волос, собранные в несколько длинных прядей, окрашенных в красный цвет, упрямо развевались по пути на рынок на малейшем ветерке, подчеркивая белизну Добрилиного черепа. Каждую субботу, возвращаясь с рынка, г-жа Добрила вынимала из прорези почтового ящичка свежий номер спортивного журнала. В квартире надевала спортивный костюм, обувала кеды и переходила в дом-близнец.

Наверное, именно из-за такого в течение четырех лет привычного перемещения г-жи Добрилы (если не считать ее попутных закупок продуктов для соседки из квартиры без таблички с фамилией на дверях и всего позапрошлого года заботы о соседе Октавиане, а также дважды членства в составе делегаций подъезда, участвовавших в проводах бренных соседских останков), даже когда в подъезде стали на протяжении многих дней распространяться испарения ионизированного водорода (присущие процессу кипячения растений), наглотаются наши враги, если ворвутся, никто не мог связать это явление с ней. Все готовы были поклясться, что г-жа Добрила только что прошла по двору, и поэтому оставленный ею запах примулы можно ощутить и сейчас. Кое-кто, как всегда, сомневался в чем угодно, например, обвинял подвал и забытую в нем бочку квашеной капусты, или инвеститоров за какую-то подстроенную подлянку, но никто и не подумал обвинить г-жу Добрилу.

Помощница моментально обратила внимание следователя на необходимость отреагировать на подозрительный смрад. Направь запрос на служебную собаку, он ничего другого и не мог придумать.

Фу, прежде чем вытребовать собаку, помощница решила сама обнюхать подъезд, и ей стало плохо перед квартирой номер семь. Когда Владица Перц высунулся из-за двери, чтобы поправить ножкой половичок перед ней, она направилась к нему, выставив указательный палец так, словно захотела проколоть ему живот. Как же это вы, ближайший сосед, ничего тут не унюхали? и все-таки отвела указательный палец вправо, указав на место, где только что исследовала эманацию. Владица заявил: Ничего, но зато когда был немедленно вызван слесарь, чтобы во имя закона взломать дверь квартиры г-жи Добрилы, протянул из своей розетки удлинитель, и еще несколько раз спускался к электрощитку, чтобы поставить жучок на общем предохранителе, который постоянно вышибало, что произвело впечатление и на следователя, который, осмотрев почтовые ящички, вознамерился подняться наверх.

Во всепроникающем запахе отчетливо выделяется нота сельдерея, добавила в протокол помощница следователя, поднеся к носу краешек бумажного платочка, предварительно неофициально обмакнув его в крупный и все еще жидковатый комочек. Обходя валяющуюся на полу спортивную одежду, она направилась к следователю, который уже заглянул в квартиру номер семь, чтобы предложить ему бумажный платочек из пакетика. Следователь вытащил несколько штук и прижал их к лицу.

И белохалатники заподозрили все, что угодно, не исключая филиппинскую мошку, но все прочее заставило их больше думать о носороге, а не о мошке. Тем не менее, без лабораторных исследований они не могли сказать ничего.

Как только женщина в искрометном блейзере (обгоняя рабочую комиссию) добежала до улочки, то тут же направилась на задний двор, где следователь вышагивал взад и вперед. Несмотря на то, что г-жу Добрилу давно увезли, он все еще то и дело закрывал лицо платочком. Вы не простыли? обратилась она к нему. Нет, не простудился, помощница бы с огромным удовольствием втерла ей со спины в мозжечок образец, если бы она его сохранила, коричневой субстанции.

Супруга усатого со складным трехногим стульчиком в руках вознеслась на платформе к крыше дома-двойника. А ведь черт этого Владицу все-таки почему-то-миновал, говорю я тебе, на мгновение сват прекратил наблюдать в бинокль за жильцом кв. № 4 в противоположном доме, куда тот вернулся после прогулки по незавершенному пространству с той стороны канала, и глянул на женину голову, появившуюся у обреза крыши. И прежде чем спросить, что делать с трехногим складным стульчиком покойницы, окончательно поднявшаяся на крышу супружница широко перекрестилась им: Может, он еще поупражняется и исправит этот недочет, черт, я имею в виду. Если бы она шагнула к краешку крыши, ухватилась за антенну и посмотрела бы вниз, сразу поняла бы, что нет ничего легче, как безошибочно покончить с этим делом. О, даже древнегреческий киник не смог бы объяснить все и помочь ей понять происходящее: Раджа, глазом не успеешь моргнуть, закончил разукрашивание извещения о смерти, поднялся со скамеечки, подошел к входу и приклеил его с внутренней стороны стекла на неподвижной половинке дверей с пневматическим устройством для доводки при самозакрытии подвижной части.

Через два дня сыновья В. И. Кона забрали г-жу Добрилу из морга и на третий день доставили ее к дому-близнецу. Сыновья вынесли из длинного черного автомобиля на носилках г-жу Добрилу, закутанную в модное мумифицирующее полотно, представленное на последней выставке похоронных принадлежностей. По договору с дирекцией выставки производители уступили определенный метраж для нужд здешнего муниципалитета. Коны и сами намеревались ввести в оборот это полотно, и потому, пронося укутанную в него покойницу вдоль выстроившихся у дома-двойника, внимательно следили за реакцией присутствующих: хранителя с крыши и его супружницы, представителя дирекции выставки, женщины в искрометном блейзере и типа в сером полосатом костюме, следователя и его помощницы, подполковника и муниципального чиновника (подполковник выбрал место напротив следователя, чтобы постоянно стрелять в него глазами), делегации подъезда во главе с героем Владицей. Пройдя сквозь строй, братья

Коны так и не пришли к выводу о необходимости обновления ассортимента, и проследовали за хранителем по лестнице, отнеся мумию к ее капсуле, рядом с мужем. Прочие же решили немного помянуть ее внизу, а потом разойтись кто куда – кто на открытие туристической выставки, кто на доклад начальству.

* * *

Душа моя, все перебралось с третьего на второй этаж. Сечешь? У меня мурашки начинают по спине ползать. И опять я получила мейл, сама знаешь, от Кого. Есть прекрасные пассажи, но не буду утомлять тебя. Участившееся его присутствие с Аспидой на месте, которого мы добивались, в итоге оказалось безуспешным. Убил меня мишка. Адвокат Гркович заявился к нам сегодня на фирму. Бьюсь об заклад, что сердечный клапан в Берлине нас достанет.

* * *

Из-за недостаточной длины и стихшего ветра, веревка вместе с доской, висящая надо мной и соседом Владицей, теперь время от времени тихонько поскрипывает, раскачиваясь только до середины обычной амплитуды. Мы оба продолжаем молча стоять с согнутыми шеями, как не стояли, отдавая дополнительные последние почести четырехногой бабе с заверенной печатью историей жизни.

Может быть, только тот, кто заботится о том, чтобы не поколебать доверие читателей при взгляде на несомненное множество веков — и это было единственное, что просочилось из строго секретного сообщения Департамента по изучению трансграничных медицинских явлений, где бабкиным трупом восхищались две недели, прежде чем отправить его в крематорий (за счет муниципальных властей) – веков, по которым она проковыляла на своих четырех ногах, причем возможно, скажем мы, тот не засчитал век-другой, но что касается ног, то ничего не отнял бы, потому что какой резон отнимать их, когда (потому что здесь речь идет не о плетомерии[22], хотя это и так бросается в глаза) две из этих четырех ног были обычными, вручную сделанными костылями, идеально нивелированными и приведенными к размеру бабкиных, так сказать, естественных ног, а те, в свою очередь, были уподоблены искусственным ногам, прежде всего размерами и шишками, и они как бы срослись в единое целое, которое не в состоянии создать ни природа, ни искусство, но при этом остающиеся костылями.

Две недели тому назад в 8.45 супруги из дома-близнеца обнаружили, что шторы с бабкиных окон (длительное время задернутые, особенно с того момента, когда наемный портретист Раджа смонтировал в бабкиной квартире мольберт) сняты, и они углядели, словно сквозь дыру во времени, бабку, покачивающуюся на терраске среди цветов гибискуса. Сначала они и подумать не могли, что это за узкая вертикальная оптическая обманка, т. н. полоска, которая заставила бабку вытянуться во весь рост, с помощью которой обычно разделяют в рекламных целях, часто с использованием лупы, обработанные и необработанные питательным кремом эпидермисы на манекенах, с учетом того, что одинаковая равномерно нежная восковая поверхность бабкиной кожи исключала, в данном случае, необходимость использования такой полоски, не смогла удержаться от комментария помощница следователя – супругам поначалу даже и в голову не могло прийти, что эта полоска, как минимум, может быть веревкой.

И в самом деле, на стуле за небольшим обеденным столом, заваленным какими-то миниатюрными парадными портретами представителей эпохи мужского пола, следователь с помощницей обнаружили бабкин портрет. На одной из стен расположилась коллекция часов с маятниками, на другой, над диваном в стиле «бидермайер» висел портрет всадника в белом парике, здесь же были и рыцарские латы небольшого размера, а в углу комнаты – пучок китобойных гарпунов, на подставке перед зеркалом в золоченой раме – деревянная рука с крюком вместо ладони, а в крюке – веер.

Крючок над терраской использовали с пользой для дела. До бабки на нем, говорят, висел сетчатый розовый мешочек, набитый лесными орехами. Похоже, без крючков она обойтись не могла, следователь посмотрел на свою помощницу, которая, пока бабка еще покачивалась, щупала, изучая, невероятно качественную ткань бабкиного платья, и стал натягивать на левую ладонь тонкую эластичную перчатку, чтобы путем давления проверить на кухне прочность каждого из трех крюков, на которых висели странные инструменты для занятий давно утраченным ремеслом.

Сам следователь, прежде чем, скорчившись, пробраться на терраску, рассмотрел среди цветов темное платье. Какой контраст! В тени бабкиного платья, за пирамидально выложенными в металлическом поддоне горшками с гибискусом, он нашел мешочек с фундуком и жестяную леечку. К поддону были приставлены крест-накрест, вроде значка, указывающего на карте местонахождение клада, два бабкины костыля. И рылся следователь в поисках чего-то ценного, или, по крайней мере, любопытного. Да еще с портновским метром в руках, начинавшимся с одиннадцатого сантиметра, измерял и высчитывал высоту перевернутой табуретки, длину веревки, рост бабки, добавляя к полученным данным одиннадцать. Ах, как странно. Услышав это, его помощница сразу устыдилась аналогичной картины, возникшей в ее голове: причиной ее утреннего почесывания было наличие волос, любил иной раз заметить Раджа, когда замечал ее.

Раджа поднялся на второй, куда следователь пригласил его зайти в квартиру без таблички с фамилией на двери, и там напомнил ему о своей готовности взяться за проблему с философской точки зрения, но лучше пока что сделает небольшое заявление. Он посматривал то на бабку на терраске, то на прическу помощницы, но у той зазвонил мобильник, и она, словно с нетерпением дожидалась этого звонка, выскочила говорить в коридор.

Заявление Раджи. Владица Перц, руководствуясь гуманными соображениями, пытался подменить пок. Добрилу в доставке продуктов питания для бабки, указал Раджа на терраску. Появился с корзинкой перед дверью без таблички с фамилией: Может, вам чего надо с рынка? С той стороны ему ответили: Ничего. Просто позовите портретиста с первого. (Позже Владица Перц подтвердил эту часть заявления). А орехи из мешочка последний раз вынимал я. Поскольку я принял заказ и начал монтировать мольберт, то вышел на терраску и снял мешочек с крюка, для какового действия у меня были целых три причины: освободить вид на незавершенное пространство по ту сторону канала, избранное по высказанному желанию бабки в качестве второго плана портрета (словом, все было хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим природа, облегчит тяжелые массы, уничтожит грубо-ощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план, и даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности[23]. Посмотрите сами, господин следователь, как все заросло лещиной, лавром, осинами и акациями, низким кустарником с белыми, розовыми и красными ягодками, названия которых мы не знаем, и как живо все эти растения то помогали расти друг дружке, то препятствовали росту соседей, неудержимо и дружно, как вон тот куст, растущий из корней срубленного дерева), а потом переложил, чего не следовало делать, орехи из мешочка в свой карман на потом, и в конце прихватил еще две горсточки, чтобы положить их в миску, которую велел бабке, сидящей спиной к терраске, во время позирования держать в одной руке, ниже, еще ниже. В другую руку сунул ей веер, шире, еще шире. После окончания работы она заплатила мне золотыми монетками, каковые вам и предъявляю.

Следователь монетки даже не зарегистрировал. Его гораздо больше заинтересовала разница между задним планом на портрете и видом, который открывался с терраски, заключил Раджа, исподтишка наблюдая за ним. Взглядом следователь показал, что Раджа свободен. И вам до свиданьица, поклонился Раджа помощнице следователя, возвращающейся из коридора.

По дороге она взяла веер, чтобы немного охладиться с его помощью, но оказавшись перед следователем, не решилась размахивать им в тесном пространстве, ограниченном их телами. В коридоре она постаралась немного привести в порядок свою прическу. Однако в действенности прихорашивания несколько усомнилась. Прежде чем передать указания, полученные от высшего начальства, смысл которых заключался в том, что следствие следует проводить в обстановке полной секретности, а для начала ничего там не трогать, пока в ближайшее время не прибудет Кто надо из Такого-то Департамента, она прикрылась веером, усомнившись в благоуханности собственного дыхания. Узнала себя в зеркале в золотой раме, и внезапно усиленно замахала веером, отчего тубы у обоих немедленно стали сохнуть, причем ее больше: они наверняка бы склеились, если бы она не вспомнила про службу. Силой воли, натренированной на спецкурсах, кое-как преодолела размахивание, и окончательно привела себя в порядок постукиванием веера по мобильнику. После переданных указаний следователю оставалось только снять эластичную перчатку, смотать портновский метр и убрать его в коробочку величиной с сосудик для крема с маслом из виноградных косточек.

(Только когда из Департамента по изучению трансграничных медицинских явлений до следователя дойдет совершенно секретное сообщение о несомненной множественности /что означает – и тьмы/ веков, по которым проковыляла бабка на своих четырех ногах, он сам согласится с трансграничниками, что тусклость платья – с укрепленным китовым усом подолом, с прекрасно обработанными кружевами, серебряными галунами, воланами, оборками, корсетами, шляпками и многослойными воротниками — прекрасно гармонирует с бабкиной трейдмарк историей жизни. До этого он был склонен считать, что платье прекрасно, даже великолепно выставилось на открытой терраске среди живых, густых и пестрых домашних цветов с главной целью – своим контрастным криком решить, собственно говоря, проблему бабкиного ничтожества и неприметности, и тем самым предупредить неприятности, которые могла вызвать такая телесная субординация, хотя никто не опасался, что труп не выдержит до положения во гроб, все-таки следовало учесть и процессы, которым подвержен каждый мертвец, даже если его высушивали веками, особенно при летних температурах).

И эти орехи, которые она, судя по всему, не ела, зачем они ей были нужны? следователь опечатывал квартиру номер шесть до приезда трансграничников, и обращался при этом, как-то автоматически остановившись перед квартирой номер пять и тяжко задумавшись, скорее к своей помощнице, а не к Радже (который опять поднялся наверх, поскольку забыл напомнить следователю, что он только немножко помог деревянному мостику появиться на втором плане портрета, хотя самому мостику, как, наверное, заметил и сам следователь, для этого не хватало более чем нескольких метров), а Раджа все это время поправлял газыри. Они у нее вместо украшений были? переформулировал вопрос следователь. Что касается орехов, я вам рассказал, как все оно было, как полагал Раджа, для психики следователя было гораздо лучше заняться орехами, чем ломать голову над соотношением обруча бабкиного платья с одной, и узких, как в раю, дверей на терраску с другой стороны, и при этом еще подсчитывать в сантиметрах высоту табуретки и длину веревки. От понимания того, что терпение и постоянство мистического опыта должны отражаться и на прилично обустроенном хозяйстве, ему легче не будет.

Так или иначе, официальное следствие не сумело установить, что бабка с заверенной печатью жизненной историей была замечена с опозданием в сорок пять минут, то есть если бы из здания напротив вместо восьми сорока пяти ее заметили в восемь ноль-ноль, если бы обратили внимание на вороний грай на собственной крыше, на птичьи крики в самом высоком регистре, а если никто ничего не предпримет, то никто и не спасется, ни те, кто платит, ни те, кто норовит проскочить на халяву, даже если при этом нас с нетерпением будут ожидать на другом берегу.

* * *

Вот, душа моя, две недели спустя похоронили загадочную бабку. Мы этого, как всегда, ожидали. Я была там сегодня утром, перед похоронами. Знаешь Кто по ту сторону канала нарвал каких-то красных ягод, целую кучу, высыпал из всех карманов ягоды в платочек, который Аспида подставила, так что теперь оба они на мостике их клевали, одну она, другую он, одну она, другую он, она жадно, будто это последние, а он вроде как только чтобы составить ей компанию. В мейле написал, что хочет меня увидеть. Не знаю, как именно он это планировал, так что я беспардонно присоединилась к ним на мостике. Помог мне в этом вдовец, который подошел к ним первым. Приглашал всех на завтрашний митинг активистов сейворга, знаешь ты эту банду, что околачивается перед домом, он вроде у них как представитель. Наверное, устроит вместе с ними какую-нибудь выходку, а журналисты это обожают! (И как теперь нам продвинуть «Демолирен групп»?! Никак не получается, сама видишь, боюсь, остается нам надеяться только на барана герр Живковича, может, продержится еще дней десять. Вот и работаем). А главное, вдовец вручил при всем честном народе сама знаешь Кому ключ с золотой пятеркой вместо брелока, потому что нет у него больше сил ломать копья в предстоящем бою, не мог больше выдержать, вот и захотел снять с себя всякую ответственность. Пятую квартиру пропылесосил, пыль вытер, вроде как хватит с него. И стал подмигивать мне, да сама знаешь Кому, потом опять мне, и снова сама знаешь Кому. Аспида вдруг надула щеки и ухватилась за живот. И прежде чем хоть кто спохватился, побежала к небольшому кранику с тыльной стороны дома, чтобы умыться. Ты знаешь Кто съел еще одну ягоду и сморщился. Как она вообще могла есть это? взял целую горсть красных ягод и бросил их в заросший канал.

Если всего несколько часов тому назад – когда сосед Владица затолкал меня в свою капитально отремонтированную микролитражку – я даже почесаться не успел, то теперь, пусть и одной рукой, могу чесаться сколько душе угодно.

Усатый сидит на рыбацком трехногом стульчике и пьет кофе из крышки термоса. Умеет он расслабиться и просто часами смотреть в небо. Проверяет бинокль: он наведен на отдаленный объект. Последний раз он пользовался им, когда несколько часов тому назад проводил с нашей улочки эту парочку (на капитально отремонтированной микролитражке). (Крутит ребристое колесико между окулярами).

Владица путается с рычагами и педалями своей микролитражки так, будто у него было несколько голов, но потом их с него поснимали, поменяли местами, и они начали сотрудничать на новых началах. Можно сказать, они отправились в бесконечное путешествие (потому что радости Владицы не было конца и края), к новому полюсу неоткрытого еще мира, вопреки миру этому, а не к местному кладбищу на похороны бабки с защищенной печатью историей жизни.

Что есть жизнь, дорогой мой, понесло Владицу. В свободное время, дергаясь и мотаясь, он изображал шофера. (Каждый, кто не желал наутро оказаться в черной хронике вместе с типом вроде Владицы Перца, отказался бы от всего своего имущества, только бы тот, кружа по улицам, больше надеялся на баранку и меньше на высшую силу). И никак невозможно было установить, собирался ли он развернуть микролитражку назад, потому что проскочил поворот, или же внезапно напрягся, чтобы вытолкнуть с проезжей части какую-то девчонку на свиноматке, которая, следуя всем правилам и к тому же выделяясь красным бантом в волосах, ехала по предназначенной ей, обозначенной желтой линией, узкой полосе, которую в тот момент делил с девчонкой полупрофессиональный велосипедист в серебристо-сером комбинезоне, из которого торчали голые сильные икры и обнаженные до середины такие же сильные и блестящие бедра, руки и шея, прикрытая сверху защитным аэродинамическим шлемом.

Помню, словно это вчера было, но в какой-то иной жизни, щелкнули челюсти. Как мало было надо, чтобы ощутить радость, да еще если было с кем ею поделиться.

Тогда тетки только что женили его.

Только я попытался представить теток соседа Владицы, как тут же в правом верхнем углу лобового стекла предо мной явилось, как на экране, их изображение. Краешком глаза я безуспешно пытался проследить, куда ведет провод, которым новый аккумулятор, поставленный после капиталки, соединяется с пассажирским сиденьем и прочим, и где расположена катушка зажигания, под сиденьем или в другом месте. Значит, так сейчас капитально ремонтируют. Но тут сосед Владица, заметив линялого пса, отчаянно засигналил, и я окончательно запутался. Непонятно, то ли клаксон прервал относительно спокойное движение, или же дело было в моей полупроводимости, но только тетки исчезли с лобового стекла, а я переключил внимание на саркастический образец автокосметики – побледневшую и выдохшуюся елочку, которую забыли заменить во время генералки: она свисала передо мной с внутреннего зеркальца заднего вида на длинной лохматой бечевке.

Венчание прошло без особой помпы, особенно в сравнении с современными свадьбами на дельтапланах. Владица поклялся соблюдать принцип супружеского ложа! И не только это! Там его, к Евице, брат, что-то влекло, там (думал он) край света, якорная стоянка, тихая пристань, центр Земли, мир, покоящийся на трех китах, квинтэссенция блинчиков, жирных пирогов, вечернего чаепития, тихих воздыханий и теплых кофт, разогретых лежанок у печи, словом, как будто ты умер, а на самом деле – живой, двойное счастье! Чего еще мог пожелать от жизни он, непоправимо развинченное создание, каковым был с самого рождения. Им с Евицей исполнилось по двадцать, и для них важнее всего было забраться куда-нибудь и начать совместную жизнь, пусть даже там, куда других посылают в наказание до скончания века, несмотря на то что это место прошло техническую комиссию, которая прикрыла на него один или даже оба глаза.

О, как он умел радоваться, глядя на незавершенное пространство по ту сторону сухого канала, на воробьишку с треугольным пятнышком на крыле, гордиться доверием, оказанным ему со стороны господина Живковича, доверившего ему недвижимость (кв. № 5), беречь и проветривать ее, пока он не вернется с чужбины, и превыше всего восхищался – ранним залеганием в брачную постель, где они с Евицей (по инициативе Евицы) упражнялись, начиная с первого дня совместной жизни. Ты смотри, каковы мы, словно куры, поддразнивал Владица жену, испытывая каждый раз судьбу, трепыхаясь как обезглавленный петушок, пока это трепыхание не начинало невыносимо раздражать Евицу, а раздражать ее начало уже в первую зиму совместной жизни, так что она в один прекрасный зимний вечер пригрозила, что лично свернет ему шею, если он не обуздает себя (а ее физическая сила в то время еще не вызывала никаких сомнений, она могла часами месить на кухне тесто, раскатывать его, выпекая про запас на многие недели мелкое печенье, или шила и строчила на швейной машинке), на что он только тихонечко вздохнул и смирился, но сердце его, по-прежнему исполненное радости, продолжало колотиться, отказывалось отказываться, и он считал, что путь от свертывания шеи до хорошего стояка не так уж и далек и вполне возможен, и потому подпрыгивал с новой надеждой.

В этот момент они с микролитражкой на неподходящей скорости проскочили «лежачего полицейского». Когда я отгонял ее на капиталку, то на каждом ухабе под капотом что-то стучало, сказал Владица, отыскивая сквозь очки на дороге еще какой-нибудь ухаб, чтобы въехать в него и продемонстрировать, что теперь под капотом ничего не стучит.

Чего только, дорогой мой, не сотворит с тобой жизнь.

Напрасно Владица подпрыгивал с новой и новейшей надеждой и с крутым стояком. Завтра, душа моя, завтра, радовался он. Не будем стаскивать эту чертову ночнушку (которую, как известно, стаскивать надо мгновенно), и забудем про завтра, примиряющее шептал Владица во мраке, в то время как Евица уже давно похрапывала. Но даже тогда, когда зимняя идиллия выродилась во что-то такое, названия которому он даже придумать не мог, оба они были далеки от мысли разыгрывать из себя современную, спящую врозь супружескую пару. Им и в голову такое не могло прийти. О, а как бы он тогда согревал ноги? Как бы он тогда развлекал ее? Как бы читал ей (он и до этого додумался) на ушко, под лампой, до глубокой ночи Федора Михайловича из подаренного на свадьбу собрания сочинений? Иной раз, правда, при упоминании Столярного переулка или Кокушкина моста Евица всхрапывала, но оживала, когда откуда-то с Елагина острова доносился аромат булочки с мармеладом, и ей хотелось чего-нибудь сладенького. Все для тебя, все что угодно, вскакивал он, падал, спотыкался по дороге на кухню, она смеялась, он приносил ей миску, полную домашних булочек, она уминала их, оставляя ему только крошки. Можешь склевать их, пока я добрая, сотрясалась от смеха Евица, и кровать все сильнее скрипела под ее тяжестью. Трясся и он в той же кровати.

И что теперь делать, когда он остался в одиночестве? Ни тебе мертвый, ни тебе живой. Он не знал, где находится – там или здесь. Здесь? Отгородился Владица от молодиц живой изгородью. Молодицы тихо вздыхают.

Стопы Владицы, при его росте в 16о см (кроме всего прочего, в заключении медицинской комиссии было записано, что на основании этого он был освобожден от призыва на срочную и от участия в сборах, и вообще от любого вида военной службы) имели невероятный 46-й размер, так что он натягивал поливиниловые в дырочку сандалии с превеликими муками! но и со своеобразным пиететом перед священными воспоминаниями о Евице и с чувством долга (сандалии ему купила по каталогу Евица весной этого года в честь тридцатой годовщины брака), а подергивание его стоп, нажатие на все педали заставляли любого пассажира, независимо от того, был он подключен к аккумулятору или нет, задумываться о недостаточной подготовленности к очной ставке с загробным миром.

А потом (черт не дремлет) первой же осенью – и это стало для них настоящим маленьким шоком – они с Евицей родили дочку. Тогда он, стуча по рулю, сообщил, что купил это чудо на автомобильной выставке. С хорошей скидкой. Вот здесь вот у нее была небольшая трещинка, вытянул он руку и ковырнул когтем правый верхний угол ветрового стекла, на который минуту назад проецировалась диаскопическая картинка. Но они сумели всего лишь раз выехать на своей микролитражке за город, к ближайшим горным отрогам. После этой экскурсии Евица сильно изменилась. Стала останавливаться на полпути к кухне, высовывала язык, молоко у нее пропало, дитя в колыбельке верещало. Владица вынужден был подменить ее на кухне, а швейную машинку пришлось законсервировать. (В одиночку ему не хотелось ездить в своей микролитражке. Да и куда ехать? Пока он не вышел досрочно на пенсию, ему выдавали ежемесячный проездной). Но что еще удивительнее, малышка росла и без молока, вроде как сама по себе. Папа Владица в эти дела не особо вмешивался, да и мама Евица занималась ей больше по женской, нежели по материнской линии. Евица и сдружилась с подросшей дочкой, не особо ее расспрашивая, по-женски – против мужчин вообще. Чтобы пить его кровь. Но отец и муж Владица миллион раз доказал, что он и это может вынести, его ничем нельзя было задавить, потому что он никогда не требовал от жизни больше, чем мог вынести, а выносил он, э-хе-хей, мне бы только чуточку полегче, продолжил Владица Перц изображать шофера, рулить, мотаться и тормозить, дыша радостью.

Некто в униформе выскочил из засады, размахивая руками и ногами в попытках остановить их. Они проигнорировали. Об этом мы подумаем завтра, врубил Владица четвертую.

И строгость, с которой к нему относились дома жена Евица в постели и единственная дочка, рвущаяся вон из квартиры (подвергая сомнению утверждение, что строгость наиболее действенна в постели) изо дня в день, вплоть до последних трех с половиной месяцев, когда меньшая поймала свой шанс, подцепив мужа, из которого будет пить кровь, он бы легче переносил удары по спине толстой фанерной дверью от кладовки, правда, небольшого размера, примерно 200 на 6о см, которую их единственная, обретя полную силу в родительском доме, шутя снимала с петель благодаря сбалансированному соотношению молодой силы и тренированности, и бесилась то из-за плачущей куклы (она давно перестала быть игрушкой и служила просто украшением), у которой Владица изъял кишочки, чтобы достать механизм, необходимый для создания хендмэйд сигнализации (попытка Владицы однажды вечером ответить дочке на издевательства – схватил ее когтями за ногу и укусил голыми деснами, поскольку челюсти он уже убрал в стакан с водой – оказалась для него весьма нездоровой, хрясь, бац, и от дальнейших укусов дочки он отказался на всю дальнейшую жизнь), то из-за ночного крема, который он тайком таскал из дочкиного несессера, чтобы этим кремом, полным благотворного глицерина, смазывать резиновые детали микролитражки – все это он переносил бы легче, тем более что со временем он научился весьма хорошо подставляться под удар, мгновенно прицеливаясь в замочную скважину той двери, на просвет определяя, как по прицелу, самый выгодный угол, под которым лучше всего подставить плечо, и не слишком драматизируя (весьма даже убедительную дочкину формулировку, что он не смог обеспечить ей все то, что другие родители обеспечивали своим детям, и он искренне признавал, что растворяться в кругу семьи ему следовало менее всего), и кризисы жены он бы выносил спокойнее, и снаряды из домашней библиотеки, которыми дочка пуляла в него (не стоило из-за каждой мелочи снимать двери с петеь) и навстречу которым он, чтящий искусство, открыто подставлял спину, пряча затылок, с готовностью встречая «Подростка» или более тонкое «Село Степанчиково», безошибочно выбранные в зависимости от тяжести греха, что он переносил легче, или упрямое мученичество и коллапсы жены, и груз забот, которые сваливались на него (включая необходимость делать уколы), потому что их доченька гнушалась всех этих болезней (она ввела в доме нечто вроде вечного карантина), и даже дочкино чувство юмора он бы переносил легче, и весь этот припадочный смех по женской линии на его счет после того, как начинали действовать инъекции (даже ценой неопрятности Евицы), насчет чьих-то губ, сложенных куриной гузкой, хи-хи-хи, с которыми, то есть со сложенными гузкой, он днями напролет шастал по квартире в поисках своей челюсти, которую его единственная после той неудачной попытки укусить ее в ответ на удар дверью прятала из чистой пакости, мать ее, причем прятала очень хорошо, и восхищенные дочкины аплодисменты (потому что вчера она нашла для челюсти великолепное местечко), и питание через трубку, к которому он должен был прибегнуть, так и не отыскав челюсть (хотя и с челюстью он с трудом принимал более твердую пищу), и хи-хи-хи он переносил гораздо легче, потому что у него оставалось время для вылизывания микролитражки: разматывал двадцать из пятидесяти доступных метров удлинителя, и протягивал кабель от розетки (из всех розеток в доме он как бы случайно выбирал ту, что была у Евицы под рукой, над ее изголовьем, за швейной машинкой), позволяя ему свободно выпасть из окна прямо на задний двор и импровизированную парковку, куда поспешал сам, ковыляя по лестнице с пылесосом, и по пути, что ему давалось весьма легко, матерился во весь голос, что эхом разносилось по всей лестнице до тех пор, пока он не подключал пылесос к удлинителю и включал его, что служило для Евицы знаком, что пора выдергивать удлинитель из розетки, чтобы подразнить муженька, и вновь втыкала его и вытаскивала, втыкала и вытаскивала, что невероятно веселило дочурку и Евицу, и после этого у Евицы от такого веселья регулярно следовало недержание, из-за чего ему приходилось внеочередной раз менять под ней клеенки и простыни – все это он бы выносил с легкостью, если бы хоть раз в году ему удавалось запрыгнуть в постель к избраннице сердца, пусть даже обманом, и сразу бы ему стало легче, навалиться на ее тело с множеством обильных слоев сала в огромных количествах в самых неожиданных местах, и просто вынудить ее отдать супружеский долг, и тогда Владица начинал двигать туда-сюда одной рукой, сжимая вторую в кулак, символизируя тем самым мощную мужскую силу, которой, по странному капризу природы, он и в самом деле обладал с лихвой, и которая, не теряя стойкости даже в тесноте кабины микролитражки, вполне заслуживала, чтобы ей в один прекрасный день на уже упомянутой природе воздвигли памятник, если кто-то на полянке рядом с туристической тропой на задунайском холме найдет подходящее местечко, и если после проверки окажется, что его еще не заняли поэты, чего вовсе нельзя исключить. Но и такой исход, как вы уже догадываетесь, он бы принял с гордо поднятой головой.

Повернул Владица Перц резко, попутно нажимая когтями все кнопки в окрестностях руля. На приборной доске лампочки вспыхивали все подряд. Во время капиталки, естественно, все предохранители заменили новыми, китайскими. Дворники скрипели по сухому стеклу до ближайшего поворота в другую сторону.

И тут словно кто-то пощекотал мое ухо и шепнул, чтобы я опять глянул в правый верхний угол лобового стекла. А что, если сосед Владица начнет сигналить? Пустая дорога перед нами служила хоть какой-то гарантией того, что этого не случится, и я посмотрел. Главную проекцию, отображающую в высоком разрешении соседа Раджу, сопроводила вступительная синкопа: он обратился ко мне с лобового стекла модулированным в консалтинговой манере голосом. Он отвечал за клиентов вроде меня, клиентов, не готовых к последней поездке. Поскольку дело было особое и срочное, а мы двое, к тому же, вовсе не иностранцы, то Раджа предложил, поскольку другой такой возможности не будет, не терять время на презентацию каталожных и внекаталожных предложений широкого диапазона образов, сопровождаемых светящимися эффектами и превосходящими друг друга красотой и содержанием, образов, согласованных с моментом подверженности клиентов поездке в незнаемое, после чего клиенту оставалось только дважды взвесить (возможность рекламации не предусмотрена) и определиться, какой именно образ сопроводит его с этого света (одновременно предусматривается и образ того, неизвестного, куда он отправляется), и тогда мы сразу перейдем к предложению дня, а то в противном случае меня сопроводил бы образ в мягких тонах с желтыми звездочками, который уже стал угрожать мне, не говоря уж об экстатических, скривившихся тубах виновного шофера, несмотря на то, что он находился в руках высшей силы, или о лице, которое смотрело на меня с зеркальца заднего вида, более напоминавшее портрет со стенда «разыскивается преступник».

Предложением дня было резервирование самого лучшего райского уголка. Я советую.

Но как только началась эта демонстрация на лобовом стекле, Владица Перц так шмыгнул носом, словно его нос был высоким специалистом по вынюхиванию свободных мест на кладбищенской парковке. Установив, что свободных мест нет, он вынюхал местечко между двумя могильными крестами, и губы его (служившие индикатором счастья) растянулись в улыбке. Мало того – он нажал на клаксон!

Бибиканье соседа Владицы так отвлекло меня, что картинка на лобовом стекле моментально исчезла, и тут же врубилась сигнализация: в течение неопределенного времени я оказался лишенным всяческих забот. Вы могли припарковать меня где угодно, и после лунапарковых каруселей провести по туннелям любви и комнатам смеха, и по пещере ужасов, и я при этом глазом бы не моргнул.

При возвращении с кладбища домой Владица Перц опять нажал на клаксон – от радости по случаю только что исполнившегося его давнего желания произнести надгробную речь. И у него не оставалось никакой другой возможности вернуть своего спутника из тоннеля любви, комнаты смеха и пещеры ужасов и усадить его за два сдвинутых поминальных стола (между собой и Раджей), кроме как подвергнуть спутника экстремальной электроимпульсной терапии (при помощи электричества освежить его память, вернуть из глубин на поверхность). И у него получилось!

Поминальная речь соседа Владицы

И вот наш подъезд за последние два с половиной месяца принес на алтарь четвертую жертву. Бабкин портрет с веером и миской с орехами на узнаваемом втором плане (поначалу сосед Владица обращался именно к нему, потому что урна с бабкиным пеплом уже находилась в полагающемся ей месте) установили на стуле во главе двух сдвинутых со вкусом сервированных столов: столовые приборы, льняные салфетки, мелкие и глубокие тарелки, которые перед портретом бабки перевернули вверх дном. Хотя, не особо преувеличивая, я могу сказать, что могли бы и пятую – да, да, и пятую жертву.

(На похоронах присутствовал и следователь. Когда в то утро, несколько раньше, его помощнице после ягод не помогло и умывание, когда от боли она корчилась на земле, следователь с помощью Владицы отнес ее в служебный автомобиль. А на похоронах я произнесу речь! Вам стоило бы выслушать ее! пробормотал Владица. Следователь кое-как разместил помощницу на заднем сиденье и отвез ее, непрерывно дрожащую, в больницу, где и оставил. Наконец-то ты от меня избавился, ухватила она следователя за джинсовую куртку. Не говори ерунды, убрал он ее руку. И прямо из больницы, несколько взволнованный тем, что остался в одиночестве, отправился на кладбище. Следователь не стал искать свободный стул, а просто прислонился к деревянной подпорке, прямо под приколоченным к ней предупреждением, гласящим, что зажигать свечи запрещается. При упоминании пятой жертвы следователь сжал в кулаке ключ с золотой пятеркой в виде брелока).

Спокойно можете занести меня в список жертв, потому что мы с Евицей не в состоянии расстаться и сейчас. Она разозлилась бы на всякого, кто думает иначе, и запросто бы его… сосед Владица, облизнув губы и чуть втянув шею, оборвал свою невысказанную мысль, ударив одну ладонь ребром другой и поцарапав ее ногтями, как сказал бы человек: скоро он приготовит и внесет семейный вклад в этот – защекотал с другой стороны мое ухо сосед Раджа – мортификационный винегрет.

Кто-то скажет, что я преувеличиваю. А как же не преувеличивать в такой момент, скоропостижно отказавшись от принесения жертвы, сосед Владица потянулся за поминальной льняной салфеткой и положил ее себе на причинное место, чтобы устроить на ней свою другую руку. Некоторое время казалось, что он отказался от поминальной речи и полностью погрузился в печальное состояние.

Но как тут не преувеличивать, если в этом задействовано, в глобальном смысле, 8 + ∞ факторов. И перед этим фактом никто из числа живых не имеет права опустить руки, при этом сам он последовал собственному императиву и поднял руки с причинного места. Так помянем же мертвых добрым словом, так сказать, за все достигнутые ими результаты. Словно день сегодняшний принадлежит им, а не наоборот. И чтобы живые могли равняться на них. День за днем, неделя за неделей мы как-то выдерживаем, благодаря их жертвам, натиск сцилл и харибд, которые стремятся сравнять с землей наш дом.

Следователь уронил ключ, и его звон на мгновение прервал речь соседа Владицы.

На этот раз, начал было сосед Владица, но тут глубоко вздохнул, удерживая под очками слезу. Поскольку слеза была невидимой, то вряд ли без мощной поддержки оратора она смогла бы вырваться на первый план.

Какова была структура этой слезы, каково было в ней соотношение хлорида натрия и лизоцима энзима, и смогла бы она растворить бактерии и предотвратить инфицирование глаза, если бы таковое ему угрожало – вряд ли кто из присутствовавших в поминальном зале мог точно сказать, потому и мы не будем гадать, не станем лгать. И вообще вряд ли кто был готов о станавливать свое внимание на таких мелочах, и вообще мало кто был готов рассуждать на подобные темы, однако все, включая следователя и двух официанток, ожидавших завершения поминального слова, могли показать под присягой, что от слезы у оратора запотели стекла очков.

И вот тогда сосед Владица кончиками когтей ухватил очки за ту перемычку над носом, что соединяла стекла, снял их и протер затуманившиеся линзы льняной поминальной салфеткой. Руку с очками он воздел к небу, не для того, чтобы вернуть утраченное было вдохновение, а просто принялся размахивать ею во все стороны, наблюдая за очками все сильнее мутнеющим взглядом, в результате чего ему пришлось как можно скорее опуститься на стул. Он напомнил присутствующим, насколько хрупко все человеческое, и продолжил поминальную речь сидя.

На этот раз, возвышенная речь ничуть не пострадала от перехода оратора в более низкую позицию (потому что сквозь очки он устремлял взгляд к высотам), на этот раз увяла наша соседка, которая, правда, неофициально, помутневшим взглядом оратор отыскал следователя, успешно сопротивлялась многим векам, но вот теперь не устояла.

Правда, с покойницей меня, не опуская руку с очками, оратор приближался к финишу, связывала не просто вертикаль (как старый строитель, он считал, что вертикаль недвусмысленно указывала на более высокую степень соседской близости, чем, скажем, диагональ). Не так, как с иными, сосед Владица подмигнул тем глазом, в котором дольше задержались следы человеческой хрупкости, соседу Боби (который все время вертелся, потому что у него под гипсом зверски чесалась рука), меня не связывал с ней постоянный засор канализационных труб, и потому не могу сказать, иначе бы солгал (как ни за что бы не солгал связанный с ней на высшем уровне этот золотой юноша), что и теперь время от времени слышу над головой мелкое постукивание костылей нашей дорогой покойницы. Может, я ошибаюсь, сосед? слышишь ли ты этот стук? Оратор заморгал так, словно ему надо было произвести два литра хлорида. Сосед Боби – забыв о свербеже и приготовившись внимательно выслушать – весь словно окоченел, хотя на самом деле просто перестал вертеться. И видимо, демонстрируя, что услышал оратора, усиленно закивал головой.

Сосед Владица смежил очи и умолк, словно именно в это мгновение ему удалось уловить прощальное эхо стучащих костылей – тук, тук, тук.

Вернув, наконец, очки на нос, он начал, как бы опираясь на невидимые костыли, подниматься со стула, одновременно поворачиваясь к мемориальному изображению во главе сдвинутых столов: такую речь в неминуемо наступившей тишине можно было произносить только стоя. Поэтому все мы тоже поднялись. И стояли, пока официантки не принесли на подносах изысканные блюда из дичи, конкретно – оленину (за счет немецко-венгерского охотничьего союза).

На обратном пути сосед Владица не произнес ни единого слова. Только еще раз просигналил.

* * *

К нам с соседом Владицей под козырьком, в зависимости от силы ветра и несколько искаженной перспективы, поворачивается то название улочки, то скорректированный мелом совет, жирно начертанный масляной краской. Пялимся на это так, как не смотрел бы самый въедливый судья-буквоед, получивший задание дать оценку выраженной креативности и степени внимания, которой заслуживает подвешенная к слишком высокому козырьку двусторонняя табличка. Со стороны мини рынка, или еще откуда-то, доносится запах дичи.

В этот момент из микролитражки, стоящей на парковке, слышится писк сигнализации. Не прошло и двух минут, как сосед Владица установил ее. Смотрю на часы. Кто знает, что перенес механизм во время капитального ремонта. А может, кукольное нутро разошлось от моих рассыпавшихся искр. Уа-уа-уа. К его воплям присоединяется и сосед Владица.

С двухчасовым запозданием здесь, под козырьком, на застекленной верхней половине вспомогательной створки входной двери опять начинается демонстрация, как на лобовом стекле микролитражки соседа Владицы. Сосед Раджа опять навязывает мне предложение дня. В последний момент я понимаю: ВОТ ОНО!

Предложение дня, картина, так сказать, героическая, приносит свежесть апрельской субботней ночи: клиент (я) на своем велосипеде, женском, голубом, с добротно натянутой цепью, неприметный, катит по вантовому мосту, подвешенному между двумя пилонами[24], а вокруг него всюду лунные мотыльки, чистое звездное небо, отраженное и зафиксированное в красных и оранжевых тонах на мрачной поверхности Дуная. Чтобы раз и навсегда осталась картина недосягаемого видения жизни, и ключ ко всему. Сквозь решетчатую ограду моста где-то внизу можно рассмотреть очертания канавокопателя, гусеницы которого, словно в танце, заливают мерцающие волны реки. Мирная картина указывает на то, что сирены противовоздушной обороны этой ночью об опасности не возвещали. С другой стороны, в картине присутствует и необходимая динамика, которой способствует – наряду с двумя дырами тоннеля (как бы продолжающего мост) перед клиентом: сквозь одну едут в отроги гор, из другой оттуда возвращаются – прежде всего матерински разверстая дыра над клиентом, дыра, оставшаяся, возможно, после звезды, всосанной кривизной космоса, и дыра эта находится примерно под прямым углом по отношению к тому месту, где обочина должна пересечься в недостижимой точке с двумя односторонними полосами движения по мосту – а поскольку милосердный ангел растормошил слепого путника (привыкшего только к тончайшим вибрациям), скукоженного под сердцем клиента, откуда этот путник всю жизнь тормозил и мучил велосипедиста (потому что нет такого человека, не смог по-соседски не заметить презентатор Раджа, который не был бы вынужден, кроме собственного веса и продуктов с рынка, всю жизнь таскать где-то под сердцем некоего слепого путника, который время от времени начинает стонать так, что у нас каждый орган начинает болеть, и стонет этот чертов слепец, который за время существования выглодал изнутри своего хозяина, решив, что на дороге, которую ему предстоит пройти до бессмертия, с того момента, как хозяин окончательно избавится от него, ждут его неодолимые препятствия. Опять-таки, кого из нас не приколачивали к месту невидимыми гвоздями, именно тогда, когда нам хотелось развернуться в соответствии с размахом своих крылышек, чтобы внезапно очутиться на незнакомом лугу, подобно бабочке, но без символических устрашающих пятен на крыльях, защищающих от преследователей, бабочке, которой не остается ничего иного, как, раненой, привлечь врага своей поврежденной моторикой, без друга или подруги, и ожидать, как лучше всего прекратить оставшиеся до судного часа трусливые мгновения. И третье – кого из нас ночью, потных, не будила страшная мука, и не вызывала из холодных глубин далеких морей потерянные куски, или хотя бы видения всех тех селедок и их судеб, позволяющих им познакомиться только в обработанном виде, неотделимым от плоских или овальных консервных банок) – в результате чего (после точки пересечения) создавались необходимые предпосылки для того, чтобы клиент продолжил езду без какого бы то ни было сопротивления.

Для пущей убедительности (сознавая, что у него, кроме модулированного голоса, волосы, расчесанные с лазерной точностью, и те чужие) сосед Раджа, уменьшаясь и окончательно исчезая с застекленной верхней половины подвижной створки дверей с механизмом для автоматического торможения при самозакрытии, безуспешно пытаясь растрепать свои лазерные волосы, еще раз обратил мое внимание, что не стоит забивать болт на это дело.

И на половину часа воцарилось молчание. Я лежал, отделившись душою от своих тапочек и велосипеда.

Лицо зарылось в волглый, хладный дунайский песок. Я вдыхал запахи рыбы и гари, и вслушивался в глухой шум волн, угнетенных тучами. Команда спасателей окружила меня с суши и с воды, лодочник спросил: Откуда он такой синий? Санитар ответил: Только не из Дуная. Я едва не сказал обоим, откуда. А они сделали вид, что не слышат меня. Схватили за ноги и подмышки, подняли с песка, погрузили в лодку и перевезли на другой берег.

И на половину часа воцарилось молчание. Босой отрок стоял в хладном, волглом дунайском песке. Вдыхал запахи рыбы и гари, и вслушивался в глухой шум волн, угнетенных тучами. Взирал на реку, не выпуская из рук палку, коей сей момент начертал на песке. На реке появился сверкающий в ночи внеземной смарагдовый подводный челн, направившийся к берегу из глубины вод. Вот он и пристал. И открылся покров челна, и явилась дщерь человеческая, и ступила на облако. На ногах у нее были плоские злаченые подошвы со злачеными гайтанами, косо оплетающими ее нагие ноги аж до колена. Шлеп-шлеп-шлеп. Сбоку, за поясом с большим сверкающим аграфом с язычком в форме змеи, висит хрустальный клинок. (Чтобы оценить галантерею, позументы и сочетание воротничка с высоко вздернутым подбородком, отмеченным едва заметной ямкой, не было необходимости привлекать ни въедливых судей, ни ученых грамматиков). И не было на явившейся дщери человеческой ни одной лишней детали, ничего не выделялось в ее одеянии. А если бы случилось, что перышки, выросшие из светлой полоски на лбу вроде рожек и предваряемые голым носиком, если бы, скажем, случилось, что они устремятся вперед, то жилетка с серебряным шитьем, поддержанная воздушными прослойками из шелковых слоев двойных сорочек и парадных поясов, моментально бы настигла перышки и носик, и даже обогнала бы их. Неразумно чувственному, который поверил бы, что нагие ноги дщери человеческой обвивает шнуром смертная часть ее души, обещающая заслуживающее внимания наслаждение, оставалось бы только понять, в чем причина такого противоречия, и после этого поостеречься, потому что запросто могла сверкнуть, опередив клинок с пояса дщери человеческой, игла в форме змеи и смертельно ранить его.

Внезапно сосед Владица отрывается от моей руки, наступает на ногу и падает в мои объятия. Хны-хны-хны. Уши навострились так, чтобы даже неопытный слухач мог по звукам определить форму и содержание (если для кого-то любовный зов летучей мыши дело совершенно привычное, то для другого он превращается в поступь ужасного войска с воздетыми обоюдоострыми мечами из вечного льда, атакующего вечный запретный золотой город). Шлеп-шлеп-шлеп, шлеп-шлеп-шлеп. Так не шлепает обувь, купленная по каталогу, хныкает сосед Владица, не показывая ни малейшего желания предпринять хоть что-то в связи с хныканьем, доносящимся с парковки, продолжая висеть на мне, а когда хенд мейд сигнализация затихает, испустив сама по себе последний хнык, он судорожно выставляет одно плечо, отчего делается еще тяжелее, и высасывает из меня дикую силу.

Никто не может сравниться с дщерью человеческой, любой, избегая ранения, уступил бы ей дорогу. Но не босоногий отрок. И он, такое ничтожное, простое дитя, шагнул навстречу дщери человеческой, волоча за собой по песку палку. И не посмотрел бы он на мычащую корову, которая бы в этот момент прошла рядышком, чертенок маленький, прекрасный как бог отрок, а не девица, хотя человек бы сказал – девица и бог, и зашагал по дунайскому песку как взрослый. Если бы человек повнимательнее присмотрелся, то заметил бы, что отрок не такой уж и маленький, а что касается его мужественности, то на теле уже просматриваются нежные мышцы, подрагивающие на ходу, пока он выступает по-царски, задумавшись, наверное, над чьим-то несчастьем, потому что все несчастья его самого миновали. Странные морщины омрачили его чистое и высокое чело от напрасных мыслей. И надулись его полные красные уста, и заулыбался он дщери человеческой, когда не более полуметра разделяло их, потому что видел он, что ее тетраэдрные лимфатические узлы защищали и его с того момента, как он, заглянув во тьму, впервые увидел ее (а с тех пор прошла целая жизнь) – появившуюся из пыли, которая, будучи следствием закономерного движения материи, каждые сумерки поднималась и опускалась с подобных облакам гор его родного края — вздрогнув при звуке первых капель дождя по тростниковой крыше амбара и звоне ботал в кошмарном сне (весь горел, объевшись после обеда недозрелыми дикими грушами) в небольшом стожке соломы. В амбаре он, кстати, выращивал пауков, и заснул, играя с ними. Теперь она сидела на половицах амбара в полуметре от него. Значит, могла ощупать его пылающий лоб, вместо того чтобы просто помахать ручкой перед глазами, чтобы убедиться, не ослеп ли он. На ее пальчиках и на носике, выделяющемся из мрака, в лунном свете сияли мелкие капельки дождя. И на этой боевой дистанции мальчик вытащил фломастер, который носил за поясом вместо шпаги, и тронул им ее меж грудей, чтобы проверить, какое встретится сопротивление. Она ответила ему той же мерой, но только чем-то ледяным и острым, отчего он сразу захихикал, и она угадала самую его чувствительную точку, и замычала: му-у-у. И не случилось потом ни ангарда, ни финта и купе, с помощью которого избегают мертвой точки и останавливают шпагу перед нанесением решающего удара, просто они скрестили свое оружие и начали колоть друг друга, бить, мычать и хохотать (дождь все усиливался) до тех пор, пока из-за ужина на столе, маминого ужина на столе он не поднялся с соломы, а она в тот же миг исчезла, будто до этого момента сидела на другом конце услужливых качелей, сооруженных с такой скоростью, с какой, возможно, создаются средства для увязывания и развлечения того, в чем нет жизни, исчезла в густых нижних слоях пыли – чтобы превратиться там в призрак. Перекусив на скорую руку, он опять рванул в амбар, куда это ты в такое время, да еще и под дождем? вынул отец трубку изо рта. В амбаре его встретило только слабое золотое сияние соломы да паук Божа, пеленавший муху. С тех пор вплоть до того времени, когда крестьяне, недовольные закупочными ценами на мясо и молоко, подчистую вырезали весь фонд крупного рогатого скота и пока в его родных краях не воцарилась призрачная тишина, он каждую ночь вскакивал с кровати, заслышав далекое мычание какой-то стельной страдалицы, горел, стонал, ледяной ветер хлестал его по всему телу, и преследовало его стадо скотоподобных грифонов с клювами, а он бежал от оглушительного топота навалившейся мошкары, пыли, мелкой травки, фотонов и кое-где застрявшими меж зернами песка животворными искрами, которые душили его, забивали нос и рот (непонятно откуда звучавший голос советовал ему сплюнуть) и щипали глаза (о чем он никому никогда и ни за что не рассказывал, и казалось, будто никто его вовсе не душил и не засыпал его глаза песком). Из-за всего этого ему наяву быстро осточертела популярная детская забава – хватать на бегу пеструшек за хвосты, чтобы эти героини сельской идиллии, возвращаясь с пастбищ домой, мычали во все горло, забава, во время которой он и его дружки с особым остервенением хватали за хвосты коров, которые, как было заметно по их дерганью мордами, еще не подпускали быков (за их разделение по этому признаку отвечал Сава).

И не сверкнула змеевидная игла под звездным ливнем, и не последовал за ней клинок. И тогда отрок тоже воткнул свою палку в песок и оставил ее позади себя. И взял дщерь человеческую за длань. И направились они вдвоем к смарагдовому челну, и ступили сверху в него, и уселись в нем словно на двух престолах. И исчезли в водах реки.

Хны-хны. И упал мой взгляд на пустую стеклянную поверхность рабочей половинки дверей, на порог у входа и вечный завет любви – на сердце, пронзенное стрелой. И показалось мне, что долго будем мы с соседом Владицей стоять тут, взявшись под руки, чтобы служить примером (тому, кто не боится выглядеть дураком, учащимся на примерах), и что недалек тот день, когда всех нас перемешают и перепутают, а сосед Раджа старой доброй прядью пощекочет мое ухо. Припоминаю еще, что он остался на кладбище после всех, чтобы посмотреть, что случится с его произведением, портретом бабки с веером и миской орехов, и планирует ли вообще хоть кто-нибудь прихватить его.

Может, будет у вас какое-нибудь предложение? обратился Раджа к какому-то марабу во фраке. Я, конечно, не Эль Греко, да и мы не в Толедо, но все-таки… Весьма сожалею, отозвался тот. Раджа отвернулся от марабу и обратился к следователю, который не хотел оставить художника совсем уж одного, и отвез его прямо к дому, поскольку Раджа нажаловался на зятька, который кинул его, не пожелав отвезти назад: Жена велела сказать тебе – пусть тебя домой Арпад везет! Молодец, блин, все слышит!

Под мышкой сосед Раджа держал свое произведение. Могу ли я взять пример с вас обоих, дорогие мои соседи? прошел с портретом мимо соседа Владицы и меня, вошел в подъезд и посмотрел на меня изнутри так, как минуту тому назад на меня смотрело его диаскопическое изображение.

* * *

А события продолжат нанизываться.

Стоим мы с соседом Владицей на том самом месте, где в ближайшее время первый режиссер (одновременно и оператор) кружка сейворговцев востребует нас для съемок десятиминутного фильма.

Говорят, актив сейворга – по сокращенной процедуре – выступит в защиту данного здания. Немалую роль в ускорении процедуры сыграет, и это следует подчеркнуть, Рудика (он же ассистент режиссера). Он столкнется с тем, что его тетка Маришка (всю ночь, вернувшись с презентации огнеупорной итальянской посуды, и кто знает откуда еще, просидела она на краешке кровати, где ее следующим утром, всю растрепанную ветром, говорю тебе, это ветром, и застал племянник) начала, кроме глаз, и ногти раскрашивать какими-то нюансами, стала рассеянно держаться за прилавком, обвешивать, спотыкаться на ходу. Рудика узнает, с какой стороны подул ветер и растрепал волосы, оседлает своего двухколесного и отправится в ту самую сторону. Застанет на импровизированной парковке клиента Владицу, починяющего сигнализацию. И, несмотря на его занятость, и на объем болезненно выдохнутого пара, который испустит Владица, заключат они джентльменское соглашение (и муха, пролетающая мимо, получит, в соответствии с этим соглашением, преимущественное по сравнению с Владицей право сесть на руку Маришке), и записочка от Владицы пригодится для того, чтобы разбить теткины иллюзии, и, прочитав эту записку, образумится тетка, после чего уже на следующем заседании секции сейворга подговорит Рудику правильно выступить насчет домика! (хотя Рудика никогда до конца не поверит в теткино образумление, и просто будет ждать случая, когда он сможет доказать его даже при воздействии разрушительных факторов), и будет готов глаза выцарапать заклятому противнику смешивания личных интересов с общественными.

И огромная дружина с песнями в ушах соберется на следующий день в улочке.

Но ранним утром того самого дня объявится авангард этой дружины. И приступят к строительству перед мостиком сцены, чтобы подготовить все к исполнению того, что никто живой не угадал бы, что это такое, и чтобы примерно три минуты этого сняли, чтобы использовать в будущем фильме. (Потому что отдельным пунктом в план привлечения внимания общественности к сопротивлению маленького человека, назначенного быть растоптанным каждым, кто пожелает, был включен фильм на тему Мир, и как его спасти, предназначенный для показа на международном фестивале короткометражных фильмов с призовым фондом: первое место – 10 000 евро, второе – 5 000, третье – 3 000).

Для доставки шлакоблоков, еловых досок и крепежа с целью тотального обеспечения ситуации будет привлечен именно тот грузовик, что был предназначен для переезда жильцов, грузоподъемностью в две тонны. Личный состав авангарда примется ударно махать инструментами и прочими приспособлениями, несмотря на то что то и дело будет останавливаться, чтобы вытаскивать из задних карманов джинсов платочки и вытирать пот со лба. И, с учетом исключительного символизма их махания, динамика производимых работ достигнет великолепных показателей, хотя, следует признать,

это началось только в тот момент, когда старый строитель Владица Перц, подстрекаемый шуршанием в шелковом нутре своего пиджака, призовет не сидеть, сложа руки в районе сердца, и распределит всех по сменам, вот тут-то и рыжий, и смуглый, и бледный начнут намного экономичнее колотить инструментом по доскам, гвоздям, пальцам и коленкам. Однако время от времени все, занятые в смене или нет, при малейшем дуновении ветерка замирали как полосатохвостые лемуры и оставались в таком положении, пока ветру не удавалось поднять с земли хоть одну гигиеническую упаковку от водонепроницаемого пластыря. И сцена будет склепана еще до обеда. Предложение самозваного руководителя строительства (сбудется еще одна мечта Владицы) торжественно перерезать ленточку, единогласно отвергнут как анахронизм. Коренной житель Владица снесет это, не моргнув глазом.

В рамках бюджета двухтонный грузовик, предназначенный для переездов (без рабсилы), доставит динамики, агрегат и костюмы. И загремит духовая музыка, подавленная миксом в стиле техно приблизительно в тот момент, когда бульдозер из «Демолирен групп» – вот и он, черт бы его побрал! – свернет в улочку и встанет на парковке у рынка и контейнеров, заняв сразу четыре места.

И тут режиссер прикажет мне отойти в сторонку, чтобы он смог подумать и получше рассмотреть меня, нет, не впишется. Тем не менее, руководствуясь принципом, гласящим, что нет ничего такого, что не могло бы вписаться, и что все мы, в конце концов, находимся здесь с целью спасения нашего дома от сцилл и харибд, он отдаст мне из реквизита мегафон, чтобы я заорал в него так, чтобы в колоратуре этого ора узнала себя вся мелкая живность из краснокнижного списка задунайского заповедника, и он удовлетворится услышанным, и поэтому мы спустимся под мостик, чуток раздвинем заросли, чтобы я для пробы пробежал оттуда вниз по течению канала так, как будто тебя гонят все дьяволы этого мира и пока тебя несут ноги, пока я не превращусь в точку без головы и хвоста. И режиссер, удовлетворенный тем, как я бегу, даст мне небольшую, но важную роль. Через два часа начинайте готовить для него костюм, укажет он на меня двум сейворговцам.

А пока что. На лавочке встретит меня сосед Раджа. Сидя в одной из дырок, он будет наблюдать киношное и прочее оживление и достижения, которые в этом деле даются нелегко. Он попытается нейтрализовать горький привкус банальности, которой не сумел воспротивиться: его невероятно удивило, что я ничуть не запыхался после такого кросса. Тебе до пенсии по инвалидности надо бы устроиться волам хвосты крутить, и сунет мне под нос бумажный пакетик с осмотически обезвоженными боровиками.

Там кран, о котором я вам говорил, заноет, выпятив грудь колесом, Владица, как бы в ответ на тот мегафонный ор. Он останется под козырьком один – в соответствии со сценарием – маленький человек. И режиссер посоветует Владице быть как можно естественнее, потому что никому здесь не нужен колосс родосский. И велит ему смотать и выбросить красный шнурок, намотанный на кисть руки. Задрожав, Владица сквозь очки, моргая, направит прямо в камеру страдание, совпадающее с только что высказанной аудио-жалобой, и даже выдавит из глаза слезу, от которой запотеют очки, слезу, о которой неизвестно как станет известно режиссеру, и он будет настаивать на ней, на этой слезе. И Владица тут же спонтанно посмотрит сквозь свои запотевшие очки на угол здания: Там, там, за ним, кран с резьбой для навинчивания шланга, ориентир в его личном универсуме, с помощью которого он преодолевал хаотичность пространства. Кран будет дополнительно снят и найдет свое место при монтаже, потому что ни один удачный кадр ни за что не следует вырезать, обогатит режиссер собственным знанием и опытом своего ассистента. И последует спокойный переход глаза камеры с впечатляющего лица Владицы на неподвижную створку входных дверей с четырьмя объявлениями о смерти (три стандартных плюс нестандартное про Октавиана), а с них перейдет к объявлению о переселении и далее пронзенное стрелой на сердце в пороге, и потом наверх, к двусторонней табличке. Под очень высоким козырьком маленький, ранимый человек будет, совсем кстати, выглядеть еще меньше и ранимее.

Айне кляйне перерывчик, и режиссер со слишком рано появившимися залысинами выключит камеру, и только подумает, что все идет путем, только похвалит мастерство актера, как тот (актер Владица), неприученный к похвалам, бросится обнимать и неудержимо завалит режиссера на землю и на какой-то софит, единственной задачей которого, как окажется, было держать под прицелом как можно больше острых углов. В ответ на хичкоковские вопли и страсти зааплодирует на скамеечке Раджа. Шокированный таким развитием событий и полученными ушибами и царапинами, режиссер решит сам себе выписать бюллетень на двадцать четыре часа. И доклад, который он сделает на первом же очередном заседании секции сейворга, будет большей частью касаться его травмы, и в меньшей степени – успешности короткого метра. Остатки режиссерского самообладания, почесываясь там, где у него будет больше всего свербеть, он использует для того, чтобы донести до ближайших соратников, и в первую голову лично до Рудики, необходимость предпринимать меры предосторожности и охраны труда в дальнейшей работе. Вперед, с богом.

У вас когда страдают – то страдают, а если уж живут – то живут, угостит стоящий за спиной следователь Раджу (и меня) какими-то зелеными чипсами. И станет улыбаться: он-то уже знает то, что мы узнаем лишь несколько часов спустя. Я гляну на часы. А моя помощница в инфекционном, душу богу отдает от тошноты и блевотины, я как раз оттуда, и решил вот заглянуть. И продолжит улыбаться. Жалко, а то мы как-то уже сроднились с вами обоими, сосед Раджа ответит на чипсы сушеными грибами. Однако каждый продолжит грызть свое. Ветер прокатит по двору пластиковые пол-литровые стаканы для пива и кока-колы, и детские из-под кофе, и пинать их станет безработный уроженец Ямайки.

Внимание Раджи привлечет появление в полуденные часы котла со складной металлической треногой, которым займется кулинарная секция активистов сейворга. Раджу, после того, как он сбегает за мостик и вернется с охапкой веток для розжига и рецептом лучшего в мире паприкаша, секция встретит с воодушевлением, и занесет этот факт в свои протоколы. Раджа тут же установит эту мобильную кухню с подветренной стороны заднего двора. Пока все будут ждать доставки мясных продуктов для паприкаша, он разожжет огонь. А к кому обратиться за настоящей картошкой – Раджа знает. Вы же со своей (картошкой) можете просто сняться на память, посоветовал он активистам.

Будет Владица пританцовывать вокруг безжизненного дерева, подниматься на цыпочки, моргать и пялиться сквозь очки под мостик, где (как боксеры в углах ринга перед схваткой) двое сейворговцев, поначалу расчистив заросли, начнут готовить меня к съемкам, протаскивать под пазухой какие-то проволочки, подтягивать через плечи к грудной клетке, закреплять их, чтобы этот проволочный скелет не развалился, и еще какие-то провода на два метра передо мной и на пять метров сзади, и еще кучу замотанных проволочками и размотанных целлофановых полосок синего, голубого и ярко-фиолетового цвета, шлейф длиной примерно в семь метров. Скелет этот должен будет выдержать перевернутую полусферу из легкого пластика с двумя отверстиями для моих ног, и собранных в полусфере с горных отрогов, а на самом деле раздобытых в какой-то зоологической коллекции: препарированного медведя в натуральную величину, лисицу, зайца и бемби). Опять сосед Владица станет наматывать на запястье неиспользованную веревочку, угнездится на скамеечке, чтобы размотать веревочку и дождаться хлопушки, которая вот-вот щелкнет, а новый режиссер уже начал целиться мертвым глазом камеры в главного актера, примерять ракурс с каждой из трех ступенек, ведущих на сцену.

Именно в этот момент Маришка припаркует в тени бульдозера свое авто в пятьдесят пять лошадей, и попрет по улочке две авоськи, до отказа набитые крылышками, окорочками и лапками, причем следует указать на идеальное сочетание авосек, связанных из перекрещивающихся ромбами розовых нейлоновых нитей с Маришкиными чулками, совсем чуть-чуть сползшими на пятки. Но вместо того, чтобы с умом направиться к котлу с подветренной стороны заднего двора, где ее ждут с нетерпением, Маришка позволяет более-менее параболическому порыву ветра подтолкнуть себя к разрушительному фактору – к Владице.

Маришка войдет в мертвый кадр и сядет рядом с тем, из-за которого ей однажды ночью показалось, что осень ее жизни могла бы превратиться в лето, ох, все говорило об этом, и итальянский ресторан, и тальятелле, и фламбир, и презентация, и заднее сиденье ее авто в пятьдесят пять лошадок. И уколется о торчащий кусок арматуры. Вокруг нее распространится смесь запахов спортивного парфюма и куриных потрохов. У Рудики на сцене дрогнет рука, скрипнет под ним доска. Тем не менее, все стабилизируется, когда разрушительный фактор приметит невзрачную цель и отвлечется на нее. Почему он так со мной поступил? В чем я ошиблась? Что я сделал не так? В чем я ему отказала, разве я не заплатила ему тем, чем следовало заплатить мужчине? Замучают Маришку такие вопросы и арматура. Рудика прочистит со сцены горло. Вперед, господин Перц! Хлопушка! Неси, тетка, мясо! что послужит сигналом тому безработному уроженцу Ямайки, что хватит валандаться без дела, пусть возьмет тетку и авоськи с мясом, и по исполнении сказанного у него будет одно задание, заявит ему синий пояс дзюдо, тетку на всякий случай отвезти на ее авто домой и постараться, чтобы она там и осталась.

И отведут Владицу Перца после полудня со сцены к крану, чтобы он там умылся. Этот дополнительный кадр Рудика, следуя заветам своего предшественника, снимет со сцены. На все это с заветренной стороны, в фартуке и с большим половником в руке, приняв наконец от уроженцы Ямайки мясо и бухнув его в котел, то что надо, глянет Раджа.

В какой-то момент в улочку ворвется пресса на самокатах, идеальных для передвижений по городу. Еще с самокатов она начнет щелкать бульдозер и парня в его кабине. На сцене все будет готово для исполнения того, что никто живой не сможет угадать, что же это такое. Аромат паприкаша раздразнит чувства. Рудику ждут три самых важных минуты в его боевом крещении – надо справиться с предстоящим монтажом, и с этой целью правильно установить на мостике штатив и камеру на нем. Он закончит подготовку и попросит присутствующих изобразить перед сценой публику, и не расходиться, пока не завоет сирена, возвещающая всеобщую тревогу (небольшая, с ручным приводом, пожарная).

И нагнется режиссер с мостика, чтобы проверить, все ли готово и здесь ли мегафон, и убедится, что все так, и даст мне пальцем знак заорать, и я зарычу по-метроголдвинмайеровски, после чего один из активистов, чтобы заглушить меня, начнет вертеть ручку сирены. И застучала ногами актерская команда по сцене. Тра-та-тра-та-тра-та-та. Тра-тра-тра. Тратата. Я ничего не увижу из-за медведя. И в самом конце этого топота режиссер нагнется с мостика и опять подаст мне пальцем знак, чтобы на этот раз я рванул оттуда (и не забыл про всех дьяволов этого мира) в перевернутой полусфере, как в ореховой скорлупке, по бушующим вокруг меня водам, и зафиксирует камеру на штативе, чтобы отследить эту перипетию с полусферой крупным планом ин континуо[25]. И я рвану. Выскочат из полусферы медведь и лиса, пыль забьет им носы, будут спереди и сзади бушевать волны. О! и начну я становиться все меньше.

* * *

И пойдут чередом события.

Сейворговец с сиреной после опускания занавеса не пожелает демонтировать свой прибор, понравится ему в продолжение вечера выбирать по собственной воле моменты, заслуживающие подчеркнутого драматизма – немного покрутить, а может, и просто рассмешить кого-нибудь. И прибудет в оговоренное время двухтонный грузовик для переездов, и погрузят в него активисты сейворга динамики, камеру и мегафон. Останется только на днях разобрать сцену и то, что осталось от экспонатов из зоологической коллекции. Может, к тому времени тот пентюх вернется.

И как в Городе солнца Кампанеллы, все усядутся на землю вокруг котла. Костер под ним все еще будет тлеть. (Рудика еще до монтажа фильма начнет принимать поздравления, а активисты сейворга уже увидят в общей кассе 5 000 евро). Владица Перц в любом случае станет у всех допытываться, который час, и ощупывать себя в районе сердца.

Проверят пластыри. Духовую музыку, отвергнутую миксом в стиле техно, сменят легкие нотки чьего-то айпада.

И начнут хлебать. Паприкаша на всех хватит. Раджа выйдет из-за дома от котла и станет стучать поварешкой по алюминиевой миске перед домом-близнецом. А в нем давно ждут приглашения (как взведенные ружейные курки), и прихватят с собой складной стульчик, чтобы усесться на него вдвоем. Хватит паприкаша и на представителя знаменитого производства противопожарного оборудования. Он припаркует свой пикап параллельно контейнерам и еще одному автомобилю, который он приметил метров за сто, и приткнулся к нему. И поприветствует его пронзительный звук небольшой ручной пожарной сирены. А двое (мужчина в джинсе и женщина в искрометном блейзере) станут перешептываться перед входом с очень высоко установленным козырьком. Она будет придерживать одну створку дверей, чтобы та случайно не захлопнулась, а связка ключей в другой руке покажется металлическим продолжением ее пальцев. И представитель спросит, одним глазом уставившись на извещения о смерти, а другим на висящую табличку, что это за парочка, и не ошибся ли он адресом (докажет им, что он никакой не вор, продемонстрировав ключ с золотой единичкой в качестве брелока), потому что боялся ошибиться: каково будет ему, не отдохнувшему, вести переговоры с дирекцией выставки о закупке новой линии противопожарных аппаратов (с экологически чистым зарядом), а женщина скажет, что он не ошибся, и заметит она, что такой ответ его не удовлетворяет, поскольку он глаз не спускает с извещений о смерти и с таблички, и тогда вошла в здание с тем, чтобы он беспрепятственно последовал за ней, и потрясет перед его носом связкой ключей, а когда и это не убедит представителя войти в дом, она дополнительно потрясет ключом с золотой пятеркой в качестве брелока (по этой причине отпустит створку дверей, и та сразу рванется к носу представителя). Между тем мужчина в джинсе ухватит представителя за локоть, у него, мол, есть идея получше, и отведет его к котлу, чтобы тот, прежде чем отправиться отдыхать, перекусил как следует, тут небольшой праздник, а входная дверь закроется сама. Вы очень любезны, господин. Представитель несколько растерялся, когда увидел, куда он попал. И прижмется женщина щекой к стеклу с внутренней стороны. И мужчина в джинсе, уводя представителя, оглянется на женщину и скривится. Что бы это должно значить? Наверное, он поступает так при первой возможности.

Не все будут хлебать паприкаш.

Боби сядет по-турецки на капот своей «дианы», стоящей на самом краешке импровизированной парковки, в паре сантиметров от канала, и будет попыхивать сигаретой в своем мундштуке, с наигранным равнодушием выпуская дым назад, в направлении лобового стекла. Эргономичное место за рулем он уступит сидящей на диете коллеге по радио с очень короткими волосами и выстриженной на затылке звездой, с серебряным мобильником тоньше мочки тоже тонкого уха, выставившей в окно «дианы» ногу в тяжелом башмаке. Вот попробовала бы она так сунуть ногу под нос отцу Боби. Ухвати ее за эту ногу, вытащи оттуда, взвали на плечо, отнеси в свою пещеру и швырни на землю! Но, папа, тогда она вместо того, чтобы заплакать, могла бы сказать: Погоди, раз уж мы дотащились сюда, то можем все сделать как следует, и все бы испортила этой своей корпоративностью (по правде говоря, в этом случае она потеряла бы право жаловаться, не получив после такой прелюдии то, чего ожидала: что ее приласкают оглоблей по башке? скуют какими-нибудь наручниками эпохи палеолита?) И продолжит Боби пускать дым в сторону лобового стекла, когда на заднем дворе закаркает свежевыкрашенный в интенсивно черный цвет адвокат Гркович с каким-то полусекретным договором, э-э-э-э, и когда радийная коллега Боби выскочит из «дианы», и когда журналистская мошкара слетится на сахар, Раджа снимет фартук.

И не только не все накинутся на паприкаш, но даже от самого его запаха некое загадочное создание в белоснежном покрывале, в которое мы одеваем призраков своего воображения, наблюет на гусеницы бульдозера. Весь день бульдозерист из своей кабины следил за входом со слишком высоким козырьком, замечая, кто входит и кто не выходит. Неужели проглядел? Присмотрится повнимательнее: что за мученица объявилась! Вам плохо, прийти к такому выводу заставит бульдозериста не только белая простыня и обильная рвота, но и след от веревки на плече мученицы, а также ее волосы (нечесаные как минимум два года). Но она не обратит внимания ни на кого и ни на что, и, передвигаясь как-то бочком, отдастся ветру, который унесет ее к дверям под высоко сооруженным козырьком, и войдет в них.

Следователь позаботится о том, чтобы представитель получил свою порцию паприкаша. Потом станет кивать головой и улыбаться Радже после каждого слова адвоката. Э-э-э-э. И закончит адвокат свой парад-алле, предназначенный для представителей средств массовой информации: Из попытки сноса этой красавицы де факто ничего не получится! Активистов сейворга ничуть не смутит, что такой эпилог сведет на нет все сегодняшнее мероприятие, фильм-то у них все равно будет! А потом адвокат Гркович ухватит Владицу Перца под руку, отведет его в сторонку, они переговорят, адвокат вынет из кейса какую-то бумагу и авторучку, Владица подпишет бумагу, выкатит грудь колесом, вытащит из шелкового нутра своего пиджака конверт, с которым три месяца нянчился как с незаживающей раной и который сейчас напомнит всем, что хрупкой является не только человеческая жизнь, и уверенным шагом направится к костру, в который и бросит конверт. Тут некоторые журналисты вскочат на самокаты и отъедут, в числе первых и радийная коллега Боби. И опять разгорится костер, словно в него швырнули бумаги небольшого архива. Вот это ни к чему, активисты сейворга принялись вытирать платками пот со лба, стараясь отойти подальше от такого огня.

Минутку внимания, представитель захочет отблагодарить хозяев, но перед этим потребует от них кое-чего – немного потерпеть, пока он принесет из своего пикапа кое-что! противопожарный аппарат! (ППА, новая линия с экологическим наполнением!) Э-э-э-э. И в самом деле, он быстро обернется. Встанет перед костром, вынет предохранитель, направит шланг, нажмет на ручку. Из шланга вытекут две капли. Но не это послужит причиной еще одного включения сирены. Э-э-э-э. Все на заднем дворе уже уставятся на крышу дома – на Владицу Перца.

Супружница придержит усатого рядом с собой, на трехногом стульчике. Следователь (который тоже не сможет удержаться и не посмотреть на Владицу) похлопает представителя по плечу, возьмет аппарат из его внезапно ослабевших рук и нежно опустит на землю. И еще раз убедится в том, что все не спускают глаз с Владицы.

Владица встанет у самого парапета на плоской крыше дома, рядом с его головой засияет месяц, и оттуда он посмотрит вдоль канала, и напряжет для аккомодации свою цилиарную мышцу, темнота спровоцирует его на моргание, как будто его глаз был усилен вдобавок мышцей для подключения термографических сенсоров. И этому морганию не помешает ни сирена, ни крик: Прыгай! не смутит его ни адвокат Гркович, который предложит не прыгать сейчас, на пике всеобщего триумфа!

Сердце представителя вновь заколотится как безумное. И не даст ему покоя безумное сердце. Где-то на трети пути от своего пикапа он обгонит любезного господина, как раз в тот момент, когда тот протянет руку, чтобы толкнуть дверь под высоким козырьком, и представитель успеет с другим аппаратом в руках вскочить в дом прежде чем дверь самозакроется, и побежит по ступеням, и не помешает ему слабо освещенный узкий пролет (представитель будет отталкиваться то от стен, то от перил), ни глухой стук за какими-то дверями во время погружения в полный мрак, ни спотыкание на первой же перекладине стремянки, и он поднимется на крышу.

Позвольте злоупотребить вниманием собравшейся публики, чтобы устранить всяческие сомнения в надежности аппаратов новой линии, встанет представитель у самого парапета на плоской крыше рядом с Владицей Перцем. На ППА будет колыхаться привязанная веревочкой инструкция, что послужит указанием на экстремальные условия, в которых будет использован аппарат. Представитель злоупотребит и Владицей, всучив ему ППА. И распахнет руки представитель, поставит сначала одну, а потом и другую ногу на ограждающую крышу стеночку. И обрызгает их (ноги) чем-то из желтой жестянки, которую предварительно взболтает, ясное дело, переглянутся между собой активисты (актерская секция), это для него не премьера. И вспыхивает зажигалка в руке представителя, протянутой к месяцу. А Владице Перцу остается только прочитать руководство по использованию аппарата, и задействовать его, как только начнется процесс оксидации, то есть горения представителя. И не станет Владица сачковать. Только в последний раз глянет на канал. И когтем вытащит предохранитель, и направит шланг, и нажмет на ручку, как только чиркнет зажигалка. И запьют горькую после очередного отказа многие участники производственного процесса на новой линии противопожарных аппаратов с экологическим наполнением.

Кстати, представителя легко могли наблюдать снизу (а в каких местах крыши он только не попрыгает) по лижущим его языкам пламени (Боби прекратит попыхивать сигаретой и слезет с капота), и по этим же признакам станет ясно, что он опять разве руками, экстремальные условия сыграют свою роль. И помчится этот веселый огонек (время от времени пожарники, пользуясь вызванным им эффектом, смогут рассмотреть бегающего несчастного) опять к низенькой ограде крыши, где все и началось, в объятия к Владице Перцу. Тот попытается отразить его намерения, выставив навстречу аппарат. И тут лучше всего станет ясно, что значит быстрота бега, и Владица закружится, словно на картине симультанистов, в синхронном хороводе, протягивая навстречу шланг и безрезультатно дергая ППА за ручку. И снизу будет возможным непосредственно следить багодаря весеым огонькам за его прыжками.

Осторожней, люк! Люк! (выход с лестницы на крышу), не сумела жена удержать мужа рядышком на складном трехногом стульчике.

Э-э-э-э-э.

* * *

Душа моя, из-за всей сегодняшней беготни не успела тебе пораньше написать. Вот я и в могиле, но, как ни странно, ощущения совсем неплохие. И связи, как ты сама видишь, работают. Я даже проголодалась. Повсюду разливается аромат паприкаша. Я, конечно, здесь в качестве стороннего соглядатая, но пространство, строго говоря, жилое. Так его владелец и устроил (особенно мне нравится большая стеклянная витрина с коллекцией машинок, выстроенных в выставочном порядке на окружной дороге, со светофорами и предупреждающими знаками, во главе, как ты догадываешься, с красным «мини мори-сом», модель 1971 года, как и на календаре 1972 года) тридцать лет тому назад, когда только начал зашибать за границей фантастические бабки, не дождавшись, когда въедет в этот дом живым. Но поселится мертвым! (Да, да, поселится! Загнулся баран герр Живкович, владелец могилы. Теперь и ты, наверное, догадываешься, что и мы загнулись!) Его сюда доставят в течение завтрашнего дня, и положат его там, где и следует, чтобы почил в мире у себя, чего он только и желал все последние пять лет, вот в этом и была загвоздка! Посетил нас адвокат Гркович, ты эту птицу хорошо знаешь (с органами безопасности он уже договорился о мерах по обеспечению завтрашней процессии), два часа тому назад в фирме, я только что оттуда – ликовал, свежевыкрашенный (а ведь сколько раз отговаривал нас от этого местечка, но не виноват он, профессия у него такая, что не может одновременно угодить и людям, и богу, каждый раз повторял он и предупреждал, чтобы мы шуток не шутили). Вот и адвокат Гркович внизу, слышу, как он раскаркался перед прессой на заданную тему.

На фиг мне эти пирушки с офицерами. Эх, не могу не думать о том, что еще бы немного, и эта могила стала бы свободным пятном. А так – адвокат выиграл спор. Так и вижу газетные заголовки!

ДОГОВОР, ДОСТОЙНЫЙ ВАМПИРОВ

По информации, поступившей из адвокатской конторы Грковича и подтвержденной в кругах, близких к отцам города, после контроверзного переноса швабского кладбища, состоявшегося пять лет тому назад, о чем мы почти что забыли, в одно из двух практически подлежащих сносу взаимосвязанных периферийных зданий (одно из них с весьма необычными жильцами), превращаемых в специфический комплекс (после предварительных, как подчеркнул адвокат Гркович, консультаций с экспертами по административно-правовым вопросам), который базируется на идее привлечения иностранного капитала и расширения базы туристических услуг. Секретный договор, заключенный пять лет тому назад между Городом и господином Живковичем, королем автодилеров, покровителем (назовем его так из-за неимения более точного определения), которого представлял адвокат Гркович, вчера вступил в силу! Тем самым исполнена и секретная статья: господин Живкович преставился в назначенный период, за семь дней до истечения срока (в противном случае, если бы он не преставился в обусловленный договаривающимися сторонами срок, в чем была заинтересована наша армия и еще некоторые лица, договор считался бы ничтожным), и тем самым господин Живкович получил право на эксклюзивное вечное упокоение. В результате были выполнены все условия для того, чтобы и второе из практически подлежащих сносу периферийных зданий получило необычного обитателя! Подписано и согласие домового комитета (в смысле перцепции[26] коллектива жильцов как большой семьи), представленное нам адвокатом Грковичем, в котором они не возражают против коэкзистенции[27] с таким жильцом, с напоминанием, что на согласие домового комитета сам по себе оказал чересчур высокий козырек, оказавшийся, словно перст судьбы, на уровне квартиры номер пять. Посмотрим, к чему все это приведет, а об окончательном результате мы своевременно вас проинформируем.

Перст судьбы, можешь себе представить.

Теперь ты приблизительно понимаешь, что тут со мной будет. Ты знаешь, Кто дал мне знать, что его наклонность ко мне носит серьезный характер, он послал мне новый мейл. (Надеюсь, что Аспида не лазает по его почте, это никуда не годится). Кто знает, когда я попаду домой. Если Миленко спросит, скажи ему, что мы весь день занимались шопингом. Так оно в жизни бывает. Передай, пожалуйста, этим из «Демолирен групп», чтобы убрали парня с бульдозером, пусть едет домой. Кто и зачем вообще прислал его? Мы провалились, да! Я пошла в душ.

Бойлер не работает. Приняла холодный душ. Полотенца нет. Теперь мой кривляка. Адвокат Гркович внизу закончил. Свет не зажигаю. Снаружи легкие ноты. Оттягиваюсь в полумраке, обсыхаю на диване, сон меня морит. Бездушно мотаюсь в живой сутолоке по полигону из лестниц и узких коридоров под сияющей золотом цифрой 5. В какой-то я красной ракушке с как бы крылышками за спиной, в руках у меня руль, который меня не слушается. В ушах у меня звенит от воя чьей-то сирены, требующей, чтобы я не перекрывала движение. Кто-то толкает меня палкой в лопатку, чтобы я не тормозила движение. Толкутся рыночные тележки вверх-вниз, беспардонно всех давят. Есть и регулировщик. Правда, он больше увлечен короткими и рубящими косыми ударами карате (узнаю в этих механических движениях, прости господи, первичную обмотку со схемы высоковольтного индуктора Миленко-Румкорфа), и больше машет своими ножками, чем регулирует движение. Но цепная реакция случилась, потому что весь полигон неожиданно исчез во мраке. От сияющей золотом цифры 5 остался только кривой полумесяц, но и этого хватило, чтобы увидеть летящие во все стороны перья. Завывает сигнализация. Она виновата! Нет, я сама стала жертвой! Не могу пошевелиться. Пора спасать меня. Э-э-э-э. Под кривым полумесяцем мой спаситель с ногами, растущими прямо из груди, пытается добраться до места, с которого я взываю о помощи, в спешке пытается скакать через две ступеньки. Ничего у него не получается. Его это удивляет, и он сначала принимается ощупывать предательское тело, и из кармана, который у него прямо под соском, вытаскивает портновский метр, чтобы измерить здесь что-то, но от метра и следа нет, потому что следа у метра быть и не могло, поскольку тело и все, что на нем, принадлежит доктору Сантовацу, который предпочитал держать в карманах и ловко перекладывать диснеевские игрушки (однажды, не знаю, рассказывала ли я тебе, у него на приеме из кармана выпал Гуфи, но я сделала вид, что не заметила, и продолжила спокойно лежать).

Э-э-э-э. Сирена заглушает стук в дверь. Наконец-то. Костер на заднем дворе вроде бы снова разгорелся. Я встаю с дивана. Свет не зажигаю. Э-э-э-э. Ощупываю все вокруг себя, как слепая. Звякнула витрина с машинками. Подхожу к дверям. Открываю. Не помню, запирала ли я их. Теряю сознание. Прихожу в себя. Я опять на диване. Страшно болит затылок. Опа! Я связана! Не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Под тихое стенание затягивается последний узел на моих запястьях. И рот мой заткнут какой-то тряпкой. Опа! И раздета я донага. Надо проверить, дышу ли я. На глазах повязка, достаточно тонкая, и сквозь нее я могу рассмотреть луч маленького фонарика, который сначала ползает по лицу, потом сползает вниз, прямо на мою причесочку в форме сердечка. В анфас я выгляжу лучше. Ухоженная. Я становлюсь предметом внимательного изучения, и потому появляется потребность проникнуть в сущность. Для проникновения нет инструмента лучше маленького карманного фонарика. Но не получается. Я зажалась.

На этот раз ничто не заглушает стук в дверь. Меня волнует знакомый знак. Три раза. Два. Три. И опять я бы открыла, если б смогла. Но есть кому. Тупой удар и стук падения на пол. Как будто свалилась большая палка колбасы, принюхиваюсь – конечно же, копченая. (Тянет блевать. Бе-е-е. Бе-е-е. У человека тошноту может вызвать физическое напряжение. Судя по стону, именно оно сейчас и заставляет блевать). Потом в непосредственной близости я ощущаю запах – я знаю, Кому он принадлежит. Сейчас многое прояснилось. И вообще меня уже не удивляет все более обильная рвота и рыгание, поочередное затягивание узлов, не говоря уж о стонах. Люк! Люк! доносится с заднего двора. Открываются входные двери и закрываются. Рыгание раздается в коридоре, все тише и тише. И еще мне приходит в голову: вот смеха-то будет, когда завтра откроют могилу для герр Живковича, какие заголовки в газетах появятся! То, что застанут в ней, опишет в документальном очерке (это справедливо – когда путем идут слева направо) перо местного литератора. Как-то мне очень жалко стало моего Миленко.

Мир божий воцарился повсюду. (Можно и так на все это посмотреть).

Примечания

1

Амаксофобия – панический страх водить машину или быть в ней (здесь и далее – примечания переводчика).

2

Каротидный синус – место расширения общей сонной артерии перед ее разветвлением.

3

Гипотеза о возможности переноса зародышей жизни из космического пространства.

4

Соединительная ткань, связывающая сухожилие сгибателя с костью сустава.

5

Пиритология – описание колчеданов.

6

Здесь – избранно, выборочно.

7

Имеется в виду одна из героинь картины Пабло Пикассо «Авиньонские девицы».

8

Имеется в виду тип «макадамовой» булыжной мостовой.

9

Здесь – неудовлетворенных.

10

Намек на Альберто Моравиа, настоящая фамилия которого – Пинкерле.

11

Здесь – специально, по этому случаю (лат.).

12

В переносном смысле – кожа, оболочка мышцы (лат.).

13

Марка итальянского мотороллера.

14

Медицинский термин, означающий выслушивание больного при помощи стетоскопа или без оного.

15

Имеется в виду фирменный лейбл джинсов «Levis».

16

От греческого «энтелехия», актуальность, осуществленная цель.

17

Сейворг (англ. save.org) – название неправительственной организации.

18

Игра слов: Exit (англ.) – выход, а также название регулярно проводящегося в г. Нови Сад музыкального фестиваля.

19

Намек на резинового человечка – рекламный образ производителя автомобильных шин «Мишлен», упоминаемого также в произведениях В. Набокова.

20

Нарушителей сна (от немецкого schlafen – спать и brechen – ломать, нарушать).

21

Намек на собачку из «Униженных и оскорбленных» Ф. М. Достоевского

22

Плетомерия – излишнее количество органов тела.

23

Н. В. Гоголь «Мертвые души», глава 6.

24

Здесь и далее автор имеет в виду Мост Свободы в городе Нови Сад, разрушенный в апреле 1999 года во время натовских бомбардировок.

25

Здесь – одним планом, непрерывно.

26

Здесь перцепция – восприятие.

27

Коэкзистенция – сосуществование.

Content

Миодраг Кайтез
Выставка

Примечания