Милош Латинович

Четыре безумия. Клиент Шекспира

Сербика

Miloš Latinović

ČETIRI LUDILA

ŠEKSPIROV KLIJENT

Banatski kulturni centar

2009

Перевод книги сделан при помощи Министерства культуры и информации Республики Сербия

© Латинович М., 2009

© Латинович М., 2017

© Соколов В., перевод, 2018

© Издательство «Скифия», 2018

© Издательско-Торговый Дом «Скифия», оформление, 2018

Четыре безумия

Король Лир не начнет своего пути к безумию без того брутального жеста, которым он изгоняет Корделию и осуждает Эдгара. Именно поэтому трагедия разворачивается под знаком сумасшествия. Души преданы пляске демонов. В итоге – не меньше четырех безумцев (один по ремеслу, другой по своей воле, еще двое из-за мучений): четыре необузданных тела, четыре невыразимых лика одного и того же удела.

Альбер Камю

Особым образом вершилась та работа:

Чтобы в одном лице и в жизни до конца

Вместилась вся людская красота,

И чтобы свет, и мрак слилися навсегда,

И ангельская сласть, и пламя ада,

Жемчужный свет ликующих небес,

Песнь соловья, шипение дракона,

Что в жаркий полдень леденит нам кровь,

И мерзкий дух зловонного дыханья —

Все здесь влилось в один поток.

Случилось чудо… Для нас Шекспира создал Бог.

Лаза Костич

Мир, которым правят страсти

Чудо Ганса Вурста начиналось в то мгновение, когда ярмарочный скоморох начинал орать: «Слушай сюда, народ!» И тогда все собравшиеся на площади люди догадывались, что сейчас волшебные слова и увлекательные истории уведут их в далекие Индии, где многие из зевак уже побывали с ним, но все знали и ожидали именно того, что повторное путешествие «туды» будет невероятным, безумным и совсем другим. Ранее не пережитым.

День был прекрасен. Ранняя весна в Альпах. Зеленые луга. Низкое солнце и огромные белые облака.

– Как начать рассказ? – задумался Йоца Савич.

– Если не знаешь, как начать, мой родимый, то начинай с конца, – шепнул ему Иоганн Вольфганг Гете. Облако над Оберсдорфом обрело его лик. Бескрайнее голубое полотно весеннего неба украсили многочисленные кипы хлопка, или же эти необычные, бесформенные украшения были похожи, как помнил Йован, на не осевшие еще взбитые сливки, которые мама выкладывала деревянной ложкой на престол круглого темного бисквита.

Природа – видимый дух.

Дух – невидимая природа.

Фридрих фон Шеллинг все еще был популярен у современников и присутствовал в их жизни роскошным дефиле многочисленных цитат. Романтизм был все еще жив и популярен.

Год 1889.

Месяц апрель.

– Чье имя, какое лицо, какой характер столкновения характеризует наш мир, в котором серая ревность и жестокие страсти преобладают? Вот какая история необходима мне для начала, мой дорогой друг, – продолжил вслух Савич разговор с великим мастером слова, который, начиная с веймарских дней, часто являлся в жизни сербского актера и режиссера Йоцы Савича.

Он неспешно спускался в зеленую долину с вершины Филхорна. Шел по узкой утоптанной альпийской тропе, ведущей к селу, со стороны которого доносилась музыка. Празднество все еще продолжалось. Комедиант Ганс Вурст все еще блистал. Он стоял на телеге, прислонившись к огромной пивной бочке, с единственным реквизитом – колбаской и куском хлеба в руке, улыбчивый и гордый, окруженный многочисленной восхищенной публикой. Артист и мечтатель Гельмут Генрих Ламм по традиции выступал перед местной обердорфской пивной. И этой весной он появился здесь, отважно ступив на импровизированные подмостки, как всегда, после окончания торжественного шествия. Производя невероятный шум, он привлекал внимание пришлых туристов и местных жителей хорошо известным повествованием Ганса Вурста о его невероятном путешествии в далекие Индии.

Собравшейся публике рассказ скомороха был знаком до мельчайших деталей, но каждый раз он исполнял эту выдуманную безумную эпопею иначе, по-новому, убедительнее. Увлекательнее. Это говорила его ловкость, в этом скрывалось его мастерство, это была золотая пыль магии, которую он внезапно и театрально, даже ритуально, бросал ввысь, в лицо солнцу, к облакам, на черные шляпы и роскошные кроны деревьев, ослепляя публику. Савич знал: «Мятущиеся и неуверенные люди ищут ответы, которые приведут их к радости, покою, самопознанию, спасению – но также они хотят, чтобы эти ответы можно было легко узнать, не прилагая особых усилий, или совсем без оных, и легко получить желаемый результат».

Именно это делало Ганса Вурста популярным. Поэтому плебс обожал его. И народ искренне любил. Все с нетерпением ожидали его выступлений. Именно владея редким мастерством комика, Йоца Колбаска, как прозвали его сербы, боролся за успех у капризной и бесцеремонной публики и зарабатывал на горбушку черного хлеба и кувшин винца. Виртуозное повествование – многочисленные повторы и неожиданные каламбуры – обычные приемы удерживали его на плаву.

Артисты, озабоченные театром, от всей души презирали его, издевались над примитивной популярностью. Потому как всякая слава преходяща, но актерская – самая кратковременная. Гистрион царствует недолго.

– Может, именно это – новое истолкование старой истории – и есть искусство, – вслух произнес Савич.

Солнце нашло несколько неправильных промежутков между громадами облаков. Золотые пули попали Савичу в лицо. Их неожиданный удар на миг ослепил его, затуманил взгляд. Йован Савич быстро отвернулся в сторону. К лесу, в котором пел дрозд, и где он давно, в то лето, когда впервые приехал с Луизой в Оберсдорф, нашел гладкий белый валун, на котором росла высокая сосна. Он полюбил сидеть на этом каменном лесном престоле. Расстилал небольшое пестрое одеяло или просто подкладывал свой джемпер, газетные листы или несколько пригоршней сухих сосновых иголок, садился и молча вслушивался в ритм леса: трепет листьев, хлопанье крыльев невидимых глазу птиц, лисьи шаги, запах сосновой смолы и журчанье ручейка, говорок невидимой воды, струящейся меж камней в высокой траве, упорно углубляющей русло и продолжающей путь к своей неминуемой тихой смерти в пересохшей, жаждущей земле пустоши или в безграничных пространствах иной воды. Этот покой напоминал ему о детстве и нередких минутах, проведенных в березовой роще неподалеку от Вранева, в местах, что местные жители называют Либе. Поздней весной роща наполнялась запахами теплых дождей, а в январе, после святок, становилась торжественно тихой, ужасно одинокой, укрытой белым одеялом, на котором отчетливо виднелись следы зайцев и серн. Он случайно обнаружил ее. Шестилетним мальчишкой он удалился от дома – очарованный золотым волшебством банатского лета, ничем не скованной свободой голубого неба, увлеченный невероятным теплом тонкой пыли под босыми ногами, соловьиной песней, прыжками серой белочки – и заблудился в роще. Страха не было, просто он обозлился на себя за то, что не спрятался в высокой траве или за большим, вывернутым из земли пнем или за поваленным деревом, и в итоге его довольно быстро нашли. Очевидцы рассказывали, что его бабка Анджелка трижды ударила суковатой палкой по воде в колодезном корыте и сразу сказала, в каком направлении следует отправиться на его поиски. Она его и нашла, и прежде чем вывести из березового леса, произнесла короткий и неразборчивый заговор, после чего трижды дунула на соль, что была в правой огрубевшей ладони, чтобы отогнать демонов от его лица. Позже, во время каникул, когда он приезжал, правда, редко, в родные места из Вены, он обязательно через поля шел к березовой роще. В ней он впервые познал любовь, следя за игрой трав и росы, почувствовал печаль, глядя на смерть только что вылупившихся птенцов, и увидел странный зеленый свет, предшествующий появлению ведьм в «Макбете». И тогда он не ощутил страха. А только печаль. Непонятную и бескрайнюю.

«Надо было бы исчезнуть, отказаться от всего, но для этого следует обладать силой».

– И это стало бы предательством, – услышал он голос Луизы. Она не малодушничала в жизни, а тем более в искусстве.

«Да, это было бы предательством. Самого себя и тех, чья вера в тебя, в твои идеи и дела обязывает. Революция невозможна без жертв, но тогда непонятно, зачем нам нужны такие перемены, если кого-то обезглавят, уничтожат семью, сожгут дом… – подумал Савич. – Ребенком я узнал красоту людей, природы, искусства, юношей я наслаждался ею, а теперь, состарившись, осознаю, что вовсе не она самое главное в жизни. Красота более не властвует. Нет ее. Убита людьми».

– Часто между людьми случаются раздоры, которые каждый раз происходят вследствие разных, зачастую противоположных мнений и чувств, не дающих возможности примириться. Если одна из сторон вырывается вперед, овладевает умами множества людей и властвует в такой степени, что противоположная сторона вынуждена отступить и на некоторое время утихнуть, смириться под давлением победителей, тогда мы подобное состояние называем духом времени, который царит некоторый период, – ответил ему Гете.

Немецкий поэт исключительно высоко ценил «добрый дух» Стратфорда. Кстати, «Геца фон Берлихингена» он написал, соблюдая правило драматургии, требующее частой перемены места действия, под сильным влиянием Шекспира. Но Гете намного выше ценил поэтический дар Шекспира, потому что его «диалогические истории» он считал особенно неподходящими для «нового времени» и театра роскоши и красоты, царившего в Германии.

– Театр Шекспира – триумф слова! – вмешался старый и всегда сдержанный в дискуссии Генрих Лаубе.

– Его пьесы – славные и загадочные дороги мечты, господа, – неожиданно решительно и напористо вмешался режиссер Йоца Савич, защищая свое мнение и мастерство Уильяма Шекспира.

Наставничество подразумевает удобный плащ, под которым можно укрыться, однако при попытке высунуть из-под этого плаща ноги можно претерпеть сильные страдания. Он равнялся на Гете в организации работы и следовании ценностям, он стал в Веймаре его наследником и потому понимал, насколько сложно и ответственно следовать великому ментору. А Генрих Лаубе, суровый формалист, строгий представитель «Wort-regie», интендант Бургтеатра, встал перед ними как скала, о которую разбивались мощные волны фантазий людей искусства.

– Несовершенство английского театра подтвердили его хорошие знатоки. В нем нет ни следа той естественности, к которой привыкли мы, благодаря совершенствованию механизмов сцены, изображению перспективы на декорациях и разнообразию костюмов. Поэтому мы вряд ли сможем вернуться к детским годам театра: к деревянным трибунам, с которых мало что можно было рассмотреть, где публика, более напоминающая неуемную толпу, довольствовалась застиранной зеленой тряпкой, изображавшей королевские покои, к трубачу, обязательно трубившему в определенные моменты. Хорошо, что этих твоих чудес нет в Веймаре, – поведал ему Гете, после чего исчез с командой перисто-кучевых облаков, которые сломя голову неслись над (Эберсдорфом через еще заснеженные вершины гор.

Он остался в одиночестве.

Одиночество – необозримое опасное пространство вроде пустыни. Бескрайняя пустынная поляна, которую следует перейти. Пересекая ее, человек начинает спотыкаться. Цепляется за кусты, запинается о кротовые холмики. И вдруг неожиданно проваливается в заросшую травой холодную лужу. Падает. Ударяется лбом о камень, коленкой о сухую упавшую с дерева ветку. Ползет. Поднимается, грязный, в синяках. А идти надо. Иначе сожрет гниль. Недвижного украсят серебристобелые гроздья голубиного помета. Ветер будет свистать в его расшатавшихся зубах.

Одиночество – копание в собственных мыслях как в куче мусора, попытка составить разбросанные детали, перекладывание разрозненных кусков с места на место. Адская комбинаторика. Одиночество уводит от действительности. Воздвигает стены. Творит истории, из которых трудно выпутаться, а их содержание невозможно изменить извне. А жизнь человека – «коротковолновое движение частиц». Что-то надо делать. Обязательно. Жизнь бессмысленна, и потому не стоит проводить ее в одиночестве и вроде графа Каррары в осажденной венецианцами Падуе носиться с криками по залам своего пустого дворца и призывать дьявола, требуя от него смерти. Надо предпринять что-нибудь практичное. Сделать дело: родить ребенка, написать книгу или поставить пьесу.

Платиновое око молодого месяца заглянуло в неправильное окно, образованное ветками деревьев. Вскоре скончался еще один день. Исчез.

– Макбет или Лир, вот в чем вопрос. К какому из двух грандиозных безумий склониться? Что за беда питает нас сегодня? Чьей власти перст воткнулся в око нам? Той, зеркало которой – честь Лира, или же той, лицо которой – террор и власть Макбета? – обратился Савич к темным теням сосен, зловеще окружившим террасу его пансиона.

Он смотрел, как ночь укрывает высокие остроконечные крыши домов. Видел, как здания исчезают под тонким, но непрозрачным плащом, словно вещи, забытые на опустевшем пляже – игрушки и полотенца, камешки и ракушки – залитые неудержимой волной прилива. Но дома-то остаются здесь?! Дома помнят. Берегут некую спиритическую субстанцию, оставленную теми, кто жил в них – один день или короткую летнюю ночь, а может, и целую вечность – тех, кто любил и умирал в тихих комнатах.

Странный покой вошел в сельские переулки, торжественно и театрально, как гордо и уверенно входит хозяин в прокуренную пивную. Все замерло. И ветер. И запахи полевых цветов исчезли.

Он почувствовал, как озябли щеки, руки, плечи. В горах ночь тяжелая и холодная, даже летом. В первые дни мая у темноты осенний синеватый оттенок. «Король Лир. Это космическая трагедия. Эта пьеса завершает трагический цикл, даже если Макбет, что весьма вероятно, написан позже. Поставлен позже. Но Макбет прост, в нем победа пробуждает амбиции. В этой пьесе самая интригующая – его lady. Леди Макбет. И потому должен быть Лир. После Лира, после холодной ночи в пустынном поле всех нас ждет безумие».

– Будет Лир, – завершил Савич.

Начался дождь.

Безумие приходит позже

(Из дневника)

Кто этот король Лир?

Какой Лир – наш?

Тот, из книги Сэмюэла Харснета «Заявления о вопиющих папистских мошенничествах», или тот, из драмы анонимного автора о короле Лире? Рассказ о короле Лире был известен и до Шекспира. В «Истории британских королей», написанной около 1337 года, приведена версия того, что случилось с древним королем по имени Лир, правившим в VIII или VII веке до Рождества Христова. Этот рассказ присутствует и в «Хрониках» Холиншеда, и у Спенсера в «Королеве фей», где впервые появляется имя Корделии и сведения о том, что девушка повесилась, в романе Филиппа Сидни «Аркадия», где приведен «рассказ о короле Пафлагонии, которого его сын Плексиртус (незаконнорожденный) лишил власти и ослепил, а другой сын Леонатус, некогда обиженный отцом, стал поводырем слепого и нищего короля», откуда он мог почерпнуть сюжет с Глостером. Но главным источником, скорее всего, стала анонимная драма под названием «Истинная история короля Лира», которая завершается его возвращением на утраченный престол.

Нам нужен Лир, король, властелин, которого, мощного и сильного, смертельно ранит стрела суровой истины. Истины о любви и власти, которую гордо произносит его младшая дочь – любимая Корделия, дорогая скромница, от которой король такого заявления никак не ожидал, тем более настолько открытого, перед всеми, перед ее алчными сестрами, перед зятьями короля и на глазах у дворцовой свиты. Какой властелин, будь он тиран или нет, готов услышать правду о себе или о каком-то своем решении или идее? Вот такой король Лир должен быть у нас, высокомерный аристократ, которого неистовое бешенство и слепое упрямство несет как горный поток. Не безумие! Это не безумие.

Безумие появится позже. В финале.

Таков король Лир, оскорбленный в душе, нелепо тщеславный, каковыми и были правители до Христа, такими были правители во времена Шекспира, таковы и сегодня власть предержащие: народные вожди, любимые генералы или избранные демократическим путем трибуны. Ранимые, как дети, обидчивые, оскорбляющиеся по пустякам, но готовые по собственному капризу уничтожить все, даже собственную семью. Ради того, чтобы хоть на несколько лишних мгновений, на один день или пару недель остаться у власти.

Таков король Лир, которого написал Шекспир.

Пусть вас едут ваши познания, мой принц

– Я не могу тебе помочь, мой Иоганн. После стольких лет. Столько всего. А я так привыкла к твоему присутствию. К твоим идеям. К твоей работе, дисциплинированности и терпению. Ужасно чувствовать, что ты абсолютно беспомощна, это хуже, чем чувствовать, что ты сгораешь изнутри – шептала Луиза.

Она сидела у большого окна в удобном кресле и смотрела, как после неожиданной вчерашней непогоды облетающие листья каштанов и платанов устилают пестрым ковром лужайку перед домом в Оберсдорфе.

Савич стоял рядом с ней, опершись рукой о высокую спинку. В другой руке он держал керамическую чашку с металлической крышкой, похожую на пивную кружку. Он пил кофе с молоком.

– Весна. Когда-то я радовался осени, началу театрального сезона, невероятным краскам, молодому вину, бурному Октоберфесту, а теперь радуюсь лету. Хорошей погоде. Солнечным дням. Мечтаю об Италии. Понимаешь, Иоганн? О Неаполе. Генуе. Венеции. О пляже Лидо ди Езоло. Море. Бескрайнее море. Бирюзовое. Бирюзовое как жизнь. Болезнь меняет человека. Изобличает его лицо и волю, – вдохновенно заговорила Луиза Шталь.

– Завтра возвращаемся в Мюнхен. Я обязан начать пробы, а также продумать другие важные детали предстоящей постановки, – сказал Савич. Потом поставил свою чашку на мраморную столешницу и встал перед ней, стройный и решительный, совсем как на сцене. – Пробы начнутся уже в понедельник. В три пополудни.

Меньше чем через три дня. Ужасно, как я мог согласиться в такие невозможно короткие сроки поставить пьесу? Боже, так мало времени! Пять недель. Я так нервничаю. Совсем не готов. Я слаб, моя Луиза, слаб.

– Я сегодня утром смотрела с террасы, как ты выходишь из дома. Ты был бодр и весел. Ты взбегал по крутому склону совсем как юноша, готовый завоевать весь мир, – сказала жена. – Ты был таким же, как тогда, когда я познакомилась с тобой. Полюбила. Решительного и уверенного в своих замыслах.

– Люблю, Луиза, гулять летом по горным склонам. Для меня, дитяти равнин, это настоящий вызов. Помнишь наши долгие прогулки в Веймаре? – оправдывался муж.

– Нет нужды, дорогой, менять тему разговора. Я все понимаю, все знаю. Знаю, ты готов к великой работе, дорогой. Как всегда. Я читала твои записи. Заметки на полях текста Шекспира. Это будет триумф твоего театра. Ты мой Прометей, дарящий огонь, тот, что серьезно заявляет: «Все, что предстоит снести, мне хорошо известно. Неожиданной не будет боли».

Савич не ответил.

Он долго всматривался в ее прекрасные голубые глаза. Они казались усталыми, словно принадлежали гораздо более старой женщине. Ее талант загубила неизлечимая болезнь, вызванная постоянными интригами в театре, глупыми сравнениями с лучшими или более молодыми актрисами, унижениями, вызванными его положением. Она была женой талантливого и решительного человека, полного идей, страстного, влияние которого в театральном мире не подвергалось сомнению. Нарушить его целостность и гениальность, поколебать его покой, остановить его в реализации замыслов, иссушить источник его идей и уничтожить планы – только так зло могло заставить страдать его жену.

Луиза была предназначена в жертву.

Ее ацилута все еще теплилась, но ее будущее готовилось к поэтике космоса.

К поэзии. Поэзии Данте.

Плачьте, влюбленные, ибо плачет любовь…

Пришла пора дать ей лекарство.

– Как быстро пролетела жизнь, – тихо произнес Савич, оставшись в одиночестве. – Растаяла, как клочок тумана, опустившийся в долину. Я все еще помню день знакомства с Луизой. Она была молодой, страстно желавшей жить, преданной профессии и любви. В самом деле, болезнь может сотворить с человеком все. Все в этом мире стремится к смерти и уничтожению. А Бог молчит.

Вдалеке послышался резкий звук рога. Привычный сигнал сбора. Зов братства. Сезон охоты на лис в Оберсдорфе еще не закрылся. В этот необычный миг Йоца Савич вспомнил отца и его друзей, которые ранними зимними рассветами в Новом Бечее отправлялись на охоту. Возвращались вечером, веселые, согретые ракией, вином, жареной солониной и проперченными колбасками, вдохновленные хвастовством, романтическими воспоминаниями, разукрашенные, словно сваты, зелеными и темными еловыми иголками, репьями, сухой травой, бляшками засохшей грязи, фазаньими перьями и заячьими хвостиками.

– Охота как прелюдия какой-то будущей войны. Никогда я не мог понять этой жестокой игры с неравным противником, с назначенной жертвой и очевидным исходом, равно как и не питал я симпатии к страстям взрослых, серьезных людей, знающих и определяющих правила, знакомых с мраком бездны поражения и тяготами унижения, – прошептал режиссер, входя в комнату, где все так же неподвижно сидела на своем «престоле печали» Луиза.

– Ты поговорил с Иоганном? – спросила она.

Вопрос прервал течение мысли Савича.

Луиза знала, что ее муж, признанный актер и режиссер, часто обращается к мудрости Гете, но их «разговоры» не были вымыслом надменного удачливого наследника, но мистическим обращением Савича к великому писателю за вдохновляющим советом. Слова «Johann und Johann» стали ее лозунгом, придуманной игрой, с помощью которой она подбадривала, а иной раз и «подкалывала» любимого мужа, мечтателя и художника.

– Да. Старый добрый Гете…

– Что сказал тебе мудрый старик?

– Благословил меня, при условии, что я не стану осуществлять свою безумную задумку и ненужный эксперимент в его Веймаре. Я не отважусь, дорогая, тревожить его тень, – ответил он, приняв игру неожиданно весело, будто это неожиданное перемещение в мир духов принесло ему облегчение и помогло выйти из лабиринта скучной повседневности.

– Мюнхен идеален для экспериментов. Его жители избалованы и довольно богаты. Шикарности иногда не достает простоты, – вновь отозвался Гете.

Савич обернулся на голос писателя.

В комнату вползала темнота.

1

Итак, трагедия есть воспроизведение действия серьезного и законченного… воспроизведение действием, а не рассказом, совершающее посредством сострадания и страха очищение подобных чувств.

Аристотель

«Ты должен решиться…»

Ноябрьское утро громыхало в Неманиной улице, заглушаемое невралгическим городским транспортом Белграда.

Пахло кофе.

Приступ тошноты заставил Александра глотнуть холодной воды.

– Понимаю, что предложенное решение не совсем приятное, но единственно возможное. Итак, если ты не примешь должность директора, то поставят другого. Очень быстро. Особенно сейчас, когда уже все закончено. Согласовано на самом высоком партийном уровне. Впрочем, ты настаивал на том, чтобы уйти из политики и опять заняться своим делом, хотя, мне кажется, в сербской культуре и без того много политики. Отступать, дружище, некуда, и это тоже политика… – сообщил Обран Джулович, министр без портфеля в правительстве Республики Сербии. Он давно дружил с Александром. Граф Кентский. Искренний и практичный человек. Что может – сделает, а если что не в его силах – забудь, что просил.

– Увидимся, договоримся, рассмотрю с коллегами твою проблему, дам знать через пару дней, сейчас дел полным-полно… – твердили как мантру бездарные и неискренние функционеры. Постоянно напуганные серьезной символикой функций, способные на все – на ложь и обман – лишь бы продлить сидение в должности ради завершения какого-то дела или ради решения конкретной проблемы. Неопределенное обещание – монета, на которую покупают время, чтобы избежать скандала на рабочем месте и приобрести вес в обществе, и все только для того, чтобы илоты режима как можно дольше, без партийных терзаний и критики, могли оставаться на прежних местах, подаренных им за верность и преданность – одному человеку или группе, воплощающей политическую власть.

Граф Кентский поднялся из кресла.

Часы прозвенели девять раз.

– Мой господин, я привык быть откровенным: в жизни не доводилось мне видывать лица более симпатичного на плечах стоящей сейчас предо мной фигуры, – объяснил Александру на прощание с улыбкой граф Кентский.

Несколько мгновений спустя Александр вышел из здания министерства.

День был прекрасный. Поздняя осень напоминала весну.

Он шел по Ресавской улице к центру города в черном костюме, с шарфом цвета гнилой вишни вокруг шеи. Он не отличался от множества других прохожих, но его не покидало ощущение, будто над ним парит бумажный фонарик генерала Чжугэ Ляна, сигнализирующий людям: он среди них, похититель и тать.

Он шел не спеша. Как когда-то на факультетский экзамен.

Испуганный и неуверенный.

Холодный пот струился по позвоночнику.

– О, тяжко позднее раскаянье! – услышал он, как кто-то говорит голосом короля Лира.

Он не увидел его, множество людей поспешно проходило мимо Александра. И каждый из них мог быть королем, по собственной воле лишившимся престола.

В витрине книжного магазина напротив небоскреба «Белградчанка» он увидел собственное отражение. С удивлением рассматривал расплывшееся изображение в обрамлении книжного созвездия. В студенческие дни он частенько простаивал перед этой витриной, не обращая внимания на атаки северного ветра и оплеухи ледяного ноябрьского дождя, мечтая о том, что когда-нибудь на этих полках появится книга с его именем на обложке.

Мечтам тяжелее всего. Они не имеют права спать.

И пошел дальше,

к площади Теразие,

убеждая себя в том, что это не приезд,

а возвращение в город.

Катушка Лаутеншлегера

– Не волнуйся, Карл. Я знаю, что делаю, – сказал Савич, прихлебывая кофе с молоком из широкой керамической чашки с металлической крышкой, напоминающей пивную кружку. Он сидел на краешке сцены, болтая ногами, как делал когда-то в детстве, сидя на деревянном причале над зеленой и тихой Тисой.

– Я верю тебе, Иоганн. Я всегда верил в твой талант и в твои оригинальные идеи. Так и сейчас. Мы ведь друзья, не так ли? – отозвался Лаутеншлегер.

– В детстве, друг мой, нищеты не было, Савичи не были убогими бедняками, у нас всего было вдосталь, и мяса, и хлеба, всего полно, кроме кофе с молоком. В Воеводине утренняя чашка кофе с молоком была признаком венского стиля и богатства. Мои трудолюбивые Савичи жили богато, но стиля им явно недоставало. Отъезд в Вену перевесил другую чашу весов. Все равно как если ходишь на руках или когда состаришься. Или останешься в одиночестве. Иначе смотришь на мир. Все выглядит не так, но все равно неплохо. Даже хорошо. Потому мне и кажется, что после всего пережитого мне только чашки горячего кофе с молоком и не хватало. Понимаешь, Карл? – продолжил Йован Савич.

Опытный мастер сцены с удивлением посмотрел на него.

Воздух задрожал.

Ангелы продефилировали мимо них.

– Значит, ты ни в чем на сцене не нуждаешься… – продолжил некоторое время спустя разговор о деле Карл Лаутеншлегер.

– Даже известному, почитаемому на моей старой родине маэстро Стану Мурари, директору и актеру бродячей театральной труппы, магия которой навсегда отравила меня и привела в театр, ничего не было надо, кроме четырех бочек, двух десятков широких досок, нескольких свечей и факелов и одного зеленого занавеса из дешевой и грубой материи, за которым актеры ожидали выхода на сцену. Им нужен был только знак руководителя труппы, чтобы выйти к публике, сидящей полукругом на деревянных скамьях. Кое-кто занимал места на стульях, вынесенных из трактира, другие усаживались на ловко сложенные снопы соломы, третьи просто на землю или на телеги, владельцев которых рука любознательности останавливала, чтобы можно было глянуть на чудо, имя которому было «Театр Стана Мурари», – вспоминал Савич.

– Но, Иоганн, это же Мюнхен. Королевский город Мюнхен, а не городок на берегу Тисы. Перед нами – творение Шекспира, а не каламбуры бродячей труппы. Явятся абсолютно все, а ты знаешь, что это такое? Благородная компания. Жесткая театральная критика, скупые меценаты, глупые политики, недовольные художники, – напомнил ему Карл Лаутеншлегер.

– Смотри, дорогой Карл, мы все устроим как следует. Именно так, как и договорились, не так ли? Это сцена Шекспира! Именно так я ее и представляю. Она полукругом выступает в зал. Ты надстраиваешь просцениум. Расширяешь как надо. Занавес центра сцены на достаточном расстоянии от публики. Это даст возможность играть нашу пьесу без остановок и ненужных пауз, – продолжил Савич.

– Наука – знание о вещах, которые возможны сегодня, как утверждал умный Леонардо да Винчи. Знаешь ли ты это, Иоганн? Предсказание – знание о вещах, которые, возможно, могут быть. Мы сейчас где-то посередине, – подчеркнул опытный мастер сцены, и добавил: – Если рисунок педантичного каноника Иоганна де Витта из Утрехта точен, тогда все выглядит так, как было в «Глобусе».

– Следовательно, нет проблем и сомнений, не так ли, дружище? Триумф талантливых актеров Мюнхенского королевского театра состоится на голых досках! – театрально воскликнул знаменитый актер и режиссер. В его глазах сверкнули слезы. За сценой послышались шаги. Что-то вроде легкого бега. Упал какой-то металлический предмет. Донеслись неясные далекие голоса.

На колокольне двенадцать раз ударил колокол.

– Занавес для «Лира» будет фиолетовым, но я все еще раздумываю над перспективным изображением на заднике, – деловито продолжил Карл Лаутеншлегер, не обращая внимания на воодушевление своего товарища, отразившееся в голосе и лице. Стоящая перед ним задача была непростой, но понятной. Он не выносил восторженного опьянения своих работников, такое поведение отвлекало его внимание. Он родился, воспитывался, обучался и получал деньги для того, чтобы наилучшим образом делать свое дело.

– Проблемы? – спросил Савич.

– Задники лучше всего поднимать и опускать, а не наматывать на шесты. Так будет быстрее и легче, да и не так шумно. Вот увидишь, Иоганн, в комбинации с освещением такая перемена будет выглядеть волшебно, – объяснил искусный мастер, глядя из-за плеча Савича в глубину сцены, где рабочие, стоя на лесах, осторожно монтировали огромные деревянные катушки, которые использовались для перемены декораций.

– Хорошо, пусть будет так, дружище. Вот видишь, Карл, я не сомневаюсь в твоих идеях, – произнес Савич, вставая.

– И я в твоих, Иоганн. Но все же должен спросить: я создаю мечты, а вы в них живете, ферштейн? – сказал Лаутеншлегер, как раз в тот момент, когда на просцениум будущей пьесы Шекспира ступила госпожа Шмидт.

– Извольте, госпожа Шмидт, – произнес Савич.

– Простите, господин Савич, что прерываю ваш разговор, но пришла фройляйн Анна Дандлер. Вы просили немедленно сообщить вам, когда она появится в театре, – отчетливо продекламировала пожилая сухопарая инспекторша Мюнхенского королевского национального театра.

– Спасибо, фрау Шмидт, вы очень любезны. Я приму ее в своем кабинете, – серьезно отозвался режиссер.

Госпожа Шмидт покинула сцену.

– It is the stars. The stars above us, govern our conditions… – произнес реплику Кента опытный актер Савич.

Лаутеншлегер молча смотрел на него. Бывалый Карл привык ко всяким выходкам актерской братии, так что в данном случае Эдипово «на рану – рана»[1] было бы уместнее остроумной реплики графа Кентского.

– Ты хотел спросить меня о чем-то? – обратился Савич к своему другу так, будто ничего не произошло.

– Нет, – ответил старый мастер.

– Тогда молодой даме не придется долго ждать. У нас мало времени, не так ли? – констатировал Йован.

– Еще что-нибудь, Иоганн? – спросил Карл Лаутеншлегер.

Савич промолчал.

– Тогда до завтра. С Богом, Иоганн, – тихо произнес Карл Лаутеншлегер. Взгляд его задержался на рабочих, которые в глубине сцены начали устанавливать гигантские катушки, после чего быстро вышел из зрительного зала.

За три гроша и стакан вина

– Богатый город. Хорошие люди. Останемся здесь, дети, на несколько дней. Покажем одно представление сегодня вечером, завтра, и два в воскресенье. Надеюсь, нам повезет. Я приметил несколько хороших трактиров и неплохие колониальные лавки. А та высокая дымовая труба на окраине принадлежит кирпичной фабрике. Там много народа работает. Жизнь у них трудная, так что вечером им развлечься надо. А рядом река Тиса, так что если погода подходящая будет, как, например, сегодня, то и мы сможем днем поразвлечься, – весело произнес господин Станислас Мурари, слезая с телеги, которую волокли два изнуренных некормленых коня.

Просторная прямоугольная площадь, вымощенная большими кирпичами и окруженная мощными стволами платанов и каштанов, показалась подходящим местом для установки театральной сцены. Посреди площади на высоком каменном постаменте стоял массивный крест из черного мрамора, а на северной ее стороне – две скамейки без спинок рядом с артезианским колодцем и длинным деревянным корытом. Напротив, вдоль реки, под низкой камышовой крышей расположилось несколько рыночных прилавков.

– Как называется этот пыльный городишко? – спросил толстяк с лицом, спрятанным в линялый воротник короткого черного пальто. Во время поездок он по привычке слегка придерживал вожжи и дремал на неудобном сидении рядом с шефом. Внезапно очнувшись, он ощутил потребность обозначить этим вопросом свое возвращение «к живым».

– Вранево, толстячок! – сообщила стройная девушка с длинными черными косами.

– Давайте, дети мои, пойдем, споем, спляшем, смелее! Знаю, дорога была долгой, а путешествие трудным, но за работу надо приниматься быстрее, давайте созывать публику, – отдавал приказания Мурари, одновременно выгружая широкие толстые доски и складывая их рядом с упряжкой. Вся труппа присоединилась к нему. Это было обычным делом по прибытии в какой-нибудь город, и было точно определено, кто собирает сцену, а кто – публику, и чье роскошное декольте и широкая улыбка соберет в конце представления как можно больше денег в качестве вознаграждения за сыгранные Lazzi. И все это совершалось без суеты, хорошо организованно и быстро.

– All’armi, all’armi! – закричала во весь голос черноволосая девушка и принялась плясать под мотив, который, удобно разместившись в кожаном кресле сзади телеги, где обычно черными прочными веревками крепят багаж, наигрывала на флейте молодая, коротко стриженая рыжеволосая женщина в белой рубахе и черных мужских панталонах. Она скорее была похожа на мальчишку, однако ее пол выдавал мягкий взгляд, ухоженные руки и длинные пальцы. Ее звали Симоной.

– По-сербски, Магда, по-сербски говори, в этом городе сербов больше живет! – громко крикнул господин Мурари, раскладывая рядком длинные доски на прочные деревянные балки, предварительно уложенные на столитровые дубовые бочки. – О, Боже мой милостивый, ничего не умеют! Никуда не годится! Что, поможет мне кто-нибудь или я сам тут должен возиться?

Никто не подошел к нему.

У каждого было точно предназначенное ему дело.

– Люди, представьте роскошь прекрасного города Венеции! Узкие таинственные каналы, по которым плывут черные лодки, украшенные золотом и бархатом! Перед вашим взором предстанут красивые дворцы! Изумительные площади, залитые золотым лунным светом…

– Не переусердствуй, Магда, – оборвал ее Толстячок.

– Убережет ли прекрасная Изабелла девичью честь от упорного преследования грубого Капитана? Не угас ли еще у великолепного Дзанни огонь любви, помнит ли он волшебные слова, делающие сладостными встречи любовников? Скоро на вашей площади воцарится восхитительная Венеция! Сегодня вечером перед вами развернется волшебная магия театра большого мира! В вашем городе артисты труппы Стана Мурари! – Магда продолжила вдохновенно рекламировать предстоящий спектакль.

Часом позже Мурари превратился в ловкого Дзанни с черной маской на лице и белым плащом, который безумно пляшет, бесстыдно соблазняет, льстит и расхваливает молодых Влюбленных, Мирандолину и Арлекина. Сонный человек становится Пульчинеллой, девушка с флейтой – Изабеллой, а черноволосая стройная красотка с великолепным голосом и роскошным декольте – Коломбиной.

Это был театр вдохновенный и живой. Импровизационный и искренний. Актеры дарили в ночи отвагу и талант горячим сердцам околдованной публики, которая гудела и радостно комментировала, смеялась и наслаждалась, узнавая в создаваемых образах своих друзей и врагов.

Аплодисменты не переросли в овации, но засаленный цилиндр был почти полон деньгами.

– Теперь можно и соснуть, – решил Мурари, сидя на краешке телеги. Он устал, но в голосе чувствовалось удовлетворение. Деньги – сто пятьдесят шесть форинтов и двадцать восемь крейцеров – заработанные артистами, он поделил честно: каждому по заслугам, после чего всем налил по стакану красного вина.

– Думаю, вы, по обыкновению, определились с ночлегом? – спросил директор труппы.

– Более-менее, шеф, потому что нам, играющим злодеев, не так уж и просто найти ночлег, хозяева не очень-то к нам расположены, – сказал кудрявый черноволосый юноша. Стать и диковатый вид не позволяли точно определить его возраст. И этим вечером во Враневе он играл глупого и грубого Капитана. Делал это спустя рукава, с подчеркнутым пренебрежением и плохой артикуляцией. Зрители нередко, реагируя на невнятные реплики, выкрикивали в его адрес грубые слова и дружно освистывали.

– Я очень хорошо устроилась, – радостно объявила Магда.

– Ты, дорогая Магдочка, всегда находишь тепленькое местечко, – язвительно заметил Толстячок.

– Хорошо, что мы начали здешнюю гастроль с итальянской комедии. Завтра дадим «Косовскую битву», я сыграю ненавистного всем сербам Вука Бранковича, так что наверняка останусь без денег и квартиры. Только бы не случилось ничего такого, как в Бечкереке, где мне пришлось переплыть холодный и полноводный Бегей, чтобы спастись от разъяренной толпы сербских патриотов, – продолжил монолог рассерженный гистрион из труппы Мурари.

– Ты, Радуле, еще молод для характерных ролей, – отозвался Мурари.

– Да, уважаемый шеф, молод для характерных ролей, неопытен для любовника, для храброго рыцаря трусоват, только для хулиганов и всякого отребья и гожусь. Имел я такую судьбу и такую профессию… – громко возмутился Радуле.

– Ты должен выразить себя на сцене. Твоя карьера только начинается. Еще сезон-другой, а может, три года тебе потребуется, чтобы набраться опыта и поймать удачу за фалды, после чего начнешь как следует продумывать характеры и образы в комедиях и трагедиях, – успокоил его шеф труппы, желая как можно скорее закончить этот ставший уже привычным разговор.

– Долго тебе еще придется, сынок мой дорогой, отбивать свою тощую задницу на этой телеге, – встрял в диалог Толстячок.

– А ты, как я посмотрю, наел свою задницу, все время жрешь хлеб с солониной, и все тебе в жизни нипочем! – парировал молодой актер.

– Эх, Радуле, все-то у тебя еще впереди. Ты талантливый парень, и нечего тебе бояться, через пару лет все станет на место. Просто слушайся и учись у старших, – сказал Мурари.

Вся труппа громко, но не совсем отчетливо поддержала слова шефа. Усталость сказалась на взглядах и артикуляции членов бродячей команды.

Ночь утихомирила все звуки.

С болот подул теплый ветер с горьким запахом засохшей грязи, сухой травы и мха. Грамма плесени достаточно, чтобы испортить прекрасный вкус вина. Так и в самом сердце идиллии, как на дне бочки, упорно тлеет огарок несчастья.

В дивную летнюю ночь вплыла весточка из пекла.

Девушки прикрыли лица платками.

Толстячок сморщился.

Радуле перевел взгляд на рваные кожаные сапоги.

– Правда, Милоша Обилича, отважного витязя сербского, ты никогда не сыграешь, потому что ты слишком… так сказать, крупный человек. Но если примешь и полюбишь то, что тебе судьбой назначено, то станешь счастливым и успешным артистом, – упрямо продолжал советовать молодому бунтарю шеф труппы, не обращая внимания на изменившееся из-за ужасной вони настроение людей.

Станислас Стан Мурари хорошо знал актерское ремесло. Он закалил его во многих театрах Бухареста, где в основном играл воинов и всяких отрицательных персонажей. Он был заметным мужчиной. Высокий. Смуглый. На него обращали внимание. И никогда не подвергали критике. Был терпеливым и старательным. Он понимал, что без отъявленных негодяев, лощеных щеголей, стражников, кучеров, симпатичных пьяниц и тому подобных личностей представление не может стать правильным и близким к действительности. Мурари знал, что жизнь состоит не только из записных героев и их судеб. И вполне возможно, что в один прекрасный день в Бухаресте, в каком-нибудь театре, он вышел бы из печальной тиши анонимности и внезапно, как сумеречный ветер, как полуночный ураган начал бы играть, зараженный неизвестным театральным вирусом. Игра в кости заставила его гнаться за большими заработками, чтобы рассчитаться с накопившимися долгами. Не получилось.

Гонорарами за исполнение маленьких ролей невозможно оплатить огромные долги игрока. Мурари соглашался на разные предложения, но только ангажемент в бродячих труппах приносил ему солидные деньги и к тому же предоставлял прекрасную возможность скрываться. Костюм воина, парик старика, судейская тога – прекрасная маскировка для того, кто ощущает дыхание погони. Он стал бродячим актером. Все время в движении, всегда на сцене. На глазах у всех, но никому не знакомый. Беглец, которому хватает мужества быть на людях, умеющий отлично переодеваться, прятать лицо за гримом и заметать следы, имеет огромное преимущество перед погоней. Преследуемый умеет видеть детали, он точно знает, что за люди гонятся за ним сломя голову, упрямо разыскивают его. Они же – преследователи, злобные и слепые, не узнают, не замечают своей жертвы, находясь совсем рядом с ней. Со временем Стан Мурари рассчитался с долгами, потеряв мизинец на правой руке – плату за нарушение кодекса и трусливое бегство, но не покинул телеги бродячей труппы. На этот раз он остался как ее директор и художественный руководитель.

– Спасибо, шеф, меня успокоили ваши слова, утешили… – тихо произнес Радуле. Но никто из команды не услышал его. Было уже поздно. На семи колокольнях пробило полночь. Стих собачий лай. Девушки поднялись и принялись укладывать свои вещи в полотняные мешки, а Мурари, развалившись на телеге и вглядываясь в звездное небо, приканчивал третий или четвертый стакан вина.

После чего резко поднялся и спрыгнул с телеги.

– Толстячок, ты останешься здесь. Вычисти скребницей Белого и Выдру, задай им свежего корма, а потом, если пожелаешь, можешь пойти в пансион Азуцких. Там я тебе приготовил ужин, а квартировать можешь здесь, в телеге. Договорились? – сказал Мурари.

– Договорились, шеф.

– С Богом, народ. Встречаемся завтра вечером, перед представлением. А пока что свободны, – закончил директор бродячей труппы и молча удалился. Исчез быстро и неслышно, как тень лунной ночью под раскидистым каштаном, как не раз проделывал это, скрываясь за линялым бархатным занавесом в середине действия. Вслед за ним пошли девушки, а в противоположную сторону, сквозь стебли золотые, направился к реке Тисе Радуле, чья нежная душа страдала от его разбойничьего облика.

Толстячок проследил, как они разбрелись в разные стороны, словно шайка гайдуков после удачного ограбления.

Португальское письмо

– Не хочу, чтобы ты оставался в одиночестве после моей смерти, – решительно заявила Луиза, когда Савич положил на ее потный лоб влажный платок.

Запоздалая ночь близилась к рассвету.

Они не спали. Внезапные и сильные приступы удушья, из которых Луиза Шталь едва выбралась с помощью Йована, только что прекратились. Karcinom larinksa. Диагноз ясен, исход еще яснее. Впереди – дни страданий. Бесполезное, долгое, мучительное лечение, перемена атмосферы, диетическое питание. Сухой кашель, кровавая мокрота. Частые приступы.

– Я так тебя люблю и не могу согласиться с тем, что ты будешь несчастен. Не хочу видеть тебя одиноким и заброшенным, в испачканной белой рубашке с грязным воротничком. Я не вынесла бы, увидев тебя в дырявых башмаках, коротких брюках и мятом пиджаке. Не могу и не хочу представить твою незаправленную постель и комнату, заваленную бумагами и газетными листами. Я не перенесла бы твоего падения. Я терпеть не могла злобных комментариев и дурной критики, ты хорошо знаешь это, потому оно со мной и приключилось. Я превратилась в живой труп.

Савич молчал. В полумраке он собирал разбросанные по полу влажные полотенца и складывал их в корзину. Делал это неспешно, обыденно, привычно. Сколько раз ему пришлось вступать в эту схватку? Со своей судьбой женатого мужчины, человека с множеством обязательств и с неожиданными проблемами он считался так, как прочие люди с дождливым днем. Это был его выбор. И он не собирался от него отказываться.

– Я все знаю, и все мне понятно. И даже если бы могла, то ни от чего бы не отказалась.

– Мы живем нашей жизнью, Луиза. Мы поклялись быть вместе в горе и в радости. Сейчас мы здесь, а завтра это нам покажется кошмарной весенней ночью, – старался Савич приободрить жену.

– Да, мои беды кажутся мне дороже всего того, что высшее общество считает счастьем. Или удовольствием. Может, я умру из-за этого, но все-таки я счастлива, что удалось испытать такие чувства, – ответила Луиза.

Она натянула одеяло до подбородка и удобней устроилась в прохладной кровати. С улицы доносился собачий лай.

– Наверное, мне надо было покончить с собой. Наверное, надо было умереть. Я и хотела, но разразился бы скандал. Душеприказчики забыли бы о моей болезни, хотя о ней давно знал весь Мюнхен, а тебя бы обвинили во всех грехах, облили бы грязью, назвали бы бессердечным. Я не могла этого позволить. Надеялась умереть в Венеции, в тихий и душистый полдень, в гостинице «Grand Excelzior» на Лидо. Я взывала к смерти, пока ты, как твои безумные соотечественники, блуждал по La Serenissima. Я надеялась, что однажды вечером ты придешь, довольный и желанный, и ляжешь рядом со мной, не заметив, что в соленом воздухе не слышно моего трепетного дыхания. Но нет, этого не случилось…

Савич подобрал с пола несколько предметов, упавших с ночного столика во время борьбы с приступом удушья. Фарфоровый слоник, белые и зеленые бумажные пакетики с лекарственными травами и медикаментами, серебряная ложечка, стакан для воды и несколько книг в кожаных переплетах. «Португальские письма», любимая и часто цитируемая книга. Анонимность автора придавала этой истории любви еще большую популярность, особенно среди читательниц женского пола. И у нее в изголовье лежала эта книга. На французском.

– Было бы прекрасно, как мне кажется, если бы ты убил меня. Твоя нежная рука легла бы на мои губы или придержала бы подушку на моем лице – всего на несколько секунд. И все. Навсегда, мой милый. С тобой у меня было все, и смерть я готова принять от тебя, – сказала Луиза.

– Спи, любимая.

– Ради вас мне пришлось узнать, что такое несовершенство и несчастье приверженности, которая не может длиться вечно, и какие несчастья сопровождают такую сильную безответную любовь… – процитировала Луиза строки из «Португальских писем»[2].

– Луиза, ты прекрасно знаешь… – воспротивился Савич, но супруга не слышала его.

– Страсть не вечна. Она растрачивается, как иллюзии юности. Полезно только то, что способствует жизни. Ты, дорогой, остаешься, а Луиза Шталь покидает сцену. Занавес. Конец, – она говорила так, словно опять оказалась на театральной сцене. Произносила точно, отчетливо. Без эмоций, в чем ее нередко обвиняли критики.

– Прошу тебя, Луиза, замолчи, ведь приступ только что закончился, – умолял ее Савич.

– Женщина должна пребывать в одиночестве, в трауре, а мужчина, господин, состоящий в службе, человек общества, должен иметь при себе кого-то, кто станет заботиться о нем. Заклинаю тебя, не оставайся в одиночестве! – воскликнула Луиза и медленно опустила голову на подушку. Изнуренная борьбой с приступом жестокой болезни, она тут же заснула.

Савич собрал и вынес из комнаты перепачканные вещи.

Потом вышел во двор.

Золотые ворота утра распахнулись.

Битва на салаше

– Возможно, уважаемый господин Станкович, наши власти не горят желанием воспринять мой замысел, но публика, я уверен, желает видеть на сцене пьесы об истории славян, – сказал Йосип Швайгерт, директор Городского театра в Аграме, стоя у дверей, ведущих в просторный кабинет его владельца.

День был солнечный.

На полуденной площади толпились люди.

– Но, уважаемый Йосип, скажите мне, было бы очень интересно узнать, какая это может быть пьеса и кто мог бы представить ее разборчивой аграмской публике? – спросил Кристифор Крсто Станкович, хозяин театра на площади Марка, который это прекрасное помещение, воздвигнутое на средства, полученные в качестве главного выигрыша венской лотереи, сдавал иностранным театральным труппам на самых благоприятных условиях.

– Речь идет о великом национальном произведении в двух частях «Бой на поле у Салаша в марте 1806 года, или Сербское возмездие». Играть могут артисты Городского театра, а я готов взяться за постановку этой пьесы, написанной по мотивам песни «Битва на Салаше» слепого гусляра Филипа Вишнича, – восторженно объяснил Швайгерт.

Станкович, серб из Земуна, который только начал взбираться по деловой и общественной лестнице города Аграма, немного помолчал, прикидывая – как и всякий образцовый и осторожный деловой человек в новой, незнакомой и относительно негостеприимной обстановке – не провоцирует ли его известный в городе режиссер Немецкого театра или же он взаправду верит в интерес публики, увлеченной могучим влиянием Иллирийского движения.

– Эту песню, насколько мне известно, опубликовал на сербском языке чудовищный Вук Караджич. Напечатали ее в городе Лейпциге, не так ли, мой друг?

– Точно.

– И вы, господин Станкович, хотите, как мне кажется, сыграть здесь эту пьесу на немецком языке? – вымолвил Кристофор.

– Да, иллюстриссимо, песнь прекрасна, к тому же перевод на немецкий язык Терезы Альбертины Луизы фон Якоб-Робинсон из Хале звучит великолепно. Госпожа подписала его псевдонимом Талфи. Мало кто может сказать, что автор песни не немец. Но, господин Станкович, я вам скажу еще кое-что: я – директор профессиональной театральной труппы и в этом случае руководствуюсь исключительно коммерческими соображениями. Народу, то есть публике, нравятся грандиозные представления, монументальная сценография, множество актеров на сцене, а если еще добавить немного порохового дыма и сражений на мечах и подчеркнуть в сценарии беспричинную жестокость властелина, ужасные страдания народа и сдобрить это любовной линией, то мы получим дивную, неповторимую историю. И это, господин Крсто, будет особенный, единственный в своем роде спектакль, – объяснял режиссер немецкой театральной труппы.

– Я, мой дорогой друг, могу согласиться на сотрудничество, но только при одном условии, – отозвался хозяин театра.

– Арендная плата не проблема, я уверен в хорошей прибыли. Называйте условие, господин Станкович, – попытался предвосхитить решение хозяина лукавый и предприимчивый Швайгерт.

– Аренда будет зависеть от вашего предложения, которое вы своевременно сделаете. Об этом мы, конечно, поговорим позже…

– В чем же тогда дело, иллюстриссимо?

– Я хочу, чтобы на ваших репетициях присутствовал мой молодой родственник. Его зовут Йован Кнежевич, – объяснил хозяин театрального здания на площади Марка в городе Аграме.

– Он актер? – спросил Швайгерт.

– Нет, в его родных краях нет стоящих театров. Его, похоже, заразили любовью к театру бродячие труппы, курсирующие по Банату. Родители прислали его ко мне из Вранева, прекрасного городка на Тисе, чтобы он пришел в себя и, если его разум не помутится окончательно, чтобы чему-нибудь научился в большом городе.

– Он где-то выступает? Хотел бы я глянуть…

– Сейчас работает в винном подвале, разносит вина. Живет у меня. Хороший, воспитанный юноша. Знающие земляки говорят, что он в свои восемнадцать уже талантливый актер, так что я вам его рекомендую от всей души, – сказал Станкович.

Теперь Швайгерт молча взвешивал значимость этого предложения. Опытный человек искусства, он знал, что не следует особо доверять человеку, «держащему в руке меч». Опыт – беспощадный учитель, и первый его урок говорит: берущий нечто вынужден рано или поздно заплатить, а теперь наступили такие времена, что надо быть крайне осторожным в делах и обещаниях, как с незнакомыми людьми, так и с добрыми друзьями, и даже с родным братом. Если кто-то предлагает тебе что-то, то ожидает так или иначе получить от тебя нечто взамен. Потому и был так осторожен хитроумный немец, что его работа, как, собственно, и жизнь, зависела от способности правильно оценить людей и ситуацию, и частенько ему доводилось подавлять страстные желания, поскольку волшебные посулы, сделанные на одном берегу, на другом могли стать причиной невосполнимых потерь.

– Видите ли, мой драгоценный иллюстриссимо, если ваш милый сербский мальчик может хоть немного говорить по-немецки, то мог бы поспособствовать мне в задуманном деле. Это очень большая пьеса, чтобы играть в ней, надо обладать крепкой памятью и уметь работать со многими людьми. Меня ждет тяжкий труд. Но – c’est la vie. Я принимаю ваше условие, уважаемый господин Станкович, – произнес мудрый и хитрый немец, протянув руку Кристифору Станковичу.

Сделка свершилась.

Unter den Mondschein

Серебряная лунная пыль осыпала роскошные ветви каштанов и темные лица высоких домов, обитатели которых давно погасили свет. Ночь была теплая. Тихая. Летняя.

Две колеблющиеся тени неспешно скользили вдоль фасадов упакованной в белый цвет улицы Обермайер, триумфально завершающейся на берегу реки Изар. Плечи их были украшены сверкающим серебром.

Глухой звук шагов.

Стук каштанов в зеленой колючей броне, шлепающихся как гранаты на каменный тротуар. Броня разваливается, и из-под отечного века показывается прекрасный карий слезящийся глаз.

– Твои годы и ее неизлечимая болезнь, – произносит Савич, прервав затянувшуюся паузу. Он остановился, чтобы звук шагов не заглушал его слова.

– И было бы иначе, Иоганн? – спросила Анна Дандлер.

Ухнул филин.

Беспокойство в кронах.

– Насколько я помню, вы живете здесь? – поинтересовался Савич.

Анна Дандлер посмотрела на него. Молчала, ожидая ответа на заданный ею вопрос. Ее отец Людвиг тоже долго не мог найти подходящих слов, чтобы ответить на ее вопрос о том, являются ли дети ненужной роскошью, если они по разным причинам становятся для родителей непосильной обузой. Анне казалось, что Савич, скованный лунным серебром, ужасно похож на него. Людвиг Дандлер так никогда и не ответил на вопрос дочери.

– Вовсе не иначе, дорогая моя Анна. Не иначе, – наконец произнес Савич, после чего поклонился молодой актрисе и пошел вниз по улице.

The moon shines bright. In such a night as this

When the sweet wind did gently kiss the trees,

And they did make no noise, in such a night

Troilus methinks mounted the Troyan wells,

And sighed his soul towards the Grecian tents,

Where Cressid lay that night.[3]

Выйдя на аккуратную набережную, на километры протянувшуюся вдоль реки Изер, Савич бросил взгляд на деревья. В воздухе пахло летом. Круглая, полная луна. Оранжевая, как спелая дыня.

На берегу Тисы

Синее летнее утро выплеснулось из черного русла ночи на Банатскую равнину. Свет захватил незащищенные просторы. Небо стало голубым, как накрахмаленная плахта. Июльский день засверкал как детская слеза. Редкий кристалл. Только здесь, в этом необъятном пространстве, может народиться такой день. Без облаков, без ветра, без птиц.

Золотые листочки, выпавшие из солнечной корзины, трепещут на зеленых водах реки Тисы. А воды эти струятся. Тихо, неумолимо.

Тенисто было только под высокими кронами тополей, стоящих вдоль пыльной, вьющейся к югу дороги. Неподалеку, под куполом двух низкорослых верб, растущих у самого берега, несколько уток спрятались в рогозе.

Святой день – воскресенье. Базарный день. На низкой земляной дамбе, защищающей город от паводков, собралось много народа. Мужчины. Торговцы. Ремесленники. Женщины. Дети. В чистой одежке, в национальных платьях или одетые по последней моде, они терпеливо ожидали перевоза, чтобы попасть на другой берег, на рынок, в трактир в центре города или на берегу реки, в магазины с товарами из Вены, в баню, бордель, кондитерскую или в какое-нибудь другое место, где можно потратить, а если повезет, то и заработать деньжат. Множество телег и фиакров направились к центру города. Перед паромом, перевозившим людей и товары с одного берега на другой, образовалась неописуемая толчея. Цыгане, усталые после ночной попойки, играли фальшиво, не попадая в ноты. Пели охрипшими голосами еще хуже. Забывали целые куплеты, пропускали слова. Проходящий мимо народ клял их почем зря, вполголоса отпуская непристойные ругательства. Бедняги не заработали ни форинта. Разве что богатый хозяин Лазар Дундерский подал им бумажную купюру, да и то только для того, чтобы насолить толпе. А народ поливал его за это:

– Цыганам подает, а нищие люди помирают…

– Котяра жирный!

– Все Дундерские вечно против людей были!

– Богатый, а дурной…

И еще много чего гадкого говорили, да только Дундерский плевать хотел.

Неподалеку от этой толпы, в тени тех самых двух верб, сидели артисты – Радуле, Магда и Симона. Развалившись в высокой траве, они завтракали солониной и зельцем, печеными яйцами, молодым сыром и теплым хлебом, зелеными яблоками и дикими грушами. Пили сок бузины, приготовленный им госпожой Шилич. Перед ними на причале, к которому были привязаны две узкие лодки, два местных парня и две девушки, болтая босыми ногами в теплой речной воде, играли в какую-то очень веселую игру, стараясь невпопад отвечать на задаваемые вопросы, заливаясь при этом звонким смехом.

– Замечательно, когда в город приезжает театр, все вокруг сразу оживает, – сказала девушка на причале.

– И правда, Милица, когда видишь не только надоевших ярмарочных музыкантов и фокусников, – отозвалась ее подружка Благица Милич.

– Меня мой папаша обещал в Новый Сад свезти театр посмотреть, хотя ему и не по душе это, а мне плевать. Театр я очень люблю. Особливо комический, – похвасталась Милица.

– Точно, – подтвердила Благица.

– Хочу посмотреть на Драгицу Ружич. Говорят, когда она играет трагических личностей, то просто потрясает зрителей, доводит их до слез, – сообщила Милица.

– Как я хотела бы посмотреть Новый Сад, – вздохнула дочка портного Милича.

– «Новый Сад, гнездо ты соколиное, что героев-соколов моей стране рожаешь…», – неожиданно затянул песню Радуле. Молодежь на причале уставилась на артиста. Парни смотрели хмуро, а девушки громко и кокетливо смеялись.

– Наш родич Михайло Шилич играл в театре у Иоакима Вуича, был статистом в пьесе «Светислав и Милева», а это большое дело, потому что сербы знают, кто был таков Иоаким из Вуичей, – с угрозой в голосе произнес коротко стриженый парень с узким прыщавым лицом. Ему хотелось, чтобы этот актер Радуле услышал его слова, чтобы все увидели, что и в нем таится некий гистрионский ген.

– Это тот господин из Нового Сада, что потом сильно обмадьярился и со всей силой набросился на нашего Милетича, – сказал второй парень, который и раньше, когда они соперничали в игре, ясно демонстрировал нетерпимость по отношению к родственнику Шилича.

– Я про то, Стевица, не знаю, в политику не вмешиваюсь, этого мне и папаша мой не велит, но знаю, что на театре наш родич Шилич очень знаменит. Потому он и популярным был, и ценили его, – продолжил мальчик.

– Славная карьера. Удачный статист и неудачный патриот. Мой папаша рассказывал, что Михайло Шилич в Мадьярской партии был таким активным, только чтобы позлить Милетича, а поскольку ему это не удалось, то, как наш адвокат говорил, стал из города в город скитаться, и нигде себе места не находил, – поддел Стевица.

Резкий свисток оповестил о прибытии парома. Гомон утих. Какое-то желтое марево трепетало над рекой. Несколько заблудившихся бекасов рванулись из тростника, словно спасаясь от ласки. Вода вокруг парома забурлила, поддавшись его тяжести.

– В пять репетиция! Никому не опаздывать! Работаем новую пьесу… – громко скомандовала Магда.

– Опять что-то героическое? – спросил Радуле.

– Точно, Радуле. Будет тебе геройское… – ответила черноволосая девушка, глядя парню прямо в лицо, после чего лукаво улыбнулась и тихо завела песню из драмы Иштвана Балога под названием «Карагеоргий и завоевание Белграда турками»:

Не рада я своей младости,

Когда кругом творятся гадости,

С милым быть мне невмочь

Ни белым днем, ни даже в ночь…

– Геройское время, героические пьесы, – подтвердила Симона. – И еще я скажу тебе, дорогой ты мой Радульчик, теперь каждое представление – геройское дело.

– Ну вот, это дело здешнему народу нравится, а Мурари наверняка Карагеоргия изображать перед ними будет. Славный герой шестидесяти лет, а меня какого-нибудь турка играть заставит, глупого и смешного. Мурари – витязь пузатый, а мне, несчастному, мерзкому слизняку, в голову луковицы и морковки летят, стоит только на сцене появиться, – огорчился молодой актер.

– Нет, мой дорогой, на этот раз ты – герой. Да, турок, но – паша. И костюм у тебя роскошный будет. Ты еще таким красавчиком ни разу не был… – объяснила Магда с ехидцей.

– И возненавидит меня народ сербский, и мадьярский, и румынский, и цыганский. Все, кто придут. А тем, кто на представление не попадет, потом долго обо мне, ужасном, рассказывать будут. Турка здесь никто не любит. Куда как лучше мне Бранковича играть, тогда меня только сербы возненавидят. Мадьярам и прочим наплевать на «Битву на Косовом поле» и на его гнусное предательство. Иной меня еще и пожалеет за это, – пожаловался Радуле на свое специфическое амплуа в труппе Мурари.

Паром начал движение вниз по реке. Битком набитый. Люди тащили непомерный груз на руках, на спинах, на головах. Беспокойные кони едва только на дыбы не вздымались, телеги перегружены, вода чуть ли не захлестывала деревянную палубу. К счастью, день был прекрасный, Тиса тихая как стоячая лужа, так что перегруженный паром легко скользил по воде, направляемый ловкой рукой лодочника. В церквях прозвонили полдень. Семь колоколен подали голос. Словно музыканты, настраивающие инструменты.

В этот момент Милица вступила в лодку, причем весьма неловко: та закачалась с борта на борт из-за неправильной нагрузки, и уже в следующее мгновение, словно кто-то подтолкнул ее, девушка с криком свалилась в мутную воду. И только тогда на нее обратили внимание оставшиеся на берегу люди. Милица сначала вынырнула, но потом вновь исчезла под поверхностью взбаламученной воды. Она умела плавать, еще ребенком научилась бороться с непредсказуемой мутной водой и быстрым течением, но неожиданное падение в глубины вод может сбить с толку и более опытного пловца. Похоже, ее потащило сильное течение фарватера, по которому плыл паром, или же неприметный водоворот, каких немало на Тисе, подстерегающий купальщика как сварливая женщина.

– Помогите, люди, захлебнется девушка! Утонет Милица! Эй, люди, скорей сюда, спасите! – кричала девушка на причале, но все вокруг словно онемели. Никто из шумной компании, где только что готовы были спорить и смеяться, не то что не вымолвил ни слова, но даже ничего не думал предпринять.

Вскочил только Радуле. Не раздумывая ни мгновения, театральный негодяй, предатель косовский, глупый Капитан, легко перепрыгнул двух девушек из труппы, оттолкнул парней, тупо, испуганно уставившихся в воду, окаменевших от ужаса, и бросился в мутную воду реки. Он сразу нырнул, и пока все, затаив дыхание, наблюдали за происходящим, вынырнул, набрал воздуха и опять ушел под воду в том месте, где Милица окончательно погрузилась в глубину. В это мгновение метрах в трех показалась голова и рука несчастной девушки, которая из последних сил старалась найти хоть какую-то опору, спасение. Радуле, несомый течением, приблизился к ней, ухватил Милицу за руку и постарался приподнять ее над речной гладью. Быстро развернул ее спиной к себе, левой рукой ухватил голову за подбородок и подтащил к своему плечу, после чего, сильно загребая правой словно веслом, поплыл на спине к берегу. Течение в Тисе быстрое, и нелегко плыть по ней с грузом в руках. Парни на берегу наконец-то стряхнули оковы страха, бросили ему прочную толстую веревку с широкой петлей на конце, и дружно принялись подтаскивать Милицу и Радуле к берегу.

Пока молодой актер выносил на руках обессилевшую девушку, с зеленой поверхности реки взлетел в воздух миллион белых мотыльков-однодневок, жизни которых хватало только на короткий, в несколько минут, полет и на любовь. Их незабываемый смертельный танец был, собственно, триумфом счастья и неудержимой радости освобождения от ила, в котором они рождаются, терпеливо ожидая своего момента, своей белой рапсодии над спокойной водой, что случается только раз в год, раз в жизни.

На левом берегу Тисы уже скопилось много любопытствующих, привлеченных неожиданными криками, а также необычным природным феноменом, и ожидающих развязки неприятного приключения.

Наконец подоспела помощь. Доктор Эдвард Молнар промчался сквозь скопившуюся толпу. Аптекарь Вайс и торговец Эмилиан Эрделян, отец несчастной девушки, приехали вместе в коляске.

Пока Милица откашливалась от мутной речной воды, Радуле стоял в сторонке в ожидании развязки. Он сбросил мокрую одежду и закутался в белое покрывало, протянутое Симоной. Высокий красивый парень был похож на римского консула в тоге с широкой пурпурной полосой.

Милице Эрделян повезло. Ловкий парень спас красивую девушку. Совсем как в романтической пьесе. Наконец-то Радуле сыграл героическую роль. И сыграл замечательно, со знанием дела. Инстинктивно избавившись от образа несправедливо обиженного человека, слывшего неудачником, он немедленно переоблачился в будто скроенные точно по его мерке одежды героя. Человека, осиянного вечным светом веры и горячей любовью, не собирающегося в этом мире эгоистично цепляться за собственную жизнь как за единственную ценность.

– Ти храпрый парень, жалко, что Бранковича икраешь, – заговорщически подмигнув ему, произнес доктор Молнар.

– Храбрый сербиянец, ничего не скажешь. Ловкий парень. Храбрый, – как бы про себя констатировал Вайс.

– Приходи на ужин, герой. Огромное тебе спасибо, сынок. Она ведь у меня единственная, свет в окошке, – сказал старый торговец Эмилиан Эрделян, положив Радуле на плечо руку. На глазах у него выступили слезы.

– В пять репетиция, и чтобы без опозданий! – не преминула напомнить Магда, когда народ начал расходиться с дамбы.

Письмо Отечеству

Савич сидел за письменным столом. Три парафиновые свечи тихо горели в серебряном подсвечнике. Окно было открыто, и пламя время от времени вздрагивало, колеблемое воздухом, пробравшимся сквозь задернутые шторы.

Он писал:

Уважаемый Реля,

театр должен содержать в себе черты народного характера, и только так он сможет понравиться народу и благотворно повлиять на него. Что касается меня, то я отрекся от игры на сцене, но даже если бы я этого не сделал, мне все равно было бы очень тяжело играть на сербской сцене, потому что я слишком долго жил вне сербской среды. К тому же я не знаю нынешних обстоятельств в нашем обществе и его жизни, да и в немалой мере подзабыл сербский язык, а ведь актер, равно как и литератор, должен в полной мере владеть тем языком, на котором он создает свои духовные ценности.

– Пишешь? – спросила Луиза, тенью проскользнув в комнату.

– Да. Пишу письмо Реле Поповичу. Помнишь его?

Прекрасный человек и талантливый актер, – ответил Йован.

– Конечно, помню. Но мне гораздо больше запомнился другой, блистательный поэт Костич. Кажется, так его звали. Необычный молодой человек. Нервный, почти до безумия веселый, но такой привлекательный. Ему очень нравились веймарские женщины, – припомнила госпожа Савич.

– Как давно все это было, Луиза. С тех пор Лаза Костич написал много замечательных стихотворений. В нем великолепно сочетаются талант и поэтическое вдохновение, так что он создаст еще много прекрасных произведений. Надо бы мне написать письмо доктору Костичу, мы давно не общались, – ответил Йован.

– «Гордана», кажется так называется его новая пьеса? Я не ошибаюсь, Иоганн? – сказала Луиза, присаживаясь на диван.

– Да. «Любовь повстанца, или Гордана». Прекрасная пьеса, правда, несколько старомодная, – ответил жене Савич.

– Почему красота вечно становится жертвой времени?

– Красота – свист ветра во флюгере. Шум южного моря, к которому мы взываем зимними вечерами. Чувство, существующее только в нашей памяти.

– Ты всегда прекрасен, Иоганн. Прекраснее, чем в тот день, когда я впервые увидела тебя стоящим на Фрауэнплатц перед домом Гете. Но я не сразу влюбилась в тебя. Нет, это случилось, когда ты заговорил. Когда ты сказал: «АН my fond love thus do I blow to heaven»[4]. Твой голос очаровал меня. Вот и сегодня, мой милый…

Стены дрожали от пения Орфея, но и это чудо не помогло ему вывести свою любовь Эвридику из царства теней, куда она попала, скончавшись от укуса змеи в пятку. Савич тоже мог точно так же петь, декламировать, говорить, умолять богов подземного мира освободить ее, но он знал, что не выдержит этой предательской тишины, и потому непременно бы оглянулся, и тогда бы его возлюбленная исчезла. Навсегда.

– Прекрасно написанная, но несколько опереточная история, – вернулся Савич к началу разговора. – Тем не менее, постановка странной пьесы иностранного автора, независимо от того, насколько хорошо и умело она адаптирована, представляет определенный риск для всех, в том числе и для автора. Это характерно для Германии, как и для Франции, Британии, Италии… И, конечно, если автор не той национальности, которая по каким-либо причинам ныне популярна в мире. Жаль, дорогая моя Луиза, очень жаль.

– Прошу тебя, дорогой Иоганн, постарайся тактично объяснить ситуацию доктору Костичу. Нынче люди так чувствительны, – сказала Луиза Шталь, жена Йована Савича. Потом она с усилием поднялась с удобного дивана и зашагала к выходу из кабинета, придерживаясь рукой за мебель и стены. Ночные разговоры были для нее короткой передышкой в мучительной бессоннице, но давались с большим трудом. Однако Луизе Шталь удавалось время от времени, погрузившись на самое дно боли, оттолкнуться от него пяткой и вынырнуть, дерзко заявив госпоже Смерти, что она, упрямая, все еще жива.

– Да, Луиза, люди чувствительны, а мои сербы, похоже, никогда не будут в моде. Так уж оно сложилось, и никакие объяснения тут не помогут. Никому не нужна эта пьеса, как бы красиво и занимательно ни была бы она написана.

– Мне его драматургия очень нравится, наверное, потому, что ты мне так вдохновенно читал стихи Костича. Помнишь, мой милый мальчик? Ты декламировал пьесу в лицах. Это был прекрасный, неповторимый спектакль. Сыгранный только для меня, – вспомнила Луиза.

– Я помню, дорогая.

– Жаль, но в наших театрах, как и в человеческих сердцах, есть место для чего угодно, только не для красоты. «Nihil illigitamus carborundum». Я наслаждалась теми стихами.

– Если бы у меня появилась возможность, я бы поставил в Белграде или Новом Саде трагедию Костича «Максим Црноевич», которая настолько величественна, что приближается по духу к пьесам Шекспира, и я ничуть не преувеличиваю, поверь мне, – вздохнул Савич.

Луиза уже вышла из кабинета.

Савич все еще сидел за столом, глядя в пустоту элегантного портала над двустворчатой дверью с резными стеклами, за которым только что исчезла тень его возлюбленной.

– После премьеры «Короля Лира» отнесу текст Костича директору, пусть он прочитает его и примет решение. Это все, что я могу сделать, – произнес вслух Савич, после чего обмакнул перо в чернильницу и продолжил писать письмо.

Божьи шпионы и господа артисты

В кафе «У черного поросенка» и «Элит» на Шеллингштрассе царила обычная веселая атмосфера. Отмеченная оригинальностью многих художников, которые словно вешние воды слились в «Изарские Афины». Просвещенное меценатство королей Баварии превратило Мюнхен в центр культурной жизни Европы. Особенно живо было в квартале Швабинг и на Принцре-гентштрассе, но и во всей столице Баварии на исходе предпоследнего десятилетия XIX века установился интеллектуальный климат, который так нравился многим людям искусства. Они выбрали Мюнхен для жизни и творчества.

«Мюнхен блистал. Сверкающее небо, затянутое голубым шелком, распростерлось над импозантными площадями, белоснежными храмами с колоннадами, памятниками в античном стиле, барочными церквями, фонтанами, дворцами и садами Резиденции, широкие и светлые перспективы которых, окруженные зеленью и прекрасно рассчитанные, распростерлись в солнечной дымке первого прекрасного июньского дня».

Так описывали Мюнхен, переполненный «молодыми людьми, распевающими арии Вагнера, из карманов которых торчат литературные журналы». Современность владела ими.

Итак, необычное возбуждение царило в мюнхенских кафе, этих знаменитых местах нового времени. Кафе «У черного поросенка» уже некоторое время было любимым заведением молодых людей искусства. В отдельном зале сидели Мунк и Стриндберг. Художник и писатель познакомились в Мюнхене. Неподалеку от них, за длинным столом у окна несколько девушек пили полуденный кофе и громко спорили о пьесе Ибсена «Кукольный домик» и свободном выборе прически и одежды, подчеркивая завоеванную независимость и экзистенциальную самостоятельность. Художник Макс Либерман в одиночестве сидел у стойки, курил сигарету за сигаретой и время от времени зарисовывал графитным карандашом в блокнот некоторые впечатления. Русские студенты шумели в углу, возвеличивая Толстого, а в центре кафе как на сцене без стыда и совести дебатировали люди театра.

– Господа из Дворцового театра замыслили это серьезно и с амбициями, – начал разговор теоретик Алоиз Вольмут.

– Да, да, это господам директору фон Перфалю и Карлу Лаутеншлегеру так просто не сойдет с рук, в определенном смысле театральную оригинальность нельзя простить и Йоце Савичу, – продолжил Ганс Брукман, корреспондент отдела культуры «Bayerische Kurier».

– Что это за Савич, русский или чех? – спросил Миран Милавец. Молодой словенец тем летом впервые приехал в Мюнхен из Триеста в поисках должности костюмера, поскольку ему в древнем Тергете надоело снимать мерки для пошива платьев и пальто купеческим дочкам и сыновьям, какими бы богатыми ни были их отцы.

– Он славянского происхождения, но с детских лет учился в Вене, – ответил Брукман.

– Прима Бургтеатра Зоненталь и режиссер Лаубе ценили его еще тогда, когда он играл в венском театре «Ап der Wien», а предприимчивый Франц Дингельштедт поспешно увез его в Веймар, где он прославился, сыграв более двухсот ролей, в основном молодых героев-любовников, – поведал Вольмут.

– Теоретические исследования господина интенданта Лаубе passe, тут спорить не о чем, это непревзойденно, как и его рецитации. Но я утверждаю, что такой театр никого не интересует, он не соответствует его персональным оценкам искусства – почти выкрикнул журналист из «Bayerische Kurier». Он любил бурно, театрально выражать свою точку зрения, и потому обожал кафе, в которых собиралось много деятелей искусства, и особенно дам. Они служили ему сценой.

– Театр сегодня должен быть исключительно активным, храбрым, дерзким, иным, я это, конечно, понимаю, – сказал Вольмут.

– Или провокационным… – продолжил Брукман.

– Возвращение на старую британскую сцену, как было объявлено, еще не гарантирует, как я полагаю, ничего нового, – подчеркнул теоретик, прославившийся в театральных кругах своим жестоким отношением и нетерпимостью к любому другому театру, кроме его любимого.

– Шекспир в Дворцовом – это не пойдет. Это просто возвращение к прежнему: Британия, северное лондонское предместье и «The liberty of Holywell» в «Glob teatr»… – подхватил журналист.

– Если я правильно понял, в новом «Короле Лире» не будет декораций, роскошных кулис, реквизита? – спросил Милавец.

– Встреча артиста с публикой – вот главная идея Савича. Она не очень оригинальна, еще известный Соломон Сидней Ли уже несколько лет выступает в Лондоне с идеей постановки пьес Шекспира в замкнутом кругу зрителей, – попытался объяснить Алоиз Вольмут.

– Филипп Сидней? – переспросил словенец.

– Нет, Филипп Сидней намного старше упомянутого Соломона Сиднея Ли. Старый классицист критиковал Шекспира за многочисленные перемены места действия, что и вызывало некоторые волнения. Он и в Германии страстно опровергал Гете. Из-за этого он сокращал тексты Шекспира и выбрасывал отдельные сцены, – уточнил теоретик.

«What country, friends, is this?» «This is Illyria, lady»[5], – на полном серьезе откликнулся Вольмут цитатой из «Двенадцатой ночи». Оба приятеля с удивлением посмотрели на него, а он не отрывал взгляда от красавицы Виолы, стоявшей рядом с каким-то стариком, который запросто мог сойти за герцога Орсино.

– Господин Алоиз! – громко окликнул его словенец.

– Куда вы пропали, приятель? – озабоченно спросил Брукман.

– С одной стороны у вас Азия, с другой – Африка, и полным-полно маленьких королевств, так что актеру, выходящему на сцену, следует начинать с объяснения того, где он находится, иначе никто ничего не поймет, – ответил теоретик театра голосом Филиппа Сиднея.

Любезный кельнер с элегантной походкой предложил им заказать еще выпивки.

Привидения исчезли.

Дым ел глаза. Их взгляды замутились.

– Слова, одни только слова. Полнейшая тоска. Мухи на потолке передохнут, – эффектно продолжил журналист Брукман, стараясь привлечь внимание публики.

– При наличии стольких замечательных немецких пьес Королевский придворный театр кормится шекспировскими байками! Глупое решение. Непонятное, – сказал Миран Милавец.

– Ошибаетесь, юноша. Величие немецкой культуры в том и состоит, что, наряду со множеством собственных благоуханных цветов, в нашем саду хватает места и для других, заслуживших того своим качеством. Впрочем, и вы, Милавец, здесь, потому что чувствуете пространство свободы тут, в Мюнхене и в Германии. Так что в данном случае проблема не в Уильяме Шекспире, он великий поэт, суть в излишней примитивности его пьес, в сведении их к банальности, чем занимаются уважаемые люди вроде Иоганна Савича и почтенные учреждения типа Придворного королевского и национального театра, – воспротивился Вольмут.

– Иррационально, совершенно иррационально, – заговорил журналист как раз в тот момент, когда в кафе вошел Франц Ведекинд в сопровождении Альфреда Кубина.

Внимание тех, кто следил за дискуссией, вдруг, словно стая птиц, перелетело на другую сторону.

Ветер зазвенел бокалами.

«Тристан-аккорд». Тот, что высвободил гармонию, неоднократно повторенный в опере Вагнера «Тристан и Изольда».

Опять ветер.

«В музыке Вагнера есть нечто от бегства из мира…»

– Вот и король! – поет Глостер.

– Минуту внимания! – потребовал Савич. – Господа артисты, не может быть нескольких мнений при обсуждении пьесы Шекспира «Король Лир», над которой мы сегодня начинаем работу. Итак, сила поэзии в ее универсальном и непреходящем значении, в ее ничем не ограниченной правде и богатстве эмоций в самом широком диапазоне, от тончайших и благороднейших до самых грубых и свирепых. Перед нами стоит требующая от нас самопожертвования, серьезная задача – сыграть жестокую драматичность, физические и духовные раны, терпение и злонравие, звериную жестокость и в то же время ангельскую нежность, – Йоца Савич говорил с артистами тихо и убедительно, а они внимательно слушали его, сидя за большим столом в репетиционном зале Королевского придворного и национального театра в Мюнхене.

Неподалеку свободно дышал объединенный мир культуры и искусства, готовый «встретиться с изменчивым временем, таким, каким оно придет», и раздернуть шторы, распахнуть окна театральной лаборатории, чтобы услышать кипение в переполненных кафе «Максимилиан» и «Минерва». Это тоже были новые места, открытые и обустроенные в соответствии с только что усвоенной общественной модой, не подвластной этикету и канонам поведения в строгих ярко освещенных салонах. Кафе стали местами встреч художников, обожателей, критиков и эпигонов, в них подписывали заявления, манифесты и протоколы, фиксирующие создание и организацию самых разных течений искусства и создающие пространство для культурного единения.

– Официант, сюда! – крикнул Брукман.

– Еще один шнапс и два маленьких пива, – заказал Милавец.

– Я все время говорил Савичу, – сказал Алоиз Вольмут.

– Не думаю, приятель, что он прислушается к вам. Сербы твердоголовы, – ядовито заметил словенец.

– Вы, господин Савич, должны пойти на определенные уступки, по крайней мере, согласиться на красивый задник. Но он и тут воспротивился, – объяснил слегка захмелевший теоретик.

– И что он сказал? – спросил Брукман.

– Сказал – нет. Нет, говорит, уважаемый Вольмут, здесь и так слишком много декораций. Сцена должна быть совершенно пуританской, никакой пищи для глаз, только слова, все выразить ими. Вот что мне сказал этот Савич, а я смотрел на него как зачарованный. Глаза у него синие, ледяные, они странно светились, будто он явился из другого мира… – рассказывал Вольмут.

Пока признанный теоретик рассказывал о своей встрече с режиссером, шум в кафе «У черного поросенка» стих, как будто все: и стены, и духи, – а не только те, кто прислушивался к беседе, сидя за соседними столиками, захотели услышать слова Йоцы Савича, этого блистательного режиссера, о безумном проекте которого уже неделями гудел весь Мюнхен.

– Время подходящее, деньги есть, но сдается мне, что он слишком уж растранжиривает себя, – засомневался Милавец.

– Есть много талантливых людей, и сегодня Мюнхен, к счастью, понимает и поддерживает их. У каждого есть шанс высказаться, попробовать, – успокоил его Вольмут.

– Ошибаешься, Алоиз. Нет у них шансов, точнее, не у всех они есть, дорогой мой Алоиз, потому что эти мумифицированные веками люди в верхах не хотят рисковать, поддерживая новые идеи и новых людей. Если есть новое, иное прочтение какой-либо пьесы, то, я думаю, следует изменить и костюм, и сцену, сделать их более радикальными, применительно к новому режиссерскому восприятию текста. Разве нельзя одеть этого короля Лира Савича в кожаный плащ, а Регану в какое-нибудь узкое соблазнительное платье? Это выглядело бы по-новому, привлекательно. Оригинально. Ведь это сегодня, сейчас, здесь, в Мюнхене, разве не так? Это логично! Но нет, друзья, здесь на режиссеров смотрят как на принцев с генеральскими полномочиями, актеры же, реквизиторы, сценографы – да какое им до них дело?! Пусть сдохнут! – разгорячился покрасневший Милавец. Похоже, какое-то его предложение, пожелание или попытку отвергли в Королевском или в каком-то еще признанном театре, и кровь, разгоряченная алкоголем и словами театроведа Вольмута, вызвала мощный выброс тщательно скрываемого гнева.

После этой тирады все трое умолкли. Но гул все еще заполнял пространство кафе. Счастливая публика расслабилась.

Кафе было для них «очагом и убежищем, местом единения, демократическим учреждением, в которое без опаски могли войти богатые и бедные, хозяева и слуги, мужчины и женщины».

– «Король Лир» предлагает, а мы обязаны взять, использовать, передать публике космические размеры человеческого существования, всю обманчивость и относительность судеб и все сплетение отношений человека с миром, который его окружает. Поэтому, надеюсь, вы, тщательно подобранные, способны сыграть все крайности, запечатленные в образах, отражающих общественное: король – нищий, психическое: мудрец – шут, моральное: звери – святители, эмоциональное: восторг – отчаяние. Наш спектакль «Король Лир» должен представить полную картину не только абсолютного ничтожества человека, но и его великих возможностей, – вдохновенно говорил Йоца Савич, а закончив, сел на стул, стоящий во главе ясеневого стола, на котором, помимо размноженного текста пьесы, стояли две плетеные корзины с крупными зелеными яблоками и несколько широких стеклянных сосудов с водой, в которой плавали большие куски колотого льда.

В кафе «У черного поросенка» атмосфера становилась все веселее, и только Милавец, заметно опьяневший, сидел за центральным столом, уставленным бокалами и рюмками, захватанными пальцами, с осадками недопитого пива и шнапса, а также маленькими тарелочками и блюдечками, в которых подают сушеные фрукты и шоколадные конфеты.

Теоретик Вольмут и журналист Брукман ушли.

Ушли и веселые мюнхенские девушки. И Мунк, Стриндберг и Либерман. И Толстой сбежал с русскими. И солнце соскользнуло с высоты в дивный майский вечер.

Далекий гром обещал дождливую ночь.

Стираное белье, вывешенное на балконе, зааплодировало под партитуру ветра.

– Теперь прочитаем пьесу… – сказал Савич.

2

Зачем же делать тяжкой нашу жизнь,

Коль можем из нее создать улыбку?

Жанна де Фитингоф

– Ненавижу Белград, – сказала Ясна, натягивая нейлоновые чулки. Элегантные черные туфли на высоком каблуке валялись на полу как две мертвые рыбы.

Александр молчал.

Что можно сказать в ответ на такую констатацию?

Что такое ненависть? Глубокая антипатия человека – к чему-то!

«В ненависти кроется страх», – говорил Ницше.

Ясна боялась перемен.

«Свобода и бродяжничество для мужчины, верность и оседлость для женщины», – произнес во мраке Мишель Турнье.

Одевшись в костюм, соответствующий предстоящей встрече Нового года в кафе, Александр ожидал, пока оденется она. Он был терпелив. Минуло десять. Давно пора выйти в ночь, которая лживо символизировала новое начало.

Он не был настроен праздновать, тем более скандалить.

Проще было вообразить летний полдень в Венеции, террасу гостиницы «Bauer Grunwald», с которой открывался восхитительный вид на Chiesa della Salue. Вспомнить волшебного Торчелли, в котором он увидел ловкого глотателя огня, жонглера и чревовещателя, а также вдохновенного Панталоне. Этот виртуозный артист мог быть наследником Джамбаттисты Гарелли, который

так великолепно играл этого скупердяя, что стал рабом собственной роли. Семейство Вендрамин ежегодно выплачивало ему хорошие суммы, лишь бы он не ушел из театра «San Salvadore».

Было одиннадцать, когда они вышли.

Зимней ночью опустели улицы города. Покрытые ледяной коркой ветви каштанов казались каменными.

Стол в ресторане «Белая вилла» был украшен прилично. Красная роза в узкой вазе. Обильные холодные закуски. Музыканты невеселые. «Плохое настроение передается от одного человека другому, – подумал Александр, – начнут бить стаканы, а официант ночью отлупит жену».

В полночь они долго целовались.

– Не хочу ехать в Белград, – получил он от Ясны вместо поздравления.

– И тебе счастья в жизни, – тихо ответил Александр.

Вальс из «Маскарада». Хачатурян – новогодний сюрприз.

– Неужели я сам хотел этой работы, или же просто отдался воле судьбы, унесшей меня, или же поверил увлекательным снам? – сказал Александр.

Ясна не услышала. Ему показалось, что она плачет.

«Жить в одной среде прекрасно, когда душа обитает в иной. В городе, когда мечтаешь о деревне, в деревне, когда мечтаешь о городе. Всюду, когда мечтаешь о море».

Фейерверк над Кьоджой в то давнее лето был невероятным. Разноцветные ракеты, взлетавшие с узкого каменного мола, разукрашивали синее полотно неба. Красные, желтые, голубые и прочие невиданные созвездия освещали прибрежные дома и людей в окнах и гондолах. Мгновение спустя потухшие звезды тонули в море.

И в эту новогоднюю ночь в городе на севере Баната «царь всех праздников» вспышками света и взрывами разогнал всех злых духов.

Представления «маленького итальянца Доменико Спано» долго были главной сенсацией детства Александра.

Потом фейерверк закончился, и веселое детство превратилось в мучительную борьбу с диктатурой современности.

Потом на короткое время воцарилась тишина. Роскошные огни праздника погасли.

А жизнь, печальная и необъяснимая, утонула в жиже старого болота. Исчерпанная страсть. И скука. Александр был печален. Усталый и бледный, скованный своей ролью виновника, словно он не оставил в этом городе ничего.

Shakespear-Bűhne

– Вы читали сегодня «Bayerische Kurier», Иоганн? – спросил фон Перфаль, директор Королевского придворного и национального театра в Мюнхене.

– Да, – ответил Савич.

– И вам нечего сказать по этому поводу?

– Нет. Вы знаете, что я думаю по поводу журналистских спекуляций. Шекспир сегодня – это его сцена. Пространство, которое старательно готовит Карл Лаутеншлегер. Я знаю, господин директор, как сильно вы рисковали, но вы понимаете искусство и верите в него, и знаете, что наш грандиозный эксперимент, фокусничество, как называют его оппоненты, выльется в триумф театра, которым вы руководите – сказал Йован Савич.

– Если бы я не верил вам, liebe Савич, настоящему состоявшемуся художнику, то ни за что бы не согласился на эту авантюру. Я, знаете ли, не такой уж наивный и неосторожный человек. Но вот… Сейчас, признаюсь, несколько переживаю. Общественность волнуется. Много оппонентов. И артисты бубнят, болтают, не совсем уверены. Скептически настроены, – объяснил фон Перфаль.

Савич посмотрел в окно на площадь перед театром. Сияние солнца растворилось в пышных кронах. Множество народа. Ему показалось, что кто-то пляшет на посыпанной галькой дорожке. Там, в тени под каштаном, стоял Уильям Кемп, знаменитый комик из труппы Шекспира, тот самый, который на пари, на первый взгляд банальное, прошел, танцуя, от Лондона до Нориджа. Сто километров танца, физической силы и умения. Несколько пучков стихов и букет грубых шуток, триумф эквилибристики и согласованных движений. С сегодняшней точки зрения, подумал Савич, это выглядит как никчемная актерская выходка, но в то время считалось, что актер должен уметь многое.

Кто же это танцует в тени каштана, здесь, в Мюнхене?

– Иоганн! – окликнул его фон Перфаль.

– Трудно быть актером. Особенно на сцене Шекспира, потому что близость зрительного зала требует от гистриона играть просто, искренне и привлекательно. Не лгать. Артист чувствует, что он опять в центре постоянного интереса к искусству, иногда это его пугает. Артист боится собственной тени. Но почему бы и нет, когда перед множеством людей, перед океаном света ты стоишь один со своими внутренними, настоящими, естественными способностями! – вдохновенно ответил режиссер.

– А Гете?

– Великий Иоганн Вольфганг…

– Грандиозный.

– Возможно, его произведения сегодня можно было бы играть иначе, – ответил Савич.

– Автор текста в «Bayerische Kurier» не раз процитировал его оценки Шекспира как драматурга.

– Я отношусь к Гете с исключительным уважением, что вам, вероятно, очень хорошо известно, но полагаю, что его отношение к драматическим произведениям Шекспира вызвано личными, следует признать, неудачными режиссерскими попытками, – объяснился Савич.

– Меня больше всего раздражает утверждение театральных критиков, что наш новый подход означает отказ от авангардных течений в современном немецком театре.

– «Вершиной в искусстве является создание нового, которое изменяет облик уже увиденного», вот что должно стать путеводной звездой. Конечно, вера в зрителя – великая сила, гости театра обладают достаточным умом и воображением, чтобы придумать, поверить в наполненность пустот, а не в простой логический порядок действий.

– Что вы имеете в виду, Иоганн?

– Видите ли, господин директор, пока мы разговариваем с вами, где-то, скажем, в кафе «У черного поросенка» развивается совсем иной разговор. Говорят совсем иные люди, но на ту же тему: «Король Лир» в Дворцовом королевском и национальном театре Мюнхена. Пьеса не требует формализма, раз и навсегда установленного развития действия, которое устраивает нас. Пьеса отказывается от него, совсем как живое существо, сопротивляется, жаждет оригинальности, самостоятельности.

– Господин Савич, я не уверен, что правильно понимаю вас, – произнес фон Перфаль.

Но Савич ничего не слышал. Немезида предала его. Новая идея была для него безграничным миром, без конца и края.

– Может, в Лондоне сейчас разговаривает кто-то третий – или даже ставит пьесу «Король Лир» точно так же, как и в Мюнхене. Кто знает? Может, одного из Лиров, их обожаемого или презираемого короля, изображают негры в Африке. В огромной стране России. В долине Амазонки, в только что зародившихся городах. Мы не знаем, как они осваивают пространство, на каком языке говорят. Может, играют на площади, в джунглях или в песках пустыни под звездами, или в гигантских декорациях. Шекспир дает такую возможность. Немецкий театр сегодня рассматривает Шекспира как классического автора. Причиной тому – время, в котором Шекспир жил и творил. К сожалению, здешние театралы не замечают авангардизма его пьес – в плане не только стиля и действия, но и вневременной универсальности его историй, – почти на одном дыхании выговорился Савич.

– Я беспокоюсь, мой дорогой Иоганн. Знаю, что вам все понятно, но на меня давят, на дирекцию, сотрудников, артистов, на новое в театре, к чему мы стремимся, – директор Королевского придворного и национального театра фон Перфаль говорил тихо, словно не желая, чтобы его услышал еще кто-нибудь.

Йоца Савич смотрел ему в глаза. Фон Перфаль побледнел, он выглядел намного старше своих лет. Усталость отпечаталась на лице. Режиссер Королевского придворного и национального театра по собственному опыту знал, что жизнь директора театра – опасное плавание в море компромиссов, сопровождаемое низменным подчинением, гадкой услужливостью, неконтролируемым гневом, драматичными расставаниями, помпезными примирениями. От первого человека требуют результата, от него ожидают только успеха, и эта борьба с просчетами, посредственностью, обыденщиной, уже сама по себе становится смыслом работы. Мир искусства не знает прощения. Ради успеха люди готовы на все: играют роли, носят маски, ходят на приемы и премьеры, появляются в обществе и в газетах, на разных празднествах, ради лавровых венков пишут стихи, сочиняют музыку, рисуют, и все мечтают об успехе, и все поголовно боятся провалов.

– Нет, нет, конечно же, нет, Савич. Ведь мы же приняли обязательство перед уважаемым попечительским советом театра поставить пьесу именно в таком ключе. Билеты продаются. Анонсы размещены в газетах. Интерес огромен, – поддержал его фон Перфаль.

– Конечно же, наши оппоненты и недоброжелатели, дорогой господин директор, никогда не откажутся от каждодневных нападок. Они не оставят нас в покое, будут беспощадно критиковать, высмеивать и уничижать все, что делает дирекция Королевского придворного и национального театра. Иного выбора у наших оппонентов нет. Они ломятся сквозь колючий кустарник, они увязли в непроходимом болоте, и теперь им некуда деваться. Как и нам. Поэтому – вперед, к новому берегу, чтобы не пропасть. Остается только это. Два мира, два видения театра, две логики искусства, два, если хотите, направления в политике. Мы непримиримы. Это не отношения мужа и жены, брата и сестры. Это война. И если мы от нее откажемся, уважаемый директор, нас все равно не оставят в покое. Растопчут нас без сожаления, как муху, привлеченную сладким запахом мяса. И ничего от нас не останется. Ничего, мой дорогой…

– Так что же нам делать? – спросил директор.

– Люди запомнят грандиозный провал.

– Вот этого я и боюсь, уважаемый Савич.

– Но этого не случится, уважаемый господин директор. Этого ни за что не случится, – решительно ответил Савич.

Негры

Густая ночь, напоенная теплом июльского дня, поглощала все звуки.

Мир, утомленный надеждами, спал.

Лунный свет трепетал в усыпляющей тишине, словно немой огонь, заключенный в стекле керосиновой лампы.

– Иген, иген, уфф, уфф, Симона, ты отличная девушка, водичка прекрасна, – веселилась Магда, нарушая святую тишину ночи. Она сидела в широкой деревянной кадке, наполненной водой, на поверхности которой плавали лепестки роз и листочки свежей мяты и куда Симона влила ведро горячей воды.

– Довольно. Главное, чтобы не остыла…

Звезды сверкали как ледяные бриллианты. Созвездия вплелись в кроны деревьев как алмазные диадемы. Сияющие украшения. Как в Рождество.

Симона сбросила платье и голышом вошла в приготовленную купель.

– Прекрасная пьеса, единственно, что мне не нравится – ради убедительности придется сделаться черной, как трубочист, натереться кремом из сажи, – сказала Магда и протянула Симоне руку, чтобы той легче было усесться в воде.

Они сидели в кадке друг против друга и молчали.

Симона вспоминала тихие летние вечера тысячелетней давности, когда у нее, наверное, было другое имя и когда она лежала в мелком бассейне, на дне которого было выложено мозаичное смеющееся солнце. Бассейн находился посреди двора большого белого дома, скрытого от любопытных глаз пальмами и кустами роз. Она смотрела в небо. «Надо найти в его высоте золотой узел», – сказали ей однажды или она прочитала это в одной из книг огромной отцовской библиотеки. Впрочем, это неважно, ибо она знала, что «надо верить в звезду, а если увидишь, как она падает, обжигая хвостом небо, пойди за ней», и она пошла, потому что предание учит, что «нельзя успокаиваться, пока она вновь не загорится в глазах». Она пошла за ней, и так никогда и не вернулась в красивый белый дом, укрытый в тоннеле из пальм и роз, в отцовскую библиотеку, пахнущую сандалом и финиками, и никогда больше не ступила в мелкий бассейн посреди двора, на дне которого улыбалось мозаичное солнце, с которого начинается путешествие в небо…

– Разве негры не люди? – спросила Магда.

– Конечно, люди, просто Бог белого человека свиреп и велел людям не любить непохожих. А если люди не прислушиваются к Божьим заповедям, то начинают руководствоваться логикой денег.

Симона знала, что Иоаким Вуич писал пьесу «Негры, или Любовь к сочеловекам своим», пытаясь собственную «поколебленную веру в правду человеческую, в гуманизм мира, в общественную непохожесть защитить естественным благородством человека». Она любила эту театральную притчу, которая «изобличает зло меж людьми, работорговцами, и, опять-таки, открывает исконную доброту человеческой природы, не испорченной цивилизацией».

– Иногда я чувствую себя, как они. Эти несчастные негры. Мне кажется, будто шеф Мурари торгует мной как рабыней. Я все понимаю, но мне это ничуть не мешает. Иногда я и сама это делаю. Продаю свое тело, все, все, что есть у меня, – с горечью продолжила Магда.

– Молчи! – резко оборвала ее Симона и уставилась в небо.

Легкая рука ветра разворошила песок на далеком средиземноморском пляже. Послышался гул прибоя. «Жаркие соблазны далеких островов» неожиданно всплыли из прилива воспоминаний. Ноздри ощутили запах соли. И роз.

Симона почувствовала на плече влажную руку Магды. Ее губы на шее. Дрожь в вагине.

Иногда стоит отдаться и утонуть.

«Мне всегда казалось, что я живу на морском берегу, в сердце королевского счастья», – подумала Симона, тая в теплой воде страсти.

Ночь в Зальцбурге

Весенняя ночь. Свежая и прозрачная, в которой неправильные мутные абрисы домов вырисовываются на фоне неба, мерцают в густом влажном воздухе, словно тени на воде, смешиваясь с облаками, на которых еще заметны следы солнца. Такая ночь, наступившая после теплого дня, в города на реках приносит облегчение после беспокойных и упорных трудов.

Сразу после полуночи. Вслед за церковными колоколами – время чудес — гулом крутых волн заговорила река, но вдруг утихла, испустив туманный серебристый вздох, густой и холодный, выползший из русла и разлившийся по улицам Мюнхена.

– Майский туман, – произнес Савич, глядя в окно на Изар. Его удивило это явление, несмотря на то, что в родном Ванате, да и позже, во время частых поездок в Альпы, он привык к самым разным играм прихотливой природы. Он вспоминал, как весенняя Тиса могла под утро напустить из своего русла туман, тяжелый и непроглядный, который почти мгновенно окутывал город, прилипая к нарядным фасадам домов и повисая на ветвях деревьев. Тот туман казался ему таким густым и устойчивым, что он просто не мог рассеяться. Но внезапно, словно в ответ на тайно поданный невидимый и неслышный знак, таял в просторных полях, в буйных травах и в незрелом жите. Осенью тот же туман, тяжелый и непроглядный, появлялся в сумерки, неожиданно и необъяснимо, на окраинах города, у артезианских колодцев и на грязных перекрестках, укрывая забытую скотину и вводя в заблуждение запоздавших путников.

Туман в Паннонии – наказание Божье.

Он поднялся из-за письменного стола и открыл окно.

Мюнхен в тумане, совсем как в январе, как будто он переместился в Альпы.

Скажем, в Зальцбург.

В Зальцбург, где он познакомился с Анной.

Анна Дандлер. Девушка с аккуратно причесанными каштановыми волосами. Со скромной, но неудержимо влекущей улыбкой. С красивыми карими глазами. Анна была высокой, симпатичной. Длинноногой. С тонкой талией. Она понравилась ему с первого взгляда.

Савич оказался в Зальцбурге случайно, возвращаясь из Венеции.

Там они с Луизой пробыли десять дней. Поселились на Лидо. На острове, отделяющем лагуну от открытого моря.

Его жене нравилось раннее весеннее средиземноморское солнце, а Савич, как и большинство сербов, любил волшебную и очаровательную La Serenissima.

До полудня, после завтрака, они сидели на замечательной террасе отеля «Grand Excelzior», и Савич, освещенный рефлектором мартовского солнца, декламировал стихи Леопарди, Тэна и Лазы Костича. Это было представление для одного зрителя – его жены, но после первых произнесенных строк, после первых жестов опытного актера вокруг них собралось множество любопытных постояльцев отеля и просто прохожих, присутствие которых превратило интимный театр в уникальное поэтическое представление. В поэтический спектакль на прекрасной террасе, освещенной пылающим глазом Гелиоса, на фоне которого музицировали волны.

Возникли в море белые дары.

И что они нам с вами принесли?

Вернутся ли они вслед за волной

Или растают пеной кружевной,

Умыв нам лица сланою водой?

После легкого обеда Луиза ушла в номер, в целительный полумрак и глубокую тишину за тяжелыми шторами. Она лежала на широкой кровати с открытыми глазами, прислушиваясь к мелким шажкам чаек на террасе и подоконнике и к далеким гудкам пароходных сирен. Йован же отправился на пристань Piazzale Elizabetta, чтобы отплыть оттуда в город…

Венеция вздохнула всей душой…

Высадившись на площади Святого Марка, он первым делом отправился к театру «Malibran», построенному в 1677 году за счет средств семейства Гримани. Когда-то он назывался «Teatro San Giovanni Crisostomo», но после реставрации его репертуар изменился, а новое имя он получил в честь певицы Марии Малибран. Это был совсем не тот театр, как, скажем, прославленный «Ла Фениче», и его художественные достоинства компенсировались тем, что юноши и девушки пользовались бархатными ложами для любовных свиданий. Он любил этот простонародный театр. Как и этот проход узкими переулками мимо школы танцев «Роландо», через Calle del Cristo к одноименному мосту, с самой высокой точки которого открывался прекрасный вид на пересечение каналов, окруженных великолепными фасадами.

Оттуда, уже в сумерках, он отправился в «Квадри», где можно было заказать кофе по-турецки, или в «Лавену», где совсем недавно постоянными гостями были Рихард Вагнер и Габриэль д’Аннунцио. Когда-то, не так уж и давно, здесь сиживали гондольеры и codega – люди с фонарями, в обязанности которых входило сопровождение засидевшихся гостей к их домам. Однако то время прошло, как и еще один день его отдыха в Венеции.

Прохладный вечер заставил его вернуться, потому что надо было успеть на последний пароход в Лидо. Он был исполнен впечатлениями и вдохновением.

Прежде чем присоединиться к давно уснувшей в номере Луизе, он выпил в баре отеля бокал вина.

Amarone Santi.

Чтобы спокойно уснуть. И видеть жемчужные сны.

– Еще один, пожалуйста, – заказал Савич.

Ночь накрыла лагуну.

Ладья золотая плывет, величава.

И ветр паруса надувает со славой.

Волна под кормою весело пенится:

Дож женится…

Прекрасный отдых на исходе зимы.

Савич продлил бы его еще на несколько дней, блуждая по венецианским каналам или просто бездельничая, мечтая и наслаждаясь видом маленьких тенистых площадей, сидя в экзотических остериях, где подают домашнюю пасту с мясными тефтелями или же в шумных кантинах, где готовят baccala mantecato, но утром, в день мартовских ид, в отеле его ожидала депеша из Мюнхена.

– Cave Idus Martisas[6], – открывая конверт, прошептал Савич пророческие слова, адресованные Юлию Цезарю.

Это было приглашение на срочную встречу инициаторов, дирекции и финансистов по случаю создания, репертуара и работы Шекспировской сцены в Дворцовом королевском и национальном театре в Мюнхене. Он давно ожидал этого приглашения. Но хорошие, замечательные новости, как и дурные вести, часто приходят не вовремя, совершенно неожиданно. Они застают нас врасплох и нарушают ход хорошо продуманного путешествия, приятный отдых, привычный комфорт и рутинную жизнь.

Теперь надо было предложить пьесу для открытия новой сцены. Распределить роли.

Возвращение в Мюнхен предстояло непростое. Больной Луизе были противопоказаны резкие перемены температуры, места проживания, а также некоторые способы транспортировки. Савич спланировал так: пароходом до Триеста, далее, до самого дома – в удобном экипаже или же в комфортабельном изобретении Карла Бенца – автомобиле до Зальцбурга. Или же лучше: медленнее, но испытанно – из Венеции поездом до Вены, а оттуда, после короткого отдыха, поездом в Мюнхен.

Путешествие – особый вид отваги, потому что человек пускается в незнаемое, в нем, несмотря на солидно продуманный план, проверенный маршрут, достаток денег и храбрых спутников, несмотря на знание территории и пункта назначения, таится множество неприятностей и всевозможных сюрпризов, потому что невозможно предвидеть странности людей и капризы природы. Замыслы ловкого воришки и сладкоречивого мошенника, намерения разбойников, дуновения ветра, кутерьму белых и грозовых облаков, невозможно проникнуть в мысли лживых торгашей, предвидеть бешенство зверей и непредсказуемость дикой грозы…

Савич и Луиза выехали из Венеции поспешно, не так, как планировалось. Поспешное принятие решений всегда доставляло ему кучу неприятностей. Но на этот раз выбора не было, ибо в конце наскоро составленного маршрута его ждала новая работа. Венеция – Мюнхен. Они выехали тем же вечером. Пароход был маленький, с мелкой осадкой и широкой палубой. Он сверкал в ночи всеми своими огнями. Море тихое, как озеро.

Триест встретил их утренним солнцем. В порту была толкучка.

Утром они выехали на автомобиле «Daimler 12 hp» из древнего Тергеста через Филлах (где отлично пообедали), после чего из-за дождя и непроходимой дороги вынуждены были остановиться в Зальцбурге. Погода ужасная, Альпы коварны.

Остановились в гостинице «Wolf» рядом с церковью святого Себастьяна.

Луиза, сломленная болезнью и утомительной поездкой на автомашине, осталась в номере. Выкупавшись в теплой пахучей ванне, она положила на глаза листья мяты и моментально заснула.

Савич, взволнованный неожиданным возвращением и опечаленный страданиями жены, вышел из отеля в ночь, которая все еще пахла снегом. Уже минуло десять, для него это было очень позднее время. Он никогда не выходил на улицу в такое время, если это не касалось дел, связанных с театром. Обычно в это время он писал письма, приводил в порядок дневниковые записи или читал новые пьесы, надев шелковую пижаму, удобно устроившись в уютном кресле и закутавшись в теплый плед. На дубовом столике рядом с ним стояла большая керамическая чашка с металлической крышкой, похожая на пивную кружку; вместо пива в ней был кофе с молоком.

Записка фон Парфеля с сообщением о предстоящем собрании застала его врасплох. Он, как и любой человек на отдыхе, не планировал ничего определенного на ближайшее время. Теперь ему следовало крепко подумать, ведь все уже было решено, его предложение принято, обоснование и любезная просьба удовлетворена. В Дворцовом королевском и национальном театре Мюнхена будет Шекспировская сцена. Теперь следовало конкретизировать репертуар. Подобрать актеров. Схватиться с многочисленными оппонентами, а их много, и они готовы бороться.

Ему не хватало воздуха. Пространства. Ему захотелось выпить, грога или крепкого паннонского вина, горячего, с корицей. Он надеялся, что они прибудут в Мюнхен поздней ночью, но Луизе было плохо. Усталость и болезнь. Это слишком тяжкий груз для путешествия. Он знал это, но ночь в Зальцбурге, откуда было рукой подать до Мюнхена – тоже было неплохо. Из-за Луизы, дождя, скверной дороги, необходимости отдохнуть, да к тому же она давала возможность еще раз продумать, не столкнувшись при этом, неподготовленным и взволнованным, со всеми действующими лицами предстоящей встречи. Он долго готовил и формировал свою революционную идею, словно какое-то блюдо на художественной кухне, мысленно подбирая компоненты, заговорщически, словно секретные карты, вместе с Карлом чертил схемы, выписывал названия пьес Шекспира, которые следовало предложить к постановке. Потом идея Савича пролежала несколько осенних и зимних месяцев на директорском столе в виде детального описания на нескольких страницах, и только весной незаметно предстала перед людьми, отвечающими за политику мюнхенского театра и его финансовое состояние.

Стоило ли оно того?

Был ли в этом смысл?

Столько людей верит в его проект Шекспировской сцены!

– Я не смею предать их, – произнес он, выходя в ночь из отеля «Wolf».

Выпил кофе, потом грог в каком-то кафе с окнами, обращенными к реке, потом, сидя на бочке перед винным магазином на Гетрайдегассе, пил горячее вино. Примерно в полночь, когда он по узким улочкам великолепного города Моцарта направился к отелю, проталкиваясь сквозь толпы веселящихся людей и увертываясь от колясок, слегка пошатываясь во внезапно скатившемся со склонов гор тумане, на него налетела развеселая группа в маскарадных костюмах, передвигавшаяся от площади к площади. Они распевали скабрезные песенки и декламировали непристойные стишки. Они окликали друг дружку по неприличным кличкам и создавали невероятный шум в поздний час.

На ней была маска Арлекина, когда остановилась перед Савичем и спела на отличном итальянском:

Страсть как люблю я веселиться

И созерцать красу со всех сторон:

Груди и губы, задницы и члены,

Что привлекают сладеньких пичужек,

Готов я мигом с ними подружиться.

Савич засмеялся, а она сбросила с лица бауту, красно-зеленую венецианскую маску с позолотой вокруг глаз.

– Вы красивы, а я – актриса, – сказала она.

Это прозрачное лицо, чистое и нежное, словно вылепленное из алебастра, это ангельское лицо светилось перед ним. Оно казалось созданным в какой-то пыльной мастерской города Вольтерра в Тоскане, оно как будто вынырнуло из ледяной синевы чудесного долгого сна.

Это существо, его улыбка и губы, заставило изменить тщательно составленный план бегства в тепло комнаты и снов.

Он пригласил ее в ближайшее кафе.

Там они заказали вино из Райнгессена и «моцартку-гели», изобретенные Фирстом.

После полуночи ему захотелось вырваться из привычного распорядка жизни, которым он руководствовался с самого рождения, что ему весьма надоело. Его потянуло сбросить черную тогу призвания, грубо выругаться, сжечь книгу прежних молитв, ему вдруг захотелось ощутить простор равнины. Умчаться туда, где нет эха, увести ее с собой, украсть. Похитить и навсегда оставить для себя. Захотелось мгновенно исчезнуть вместе с ней, смеющейся и открытой, готовой принять участие во всех его безумных затеях, что плыли в этой странной зальцбургской ночи как парусники, несомые в открытое море заблудившимся ветром, без кормчего, без матросов…

Воспоминание – опасная заноза, проколовшая грубую кожу минувших дней, которая загнивает, причиняет боль, до крови поражает то самое место, упорно напоминая…

Йоца Савич вспоминал те не такие уж и далекие дни, фантасмагорические ночи 1889 года в прекрасном Зальцбурге, заглядевшись в жемчужный туман, что спокойно, загадочно и мощно струился по спящим улицам Мюнхена.

Девушку звали Анна Дандлер. И она была актрисой.

Две недели спустя он уехал в Аугсбург.

Он не мог вспомнить представления или роли, в которой блистала Анна, потому что приходил смотреть не спектакль, а только ее: Анну Дандлер. После представления он поджидал ее в укромном кафе рядом с театром. Они пили кофе, слушали «Divertismento» Моцарта для двух валторн и струнных, после чего заказали по бокалу красного вина, потом еще, а когда ночь увлекла их в тот свой уголок, где их терпеливо дожидалось безумие любви, Савич отправился не в отель, а в ее маленькую квартирку.

– Я счастия мгновенье предвкушаю, и в этом наслаждение мое, – заговорил блистательный Иоганн Гете зловещим голосом Фауста. И Фауст улыбнулся искривленными губами Вольфганга.

– Идет, – тихо прошептал довольный Мефистофель.

Зазвенел язвительный смешок, словно горсть просыпанных серебряных монет. Зимняя ночь сияла в первую предвесеннюю ночь.

Дайте сумерки!

– Дайте сумерки. Так. А теперь удар грома. Так, сильнее, до слов Лира. Поняли? Да. До того как Лир выйдет на сцену. Запишите, пожалуйста, чтобы больше не возвращаться к этой сцене. То есть удар грома как провозвестник. Вместо фанфар. Да, да. Хорошо. Отлично. Подожди, повторим. Сразу повторяем. Поехали. Сумерки. Удар грома. Входит Лир. Да. Отлично. Ночь. Входите справа. Да, так. Ночь и холодный ветер. Господин Боне, вы замерзли. Да, да. Знаю, что это не так, в зале действительно тепло, так будет и во время премьеры, но вы играете шута! В этой сцене вам холодно, понимаете, Боне? Хорошо, теперь все ясно? Давайте, повторим без остановки. Можно? Поехали! – долго командовал Савич, после чего уселся в удобное кресло. В центре седьмого ряда.

Уважаемый шеф, осточертела ему роль Бранковича!

Шеф бродячей театральной труппы сидел в легкой тени старой узловатой вишни, растущей во дворе Азуцких, за четырехногим еловым столом и неспешно, будто у него впереди было все время мира, нарезал на маленькие ломтики прекрасную мясистую солонину, домашний сыр и свежайший ржаной хлеб, на который тонким слоем намазывал деревянной ложечкой гусиный паштет, украшая его невероятно красными круглыми дольками спелого помидора.

Этот завтрак, достойный богатого землевладельца, был мечтой бродячего артиста, озабоченного нескончаемыми призывами пустого желудка и стремительно уходящего времени существования. Потому он и наслаждался каждым кусочком. Редко когда удавалось поесть так сытно, вволю попить парного молока или отведать кваса в благотворной утренней тишине. Редко какое утро удавалось провести без поспешной оплеухи, полученной от обстоятельств, связанных с нехваткой времени.

Старый артист было подумал, что наступил наконец-то этот необыкновенный, единственный день. Что перед ним – нерушимое пространство благодатного одиночества в тенистом саду, в котором пахнет спелыми плодами и перед которым протекает огромная ленивая река, где дух таится, а храбрость отдыхает.

Он закрыл глаза.

Когда-то, давным-давно, он был на море. Городок звался Лебедивка. Его позвали друзья, с которыми он должен был оттуда уплыть. День был солнечный. Теплый. Безветренный. Кораблик со спущенными парусами стоял посреди бескрайнего Черного моря. Наступала ночь. Ужас от полной беспомощности охватил его. Несколько раз в своей никчемной жизни он прощался с самим собой. Он давно пресытился страхом, но такого с ним еще никогда не случалось. И он отдался власти алкоголя. Улегся на палубу и стал молитвой призывать сон. Наутро, когда все кончилось и они уже сидели на песчаном берегу и ели дыни, в памяти у Мурари остался только огромный желтый шар месяца, который медленно и мощно поднимался на фоне темной кулисы неба, оставляя за собой на гладкой воде трепещущий след. Тысячу раз он оказывался в пустынных банатских полях. В Эрдели или Банате, в предгорьях Карпат, у города Припяти. Летом это было море жита, и его телега плыла по нему как ладья, подгоняемая легким ветерком, а осенью, когда обрушивались дожди и только что вспаханный чернозем начинал колыхаться, как океанские волны, он ловко скитался, ориентируясь по старым колодцам и кривым кустам акаций, заброшенным почтовым станциям, распятиям на разбитых перекрестках, стараясь добраться до какого-нибудь убежища. Частенько в такие неприятные минуты он мечтал – нет, не о море, теплом и спокойном, на котором он однажды побывал – а оказаться когда-нибудь, хотя бы один единственный разок в жизни, вдалеке от людей, от их взглядов и слов, съесть несколько ломтей горячего хлеба с солониной, домашним сыром и помидорами, а потом выпить чашку кофе с молоком, как это обычно делают господа. Так он подбадривал себя в минуты волнений, веря в скорейшее избавление…

И кто знает, может, этот день и стал бы для него на всю жизнь именно таким, если бы вдруг в глубине этой великолепной сцены не появился исполинский силуэт человека, предвестника наступающего ненастья.

– Господин Мурари, вынужден с прискорбием сообщить вам о намерении покинуть вашу труппу и заодно хочу от всего сердца поблагодарить вас за то, что год тому назад приняли меня в нее, тем самым вызволив меня из беды, в которую я, по правде говоря, вляпался по собственной вине, – громко, на ходу, произнес Радуле. Его огромная фигура с густой копной черных курчавых волос на голове заслонила Мурари вид на реку. Опытный хозяин труппы знал, что актеры, играющие злодеев как в театре, так и в бродячих труппах, вечно недовольны своим амплуа, но это утреннее выступление молодого гистриона все-таки сильно удивило его.

– А не этот ли серб Кнежевич, который хочет основать собственную труппу, завербовал тебя? Так у этого господина нет от властей разрешения на театральную деятельность, и он никогда такового не получит от господина Александра Баха! И знаешь, почему? Потому что у сербов, как говорит Коронини, театр не блуждающее сообщество, образованное для прокормления живота своего, но целью своею ставит возрождение в народе духа героического.

– Может, оно и так, но… – попытался молодой актер вставить реплику.

– И не выдумывай, мой Радуле. Пропадешь ни за понюх табаку, – взволнованно продолжил Мурари, положив нож на стол. – Гайдук этот уже пытался мою Симону увести, но ничего у него не вышло. Нельзя так, не позволю. А вот теперь ты, сын мой Радуле…

– Да нет, господин шеф. Откуда? Мне и в голову не приходило менять вашу труппу на другую, – защищался молодой актер, размахивая руками так, словно отгонял мух.

– В чем же тогда проблема, Радуле Иванович? Осточертело тебе перед всем народом изображать предателя сербского народа Вука Бранковича? – ехидно спросил Мурари.

– Нет, господин. Мне актерское ремесло нравится.

– Нравится?..

– Очень, и понимаю, что в нем не обойтись без отрицательных лиц, потому что сама жизнь такая. Как театр. Один человек хороший, второй страсть какой злой. Один брат герой и пример для всего народа, а второй тать, от которого все прячутся. Кто-то храбрый, а кто-то воришка. Кто-то горой стоит за отечество, а иной род свой предает. Люблю я на люди выходить, играть, но, шеф, по правде говоря, еще больше люблю Милицу Эрделян, дочку того самого торговца Эмилиана, который меня так любезно на постой принял, – продекламировал молодой артист.

– Влюбился, голубь ты мой! Эх, Радуле, Радуле ты мой, пентюх ты настоящий! – рассмеялся заслуженный артист.

– Что-то вроде того, господин директор, раньше со мной ничего такого не случалось, – ответил Радуле, и широкая улыбка озарила его красивое лицо.

– А когда ты из Великого Сент Микулаша через поле бежал от безумных братьев Негряну, известных грабителей и убийц, когда мы тебя, герой ты наш, в женское платье переодели, чтобы погоня тебя не нашла, что тогда случилось? С чего это за тобой гнались, сокол ты мой? – спросил Мурари.

– Так то ж давно было, – смутился Радуле.

– Муж, которому ты рога наставил, да его дружки? – напомнил ему Стан Мурари.

– Эх, господин шеф, то баловство дурацкое было, сладкое да опасное. Вы, господин мой, многое знаете да повидали, а вот на какую силищу любовь способна… – защищался Радуле.

– Милица Эрделян – это та девушка, которую ты тогда из Тисы вытащил? – спросил Мурари.

– Точно, Милица, – подтвердил Радуле.

– Ну, раз так, Радуле, то проблемы нет, счастья тебе, артистище ты мой! – сказал директор бродящей театральной труппы, после чего опять взял нож, кончиком отрезал кусочек солонины и отправил его в рот, спокойно продолжив трапезничать.

– Есть, господин Мурари, есть проблема. Ее отец и гроша ломаного не дает за наши актерские глупости. Если я хочу с его дочкой быть, то должен забыть про комедиантство. Хочет, чтобы я успокоился и в порядок себя привел. Чтобы не скитаться, как он говорит, от города до города. Говорит, на первых порах готов меня помощником принять в свою колониальную лавку, а потом… Потом знаете как? Милица красивая девушка. Нравится она мне, что тут еще говорить…

– И?..

– И ничего, шеф. Хорошая лавка и просторный дом на главной улице, сад большой и красивый. И смоковница в нем прижилась. Плодоносит как сумасшедшая, совсем как в Приморье. Река рядом. На пароходах люди и товары приходят. Город богатый, это вы точно сказали.

– Если это тебя осчастливит, великий ты мой артист…

– Девушка воспитанная, но одинокая, как колодец-журавль в чистом поле. Грех это, господин Мурари. Ни родни близкой, ни ухажера. Все ведь ей одной потом достанется! А ты тут думай о Бранковых муках, или Капитановы реплики заучивай. Разве это не перст судьбы, а ведь ее искушать нельзя! – причитал Радуле.

Мурари молчал. Он знал, как аукнется его труппе уход молодца.

– Значит, бросишь и труппу, и театр, – констатировал он.

– Да, шеф, – подтвердил молодой актер.

– Хорошего актера на амплуа негодяя теперь трудно найти, – скорее про себя произнес Мурари, и продолжил: – Нелегко нам придется, но выкрутимся. В театре всегда найдется какое-никакое решение.

– Понимаю, но… Я решил, шеф. Надеюсь, мой уход не очень вам навредит. Впрочем, на этом свете столько злых людей, так что, может, кто из них решится на подмостках себя изображать перед людьми, – попытался молодой человек утешить Мурари.

Старый артист перестал есть. Он смотрел куда-то вдаль, за крыши низких домишек. Взор его затуманился. Прекрасное золотое утро стало вдруг осенним и тихим.

Стан Мурари и раньше, в молодости, пока в этом был смысл, подумывал когда-нибудь вернуться в родной дом, туда, в село Коронини на берегу Дуная, подремонтировать заброшенный дом, привести в порядок виноградник. Попивать белое винцо и есть горячий ржаной хлеб с изюмом. Смотреть с холма из тени под абрикосом, как скользят по воде лодки. Но так и не решился.

Не задерживался надолго ни в одном городе, где останавливалась труппа. Негде ему было бросить якорь. Все только думал: еще одно представление, еще один сезон, еще один переезд…

– Иди, сынок, – сказал Мурари.

Радуле поклонился шефу, повернулся на цыпочках и направился туда, откуда возник словно тень.

Неожиданный порыв ветра поднял несколько опавших листьев абрикоса. Мурари почувствовал на лице холодное влажное дыхание ветерка, словно прилетевшего с Леты – реки забвения.

– Прощай, Вук Бранкович! Вы, сербы, словно повсюду тащите за собой этот груз предательства, и так, похоже, и будете тащить его, пока земля стоит, – тихо, но злобно прошептал Мурари. После чего опустил голову и продолжил нарезать солонину и свежий хлеб. Теперь он ел жадно. Быстро глотал куски. Солнце, преодолевая тень, натягивало на его лицо серую маску.

День, о котором он так долго мечтал, и сегодня не состоялся.

Филип, молчаливый артист (из дневника)

«Вхожу в хижину, которая кажется пустой. В темноте сидит мужчина. В слабом свете догорающих угольков забытого очага видны его волосы, падающие на глаза. Это Слепой. Я сразу узнаю его. Потому что я, я – Лир, некогда подарил ему жизнь, но приказал выколоть глаза. Слепому оставлена только флейта. Он играет незнакомую мне мелодию. Этот слепец – молодой артист Филип, которому я однажды в Веймаре сказал, что он бездарен, и не дал ему никакой роли. А он продолжил пробоваться и приходил каждый день, вплоть до премьеры. Он был словно Глостер при своем короле. Сейчас тот молодой человек – слепой. Мой Глостер стоит напротив меня и молчит. И молчит. Я не узнаю его музыку, и кажется, что мне было бы легче, если бы я ее знал. Кричу: «Пять дней даю тебе для подготовки и защиты от всех бед мира, а на шестой я повернусь спиною к королевству!» Убиваю этими словами доблесть. Ибо не играющий актер сотню, тысячу раз умирает вместе с героем, чью реплику он помнит, и которую мог бы оживить или воскресить. Я знаю это, и мне больно. Чувствую, как задыхаюсь, стоя перед ним. Перед молчащим Филипом. И тут просыпаюсь».

Савич записал свой сон на белом листе бумаги и отложил перо. Закончился второй час первого июньского дня 1889 года.

3

Веселее всех живет тот, кто умеет обмануть самого себя.

Хорхе Луис Борхес

Трактир «Бранковина».

Клетчатые скатерти и бархатная тишина.

– Извольте, – говорит официант и ловко, как опытный жонглер, выставляет на стол металлический овал с гурманской плескавицей, чевапчичами, свиной отбивной и полпорцией оладий. Потом тарелки с печеным красным перцем, керамическое блюдце с двумя перчиками чили в масле с молотым перцем и дольками чеснока, пол-литра белого вина и плетеную корзинку с пышным хлебом.

Дело идет к вечеру. Надоедливый дождь окрашивает все вокруг в серый цвет. Силуэты прохожих быстро исчезают из рамок витрины. Время от времени перед трактиром тормозят автомобили, остановленные красным светофором. Обеденный зал пуст.

– В этом Белграде все кажется фантастическим, а на самом деле – нет, – говорит Андраш.

Известный режиссер, впервые получивший работу в Белграде, сидел за трактирным столом напротив него. Лицо его казалось спокойным. В глазах – тоска. Вырванный из мира Паннонии, необозримого пространства бесконечной равнины, он столкнулся с повседневной драмой большого города: непристойные предложения, необузданные желания, эгоцентризм и самореклама…

«Люди самолюбивы, потому что не насытились и боятся голода, злы, потому что унижены и обижены, несправедливы, но и к ним несправедливы их близкие, несчастны, оскорблены, обозлены, храпят в обносках под вонючими перинами, завидуют друг дружке из-за чашечки кофе, чистой наволочки, нового велосипеда, поднимают гвалт из-за каждой мелочи, когда дерутся над трупом какого-нибудь неизвестного героя из-за того, кому принадлежит право первым угоститься человеческим глазом».

Александр понял, что хотел сказать Андраш, констатируя самопровозглашенную фантастичность.

Он и сам год тому назад нырнул в это безумное самовосхваление, перепрыгнув из глухой провинции в ослепительный блеск большого города. Понадобилось время, чтобы рассмотреть лица.

В Воеводине жизнь по-монашески тихая, человек приносит себя в жертву земле прадедов, детям, мужу, жене, там – так уж привык человек – уважаешь до гробовой доски кума, дядю, тетку, соседа, учителя, доктора, попа…

Конечно, жизнь вовсе не идеальна в этих маленьких, пустынных и грязных городках, бывших почтовых станциях и военных лагерях, потому что люди научились травить душу человеческую надуманными историями и бесстыжей клеветой, великодушно унижать, грозить и уничтожать ее.

Здесь же, в большом городе, существует только одно – грандиозное, но глупое – Я.

– Театр в первую голову должен быть хорошим, и только потом можно говорить об авангардном, традиционном, музыкальном… Если у него нет качества, то какой смысл в его современности и авангардизме? – сказал Александр. – Сегодня люди, особенно те, которые пишут о театре, считают, что имеет право на существование только тот, который персонифицирует их взгляды на искусство. Это неправильно. Как не бывает в политике только одной партии, или одного сорта минеральной воды, так должны существовать театры разных жанров.

– В смерче страсти вы должны усвоить и соблюдать меру, которая придавала бы ей мягкость, – произнес Андраш голосом Гамлета. – Но не будьте также и слишком вялы, но пусть ваше собственное разумение будет вашим наставником, сообразуйте действие с речью, речь с действием, причем особенно наблюдайте, чтобы не переступать простоты природы; ибо все, что так преувеличено, противно назначению лицедейства.

Таков театр. И жизнь наша.

Вечер утонул в потоках ливня.

Долгий разговор о театре и искусстве, о людях и нынешнем времени превратился – как под ударами терпеливого каменотеса белый камень теряет слой за слоем, чтобы обнажить скульптуру – в «Краткую повесть об Антихристе»[7].

Они вышли из трактира. Простились без слов. И каждый направился в свою сторону, в свой городской квартал, в свою тьму…

Ночь пришла в Белград,

в город, в котором нет ничего

значительного

и фантастического.

Любовь, или Заманчивый рай перед вратами ада

– Я хотела еще раз поблагодарить вас за предоставленную возможность, – тихо сказала Анна.

– Вы прекрасно сыграли свою роль.

– Спасибо.

– Мне доставила удовольствие работа с вами. Роль Корделии вовсе не легка, так что вы должны быть удовлетворены, госпожа Анна. Премьера – всего лишь выход на свет. Это событие для общества, все прочее – театр. Только спокойно, решительно и четко, как на репетициях. Сегодня вечером вас ждет успех. Поверьте в себя, дорогая Анна, так, как я верю в вас, – сказал Савич, опуская на ее узкий гримерный столик в стиле барокко алую розу, завернутую в золотистую бумагу, символизирующую огонь и солнце. Любовь, счастье и понимание…

– Спасибо, господин Савич. Вот скромный подарок для вас. Надеюсь, вы примете его, – сказала Анна, вставая, и протянула ему тонкий квадратный пакетик. Свой подарок она тоже упаковала в тонкую золотистую шуршащую бумагу. Пакетик она перевязала тонкой зеленой полоской. Как лентой Венеры.

– Благодарю вас, – отозвался Савич и глубоко поклонился ей.

Из коридора доносились неотчетливые голоса актеров, взволнованных предстоящей премьерой.

Анна и Иоганн стояли друг против друга в узкой и неприбранной гримерке Дворцового королевского и национального театра в Мюнхене. Газовый свет приклеил их как бы обнявшиеся тени к стене.

– Заманчив рай перед вратами ада, – произнес Савич по-сербски.

– Я не поняла, дорогой Иоганн. Это сербская поговорка? – спросила Анна.

– «Напрасно! Я вернусь в отравленный сей мир! Не стану залпом пить его, на радость всем врагам», – Йован продолжил неистово декламировать по-сербски стихи Лазы Костича.

Анна Дандлер не сводила с него глаз. Улыбка красила ее прекрасное лицо. Она любила эти игры перевоплощения, в которые включалась и ее театральная, детская настойчивость во время ухаживаний, как и многочисленные, часто неразборчивые и банальные изречения, которые так здорово помогают избегать решительных объяснений и выкручиваться из неприятных ситуаций. И еще ей нравились театральные цитаты, единственной целью которых было переключить внимание собеседника. Именно так говорил Савич, на самом же деле это была давно усвоенная привычка актеров, слепо верящих в то, что на сцене, а тем более в жизни, нельзя зависать без текста и смысла.

Савич развернул пакетик. Платочек из шелка-сырца малинового цвета и листочек, на котором синими чернилами было написано: «С любовью…»

Она хотела поцеловать его.

Подарить ему все, что было умолчано и сокрыто.

Какие странные нити связывают людей! Давно, когда он юношей в прекрасном городе Веймаре познакомился с любовью, Анна Дандлер еще не родилась. Столько лет непреодолимой преградой пролегло между ними. И сколько сухих обыкновенных лет, прожитых только для того, чтобы стереть воспоминания, ампутировать счастье, нейтрализовать страсти, подавить желания. И вот, когда это дикое, бесконтрольное пламя стало затухать, превращаясь в пепел сгоревшего времени, в тонком осадке опыта, горечи болезненных и прекрасных воспоминаний, случайно пророненных слов, Савич вдруг ощутил, что перед ним стоит некто прекрасный и сильный, кто может своим дыханием раздуть скрытые под пеплом угли, из которых разгорится новое пламя любви.

Это было так непросто принять, хотя втайне он желал, чтобы нечто подобное произошло.

А желания – не обязанности, не порядочность и не доброта – спасают людей.

Ему захотелось обнять ее. Страстно поцеловать. Как в то утро в Аугсбурге, перед распахнутыми дверями ее маленькой квартирки, в которой он разделил с ней ночь. Возвращаясь тогда от Анны, он знал, что всю жизнь будет любить эту девушку. Как знал и то, что неподвластное желание можно удовлетворить, только навредив себе.

Кто-то грубо постучал в двери гримерки.

– Момент! – отозвалась Анна.

– Госпожа Дандлер, через десять минут начинаем! – прозвучал в коридоре голос госпожи Шмидт.

Неудачная просьба, или Клятва Гаврилы Стефановича Венцловича

– Пробовали мы несколько раз в Тимишоаре и в Пеште но власти нам отказали по моральным соображениям. Во второй раз причиной стал какой-то политический намек, внешнее сходство кого-то из членов труппы неизвестно с кем, в пятый им не понравился «несоответствующий репертуар». К тому же, если все это взять в целом, налоги на нас обрушиваются невероятные, и нам не по силам их выплатить – жаловался Йован Цаца Кнежевич побратиму Йовану Джорджевичу.

Рядом с актером и режиссером Кнежевичем сидел Лазар Миросавлевич, его друг и компаньон в театральных делах Баната. Лазар молчал, углубившись в кучу бумаг. Заявления и многочисленные просьбы.

В тот вечер в Сомборе шел густой снег.

Широкая пустая улица огорожена с двух сторон заборами. Зимняя белизна слепит глаза. Где-то вдалеке слышен детский плач и смех цыганской мандолины.

Давно они сидели в гостиной дома Джорджевича, пили липовый чай и ели свежие домашние бисквиты. Спорили громко: действительно ли уважаемый богослов и поэт Гаврила Стефанович Венцлович нанес огромный ущерб сербскому театру, рассказывая всюду о том, как вредят народу уличные театры. Являются ли его «горячие проповеди» против женщин, девушек, «подружек дьявола, обманывающих добрых набожных людей по его наущению», проклятием, которым и сегодня отмечены души несчастных сербских гистрионов или же все происходящее, гнетущее души народа, всего лишь очередной этап тяжких времен, сквозь которые влачится обездоленная и обезглавленная нация. Говорили о новых пьесах, поставленных в Пеште и Вене. Говорили о деятельных сомборских любителях и о стремлении Джорджевича как можно скорее сформировать репертуар национального театра.

По этим беседам долгими зимними вечерами выходило, что авторитет Джорджевича, завоеванный им в обществе работой в сомборской жупании, позволит получить дозволение властей для оршагтзации театральной труппы.

– Ничего у нас не получится, клянусь, только попадем под удар «Регламента о театрах» Баха, – заключил Кнежевич.

– Получится, друг мой. Получится, и тогда мы, голубчики вы мои, должны быть готовыми к этому, – взбодрил Кнежевича его тезка Джорджевич.

– Хорошо мы начали во Враневе, получили разрешение, а через пять дней поздравил нас запретом фельдмаршал-лейтенант Иоганн Коронини, граф Кромбергский, гувернер Земельного управления Сербским воеводством и Тамишским Банатом в Тимишоаре, – напомнил Цаца Кнежевич.

– Но ведь не вечен же Александр Бах, братья мои, ни он, ни его абсолютистское правление, недолго будет держаться его диктатура и цензура литературной и театральной жизни в этой несчастной империи! – взбадривал их писарь канцелярии великого жупана Бачки, Исидора Николича Джавера, с резиденцией в окружном городе Сомборе.

– Я уже думал, Йован, забросить все, да и здоровье более не позволяет. Подумывал опять винным погребком заняться и жить себе спокойно, но не смог. Сердце мое безумное только ради театра колотится, – продолжил жаловаться Кнежевич.

– Потерпите еще немножко. Да, нелегко, но теперь никак нельзя сдаваться, – попросил их Джорджевич.

– Нет почти надежды. Ничего, тезка, с театром не выйдет, не будет у сербов Шекспира, – с грустью вымолвил баначанин.

– Дайте нам драмы, новые, оригинальные драмы! Ведь каждое событие древней, новой и новейшей истории нашей дает такие сюжеты, которые Шекспиру и не снились, когда он писал свои бессмертные пьесы, – быстро и громко возразил ему Йован Джорджевич.

– Умолк Гамлет, столкнувшись с сильным Бахом, – пробормотал Лазар, не глядя на Джорджевича, который уже вскочил со стула и воздел руки горе, словно консультируясь с кем-то на небе.

– Возьмите, к примеру, кровавые и золотые времена Неманичей, вот вам блистательная эпоха сербских деспотов, вот вам гнездо черногорских героев, вот вам трагическая эпоха турецкого рабства, вот вам Карагеоргий и Мишарское поле, вот вам сербско-венгерская война и сербский отпор! Пишите драмы, так вас и перетак! Окунитесь в народную жизнь, в вечный, неисчерпаемый источник народной поэзии и драматургии, которого никто еще не коснулся – в низкие хаты и в густые леса нашей жизни, куда еще никто не заглядывал, чтобы по примеру иностранцев собрать наши ценности и обнародовать их, чтобы мир с настоящим сербским мышлением, чувствами, говором и делами познакомить! – вдохновенно продекламировал Йован Джорджевич. Его внимательно слушали Йован Цаца Кнежевич и Лазар Миросавлевич. Свечи в гостиной догорали. Прислуга давно отправилась спать. Их лица превратились в черные гипсовые маски вольто, движения замедлились, и только их голоса можно было разобрать в комнате, полной путаных желаний и тяжелого духа.

– Пишите сербские, настоящие сербские пьесы для театра, Христом Богом заклинаю вас – прошептал Джорджевич.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Лир:[8]

Отдаем тебе

Весь этот край от той черты до этой,

С лесною тенью, полноводьем рек,

Полями и лугами. Им отныне

Владей навек с супругом и детьми.

Что скажет нам вторая дочь – Регана;

Жена Корнуэла? Говори, дитя.

Даем тебе с потомством эту треть

В прекрасном нашем королевстве. Ширью,

Красой и плодородьем эта часть

Ничуть не хуже, чем у Гонерилъи.

Что скажет нам меньшая дочь, ничуть

Любимая не меньше, радость наша,

По милости которой молоко

Бургундии с лозой французской в споре?

Что скажешь ты, чтоб заручиться долей

Обширнее, чем сестрины? Скажи.

Корделия:

Ничего, милорд.

Лир:

Ничего?

Корделия:

Ничего.

Лир:

Из ничего не выйдет ничего.

Так объяснись.

Корделия:

К несчастью, не умею

Высказываться вслух. Я вас люблю,

Как долг велит, – не больше и не меньше.

Лир:

Корделия, опомнись и исправь

Ответ, чтоб после не жалеть об этом.

Корделия:

Вы дали жизнь мне, добрый государь,

Растили и любили. В благодарность

Я тем же вам плачу: люблю вас, чту

И слушаюсь. На что супруги сестрам,

Когда они вас любят одного?

Наверное, когда я выйду замуж,

Часть нежности, заботы и любви

Я мужу передам. Я в брак не стану

Вступать, как сестры, чтоб любить отца.

Лир:

Ты говоришь от сердца?

Корделия:

Да, милорд.

Лир:

Так молода – и так черства душой?

Корделия:

Так молода, милорд, и прямодушна.

Лир:

Вот и бери ты эту прямоту

В приданое…

4

Если позволено все, то это не означает, что что-то запрещено.

Альбер Камю

Сегодня вы сами можете найти способ, которым вас можно вызвать из глубокой пустоты.

Александр выбрал тишину,

точнее, функцию вибрации на мобильном телефоне.

Он не любил звонки и долгие разговоры с невидимым собеседником.

Аппарат Белла годится только для договоренностей о встречах или срочных предупреждений, но, как и большинство современных выдумок, превращает человека в инструмент.

По телефону невозможно сказать ничего точного: даже оскорбления по нему звучат неубедительно. Но именно бич ругательства хлестнул его, совершенно неподготовленного к этому, в тот прекрасный сентябрьский полдень. Его всегда поражала грубость, даже исходящая от хулиганья, не говоря уж о том, когда ругались и оскорбляли пристойные люди.

Итак, телефон вибрировал, а когда он ответил на вызов, пристойный человек в важной должности обложил его по матери.

Стоит ли говорить, что это была крутая пощечина.

Ругань и угрозы – аргумент бессилия.

Пристойный человек в важной должности все-таки решительно поднял на Александра угрожающий меч, а он удивленно стоял, прикрывшись щитом терпения и тупым пером истины. И столь ли важным был повод этой неравной дуэли? Нет конечно, потому что не следует заниматься глупостями, если только в этом случае мы можем поговорить о ядах или о том, чего, как говорит мыслитель Руми, у человека в избытке – власти, алчности, эго, денег…

Это был еще один удар злобы, которого Александр ожидал, согласившись стать директором общественного учреждения. Правда, не от работодателя. От короля Лира.

Ты убеждал нас слову изменить,

Чего за нами раньше не водилось.

Ты волю нашу с мыслью разлучал,

Что не мирится с нашею природой.

Так вот тебе за это. Мы даем

Пять дней тебе…

Столько времени отпустили самоотверженному Кенту, чтобы уйти.

Поэтому он повернул паруса по ветру и решительно ухватился за фал.

Не он избрал этот маршрут, но, очевидно, именно в этом направлении следовало идти.

Он не ответил тем же. Во время этого неприятного разговора на глаза его детей навернулись слезы. Оба ребенка были достаточно взрослыми, чтобы распознать укус зла и запах лжи.

– Кто это был? – спросил сын.

– Один пристойный человек, – ответил Александр.

– А почему он злится?

– Потому что я захотел жить в Белграде.

Это не было ответом на его вопрос. Мальчик понял это, но расспрашивать далее не стал. Это была игра слов, с помощью которой они переводили в иронию, окрашивали в розовые цвета и разгоняли мгновения семейных неприятностей.

Дочь молчала, и Александр вышел на балкон, разукрашенный художествами Ясны. Белград сверкал под солнцем.

Пройдет.

«Снег растает, все пройдет…», – как все проходит.

Момент восторга утонет в потемках обыденности, непогода отступит перед солнцем. Злоба исчезнет в пыли времени, ненависть утонет в музыке счастья, ругань унесет неуемным ветром, пес до самой смерти останется на привязи у судьбы, и многочисленные караваны, бредущие этим путем, исчезнут за линией горизонта.

Александр никак не мог понять, почему политики боятся людей искусства. Нет никого чувствительнее, никого ранимее и беспомощнее художника, никто, кроме него, никогда не сможет предстать перед ними.

Не стреляют из пушек по воробьям.

Но власть нетерпима. Искусство правления порождает чудовищ. Она убивает сразу, как только обнаружит повод.

Его оскорбил пристойный человек в важной должности.

Ему стало стыдно.

За то, что испугался. За то, что молчал, пока оскорбления и нелицеприятные выводы неслись из удобного политического кресла, находящегося на безопасном расстоянии, что делало его неуязвимым. Да, ему было стыдно за то, что он не прервал и не сказал: да пошли вы все на… со своей политикой. Потому что подумал: не настолько важен он сам, насколько важны все те, кто его окружают, и это оправдывало его молчание.

Он знал, что эта игра называется я или кто-то другой.

Тяжко переносится поражение.

Еще тяжелее – унижение.

Он отступил перед глупостью.

Ему было стыдно.

Несколько месяцев спустя множество неприятностей вроде бумеранга обрушилось на пристойного человека в важной должности, который, тем не менее, не удостоился короны Лира. Правда, он не уступил престол, но шагнул в чистое поле, где только шут радостно встретил его.

Узурпированный престол

(Из дневника)

Взгляните на Эдипа,

Всезнайку, знатока, познавшего весь мир.

На жизнь его глядите вы с восторгом,

Но посмотрите – бьют его валы как всех нас,

И потому нельзя считать его счастливее всех смертных,

Покуда не узрите окончанье

И вздох последней тени на его лице.[9]

Что сказать о властелине?

Что это за государь, если сам отдает свою власть?

Лир разделил королевство и передал власть своим дочерям и зятьям и думал, что при этом останется королем. Наивно. Невозможно. В истории крайне мало подобных примеров. В исторических драмах смена властелина происходит после решительного удара ножом, с нескрываемой жестокостью, которая, может, и оставляет корону на голове, но только не голову на плечах.

Исторические драмы отчетливо указывают на это, хотя иной раз и смягчают события, происходящие в реальной жизни. Тираны всегда правили как тираны, а ведь известно, что ничего не бывает естественнее действительности.

– Никто не в состоянии править, оставаясь невинным, – говорил Сен-Жюст.

Любой король виновен. Любой правитель. Искусство правления порождает только чудовищ. Время чудовищ кончается с временем насилия. Только так можно прекратить ужасные мучения народа. Только тогда начнется новый цикл страданий. Или добродетель, или террор. Выбора нет.

– Строя великую вещь, ты вовсе не каждому дорог, – утверждал Солон. Архонт и законодатель, выживший в схватке с тираном Писистратом. Но и мудрый Солон не ушел добровольно, потеряв поддержку народа, который не хотел слушать его из страха перед властителями, даже когда старый разочарованный мудрец вынес из дома свое оружие и сказал: «Я изо всех сил помогал государству и законам».

Никто не дарит власть сопернику.

Так просто, без крови, без насилия.

В том-то и чудовищность Лира, что он уходит добровольно, сам. «Это у него от возраста, – говорит Регана, и добавляет: – Хотя он и раньше плохо владел собой».

Вот в чем корень безумия. Или же он не был властителем. Властителем – таким, какими мы их знаем в истории.

Чего может пожелать этот король, который, блуждая в пустыне, встречает шута, или свою тень, которая говорит ему:

– Я – шут, ты – ноль.

Краха. Страдания. Печали.

Герцог Альбанский и Эдгар протягивают друг другу руки. Кент и прочие преклоняют колена, сбрасывают одежды – начинается печальный марш.

Конец драмы.

Конец жизни.

АКТ V

Лир:

Вопите, войте, войте! Вы из камня!

Мне ваши бы глаза и языки —

Твердь рухнула б!.. Она ушла навеки…

Да что я, право, мертвой от живой

Не отличу? Она мертвее праха.

Не даст ли кто мне зеркала? Когда

Поверхность замутится от дыханья,

Тогда она жива.

Кент:

Не это ль час

Кончины мира?

Эдгар:

Исполненье сроков.

Герцог Альбанский:

Конец времен и прекращенье дней.

Лир:

Перо пошевелилось. Оживает!

Ах, если это правда, – этот миг

Искупит все, что выстрадал я в жизни.

Кент:

О господин мой!

Лир:

Лучше уходи.

Эдгар:

Ведь это Кент. Он друг ваш.

Лир:

Пропадите!

Убийцы, подлецы! Я б спас ее,

А вот теперь она ушла навеки…

Алмаз в ночи

Представление окончено.

Аплодисменты зрителей смолкли. Довольная публика покидала зрительный зал Дворцового королевского и национального театра в Мюнхене.

Сцена была пуста, совсем как поле, на котором встретились король Лир и шут. Однако их там не было. Только ветер замер здесь…

«Молодая Анна Дандлер подарила неосязаемой душевной красоте Корделии свою телесную красоту, сияя словно алмаз в ночи», – записал Фридрих Ульмер графитовым карандашом в свою потертую конторскую книгу. Потом, все еще сидя в удобном кресле ложи критиков, посмотрел на пустую сцену и обратился к госпоже, нетерпеливо стоящей рядом с ним.

– Триумф?

– Несомненно, дорогой Фридрих, – тихо ответила женщина, нервно стягивая красные кожаные перчатки. Ожидая уважаемого критика, она проделывала это во второй или третий раз.

– Абсолютно, абсолютно бесспорно… Триумф!» – подтвердил Фридрих Ульмер, принимая пальто, трость и шляпу, после чего вежливо, но несколько театрально, поклонился даме.

– Благодарю за проявленное терпение, дорогая Хильда.

– Nothing, me lord.

Ульмер посторонился, чтобы пропустить ее, и они наконец покинули ложу и давно опустевший зрительный зал.

– Вопль Генриха Рихтера в сцене ослепления все еще звучит у меня в ушах, – произнесла, резко повернувшись к Ульмеру, дама в красном платье и двойном жемчужном ожерелье на шее. Это была Хильда Нойс, одна из тех женщин, которых экономическое положение их семей освободило от пут и условностей «духа времени». Самостоятельность и надменность – осознание того, что она уже обладает всем необходимым, равно как и того, что желающие обладать ею могут, должны и непременно добьются этого только по ее воле – придавали ей властность в общении с мужчинами. Образованная, красноречивая, отважная. Дерзкая. Привлекательная, желанная, она была прототипом женщины предстоящего времени. Фридрих Ульмер был пожилым господином, уважаемым и почитаемым многолетним другом ее родителей. Он был раздражителем, камешком в ботинке для ужасно любопытного окружения, а ее внимание привлекал разговорами, которые ей следовало бы вести со своим отцом. Физического влечения в их общении не было. В плотском они не нуждались. Хильда находила любовников в среде молодых людей искусства. Секс и время от времени сеансы морфия, ничего более. После поцелуев и неловких прикосновений оставалась пустота. Не было ничего. В том числе и любви. Уважение, долгие разговоры об искусстве – о творческой лихорадке, поэтической беспомощности, мифологическом бессмертии – и все, а согласованность и столкновение мнений доставалось Ульмеру.

– Я, дорогая Хильда, не могу забыть, как Шнайдер в сцене на пустоши, стоя на авансцене почти среди зрителей, так что в глазах его ясно читалась белизна сумасшествия, призвал скрипучим воплем все виды безумия в этот мир, где шатаются и рушатся основы уважения, – продолжил критик, проходя в залу приемов. Там избранная публика дожидалась актеров.

Было весело. Все расхваливали спектакль. Успех был очевиден. Когда Йоца Савич и фон Перфаль, режиссер и директор театра, обнявшись, вошли в залу, раздались аплодисменты. Дружные и долгие. Искренние.

– Поздравляю, господин Савич. Отличная работа! – произнес Ульмер. Пожал режиссеру руку и слегка поклонился.

Хильда, неизвестно в который раз стянув с ладони красную перчатку, послала ему воздушный поцелуй.

Официанты захлопали пробками шампанского.

Кто-то крикнул: «Актеры пришли, сир!»

Внимание присутствующих, словно стая перепуганных птиц, перелетело с одного конца богато и со вкусом украшенной залы на другой.

– Довелось ли Стану Мурари хоть раз пережить такой триумф? Могли представить его артисты, игравшие из вечера в вечер за пару грошей и стакан вина, что слава художника может выглядеть вот так? Мог ли мой земляк, Йован Кнежевич Цаца из Вранева, который всю свою жизнь посвятил театру, пытаясь создавать и поддерживать многочисленные театральные труппы и страдая от их распада, представить, что актеров можно так любить? Уважать. Могли ли те виртуозы импровизации и верные почитатели законов профессии предположить, что когда-нибудь смогут сесть за торжественный стол, накрытый в их честь? И чтобы меня, Йована Савича, серба родом и гистриона в душе, прославляли здесь за то, что я, не знавший их игры, открыл для людей пространства страсти и почувствовал горький осадок их вечного страдания? – тихо, едва шевеля губами, говорил Савич, словно произнося молитву, освобождающую его душу и сердце.

Он видел, как к нему направляется профессор Риль из Мюнхенского университета, за ним родственница жены Савича, оперная дива Ганна фон Брукманн, историк театра Рудольф Жене. Режиссер из Вены Герман Бар. Толкучка вдруг стала невыносимой. Гул голосов завораживал. Музыка наяривала польки. Смех порой заглушал музыку. Вильгельм Шнайдер, окруженный многочисленными почитателями, не мог поднести бокал к губам. После успешных премьер коктейли бывают самыми веселыми. Мало кто спешит домой, многим хочется подольше побыть с актерами, высказать свое мнение, похвалить артистов, режиссера, оставить отпечатки своих пальцев на кубке триумфатора.

Савич был любезен.

«И чем я, и кем только ни был – Бог весть! – пред тем, как возникнуть таким, как я есть», – пронеслись у него в голове строки, сказанные участником «битвы деревьев»[10]. Внезапно он почувствовал омерзительную усталость и неодолимое желание побыть в одиночестве. Направляясь к выходу из залы, пробиваясь сквозь толпу, он услышал, как кто-то окликнул его. Останавливаться не захотелось. И обернулся он, только выйдя из залы.

Перед ним стояла Анна Дандлер.

– А что же Корделия? Любить и молчать – сказала актриса, и громко, соблазнительно рассмеялась. Ответа она не ожидала. Просто хотела еще немного, еще мгновение побыть рядом с ним.

– Мне пора, Анна. Я устал.

Савич схватил ее за руку. Посмотрел в большие карие глаза.

Анна была пелагической богиней, сестрой Бела, которую итальянцы звали Перена, или Вечная. Шумеры этим именем называли небо, а знаток или педантичный исследователь британского фольклора мог обнаружить ее под именем Черной Аннис из Лестера, проживающей в горах Дэйн. Говорят, что она была колдуньей и имела привычку пожирать детей.

– Вечная Анна, – произнес вслух Савич.

– Мой милый граф… – продекламировала молодая актриса. В ее глазах закипали слезы.

Вспышка молнии озарила город. В высоких стрельчатых окнах заплясали белые шелковые портьеры. Прекрасная декорация для баллады «La belle dame sans merci».

И с той поры мне места нет,

Брожу печален, одинок,

Хотя не слышно больше птиц

И поздний лист поблек…[11]

Савич почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он не мог позволить себе разрыдаться. Только не здесь, перед ней, прилюдно, в момент триумфа искусно созданной иллюзии и поражения истины. Это было бы искренне, но хорош только тот актер, в искренность которого верит публика. Фальшивые слезы на сцене действуют сильнее.

Он должен был уйти. Быстро спуститься по лестнице, но на площадке между двумя этажами остановиться и еще раз посмотреть наверх. Анна стояла на прежнем месте.

«Так выглядят являющиеся смертным богини», – подумал режиссер, вспоминая ее совершенные прелести. Он смотрел на ее нагое тело в полумраке комнаты, все еще ощущая кончиками пальцев гладкую кожу, которую он долго, долго целовал той призрачной, сказочной ночью в городе Аугсбурге.

Из залы приемов Дворцового королевского и национального театра все еще доносилась музыка.

Анна бросила ему красную розу, ту, что он подарил ей перед премьерой, после чего резко повернулась и ушла.

Йоца Савич остался один на мраморной площадке, как на опустевшей театральной сцене.

Сквозь распахнутые двери театра проник запах летнего дождя.

Ирис, прекрасный цветок

Их проводил страшный гром, смешавшийся с мутным светом облачного утра, которое неожиданно просочилось сквозь дыры рваного мешка ночи.

Листья на тополях обвисли как черные тряпки. Вода в реке стала по-осеннему свинцово-серой.

Они упаковали вещи еще вчера, после представления. Публики пришло мало, заработок был ничтожным. Два верных признака того, что пора сматываться. Что надо сменить место.

Они оставили город тихо, как и появились в нем, надеясь, что до нового места успеют добраться прежде дождя.

– Шеф, а зачем мы возвращаемся в Банат? – спросила Магда.

– В Кикинду… – ответил Мурари.

– Мы там были прошлой осенью. Приняли нас хорошо, но заработать, как я помню, не очень получилось, – продолжила черноволосая актриса.

– Потом двинем в Мокрин. Это богатые города, и люди там любят смотреть представления. И славный сербский артист Иоаким Вуич в Великую Кикинду приезжал. Мы там несколько дней пробудем, может, неделю или две, а потом двинем в Мокрин. Красивый большой город, и народ там, я слышал, веселый, любит погулять, потратить денежки, особенно после уборки урожая, – объяснил Стан Мурари, директор театральной труппы. Мягким кожаным кнутом взбодрил лошадей, чтобы те ускорили шаг.

– А что мы будем играть в этих городах, если у нас нет главного злодея? – спросила Магда.

– На меня в этом амплуа не рассчитывайте, – пробормотал Толстячок, большая голова которого спряталась под широкими полями шляпы и высоким воротником потертого пальто. Он уже начал было задремывать, не обращая внимания на неожиданные порывы ветра и ужасающий гром.

– Какую-нибудь красивую пьеску, про любовь, – попросила из глубины кибитки Симона, после чего весело продолжила: – Я готова сыграть влюбленного юношу, мне это не впервой, правда, Магда?

Магда понурила голову. Эта прекрасная цыганка, родилась и выросла в усадьбе, первым владельцем которой был граф Христофор Нако, прославившийся тем, что сурово наказывал должников и непослушных селян, а в своем замечательном огромном хозяйстве на территории бывшей аварской столицы в Банате содержал постоянную театральную труппу.

Ее горячая кровь не выбирала в любви партнеров. Она просто стремилась удовлетворить страсть и волчью похоть. Порыв неконтролируемого сексуального голода заставил эту девушку бросить дом и убежать в свободную артистическую жизнь. Постоянные поездки, города, села, роли, лица, игры, танцы, новые партнеры, жизнь одним днем, существование ради удовлетворения неожиданных порывов, что, как и прочие пороки, чрезвычайно трудно контролировать.

Хозяин Йован, благородный Нако, его родственник Аврам, ее брат, местные парни из Сент Миклоша, коллеги-актеры, серьезные люди, ее родня, скованная узами брака, бродяги, авантюристы, музыканты, картежники, Симона, Радуле. Бесконечный список. Все это была кратковременная терапия, останавливающая кровотечение, но не излечивающая раны. Магда была как вулкан, в котором колотится сердце истинного жара. Достаточно было его дыханию затрепетать в воздухе и коснуться широких девичьих ноздрей, как ее горячая кровь, кровь голодной волчицы, свободной креолки, искусной в любовных играх женщины, начинала бить ключом.

Дождь обильно поливал землю. Дорога раскисла и стала непреодолимой для голодных коней.

– Остановимся на ночлег в Беодре, это очень красивое село. Сегодня вечером дадим представление у Карачони в его дворце. Там и посмотрим, что за актер молодой Радойчин, которого мне рекомендовал доктор Молнар. Дадим парню шанс.

Магда подняла голову. Ее глаза сверкали как у волчицы.

– Кого сможет сыграть этот новичок? – разочарованно протянула Симона.

– Придумаем что-нибудь. У нас в репертуаре столько героических и комических пьес, что можем без перерыва играть день и ночь, – радостно произнес Мурари.

– Если хорошо заплатят, – прочревовещала тряпичная кукла, сидящая на коленях у Толстячка, помощника режиссера.

– Знаешь ли ты, толстозадый, что сапожник тачает обувь до тех пор, пока есть люди, готовые платить за нее и носить на здоровье? Вот и я, актер, играю спектакли, комичные и страшные, короткие и длинные, в пять действий, пока есть кому их смотреть. По-другому я не умею, потому что я такой, какой есть. Понимаешь, лентяй? – сказал, как отрезал Мурари.

– Ты ленивый, как бревно, – бросила Магда. – Что ж ты болтаешься с нами, если презираешь это ремесло?

– Я живу искусством, потому что оно уводит меня от действительности. Вот сейчас этот жуткий дождь льет, а я себе говорю: «Любо нам по кручам и глубоким долинам скитаться, плыть сквозь облака и смотреть сверху на бегущие стада перепуганных оленей или слушать гул неудержимых волн в реках, ударяющих в слабые берега», – и кажется мне, будто я в солнечной Тоскане, – объяснила Симона.

Девушка, не знающая, когда, где и у кого она родилась, неопределенного пола. Никто в труппе почти ничего не знал о ней – кто эта девушка, откуда она взялась, что она любит, почему так странно одевается, так что до полудня похожа на девицу, а к вечеру на парня. Ее бледное лицо, длинные пальцы, точная и правильная речь, редкое мастерство владения флейтой, прекрасная трактовка и идеальное знание текста – все это указывало на аристократическое происхождение. Ее не расспрашивали, кодекс бродячих актеров напоминает монастырский устав, когда все прежнее, свершенное или не свершенное до прихода, остается за воротами, забыто, спрятано, не объяснено и брошено в пропасть прошлого.

– Для меня театр – тарелка супа и кусок мяса после представления. И сапожник, господа, думает точно так же. Нет тут никакой разницы. Правда, актером не каждый может стать, потому мы и не должны так мучиться, – произнесла кукла голосом Толстячка. Короткой была история его жизни – сирота, без образования и амбиций. Ничего не умеющий. Ничему не обученный. Ленивый и неловкий. Только в театре он хоть на что-нибудь был способен.

Дождь лил все сильнее, и широкая пыльная дорога превратилась в непролазную реку жидкой грязи.

Мурари слез с козел. Взялся за вожжи и повел коней по заросшей травой обочине.

– Я играл вдохновенно, с любовью, играл, потому что стремился к славе, а потом скрывался от убийц. Играл за деньги и за тарелку супа, играл под дождем, на снегу, под палящим солнцем и в холодных конюшнях, но и на залитой светом сцене, всегда страстно, честно, до конца, до боли. Спасшись от погони, сбросив груз долгов, швырнув одежды прошлого в Дунай, я мог вернуться в театр, но не сделал этого. Нет. Я хотел сам выбирать образы и реплики, дороги и города, чтобы никогда и ни от кого не зависеть, а только от себя самого и от своей страсти, – произнес Мурари, шагая по щиколотку в грязи. Он промок до костей.

– Что это за парень? – спросила Магда.

– Посмотрим, когда встретимся. Пусть сыграет для начала итальянского соблазнителя, хотя лучше было бы начать с Мурата. Слов там немного, а народу нравится смотреть, как вспарывают брюхо, – сказал шеф бродячей труппы, выводя кибитку на песчаный участок дороги.

Толстячок кнутом подстегнул коней.

Низкое темное небо, казалось, село им на головы.

– Ужасный народ, – сказала Симона.

– Невыносимый, – согласилась Магда.

– Люди наслаждаются насилием, издевательствами и обманом. Они желают несчастий другим, а над любовными историями хохочут, поэзия для них страшней чумы. Если им что-то не нравится, освистывают артистов, знают только гнусные песни, и орут их во весь голос, а любовные мурлыкают по пьяни. Пианино ломают, а мандолинами размахивают как дубинками. Художникам платят вином и хлебом, а гадалкам – дукатами. Отвратительный мир. Он для нашего ремесла не предназначен. И бежать от него некуда, – сказала Симона, извлекая из деревянного сундука, набитого платьями и книгами, настоящими и поддельными драгоценностями и прочими мелочами, составляющими все ее имущество, красивую блок-флейту с мундштуком из эбенового дерева и тут же принялась играть.

Звучащая под аккомпанемент дождя музыка заставила всех умолкнуть.

Путники спрятались в скорлупу своих мыслей.

У бывшей почтовой станции Черная Лужа, от которой остались только обвалившиеся бревна и деревянный крест, канава, полная воды, и засыпанный колодец, завеса дождя окончательно укрыла от них путь. С этого места одна дорога вела к холму Арачи, где пока едва виднелись заросшие травой старые казармы и лавки ремесленников, над которыми возвышались монументальные развалины кирпичной церкви. Другая дорога вела вдоль бывшего русла реки Галадской к селам Карлово и Беодра. Но она была непроходимой.

Пришлось остановиться. Кроны двух низкорослых шелковиц были ненадежной защитой для людей и коней от проливного дождя.

– Дальше придется через поле, по дороге не проехать, – сказал Мурари. Он припомнил, как однажды с этого холма, всего на два-три метра возвышавшегося над полями, смотрел на залитые солнцем колокольни церкви Марии Магдалины в Беодре. Две башни с золотыми куполами для двух братьев Карачони, Лайоша и Ласло.

– Туда опасно ехать, шеф. Много ям, колесо можно сломать, да и перевернуться. Там песок есть, но и настоящие живые болотца встречаются. Шеф, лучше забраться под повозку и так дождь переждать. И кони волнуются, гром их пугает. Что это за лето, все в воде потонуло! Что это за день, который к ночи катится! О, Боже мой! Пораскинь мозгами, шеф, – запричитал Толстячок. Он уже не дремал, хотя и закутался в тряпки. Выпрямился на козлах и крепко ухватился за вожжи.

Симона и Магда тихо напевали:

Ах, ирисы, милые цветочки,

Синие цветочки, прям как голубочки.

Вот нарву я вас братцу своему…

– Своею жизнью играл не раз я на войне с врагом, и снова для тебя играю ею! – перекрикивал Мурари гром и шум ливня.

Никто не услышал верного Кента.

Симона перестала играть.

Музыка растворилась как дым.

Дар Господень превратился в его бешенство. Это было громогласное объявление чего-то. Предчувствие. Люди привыкли к элементарной непогоде, почти равнодушно пожимают плечами и примиряются с судьбой, не подозревая, что она может превратиться в нечто трагическое. Они терпят промокшие башмаки, замерзшие ноги, мокрую кожу, грязные руки, грязь под ногтями, прогнившую одежду, полагая, что ненастье пройдет и река не разольется катастрофически, что не начнутся оползни, а земля не разверзнется и не поглотит дома и людей.

– Люди станут носиться, не сходя с места, начнут разговаривать с отсутствующими, будут слышать молчащих, – бормотала Симона, надевая кожаный жилет и водружая на голову шляпу с пропеллером наверху.

Стан Мурари не слушал ее. Его лицо казалось бронзовым. Он вспомнил, что когда-то играл в одном эпизоде пьесы Шекспира, правда, названия не помнил, но в память врезались слова режиссера о том, что для этого писателя характерно, что «природа реагирует грозой, когда поступки людей становятся невыносимо чудовищными».

Он посмотрел в направлении цели путешествия, которую невозможно было разобрать на фоне чернильного неба.

– Вперед, артисты! – крикнул он, и потянул коней за узду по высокой траве.

Ночь сердца Анны Дандлер

Это была ночь, в которой Анна Дандлер стала актрисой.

Отважная и справедливая Корнелия. Великий триумф искусства, о котором она мечтала с детства, с того момента, когда увидела на площади Аугсбурга Ганса Вурста…

– Отвратительный паяц, тетя Гедвига, – громко сказала Анна.

– Ганс Вурст? – спросила тетя десятилетнюю девочку.

– Он! – со злостью произнесла она и побежала с площади, желая как можно быстрее уйти от толпы, которая громко восторгалась ярмарочным шутом.

– Почему этот комедиант кажется тебе несимпатичным? – поинтересовалась молодая женщина, на ночном столике которой восьмилетняя Анна находила книги Гете, Шиллера, немецкие переводы Достоевского, графа Толстого, Шекспира и еще каких-то британских поэтов.

– Ведет себя как свинья, и это – перед людьми, на сцене, на этом дивном месте, с которого артист должен завоевывать сердца людей, делать их добрыми и благородными, – ответила девочка.

– Ты и вправду так думаешь?

– А разве не видишь, Гедвига, что он рыгает как пивовар Мюллер, плюет вроде нашего кучера Арнольда, испускает непристойные звуки и лжет, лжет, лжет… А вы, ты и моя мама, говорили мне, что вести себя таким образом недостойно и грубо, – продолжила Анна со слезами на глазах. Она злилась из-за того, что люди с такой легкостью теряют достоинство. И Гедвига Полачек впервые видела маленькую Анну такой злой. Такое поведение удивило ее, но еще больше заинтересовала зрелость, с которой воспринимала девочка происходящее вокруг нее.

– Это так, моя дорогая Анна, но ты должна знать, что проблема вовсе не в этом паяце Гансе Вурсте, потому что всегда найдется какой-то третий или пятый Ганс Вурст, который отвратительно рыгает и бесстыдно обманывает народ. Проблема – это именно народ, который стоит перед импровизированной сценой, смеется над глупыми шутками, радуется неприличным выходкам и восторгается нескончаемой ложью. Народ, моя Анна, не желает меняться, народу нравится, когда его обманывают, не дают глотнуть чистой правды, морочат головы глупостями и любезными словами, потому что красноречие всегда ведет к размягчению ума. Трудно быть мудрым и отважным, потому что для этого надо прилагать усилия и рисковать. Разоблачить обман можно, это легко сделать, но приятнее наслаждаться теплой водицей обмана, чем сталкиваться лицом к лицу с действительностью, в которой мы, с размягченным умом и полной незаинтересованностью, тонем, неумолимо исчезаем в живой грязи. Дорогое мое дитя, наши жизни все равно что смерть в снегу. Тихое, сонное исчезновение в гансвурстовском обмане, прекрасная смерть, без боли и страданий. Исчезновение в белизне. Ганс Вурст вроде анестетика, он заставляет нас терпеть со смехом, погибать неслышно, – говорила тетя Гедвига, на одном дыхании, без горечи, но с отчетливым презрением к тому, куда уводит уличный фарс.

Анна смотрела на нее широко открытыми глазами. Она не могла скрыть удивления. Девочка не совсем была уверена в том, что понимает все сказанное любимой тетей Геди, но ей казалось, несмотря на некоторые непонятные слова, что полностью разделяет сказанное.

– Тогда я и решила стать актрисой, – сказала она Савичу тогда, в Зальцбурге, когда они пили в кафе вино и позволяли утреннему солнцу выдавить остатки ночи из наезженной уличной колеи.

– Чтобы победить паяца? – спросил Савич.

– Чтобы победить очарованную глупостью толпу, – ответила Анна Дандлер.

Выслушав этот храбрый и уверенный ответ, Савич понял, что перед ним сидит Корделия, душа, сердце, искусство сцены существует в ней ради истины, морального закона и звездного неба.

Анна помнила пугающую риторику тети Гедвиги, триумф лжи Ганса Вурста на переполненной площади, первую любовь и парня Ивана, молодого русского парня из царского Питера, который хотел стать знаменитым пианистом, и прекрасные синие глаза Савича, в которых она одной мартовской ночью так легко утонула, как в теплом жемчужном море. Вынырнув, она оставила в глубине мерцающую скорлупку своей прежней жизни. Она поняла, что в ту грозовую ночь в Королевском дворцовом национальном театре, впитав все добродетели и страхи Корделии, триумфально стала актрисой. Она опиралась на перила французского балкона, с которого открывался вид на Мюнхен, о котором мечтала девушкой и в который попала, ведомая талантом, но и с тяжелым наследием, висящим на шее практически каждой молодой актрисы в виде ярма с надписью: la femme varie[12].

Камнем, скалой, на которой зиждется ее искусство, стал средний класс, из которого она вышла и который был ее союзником в упрямстве, личной упорности, в вере и уме, но и в свете абсолютной истины, которая вела ее вперед. У нее было долгое веселое детство и молодость. Хорошая школа. Свобода выбора.

Приключение с Йованом Савичем, режиссером Королевского придворного национального театра в Мюнхене, в сущности, не было аферой, потому что кратковременная связь не была продуманным шагом. Это была страсть. И влечение. Удовлетворенное желание не угасло той ночью в Аугсбурге после долгого и страстного свидания, но превратилось в настоящую красоту. Обратилось в постоянное стремление, ожидание новых встреч, разговоров, слов, прикосновений, обещаний…

Она любила этого человека. Искренне, открыто. Она не думала, что за этим кроется нечто большее. Она любила Савича не из-за его славного искусства, значительных достижений в театре или его силы, не из-за скуки, разъедающей ее душу. Причиной ее страсти было не одиночество и не неясное женское стремление. Она любила его, потому что необузданное желание было сильнее любого другого обманчивого счастья. Она не боролась со своими чувствами, хотя понимала, что нет такой силы, которая может уберечь стеклянный шар, наполненный страстью, от падения. Упав, он расколется на миллион осколков. Да, она знала, что это мгновение наступит, что ужасающий грохот, с которым он разобьется на осколки, нанесет ей множество ран, но верила, что в ней, в ее сердце и воспоминаниях останется все, что принесло это знакомство, прикосновения, взгляды, слова… Но больше не будет его голоса, останется только какая-то нежная мелодия, станет возбуждать не его запах, но аромат розовых лепестков, она не ощутит более прикосновения его губ, хотя теплая кожа помнит его… Чудо любви никуда не исчезает, просто меняется ее агрегатное состояние, выбирая то, которое будет длиться бесконечно.

Той ночью, когда перед ней преклонились даже те, кто всегда сомневался в ее таланте – кто спрашивал во весь голос (так, чтобы и она услышала): «Кто такая вообще эта девочка?» «Откуда она в Дворцовом?» «Неужели с улицы заявилась?» – и вертели головами, осуждая «непродуманное и скороспелое решение режиссера», запускали в кулуарах прилипчивые и лживые слухи, открыто презирали ее и оскорбляли за спиной – Анна должна была ощутить счастье, но не почувствовала ничего.

Несостоявшаяся любовь уничтожила желание наслаждаться триумфом в искусстве.

Всю жизнь она старалась продемонстрировать свой актерский талант. И теперь, когда эта борьба завершилась оглушительной победой над завистниками, когда все, в чем ее обвиняли, за что подвергали критике, когда весь этот неимоверный груз свалился с ее плеч и кошмары рассеялись в лучах пришедшей славы, все это стало для нее неважным.

– Вы дали жизнь мне, добрый государь, растили и любили. В благодарность я тем же вам плачу: люблю вас, чту и слушаюсь… – тихо произнесла она реплику Корделии. Молнии все еще продолжали украшать ночъ сердца, в которой Люцифер, самый красивый из всех ангелов, хотел убить Адама. Библейский ливень обрушивался на землю.

– Анна, как ты насчет еще одного бокала шампанского? – спросил шармантный Рудольф Фукс, непрерывно принимавший комплименты за блистательное исполнение роли «развратного бастарда» Эдмонда.

– Нет, дорогой Рудольф, этой ночью всего было слишком много, так что пусть она поскорее закончится… – сказала Анна.

На темном полотне неба за ее спиной сверкнула еще одна молния.

Храм сербской талии

– Наконец-то, после стольких попыток открывается храм сербской Талии, и если нас не обманет сладостная надежда, и его никогда не закроют, то в Новом Саде он обоснуется на постоянном фундаменте, – с восторгом произнес Джордже Попович Даничар.

– Не торопись, Джордже, труппа Кнежевича вовсе не уверена в стабильности. Репертуар, следует признать, весьма корректный, особенно в смысле наших национальных интересов, но таланты Цацы как организатора, особенно в отношении финансов, просто катастрофические, – возразил Йован Джорджевич.

– Патриотически настроенные жители Нового Сада сумеют оценить значение народного театра для развития и укрепления национальных чувств и ревностно будут способствовать существованию этого общества, чтобы на его основе и по опыту иных народов создать сербское национальное театральное искусство, – продолжал с восхищением говорить Даничар.

Джорджевич раскурил трубку, предварительно набив ее желтым табаком. Веселый дымок герцеговинского табачка быстро наполнил комнату. Он посмотрел в затуманенное окно. Зима наступила неожиданно быстро. Кроны деревьев побелели от холода. По синему Дунаю неслось ледяное крошево, а кирпичные стены Петроварадинской крепости покрылись жемчужно-серой патиной инея. Улицы опустели.

– Зажги, пожалуйста, лампу, Джордже.

– Сей момент, – откликнулся Даничар. – Не обессудь, но я настаиваю, что это – великое дело. Основать театр и поддерживать его, чтобы жизнь его не оборвалась слишком быстро.

– Да, конечно, Джордже, мы завершим это важное дело ради нашего народа и культуры, но без Кнежевича, – редактор «Сербского ежедневника» был настроен решительно.

– Как же это, братец Йован, без Цацы Кнежевича? Он ведь ваш друг, не так ли? И мне он друг! И народ его любит. Артисты его обожают. Он обладает огромным европейским опытом, но сербский театр ему милее всех прочих, – продолжал Даничар.

Джорджевич сел за письменный стол, открыл ящик, вынул из него и протянул своему другу и сотруднику желтоватый лист с красной печатью, сверкающей в огоньке свечи как медаль.

Он не стал дожидаться, пока Даничар прочтет текст, и сразу объяснил ему:

– На заседании Управляющего комитета Сербской читальни основан Первый сербский профессиональный театр. В него записались многие артисты Цацы. Отличная труппа. Отличная.

– А Йован Кнежевич?

Умный Джорджевич знал, что Кнежевич много сделал для сербского театра и национального пробуждения, его заслуги очевидны. Но народ знал, что Цаца в тяжкие времена часто упрямится и куражится перед злобной государственной администрацией, что он неожиданно исчезает и возникает вновь, организует труппы и руководит ими, играет и режиссирует, не только ради себя, но из огромной любви к театру. Театр был для него единственным смыслом жизни. Но наступает момент, когда время начинает переигрывать, счастье изменяет вам, как зарвавшемуся игроку. Твое время проходит. Минует слава. Новое время растаптывает старые легенды, и брошенный всеми художник остается с носом. В такой судьбоносный момент все труды человека, его великие и неповторимые идеи, прекрасные желания и гипотетические творческие возможности просто тают, исчезают, как тяжелые запахи грязи весной, или же перебегают на другую, более успешную сторону. Все, что ты делаешь, в один прекрасный момент становится дурным, никому не нужным. Вредящим общему делу. Конечно, трудно уловить этот момент, хорошо подготовиться к нему, как к ненастью, смягчить этот жесточайший удар. В такое мгновение особенно трудно приходится искреннему адепту своего дела, а актер и руководитель труппы Йован Цаца Кнежевич был истинным гистрионом и ангелом сербского театра.

– Что скажешь, побратим?

– Я спрашивал тебя, Йован, что будет с Кнежевичем и его театральной труппой, – повторил Даничар.

– Эх, Джордже, Джордже. Он, милый мой побратим, давно уже ушел в прошлое, – ответил Джорджевич.

Мальчик, который никогда не станет актером

Юный Момчило Радойчин, которому не суждено стать актером, терпеливо ожидал в указанном месте и в указанное время, но Стан Мурари и его труппа так никогда и не появились в Беодре.

Дождь лил два дня и две ночи. Достаточно долго для того, чтобы забыть о гораздо более важных вещах, нежели об объявленных гастролях бродячего театра в селе, утонувшем в болотах Паннонии.

5

Когда все станут хрюкать своими свиными сердцами, последними, кто глянет на все это человеческими глазами и почувствуют человеческими сердцами, станут те, кто не чуждается опыта, накопленного искусством.

Данило Киш

Александр сидел в кафе «Байлони».

Заказал лимонад и вытащил из кожаной сумки авторучку и черную тетрадь. И начал писать.

Однажды утром я проснулся директором театра, а мое прошлое осталось во мраке декабрьской паннонской ночи. Для Белграда я был человеком без биографии. Перепуганный народ, живущий в этом городе, не признает то, что возникает вне его хорошо защищенных стен. Но широкие рвы и высокие, прочные кирпичные стены не охраняют ничего стоящего, кроме многочисленных пузырей самолюбия.

Об этом, увы, я узнал много позже.

До этого открытия я познакомился с силой ударов и многочисленными оскорблениями из-за неосторожного нарушения территориальной целостности.

Лило со всех сторон.

Гремел гром.

Я точно знал, что все это вскоре станет вчерашним днем.

Пока человек тащит груз невзгод, он должен или быть счастливым, или пропасть.

Александр отложил ручку.

– Что же выбрать? Как быть счастливым и счастливо пропасть? – произнес он тихо, но его голос раздался как в опустевшей церкви. Кафе тоже было пустым.

День утекал как вода меж пальцев.

Идя по Бранкову мосту, он вновь задумался о счастливой пропасти. На месте, с которого Бранко Чопич бросился в невозврат, остановился и коснулся рукой холодной металлической ограды. Осторожно, почтительно, как касаются надгробного камня на могилах покойных друзей.

Опять хлынул дождь, и ветер, напоенный запахами банатского болота, ударил его в лицо. Река превратилась в синюю шершавую ленту.

Он поднял воротник пальто и отправился домой.

Не спеша. Время стало его союзником.

Взгляд Александра касался желтых огней городского рассвета.

Мимо него проносились полупустые троллейбусы.

Зазывали пестрые витрины магазинов.

– Секрет жизненного успеха не в том, что человек делает то, что ему нравится, а в том, что ему нравится то, что он делает, – сказал Уинстон Черчилль.

Он взглядом поискал его.

Молчаливые люди походили на тени.

«Не бывает искусства без удовольствия», – утверждал Бото Штраус. Он смеялся с обложки, выставленной в витрине книжного магазина напротив небоскреба «Белградчанка». Александр не был настроен на беседу, но понимал, почему этот талантливый драматург говорит это – на его широком лбу отчетливо просматривалась глубокая морщина удовольствия мира. Клеймо, возникшее в результате радости творчества.

– Пошли, суровый мир, – тихо произнес Александр.

Ресавская улица была пуста,

дождь превратился в снег,

стук колес трамвая номер семь исчез в ночи,

наверное, возобладала бы ледяная тишина, если бы кто-то с балкона на втором этаже,

украшенного красными лампочками,

не продекламировал страстно:

Не ждите от меня ни капельки стыда,

Ни сожаленья: вы в сравнении со мной

Бездушны были, вы мои надежды

Разбили на куски, и потому

Моею местью станет милосердье.

А жизнью моей – стыд. И в том стыде

Жить будет вечно мое безумье…

ТОМУ, КТО ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ, НЕЧЕГО СКАЗАТЬ ОСТАЮЩЕМУСЯ ЖИВЫХ. ЭТО БУДУТ ПУСТЫЕ СЛОВА.

У СМЕРТИ НЕТ ЯЗЫКА. У НЕЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ХОЛОДНОЕ ДЫХАНИЕ, ОТ КОТОРОГО ВСЕ УВЯДАЕТ

Когда Йован пришел домой, Луиза спала.

Он не захотел будить ее.

Тихо разделся, умылся и надел ночную рубашку.

На мраморном столике с ее стороны кровати его ждал подарок. Коробка, упакованная в золотую бумагу и перевязанная широкой красной лентой. Он взял подарок и подошел с ним к окну. В щель между тяжелыми портьерами из пустой улицы стыдливо проникал свет. Он снял ленту, разорвал бумагу. Открыл коробку. Пальцы почувствовали холодное касание шелка-сырца. Однажды он держал в руках веер, сотканный из нитей японского шелка. Казалось, что держит в руках облако.

Он вынул ткань из коробки. Это был платок цвета гнилой вишни. На картонке черными чернилами было написано – навечно.

Конец

Клиент Шекспира

Дно исчезнувшего моря

Автомобиль рассекал весенний воздух, скользя по серому асфальту к кордону только что выбросивших первые листочки тополей, которые, словно надежный строй необычного войска, тянулись по обеими сторонам широкой дороги. Шоссе разрезало долину. Необозримые прямоугольники полей – черные словно табачная смола в мундштуке, бледно-серые, кремовые, изжелта-красные, похожие на упавшие костяшки домино, совсем как разноцветные картонки в детской игре «Собери картинку» – тянулись в бесконечность к отчетливо видимой, но непостижимо лживой линии горизонта, чтобы там, там, далеко, за той чертой, за тонким хирургическим швом, связующим землю с небом, упасть и исчезнуть в невидимой глубокой пропасти, что поглотила мир.

Светлое студеное небо. Под ним – земля. Черная. Жирная.

Она была дном давно исчезнувшего Паннонского моря, которое прежде было гигантским Паратетисом, а потом сенонским, кретицийским, мелким триарским морем…

Через несколько тысяч лет механизмы, добывающие глину для изготовления кирпичей, поддевали скелеты огромных рептилий, мамонтов и гигантских акул, гигантские окаменелые стволы, из которых когда-то изготовляли примитивные плоты, фундаменты домов и укреплений; плуги пахарей выворачивали керамические сосуды, горшки и железные сабли, сломанные форштевни и кили, треснувшие мачты, изъеденные червями сундуки, набитые серебряными монетами и золоченой посудой, скелеты рабов, воинов, гребцов и матросов…

Вдруг он почувствовал отвратительную вонь воды. Слои смрада. Запах грязи, соли, ила…

Паннонское море развеяла кошава, этот дикий ветер, вершитель, без разбора останавливающий и косящий войска и народы своим огромным, злобным и острым лезвием. Море стало озером, окаймленным скалами Карпат, но и оно пересохло, обманутое лживыми байками про вечный ток огромных и вроде бы бескрайних рек, которые, тоже очарованные далями, исчезли, будто их никогда и не было в том ландшафте, который терпеливо, упрямо, не сдаваясь, совсем как нелюбимая молодая жена, с годами ставшая достойной уважения супругой, превратился в бескрайную равнину.

Равнину между мощными реками.

Страна агафирсов, которых отец истории Геродот назвал наилучшими из людей, но не потому, что они любили золотые украшения, яркие одежды и татуировки, а за то, что были исключительно атлетически сложены. Кстати, Агафирс был сыном Геракла. Равнина – страна гетов, даков, с которыми воевал Марк Ульпий Траян, чтобы утвердить границу по Дунаю. О боях во время кровавых Траяновых войн свидетельствуют рельефы на императорской колонне в Риме, а также записи многочисленных хронистов. Дно бывшего моря побывало и землями садаков, готов, сарматов, гуннов, гепидов, которые нынешний Банат называли Потийской землей Тагорской и Эциской, страной славян, аварцев…

Бескрайная плоская земля, которой вечно и сурово владеет только кошава.

Перед ним Паннония.

Паннония, равнинный край под необъятным небом. Светлое буйство пшеницы. Колодезные журавли, высокие, сухие, заматеревшие вдовцы. Паннония, опустевшие хутора, развалившиеся ветряки, сторожки, заросшие рогозом и осокой, пустые фары заблудившихся ночных авто, стоячие воды, кустарники, пустоши и соленые родники. Земля без камней, испокон века бывшая плахой и лобным местом, на котором словно пшеничные зерна в гигантских жерновах исчезают народы и мечты о свободе и прогрессе.

Паннония, волны горячего песка, катящиеся в лето.

Паннония, серебряное зеркало в ледяной раме.

Легкое нажатие на педаль тормоза остановило автомобиль.

Вышел из машины. Он стоял на этой земле, на дне бывшего Паратиетиса, под огромным, неохватным взглядом небесным сводом, принюхиваясь к воде, пахнущей кровью, червоточиной, иллюзией и счастьем…

Ему казалось, будто ночь только что кончилась.

На полотне неба возникли очертания нескольких колоколен.

– Башни над водами.

Иван вспомнил короткий эпизод, парящую над Дунаем панораму Белграда, воровским взглядом ухваченную в зеркале заднего вида за мгновение до того, как он утонул в бездне огромного пространства Паннонии.

В этой искаженной перспективе очарованный город, который он любил и пульс которого ощущал как живое сердце в ритмах ветров и времен года, походил на идиллический город на холме где-нибудь в Тоскане или в Провансе. Глядя на него, предположим, с той же перспективы, неизвестный автор текста, напечатанного в 1871 году в «Сербском календаре для молодежи», описал великолепный город, «над реками которого вознеслись исполинские мосты, а в перспективе широких улиц, засаженных деревьями и часто пересекаемых парками и площадями – отлично вымощенными пестрой мозаикой и украшенными историческими памятниками – открывается панорама архитектурного соревнования в рамках тех стилей и в границах тех высот, которые особая комиссия определила для каждой улицы».

– Это город зеленых насаждений, смягчивших климат, мир чистоты и комфорта, обиталище долгожителей, – процитировал он последнюю фразу этого фантасмагорического текста, после чего опять уселся за руль.

– Это мечта, – произнес Иван.

Колокольни перед ним отразились в сверкающей черноте земли, на шкуре вяло текущей реки, в зеркале бескрайнего неба, которое отсюда, со дна, напоминало воду, поверхность исчезнувшего моря…

Город

В этих городах, которые свой нынешний облик – широкие упорядоченные улицы и просторные прямоугольные площади – приобрели во время австро-венгерской монархии, во времена преобладания австрийского модерна и барокко, у церквей появились стройные колокольни, вспарывающие облака как стремительные клинки, выскакивающие из ножен в финале пьяной драки. Центральное место в них занимает выкрашенное в желтую или охряную краску здание, в котором прежде, да и сейчас, как по привычке говорят горожане, располагался Магистрат, управление городом и округом, а также суд и тюрьма. Теперь здесь чаще всего обустраивается администрация общины или, в лучшем случае, библиотека, архив или иное заведение культурного характера. Перед Магистратом – площадь, просторная, с некоторым количеством зелени, место, где когда-то устраивались сеймы – рынок, где начинались бунты и революции. Прочтение города после Второй мировой войны и революции добавило безликим площадям паннонских городков памятников или более современных фонтанов с мотивами социалистического реализма. Фонтан включали в день открытия, когда устраивался праздник, разрезалась красная ленточка и кто-нибудь из политиков произносил заветную речь. Потом начиналась соответствующая культурно-художественная программа. На следующий день фонтан отключали, красную ленточку ветер вплетал в крону каштана, а странички с заветной речью проглатывали бездонные пыльные архивы или лужи в выбоинах асфальта. Следовало, как говорили ответственные лица, довести до ума подачу воды, привести в порядок внутреннюю глазурь, забетонировать подходы и тротуары. Фонтан так больше и не включали, а его бетонная утроба превращалась в мусоросборник. Кроме фонтана, площадь получала новое имя, бюст или памятник.

Каждая власть вывешивала свои лозунги.

И более – ничего.

Они уходили, площадь оставалась.

В ряду зданий в стиле австрийского модерна, опоясывающих летом пыльный, а зимой снегом и льдом, словно серебром, окруженный участок, на первых этажах, под комфортабельными и просторными квартирами находится пивная «Бристоль» (или с каким-то иным в том же духе высокопарным и глупым названием), потом парикмахерская, магазин шляп и кепи, колониальная лавка, которая теперь называется магазином самообслуживания, магазин тканей, куда никто не заглядывает, два-три киоска с газетами и так называемыми продуктами быстрого питания, кинотеатр, портал которого вместо световой рекламы отмечен именами и датами любви, а репертуар составляют голливудские фильмы категории «Б».

Провинция никогда не вдохновляла Ивана Отаровича.

Никто из его близких или дальних родственников не живал в этих кажущихся на первый взгляд симпатичными идиллических городках. Его рождение, взросление, учеба и его жизнь были всего лишь продолжением долгой линии семейного существования, начальная точка которой приходилась примерно на середину XVIII века – работы, обретения, взлетов и падений в столице. Правда, частые бунты, суровые войны, великие идеи и отрезвляющие катастрофы обусловили переезды его семьи. Сначала из домов в просторные, но меньшие квартиры в центре города, потом на окраину, чтобы в итоге семья Старовичей осела в летнем домике в тогда еще весьма периферийном Сеняке. Но вскоре после этого опять пришлось паковать чемоданы. Дед Иван, два отцовских брата и сестра уехали за границу, в эмиграцию и неизвестность, унося с собой свои фамилии и память – единственный капитал, которым они обладали. Первой остановкой стала Англия. Это была, как говаривали в семье, трасса короля Петра.

– Логичный выбор, пока дела дома не пойдут в нужном направлении.

– Остров свободы и сопротивления в вихрях войны.

– Англичане. Союзники в войне, поддержка в мирное время.

– Страна, гарантирующая осуществление воли народа после первых выборов.

Все это произносилось с большой надеждой и оптимизмом в доках ветреного и засыпанного холодными дождями Дувра. В эмиграции на Брайтоне. В сырых и холодных спальнях Лондона. Они, потомки великого вождя Карагеоргия, верили в эту иллюзию, наивные, как верил и он.

Никто не слышал налившегося виски и английским самолюбием Черчилля, над головой которого витал, словно ореол, сатанинский табачный дым, когда он кричал:

– Место Сербии в аду!

Адом была и жизнь в Лондоне. Бледные усталые люди, коренные жители Британского Содружества наций видели в них причину собственных проблем. Они говорили:

– That silly Pole.

Глупым поляком был любой славянин. А если они не приходили к такому выводу, с любопытством вслушиваясь в их говор, смех и громкие голоса, разглядывая их одежду, их жесткие темные волосы, пронзительные умные глаза и свободную походку, то молчали.

– Англичане – мир молчания, – сказал Црнянский.

Иван Старович убедился в этом много лет спустя, навещая родственников.

Эти люди, и правда, молчат и когда в Лондоне, и когда из Лондона уезжают. В поезде, и под землей, и над землей, пассажиры молчат, не бормочут, не расспрашивают. Сидят как парализованные. Как восковые фигуры.

После Лондона пути семейства Старовичей разошлись. Сан-Франциско, португальская жемчужина Кашкайш, экзотический, дикий и опасный город Каракас.

И только его отец, Павел, остался.

– Это – белая или красная – моя страна. Я имею право жить в ней. И никто не может лишить меня этого права, – сказал Павел, Пая Старович, своему отцу Ивану на перроне вокзала в Топчидере.

– На что ты жить будешь? – спросил его отец.

– Этой власти тоже, как и всякой другой, будут нужны хорошие врачи, строители, инженеры, официанты, повивальные бабки… – ответил он.

Иван, рассказывала появившаяся шесть месяцев спустя Драгиня, несмотря на негативное отношение партии ставшая супругой Павла, только усмехнулся, отвернулся и быстро вошел в вагон. Они, отец и сын, виделись тогда в последний раз.

Это была его страна. А он, неопытный инженер, был нужным специалистом в великом деле восстановления и строительства. Но самому ему больше всего на свете – семьи, денег или партии – нужна была Драгиня.

Жили Драгиня и Павел, как и все тогда, тяжело, мучительно, распятые между всеобщей бедностью и мечтами о лучшей жизни. Подвергаясь попеременно угрозам и давлению, выслушивая уверения и хорошие предложения продать просторный дом на красивой улице в поселке Сеняк. Они отказывались, продавая мебель и оригиналы картин: Коньовича, Савы Шумановича, Шагала; китайские вазы, фигурки из жадеита, кобальтовые сервизы… Интересанты терпеливо выжидали, когда они сдадутся. Но Иван и Драгиня, мечтая о воссоединении семьи, окончательно решили сохранить единственно оставшуюся, кроме фамилии, семейную собственность – дом в Сеняке, пусть даже с голыми стенами. Они упорно, старательно трудились, десять лет ожидая ребенка. И когда уже было решили, что все потеряно, что их фамилия исчезнет в иностранных выговорах и транскрипциях – Старовиц, Старе, Стар – родился Иван.

Это был Благовест.

Тридцать семь лет спустя он стоял посреди просторной площади, где-то в провинции, на краю моей страны, и вспоминал истории, рассказанные мамой Драгиней о прощании его отца с дедом, именем которого его назвали. Он часто рассказывал эту историю, обогащая ее пикантными деталями о своей стране, о родителях и о себе, когда встречался с разбросанными по миру родственниками, печальными и усталыми от непостоянства. Всех их тяготили иллюзии успеха, валютного обогащения, погружены в бизнес, страдали ипохондрией и тосковали по теплу.

– Это моя страна, – тихо прошептал он, как бы оправдываясь перед собой.

Легко шагая, перепрыгивая нагнанные ветром извилистые волны песка, он пытался припомнить поездки на выходные или в праздники в какой-нибудь город, в какой-нибудь городишко, откуда грязными медленными поездами или утренними автобусами, полными фольклора и запаха сливовицы в столицу приезжали его друзья по факультету.

– Всем им было куда вернуться, только не мне. Чистой воды экзотика.

Внезапный порыв ветра взволновал тяжелые кроны каштанов. Иван закрыл глаза.

– Что я помню? Весна, густой запах лип и прошлого в Сомборе, летняя ночь в Валево, теплая, липкая, разогретая на решетке копченая свинина и холодное пиво, прогулка по валевскому Тешняру, потом Будва – «Монтенегро зовет тебя!» – модная, шумная, переполненная туристами, величественный господарь Котор и прекрасный Херцег-Нови.

Херцег-город у подножия Орьена, с которого открывается вид на остров Мамула и бескрайнее пространство за ним, это место – подумал он, пересекая пустынную провинциальную площадь – куда можно было сбежать. Спрятаться. Уйти в крепкий град Твртко Первого Котроманича, боснийского бана, который выстроил его в жупе[13] Драчевицы по плану, именно так и здесь, чтобы в нем солью торговали и пристань была для его кораблей. Имя ему дал в память святого великомученика архидиакона Стефана. Потом его другими именами называли и так в книги и протоколы торговые вписывали. Дубровчане град звали Castrum Novum, другие – Castrum de Sottorina, по речушке Суторине, у которой раскинулись соляные буяны. Называли его и Novatejn в записках Эвлии ибн Мехмеда Зилли Дервиша, более известного по творческому псевдониму Челебия, который шпионскую свою работу скрывал под видом написания путеводителей. Когда град перешел к герцогу Степану Вукчичу – Косаче, который привел ремесленников из других краев, строителей для созидания палат и домов, послал молодежь обучаться наукам и ремеслам, и народ, и град – крепкий, на Суторине, в жупе Драчевицы – нарек герцеговинским.

– Красивый город, – припомнил Иван свою поездку в Боку, – город, в котором можно жить и любить. Тихо, по-господски. Жить спокойно среди лимонных деревьев и смокв, даже в разгар сезона, в суматохе, когда все кипит в узких, кривых улочках, или в феврале – месяце синего моря, карнавала и безумия.

Жизнь «в горячем золоте и хладной синеве».

– Не потому ли его выбрал Андрич?

– Прекрасный, чудный город между глухими скалами и безумным морем, – говаривал господин Иво.

Тем не менее, Иван больше ни разу не побывал в городе герцога.

– Тяжело ездить, – позже отвечал Иван, отказываясь приезжать в гости, на семинары и к людям, которые устраивали разные манифестации в городах, далеких от столицы.

Чем больше проходило времени, тем реже он куда-то выезжал. Путешествовал. Знакомые улицы, кафаны, уютный дом в Сеняке. Все это: дом, пространство, наполненное богатством и воспоминаниями, сад, небольшой фонтан, летом превращавшийся в бассейн, стеклянная оранжерея – в жестокие времена, наступившие быстрее, чем предсказывали заграничные родственники, стало убежищем.

– С чего это я согласился стать режиссером в этом городе? – произнес он, выходя на просторную каменную набережную, за перилами которой виднелась зеленая и мрачная полоска реки.

После теленовостей

– Хочу, чтобы мы уехали отсюда, – сказала Ирина, поднимаясь с кресла, когда на экране телевизора появилась заключительная заставка «Новостей».

Мальчик спал в другой комнате. Его звали Милошем, и это было ее желанием, точнее, решением. Он повиновался ему, как и всякому другому, несмотря на обещание, данное отцу много лет тому назад, во времена, когда женитьба, брак и дети были всего лишь частицей планов и прекрасных пожеланий малочисленных родственников и друзей семьи.

– Первого мальчика назову в честь тебя, отец. Павлом.

Случилось не так.

Потому он звал малого пацан, пытаясь этим обобщающим, глупым обращением придать банальной истории хоть немного шарма, а на деле прикрыть старым дырявым плащом свое бессилие, невозможность противостоять этой молодой женщине.

– И куда же уехать?

– Уехали бы, значит мы, – сказала она серьезно. – Мы – Милош, я, и, конечно же, ты. Семья, знаешь ли, мы все еще семья, не так ли?

Он молчал, позволяя ее голосу затихнуть, успокоиться, совсем как пыли, поднятой сквозняком.

– Могли бы в Париж…

– Город света.

– Признайся, выбор неплохой. Париж? – повторила она с улыбкой, зная, что Иван любит этот город. Город, в котором они случайно, как в каком-то второразрядном фильме, познакомились, провели первые дни брака…

– Да, в самом деле. Париж – это совсем неплохой вариант, но там у меня никого нет, – ответил он холодно, разворачивая газету, которая, едва сдерживая бурю заголовков, до этого молча лежала на столе…

– В Париже живет тетка…

– Да, у тебя в городе света есть любимая тетка, а у меня?

– А у тебя, Иван, есть я. Надеюсь, это так и этого достаточно…

Он молчал, глядя поверх рваного газетного листа в ее глаза, в которых отчетливо читалась решимость человека, давно готового к подобному разговору…

– А может, Ирина, интереснее было бы досмотреть фильм до конца?

– Ты или дурак, или говоришь это назло мне…

– Дурак?

– Этот фильм, Иван, здесь слишком затянулся. В нем слишком много насилия, неуверенности и, несмотря на надежду и наш оптимизм, инфантильность и безумие – называй как хочешь – у него не будет счастливого конца, – тихо произнесла она, после чего отвернулась от него, подошла к дверям, ведущим через террасу в сад, и взвизгнула: – Хватит с меня, знаешь, хватит!

Поток доказательств в пользу только что выкрикнутого прервал внезапный плач Милоша.

Спустя полчаса, неловко скорчившись в кресле, укрыв лицо развернутой газетой, он притворялся спящим, призывая сон в союзники, лишь бы отложить спор, в который ввязался бы без аргументов, силы и воли к сопротивлению, без веских причин, по которым он хочет остаться…

В этом притворном сне, укрытый пеленой одиночества, которого ему все больше не хватало на тридцать седьмом году жизни, он пытался понять, куда подевалась, куда умчалась бурная река прежних амбиций, энергии, носившая его, молодого человека, из одной страны в другую, с одного континента на другой, из весны в осень, из зимы в лето. Неуютные гостиницы, рассветы на промерзших перронах, хилый завтрак, разделенный со станционными голубями, поездки в грязных купе второго класса, ночи в коридорах, в разбитых автобусах, в машинах, которые время от времени приходилось толкать, обед на природе, ужин на приморской скале. Вечная нехватка сна. От Белграда в Постоину, от Триеста до Мон-Сен-Мишеля на Ламанше, от Бордо через Гренобль в Ленинград, скованный апрельским льдом. Далее Лимасол, Каир, Александрия, Тунис. Осень в Барселоне, зима в Португалии…

А тут вдруг, будто кулаком в морду, как внезапный летний дождь, в перерыве между двумя поездками, предлагают работу, искушают браком, желанный ребенок. День как мгновение, год словно сон. Лишние килограммы. Ритмичность ожидаемых событий. Обычные дни с кулаками в пустых карманах, забавные происшествия в неожиданных компаниях.

Ему хватило всех этих городов и их символов – башни Густава Эйфеля, Биг Бена, Акрополя и Плаки, прекрасных видов Тосканы, Тироля или Андалузии – и стран ему хватало, как, впрочем, и тех городов и прекрасных пейзажей, которые унесла в могилу Югославия Тито, государство удобное и приличное, доступное и интересное.

– Почему это мне не хватает Парижа, а не, скажем, Опатии, просторных зеленых площадей Мадрида, а не маленьких пьяцетто и улочек Дубровника, моста Риальто на Гранд-канале в Венеции, а не старого моста над Дриной в Мостаре или любого другого моста через Миляцку в Сараево? – сказал он, отзываясь на еще одно приглашение к отъезду.

Все это было как будто в каком-то бывшем времени, в какой-то прошлой жизни.

Повседневность. Что было повседневностью Ивана Старовича?

Чтение новых пьес, режиссура, первые успехи у критики и публики. Легкие обременения славы. Льстецы, лгуны, подхалимы, красивые девушки, похотливые женщины…

И тем не менее – работа. Шекспир и компания. Каждый раз новые поиски, самые подходящие распределения ролей, долгие вечерние репетиции, нетерпение, выжидание – вызов.

– Искусство – вот что меня держит здесь, – сказал он однажды Ирине.

– Глупости, – пробурчала она презрительно. – Режиссировать, готовить представления, то есть делать то, что ты знаешь, любишь, ты можешь делать во всем этом долбаном мире, в любой стране, в любом городе на любом языке, от эскимосского до аборигенского, в отличие от меня, учительницы сербского языка…

– Но, Ирина, думать я могу только на этом языке…

Ирина молча проглотила эту с отвращением произнесенную реплику, чем и завершился очередной раунд переговоров по поводу отъезда семьи Старовичей из Белграда и Югославии. Как наполнялись архивы этих безуспешных переговоров, так и нарастала горечь, в которой тонул их брак. Он знал, что наступит день, когда придется окончательно разрубить гордиев узел проблемы отъезда.

И тут – он точно знал – ни мечты, ни ирония, ни юмор, к которому он прибегал, полагая, что это убежище достаточно надежно, просто ничто иное, кроме конкретного ответа и решения, ему не поможет.

И вот это случилось. Вечером, на закате одного из тех, какими только они умеют быть, великолепных мартовских дней, которые опытные люди называют женскими из-за того, что они лживы и обманчивы, так как умеют заманить жертву в свои тенета восхитительной красотой и роскошью обещаний, а потом в мгновение ока превращают все в безумие и отчаяние…

Он погрузился в удобное кресло бордовой кожи, унаследованное от отца. Это был единственный предмет мебели, сохранившийся от прежней обстановки. Кабинетный гарнитур, к которому некогда принадлежало кресло, вручную создали в будапештском мебельном салоне, в этом царстве виртуозов. И вот теперь только оно пережило разрушительную бурю, когда ради продления жизни продавалось все, и осталось здесь, как старая ладья в тихой гавани, сопротивляясь совместному напору современного дизайна и невероятной, присущей только женщинам страстью к новинкам.

Господин Павел сиживал в этом кресле, просматривая газету и попивая мелкими глотками послеполуденный кофе. Это был единственный ритуал, доставлявший ему удовольствие в жизни.

Тысячу раз Иван отказывался продать кресло с исцарапанными деревянными подлокотниками, надломанными ножками, потертой телячьей кожей. Последнее выступление Ирины, долгую и нудную лекцию о стилях, о выпадении из общего ансамбля, он резко оборвал словами:

– В нем сидел мой отец, Павел…

После этого разговоры о продаже кресла прекратились.

У кресла было свое, четко определенное место, чуть в сторонке, в углу, рядом с окном. Когда-то над ним висело полотно кисти Шагала. Когда картину сняли и продали, на стене остался желтый прямоугольник, который не поддавался ни одной побелке. Прямоугольник загадочно проступал, как будто картина была частью этой стены, чем-то вроде мха, как след от лишайника, содранного с коры дерева.

В полнолуние, когда все огни в доме погашены, Иван, который никогда эту картину на этом месте не видел, верил, что мог рассмотреть ее.

И сегодня после обеда Иван сидел в бордовом кресле.

Тень Ирины, ловкий паук, прежде чем материализоваться, пробиралась к нему по лицам стен…

– Я разговаривала с теткой. Она тоже хочет, чтобы мы уехали из страны и остановились у нее. Поживем несколько недель в Конфлане, пока не устроимся. Она поможет нам на первых порах. Я знаю, ты не хочешь быть у кого-то на содержании, но ведь другого способа нет. Это невыносимо. Ты читал газеты, знаешь, что после всего нас на самом деле начнут бомбить. Неужели наша сраная жизнь стоит таких страданий?

Иван молчал.

– Скажи хоть что-то. Не молчи.

– С чего это нас будут бомбить, ведь мы же не какое-то там африканское племя?

– Мы балканское племя, и это еще хуже. Им нужна эта страна…

– У них и так все есть. Только нас не хватает, со всеми нашими глупостями и безумием…

– Очнись, Иван! Проблема не в том, что у них все есть или не хватает чего-то и они хотят его отхватить. Их цель – война, или, как наши говорят, военные учения. Проба военной силы, испытание прочности народа. Готовность противника, русских и китайцев, выступить против них. Вот что им надо, и Югославия – отличный полигон для таких дел.

– И выбрали именно нас…

– Ты удивлен?

– Да.

– Послушай. Это идеальный выбор. Они потребуют Косово, а кто посмеет подписаться и сказать – да ладно, вот вам Косово. Кто, блин, посмеет отдать миру сербскую землю? Если бы турок, Иван, был президентом этой гребаной страны, то смог бы, все бы отдал им, и Белград, и Сеняк, и Дединье, но Косово – никогда.

– Проклятие Бранковича…

– Да. Вот видишь? Ты умный мальчик.

– И что?

– Мы станем защищаться, а им только этого и надо. Начнут лупить, бомбы посыплются, головы полетят… Именно это им и надо, Иван. Мы им нужны – люди, готовые за идеи, за прошлое и за святыни погибнуть, все как один.

– Ошибаешься.

– Нет, Иван. К сожалению, нет…

– Нет?

– Давай спросим! Зачем им мадьяры? Тут дело ясное. Простенько и не больно. Они сбежали из-под русской каски, в которой им десятилетиями мозги вправляли, а все для того, чтобы через год-другой залезть под американский шлем. Им хозяин нужен, тиран, как румынам – Влад Цепеш, Чаушеску, как и болгарам, и хорватам. Хорваты хором отблагодарили: Данке, Дойчланд. Не удивительно, зато тысячелетняя мечта о собственной державе воплотилась. Ради этой мечты они дорогу швабам цветами устилали, когда те в сорок первом через Аграм входили. Собственно, ничего нового. Американцы знают, что это неважный, легко гнущийся, слабый материал для обработки. Им, Иван, что-то потверже нужно. Чтобы сопротивление было, что-то пожилистее, побезумнее… Им нужны типы вроде нас. Им нужны сумасшедшие сербы. Этого хочет и…

– Клинтон, конечно, лох, но станет ведь из-за двух глупых выдумок и одной юбки, которую даже и не трахнул как следует, начинать Третью мировую?

– О чем ты? Какая Третья мировая? Кому вообще мы интересны?

– Думаешь, русским на все это наплевать будет? Ведь они же следующие…

– Посмотрят и успокоятся…

– Успокоятся?

– Да, русские посмотрят и успокоятся – все путем. О.К. Все путем, в порядке…

Он давно осознал, что разговоры о какой-то славянской солидарности всего лишь глупое утешение для романтиков и лохов, которые, заблудившись в тумане идеализма, ищут выход, не готовые столкнуться с холодными скалами фактов.

– Мы с Милошем едем. А ты, Иван, подумай как следует, и присоединяйся к нам… – сказала она как отрезала. – Ты ведь любишь тот город, – мягко добавила она и вышла из комнаты.

Потом долго, всю ночь, он просматривал сцену ее отъезда.

Через неделю он уже смотрел, как самолет отрывается от серой взлетки аэродрома Сурчин, унося Ирину и Милоша. Небо было ясное. Голубое. Казалось, оно бездонное…

Три часа спустя, только он вошел, усталый, стесненный грустью, раздумьями, наслушавшийся всяких разговоров в переполненном городском автобусе, как в доме зазвонил телефон.

– Привет, Иван, любимый, чао… Прилетели без проблем, правда, связь барахлит, алло, нормально долетели, алло, Милош себя молодцом держал, в кабину залез, разговаривал с летчиками. Летели хорошо. Да, отлично. Тетка тебе привет передает, алло, алло… Иван… Люблю…

Щелчок и долгий пустой гудок.

Заключительные кадры выпуска новостей – fade out…

Злой дух из аппарата Белла

Большая латунная стрелка стенных часов, совершив несколько оборотов, уже приблизилась к десяти часам пополудни, когда теплую ночную тишину, которая словно воск с желтых свечей капала с только что распустившихся листочков лип на крутые крыши, поросшие мхом и плесенью, нарушил телефонный звонок, раздавшийся в спокойной улочке большого города…

Бешеный и внезапный.

– Мать вашу, господин Александр Белл! – воскликнул он, швырнув драматическим жестом развернутую театральную газету на стеклянную столешницу.

Тишина и одиночество, к которым он еще недавно так стремился, на десятый день потеряли вкус расслабленности и отдохновения, которым он наслаждался поначалу. Скуку и нетерпение, голод ожидания и устремления заменили часы чтения, запоздалого рассмотрения старых рукописей, писем, коллективных фотографий. Он с нетерпением ожидал звонков Ирины, но она никогда не делала этого ночью, потому что, пройдя шестилетнюю школу брака, знала, что ночами Иван работает или шатается по тихим кафешкам и пустым улицам Сеняка…

На самом деле Иван панически боялся ночных звонков, потому что был убежден: они – предвестники несчастий. Они были гонгом, возвещавшим о дурных новостях и о болезнях, страданиях и уходах.

– Добрый вечер. Я вас не побеспокоил?

– Одиннадцатый час… – ответил он на пустой вопрос того, кто в столь поздний час набрал его телефонный номер…

– Мы, знаете ли, следим за вашей работой, и потому нам хотелось бы, если вы, конечно, не возражаете, сделать вам предложение, серьезное и эксклюзивное – начать с нами сотрудничество, – вещал кто-то издалека…

– Очень приятно, если это на самом деле так, но я вовсе не собираюсь работать…

– Вы заняты?

– Я сказал, что пока ничего не планирую. Я отдыхаю…

– Это будет Шекспир…

– Шекспир? Шекспир, конечно, ни в коем случае…

– Обязательно комедия. Комедия по вашему выбору. Трагедии больше не пользуются популярностью у зрителей. Вы ведь знаете, в жизни их и без того хватает…

– Но мне, уважаемый, не хочется работать…

– Деньги не проблема. Договоримся, ведь мы же люди…

– Вы не поняли меня. Деньги, естественно, не проблема, я просто не хочу сотрудничать с вами и с вашим театром, – сказал он и повесил трубку.

Десять секунд спустя злой дух из аппарата Белла, шумный и безобразный, вновь ворвался в комнату Ивана.

– Связь прервалась. Станция у нас старая, вот и мучаемся. Мы – маленький городок. Провинция, знаете ли. Я не расслышал, что вы сказали? Гонорар не проблема, условия хорошие, труппа солидная… Значит, мы можем рассчитывать на вас? – произнес незнакомец.

Он ненавидел упрямых людей. Тех, кто недостаток таланта, знаний, остроумия компенсирует хлопотливостью и самопожертвованием, не глядя на препятствия, не боясь поражений, новых попыток… Он презирал их, но в темных глубинах души по сути восхищался ими, поскольку сам не обладал такими особенностями, этими, как говорят футбольные знатоки и толкователи человеческой психики, качествами.

– Господин Отарович… Алло!

– Хорошо, – произнес Иван.

– Четверг вас устроит? Или, может, пятница? Базарный день, толкотня, но это не суть важно. Познакомитесь с публикой. Посмотрите наш город…

– Хорошо, пусть пятница.

– Спасибо. Я знал, что мы быстро найдем общий язык, – произнес незнакомый человек, после чего быстро опустил трубку, стараясь тем самым избежать продолжения разговора, который мог бы завершиться нежелательным для него результатом.

С этого момента, словно речь шла о герое пьесы, которого актер должен оживить на сцене, Иван принялся, опираясь на голос, выстраивать облик и фигуру упрямого человека.

Пять дней спустя он стоял перед оклеенной дверью, за которой расположился кабинет этого человека.

Остров, которого нет на карте мира

– Добро пожаловать, – произнес, пожимая в знак приветствия руку, маленький человечек с толстыми линзами, втиснутыми в грубую черную оправу. – Мне, господин Старович, казалось, что вы постарше, но это не суть важно…

– Да и я, должен признаться, иначе представлял вас…

– Присаживайтесь.

В кабинете было полно прекрасной, хорошо сохранившейся разностильной мебели и книг, среди которых привлекли внимание сочинения Уильяма Шекспира – шесть томов в коричневом кожаном переплете – и три растрепанные книги, на корешках которых читалось золотое тиснение: Иоганн Вольфганг Гете. На стенах картины. Холст, масло и одна акварель. Сумерки на реке. Статуэтка Йована Стерии Поповича, несколько ваз с латунными табличками, на которых выгравированы даты и места проведения театральных фестивалей и гастролей.

– Придунайский культ, – как сказала бы Иванова прабабка Ана, уроженка Белграда, которая летние каникулы, с мая до поздних сентябрьских дней, проводила в Воеводине, разъезжая от Бани Русанды, где лечила суставы и свои причуды, до гулянок в Сомборе в компаниях приличных господ под звуки цитр и мандолин.

Иван Старович никогда не видел прабабку, но часто с ней разговаривал. Ее дух время от времени объявлялся в доме. В этом не было ничего удивительного, потому что и ее отца, уважаемого господина, судью Окружного суда Милорада Фемича, друзья, коллеги, осужденные, бездельники и пьяницы неоднократно встречали через много лет после того, как тот упокоился. Так и бабка Анка Фемич, в замужестве Гортран, являлась чтобы напугать кого-нибудь, но чаще дать совет неискусным в любви и непривычным к работе родичам. Являлась она неожиданно, как и положено духам. Приносило ее ветром, сквозняком, легким дуновением, от которого мороз по коже пробирает. Задрапированная в шторы, она отражалась в зеркалах, окутанная голубоватым дымом свечей. Происходило это обычно в момент принятия какого-то решения, в ответственное мгновение спора по важному поводу и, конечно же, когда замирала и страдала душа.

Так она появилась и той ночью накануне отъезда в провинцию. Явилась во сне, улыбалась ему, удобно устроившись в высоком кресле, подлокотники которого завершались львиными лапами.

– Над путешествием твоим поднялись мрака облака, должна забыть я про тебя, раз изменяешь ты судьбе, – запела, подражая Кубе Венегас, исполнительнице румбы, с которой она некогда, как утверждали родственницы, делила апартаменты в отеле «Пон Ройял».

Это было предупреждение, предостережение.

Или…

– Господин Старович! – послышался голос директора Симича.

– Да, слушаю вас.

– Мы хотим поставить пьесу Шекспира, потому что в нашем городе родился Йоца Савич, а вы наверняка знаете, что это один из самых известных шекспироведов позапрошлого и первой половины XX века, – произнес мужчина в синем костюме и белой рубашке, воротник которой вокруг тонкой шеи стягивал красный галстук. – Эта постановка, видите ли, Иван, должна реанимировать нашу, я бы сказал, летаргическую публику и, если речь идет о театре, среду, а также напомнить о гиганте сербского театрального искусства, родившемся здесь, который, правда, прославился на немецкой сцене. Потому, знаете ли, я и предлагаю от имени Попечительского комитета и Художественного совета нашего дома поставить…

– «Бурю».

– «Бурю»?

– Да. «Бурю» Шекспира. Вы слышали об этой пьесе?

– Но, видите ли, я думал… – замялся директор Симич, вдруг утративший уверенность, как обычно теряют ее чересчур убежденные в собственной правоте люди, внезапно натыкаясь на опущенный в конце действия занавес.

– Будем, господин директор, работать «Бурю» или я сегодня же возвращаюсь в Белград, – произнес Иван Старович, рассеянно глядя в окно. За стеклом виднелся строй тополей, линия долгого берега реки и краешек синего неба. Его самого поразила собственная решимость. Он мог понять остановившийся взгляд, застывшее в неожиданной гримасе лицо, опустившуюся нижнюю губу человека, привыкшего к спорам и рассуждениям, в которых он непременно побеждал. Но больше всего удивил его мгновенно и безоговорочно сделанный выбор. Шекспир. «Буря». Пьеса, действие которой происходит в течение четырех часов одного дня на пустынном острове, непонятно где находящемся: то ли на морском пути между Карфагеном и Тунисом, Кумами и Неаполем, то ли затерянном в синеве Атлантики, где-то рядом с Бермудами. Возможно, именно это подтолкнуло его к такому решению – поиски места, которого нет, существовать в котором означает быть не найденным, спрятавшимся и приятно уверенным в надежности укрытия.

– Похоже, именно в этом я и нуждаюсь, – подумал он. – Пустынный остров, которого нет ни на одной карте, где можно пребывать вдалеке от всего мира.

– Я должен проконсультироваться, знаете ли, кое с кем, – прервал течение мыслей Ивана директор Симич. – У нас, видите ли, существуют определенные органы, знаете ли, Попечительский комитет, Художественный совет, другие комиссии… Понимаете?..

– Понятно, – тихо вымолвил Иван, продолжая смотреть в окно. Все та же картина, только в его уголке, в той части, где была синева неба, невидимая рука прочертила белый след самолета.

– Вы можете пока пообедать, а я в это время проведу необходимые консультации. Гостиница через дорогу. Рыба, знаете ли, здесь, в городе на реке, весьма хороша, – сказал директор театра, все еще гордый и важный, дуб, который едва заметно, но все же был поколеблен в своем многолетнем покое внезапно налетевшим порывом ветра. – Я позвоню директору гостиницы. Отдыхайте, а я скоро присоединюсь к вам…

Созерцание

На площадь, ограниченную посыпанными галькой дорожками посаженного двадцать лет тому назад парка – потом, кровью и усилиями неисчислимого количества строителей – у подножия Сьерра-де-Гуадаррама труппа уважаемого Лопе де Руэды прибыла из Севильи по приглашению короля в Мадрид после одиннадцати дней путешествия по скверным и опасным дорогам, привезя с собой пять мешков театрального реквизита, и дала там представление о наивном баске.

День был теплый. Летний.

Множество людей скопилось у импровизированной сцены.

Дирижабль графа Фердинанда Цеппелина, изобретение, запатентованное в начале XX века, то есть тремя столетиями позже, парил над парком, дамы беззаботно прохаживались, прикрыв лица кружевными зонтиками, помахивали перед напудренными носиками широкими веерами, стыдливо чихали, осторожно мягкими подушечками пальцев стряхивая нюхательный табак, и неожиданно громко и безнравственно заливались смехом, а господа в белых рубашках с отложными воротниками и закатанными рукавами состязались в гонках на велосипедах. И господин Дрез, придумавший эту, как полагали многие, дьявольскую конструкцию, тоже оседлал велосипед, привезенный на телеге из его родной Франции. Он убедительно побеждал, не скрывая удовольствия. Триумф он отметил, раздавая направо и налево широкие улыбки, потирая ладони и ничуть не расстраиваясь из-за неважных продаж своего изобретения, потому что зарабатывал за счет пари, которые из гонки в гонку он выигрывал, и чем больше проигравшие желали реванша, тем большие суммы он получал, скопив со временем настоящее богатство.

Он стоял в сторонке рядом с Эухенио Асенси, театроведом, и, жадно глотая пахучую сангрию, смотрел на всю эту чепуху и чудеса, творившиеся перед ним.

– Пьеса дурна, мой молодой коллега, но последующая entremes будет великолепна.

– Мне нравятся интерлюдии. Они похожи на итальянские комедии дель арте…

Испанец, невысокий элегантный мужчина, остро глянул на собеседника, злобно, как посмотрел бы на него житель Лузитании, услышавший, что фадо напоминает испанское фламенко. Но тот, выросший и воспитанный в стране, где коло превратилось в мощный чардаш, полька – в хоровод, никогда не встречался с такой нетерпимостью, особенно в искусстве, которое там развивалось, прогрессировало по-своему, переливаясь из одной формы в другую, как вода переливается из полного в пустой сосуд.

Сравнение, на взгляд специалиста, относительно верное, однако высказано было с хитрецой, неосторожно, при человеке, театроведческая выспренность которого не могла вытеснить национальный дух, подпитываемый тщеславием. К тому же случилось это в ненадлежащем месте, в парке Эскориала.

– Значение entremes в театре огромно, потому что если актерам приходится играть плохую комедию, как эта, Руэды, интерлюдии поддерживают ее как костыли, не позволяют провалиться. Если же пьеса недурна, интермеццо как бы окрыляют ее, позволяют успеху взлететь еще выше.

– Мне нравятся интерлюдии Шекспира.

– Мой юный друг, Луис Киньонес де Бенавенте – король интерлюдии. Он написал сто сорок две коротких пьесы, исполняемых между актами, хотя кое-кто это оспаривает.

В Театре чудес, здесь, перед ними, во дворе coralles, продолжалось безумие фешты. Со склона, на котором в свете ясного дня и в роскоши своего барокко красовался Эскориал, на площадь со скоростью автомобиля (который будет изобретен намного позже) ворвалась ладья на деревянных колесах, несомая ветром, наполнившим тугие красно-желтые паруса. На ее носу стоял король Филипп II. Безумный монарх, который останется в истории под кличкой Осторожный из-за медлительности принятия решений. Император редко покидал свой дворец. Этот лабиринт, великолепный мавзолей. Вихрь танца, гул топы и музыка выманили его из убежища, в котором он несколько лет спустя умрет. Он помахал теснящимся у сцены людям, а когда монарх вышел из ладьи и ступил на сушу, на усыпанную галькой площадь, из дирижабля, который тихо, призрачно и волшебно, вроде безобидного облака крейсировал в ясном небе, посыпались конфетти и разноцветные бумажные ленточки. Вскоре площадь покрылась искусственным ковром из желтых, красных и черных волокон.

– Entermeses писал, как говорит Сервантес, великий Лопе. Король очень уважает его, потому и покинул приятную прохладу своих покоев. Если бы артисты играли другую пьесу, не Веги, то Филипп Осторожный остался бы в Эскориале, спрятавшись в лабиринте, во тьме и тишине прохладных комнат, благоухающих мускусом и финиками, и только время от времени поглядывал бы из-за камчатных портьер на радостно веселящийся народ. Это, мой юный друг, единственная возможность. Я присоединюсь к ним, – сказал Эухенио Асенси, после чего надолго приложился к прохладному сладкому напитку и просто соскользнул, словно на серфборде, по трем пролетам мраморных ступеней, спустившись в дворцовый двор, на котором уже собралась огромная толпа.

– Чудовищно, – произнес Иван.

– Не верь, дитя мое, тому, что видишь. Солнце, как это обычно бывает, слепит не твои глаза, но разум, – сказал мужчина с холеными черными усиками, в прекрасном шелковом костюме французского кроя, на который он поначалу не обратил внимания. – Ты интеллигентен, это понятно, иначе не появился бы здесь. Здесь, в стране крови и золота.

Солнце на какое-то время скрылось за вереницей облаков. Воздух был тяжел и неподвижен.

– Я бы с радостью выкрутил правые руки тем, кто раздает советы, совсем как пестрые визитные карточки, и вырвал бы их болтливые языки. Но поскольку я с тобой не знаком, к тому же, как я погляжу, ты не из здешнего мира – не из ордена дураков, господ и пресыщенных принцев, и не тупой солдат, я скажу тебе кое-что, и это поможет тебе.

Стройный мужчина закурил сигарету. Пахнуло великолепным кубинским табаком.

– За каждым тезисом следует антитезис, а после каждой сцены – ей противоположная. Мир двойственен, мир противостоит сам себе. Жизнь существует только тогда, когда сталкиваются две крайности, мира без войны не бывает, нет жизни без смерти, не бывает мощного единения, ничто не существует в одиночестве, все двоится и пребывает в постоянной борьбе…

Иван узнал лицо с переплета книги, которую он с удовольствием читал – «Terra nostra», лицо кубинца Карлоса Фуэнтеса. И по его гримасничающему и обличающему лицу понял, что сон заканчивается, сон, который часто снился ночами или в бодрствовании, сон, к содержанию которого он был равнодушен, поскольку тот всегда более-менее повторялся. Его интересовала только манера пробуждения, выхода из полусонного видения и погружения в действительность.

– Люди, молодой человек, говорят: победа – это я, а поражение – мы. Это самое справедливое утверждение, определение эгоистичности и ничтожества человека…

Луч света ослепил глаза, объявив об окончании сна, который он обычно смотрел, бодрствуя в минуты безделья, во время редких путешествий, в городском транспорте, в переполненных залах ожидания…

Когда он открыл глаза, сухое, усталое, изможденное лицо Карлоса Фуэнтеса растворилось в кожаной маске лица толстого неповоротливого официанта, который ловко сервировал рыбу, не обращая внимания на гостя, теплую погоду, сальные пятна на рубашке и огромные круги пота подмышками, отдающие упоительным запахом гаванских сигар.

Он сразу понял, что находится в зале провинциального ресторана, пустом и тихом, по которому гуляет только жаркое дыхание сухого ветра, пересыпающего песок и грубо заставляющего плясать белые занавески…

В лице зеркала, обрамленного латунью, в глубине гладкой поверхности он увидел блеск изумрудов и золота на короне Эскориала, улыбку Филиппа II и бледное пятно графского дирижабля, исчезающего за горизонтом. Совершенно отчетливо он видел только полусогнутую фигуру директора Симича, которая из какой-то другой истории, из другого сна, неловкая и хрупкая в полуденную жару, непривычную для этого времени года, тащилась от стойки администратора к ресторану.

Йоца, отца Васы Савича сын

«Третий день Красной горки – скоромный и без особых служб, на полпути от Маркова дня до святого Василия Острожского – был прекрасным и солнечным, а в доме Савича народилось второе после пяти лет дитя мужеска пола. Нарекли его Йованом». Так было записано на желтоватом листе «Сербского народного календаря» на 1847 год. Сведений о владельце календаря и хронисте не имеется, а запись сделана химическим карандашом, который предварительно следовало смочить языком или обслюнявленными пальцами. Почерк четкий, текст растянут на две строки.

Йоца Савич родился ю мая 1847 года в Новом Бечее, в доме, который сорок лет спустя, когда уважаемый Herr Zavic был в Мюнхене известным актером, режиссером и театральным педагогом, исчез в пожаре вместе с еще полутора сотнями домов.

Его отец Васа Савич, торговец зерном, рождение сына отпраздновал в кафане с многочисленными друзьями, которые выпили двадцать четыре бутыли вина, тридцать семь пузырьков ракии и пятьдесят литров пива, съели кило и три четверти белого сыра, двадцать два длинных – айдуцких – шампура и два котелка охотничьего паприкаша. Счет в 478 форинтов оплатил господин Савич. Днем, с четырех пополудни до тех пор, пока это было дозволено, играли музыканты, а вечером дала представление театральная дружина Антония Брежовского, в которой выступали и женщины.

Праздник продолжился и на следующий день, а господин Савич попал домой только на праздничный обед в день святого Василия, в честь которого и был он назван.

Фадо над рекой

Взгляд охватывал тихий ток воды, окрашенный пастельными красками той части весеннего дня, который угасает, но еще не превращается в сумерки, не спешит под покровы ночи…

«Тиса на две трети состоит из рыбы, остальное – чистая и ленивая вода». Выражение, которое в результате частого употребления превратилось во фразу, которая, наконец, дошла и до него. Свидетельство о реке, которая некогда, в те времена, минувшие и забытые даже для тех, кто не помнит их, была чистой, красивой и богатой рыбой.

Это утверждение, как и слухи о могиле и богатом кладе Аттилы Гуннского на дне Тисы, казались ему слишком затертым, когда он с красивой и надежной набережной смотрел на жирное зеленое течение реки. Правда, река выглядела прирученной. «Ленивый паннонский Нил» катил перед ним свои воды. Тишина парила над ними и простиралась в сторону города, с площадью которого и с его пятью важнейшими улицами он успел познакомиться за время, равное четверти пути большой стрелки часов, «за фрталь», как принято было говорить здесь. Странной ему казалась привязанность людей к этому городку и реке, их добровольная изоляция и жизнь в стороне от главных течений жизни, и все это лишь из-за короткого лета и таких вот бурных и беспокойных теплых дней.

– Дома на улицах, выходящих на реку, начинаются с номера два, – сказал директор, полагая, что сообщает важную информацию во время прогулки по пустой набережной. – Номер один – это, естественно, Тиса.

– Забавно, – констатировал Иван, наблюдая, как быстрые лодки причаливают к берегу и отплывают от него, направляясь под стук слабых моторов к противоположному берегу или куда-то вниз или вверх по течению, к тенистым островкам, рукавам, затонам и стоячим водам, дремлющим в окружении пьянящих трав, луж и ивовых ветвей, пальцы которых щекочут кожу воды. Они похожи на насекомых, подумал Иван. На мясных и помойных мух, неловких божьих коровок, колорадских жуков, которые возятся и барахтаются в ловушке, пытаясь выбраться из глиняного горшка, эмалированного кувшина или полного воды колодезного ведра, в которое они попали, привлеченные любопытством или из-за собственной неосторожности.

– Когда вы начнете? – спросил директор.

– Можно ли здесь снять квартиру?

– Мы обеспечим это, как только вы начнете репетировать…

– Я бы поселился в студии или в однокомнатной квартирке прямо сейчас, если это, конечно, возможно…

– Сразу?

– Да, – подтвердил Иван, глядя, как четверка, словно парящая над водой, пролетает у набережной и, подгоняемая криками рулевого, быстро исчезает за излучиной. Потом переводит взгляд на берег, длинную заросшую травой полосу, на которой, словно какие-то экзотические растения, выросли пестрые и поющие летние кафешки.

Колокола четырех церквей слили время в неразборчивый час.

– Хорошо бы где-нибудь рядом… – пробормотал Иван.

Стая птиц меж небом и водой.

Оба – директор в темном костюме и он в зимних ботинках – были одинокими точками на бетонной набережной. Два опаленных дерева под диким солнцем мая. Пара юродивых.

– Надо подумать, – сказал директор.

– Разумеется, платить до начала репетиций буду я…

– Я зайду в дирекцию. Вернусь тотчас. Подождите здесь… – он неопределенно махнул рукой в сторону берега и ушел.

Кафешку под открытым небом, в которой предстояло ждать директора, он выбрал намного раньше, когда еще с набережной обозревал пестрые зонтики, тенты, удобные разноцветные стулья и вслушивался в доносившиеся оттуда звуки. Его порадовало, что и в этот раз выбор места, где предстоит сломать лед одиночества, пал именно на тот уголок, который он представлял, разглядывая издалека фиолетовые тенты.

Пела Амалия Родригеш.

Когда он впервые услышал «Черную барку» Амалии Родригеш, португалки, королевы фадо, печальной песни времен, когда музыка была превыше славы, денег и жизни, он захотел вновь услышать их, а потом еще и еще. «Португальский дом» Марии Лижбоа, в которой поется о торговке рыбой, которая с корзиной на голове идет по узким улочкам города на Тежу, «Ах, Морария», «Жизнь – букет роз», а далее – «Песня об утонувшей мечте» бразильянки Сесилии Мейрелес, в которой смешалась такая лузитанская, чувственная песня о прощании, «Белые розы»…

«О море, соленое море.

Воды твои – Португалии слезы»

Фадо, печальная песня, родившаяся в квартале Байрру-Алту, которую принял весь мир, очаровала его силой эмоций, которую придает ей, как говорят знатоки, синтез испанской, цыганской, мавританской и андалузской поэзии. Позже он узнал, что не бывает фадо без трех вещей. Первая – солист-вокалист, второе – инструментальное сопровождение, чаще всего две-три гитары или скрипки, и третья – тишина. Тот, кто поет, не щадит себя, не пользуется микрофоном, поет всем своим существом и изо всех своих сил, как будто каждый его выход к публике – последняя ария, которая призвана сохранить память о его голосе.

Он потратил много сил и времени, чтобы добыть пленку с записями королевы фадо.

– Лучше всего я исполняю песни, которые люблю больше других. Если они печальные, то я плачу, – слышал он слова Амалии Родригеш.

Это была музыка одиноких весенних вечеров, когда тихие ветры, упрямые всадники, добираются до самых отдаленных городов континента, принося запахи моря. Это было облако свежести, пригоршня чистой воды в тяжелой гамме лета. И все-таки это застало его врасплох, он был поражен, памятуя, сколько времени пришлось потратить на поиски песен печали. А тут вдруг, в мгновение ока, в грубой мешанине звуков, несущихся из кафешек, они возникли здесь, перед ним, вдалеке от его комнаты, от тихих уголков его дома, напомнив таверну на берегу Тежу и тех людей и пространства, которые в поисках музыки нашли, сохранили и познали цену голоса Амалии Родригеш и ее песен. Фадо здесь, на краю света, волшебное фадо, музыка, заполнявшая мрачные кафе окраинных кварталов Лиссабона, фадо вдали от тихих ароматных салонов Парижа, Лондона, Токио, Белграда…

Фадо, состарившаяся, вялая кошка, укутанная в толстый слой тенистой сербской провинции. Протяжный, заводной ритм, голосовой триллер на берегу тихой реки, в пространстве какого-то иного времени, в кафешке со смешным названием, фадо спряталось здесь как ценное бабушкино сокровище, укрытое толстым слоем идиотских звуков…

Фадо – в кафе, на дверях которого было написано: «La Coste»…

Невена

– Посторонним вход воспрещен, – сказала кареглазая девушка с коротко стрижеными волосами, то ли по-молодежному небрежно растрепанными, то ли тщательно, в соответствии с требованиями моды, причесанными, с пробором, локонами, уложенными с помощью блестящего геля. Она была в выцветших джинсах и шелковой майке с широкими бретельками, отливающей перламутром, поверх которой надета белая мужская рубашка с накрахмаленным воротником, уголки которого касались ключиц. Косметикой она не пользовалась, но губы ее сияли естественным розовым цветом…

– Это угроза? – спросил он ее.

– Предупреждение, – отозвалась она.

– Тогда, юная дама, оно запоздало, потому что я независимо от этого войду в заведение и останусь в нем, несмотря на последствия…

Девушка улыбнулась. Блистательные два ряда зубов. Пальцы солнца в ее волосах.

– Подходящий случай, чтобы познакомиться, – намекнул Иван.

– Предположим. Мужчины нынче на грани вымирания, а к тому же если они, как здесь говорят, пришлые, то их стоимость возрастает.

– Как в случае первого мужчины, награжденного яблоком…

– Применяем белградскую методику: как только увидишь – приведи его в бессознательное состояние и води на веревочке, потому что кто знает, когда еще такого встретишь.

– Иван.

– Холодное темное пиво, к нему лимон…

– Английский рецепт.

– Местный.

– Одно и то же.

– Ты будешь ставить новый спектакль?

– Только не говори, что ты актриса.

– Неужели похожа?

– Выглядишь прекрасно.

– Невена.

– А вот на это не тянешь.

– Бабка Анастасия с тобой бы не согласилась.

– Не думаю. Я всегда легче находил общий язык с бабками и матерями своих девушек, чем с женщинами, которых любил, или, по крайней мере, считал, что любил.

Кораблик с горластым мотором, с трудом одолевавший течение, оторвался от берега и направился к середине реки, шкура которой блистала тысячами зеркал, бросая в глаза отблески солнечного света.

– Живешь здесь?

– Трудно определить одним таким простым словом мое пребывание здесь, в городе, где родилась. Я здесь не живу, золотце, потому что здесь никто не живет. Даже те, кто много лет, целые десятилетия, да и весь человеческий век посвятили пребыванию в этом городе, не могут назвать это жизнью. Другие, вроде меня, приходят на реку, в эти идиллические переулки, в старые дома, проводят здесь некоторое время, набираясь сил между двумя отъездами, или заглушают тоску после какого-нибудь провала…

– А ты?

– Если ты еще выпьешь со мной, то я поверю, что этим летом вернулась домой, чтобы встретить здесь тебя.

– Шутишь…

– Конечно…

– И что?

В оконной раме, там, за поворотом реки, он следил за битвой облаков. Весна в городе на реке. Здесь время повернулось вспять, и в последнюю неделю мясоеда веселая процессия пехоты, всадников и всяческих ряженых сопровождает по улицам большую телегу его величества Пао Пия, короля карнавала. После трех дней безумия она превращается в похоронную колонну со священниками и множеством опечаленного народа, которая проходит узкими переулками за триумфальной телегой со свечами в руках, сопровождаемая торжественным боем военных барабанов.

Он видел этот ритуал. В Каталонии? В Провансе или еще где-то?

На площади кто-то выступал со смешной речью, а когда дьявол и его прихвостни, которых хватает вечно и повсюду, похищают тело мертвого короля карнавала, все сборище, сотни, тысячи людей, бросаются в погоню за демонической братией, чтобы освободить тело Пао Пия и положить его в гроб.

Жирные дождевые облака останавливаются, пронзенные горячими стрелами солнца.

– Путешествуешь, дорогой? – спросила Невена, заметив его отсутствующий взгляд.

– Пива? – предложил Иван.

– Пиво?

– Да.

– Все-таки нет, но выпить выпьем, если придешь в воскресенье на виллу «Анастасия»…

– Где это?

– Такая маленькая загадка. Квиз. Поиски клада. Игра в поиск для неместных. Расспроси и приходи. Получишь приз. Счастливо…

– Мне было очень приятно…

Он смотрел, как ее гибкая фигурка исчезает за насыпью, с которой, запыхавшись от непривычки к такому активному передвижению, к кафешке скатывался мужчина в темно-синем костюме, который с нескрываемым воодушевлением играл роль директора театра…

Плот медузы

Он поднимался по узкой деревянной лестнице, обрушивая в пропасть облака тонкой пыли. Доски гнулись и предательски скрипели под ногами. Шестнадцать деревянных ступеней вели на чердак приземистого дома на улице, названной в честь великого поэта, куда отправил его поселиться директор Симич. Госпожа Киса, как она представилась, протянув руку, хозяйка дома, поджидавшая его на улице, была полной круглолицей женщиной лет пятидесяти, которая из-за запущенной стрижки под пажа казалась еще более круглолицей. Хозяйка поднималась по крутым ступеням первой, и ее юбка в обтяжку из грубого материала маячила перед его лицом.

– Вот, – сказала она, открывая дверь, – я как раз на днях привела ее в порядок. В ней долго никто не жил.

Он заглянул через ее плечо в утробу чердака. Просторное, красивое помещение, в которое сквозь два потолочных окна врывался свет дня и запах лип, ранней черешни и клубники из соседних садов.

– Входите.

Иван вошел в комнату. И почувствовал запах зерна, сосны и плесени.

Два шкафа орехового дерева, кресло, ночной столик с двумя ящичками, на котором стояла лампа с абажуром пепельно-серого цвета в пандан креслу из того же столового гарнитура, что и прочая мебель огромных размеров. Кроме железной кровати, широкой и длинной, словно предназначенной исполинам, медлительным джинам из сказок Андерсена. Кровать, металлическое изголовье которой сотворил опытный мастер, отличавшаяся от всего в комнате, показалась ему плотом, сколоченным для того, чтобы противиться взбесившемуся морю, дождям и диким ветрам…

– Господин Жерико, ваше кораблекрушение вовсе не катастрофа, – тихо процитировал Иван Луи XVIII, который обратился к художнику, посмотрев картину «Плот «Медузы».

Он подошел к кровати и присел на ее краешек. Постель была твердой, сидеть на ней было неудобно.

– Une vignette, – ответил умирающий Жерико какому-то любопытному типу, который принялся неуместно расхваливать картину «Плот «Медузы».

– Простите? – переспросила госпожа Киса.

– Ничего, ничего, – откликнулся Иван, припоминая, как то ли в учебнике по искусствоведению, то ли в газетной или журнальной статье прочитал, как критики, анализируя картину Жерико, 28 августа 1819 года пришли к выводу, что на самом полотне нет ничего, указывающего на национальность жертв, на место, где произошла трагедия, на день, месяц и год, когда началась эпопея потерпевших кораблекрушение на фрегате «Медуза».

Именно это делает картину великой. Невозможно рассмотреть, домыслить ничего, кроме ужасной агонии на плоту, персонифицировавшей человеческое существование, трагический круг жизни, светлый, грубый, веселый, конечный…

– Ванная здесь. А вот, пожалуйста, маленькая чайная кухонька, – показала госпожа Киса.

– Отлично, спасибо…

– Согласны?

– Сколько?

– О цене я договорюсь с господином Симичем, – сказала женщина.

Полчаса спустя, внеся чемодан и несколько книг, он сидел на деревянной скамье за столом, покрытым пестрой клеенкой, в тени ореха во дворе дома госпожи Кисы, настоящее имя которой, как он узнал, Маришка, а фамилия – Деак. Тридцать лет тому назад эту уважаемую венгерскую фамилию перед Богом и людьми в церкви святого Иоанна Предтечи после двух лет ухаживания она сменила на Цветкович. Ее супруг, инженер Цветкович, днями напролет обустраивал чердак, в который должен был вселиться Иван Старович, режиссер из Белграда, трудился после работы, обильного обеда и кратковременного полуденного отдыха, положенного пенсионеру. Тогда он намеревался использовать оставшееся время и квартиру для двух своих увлечений, посвященных бабочкам и почтовым маркам, однако под крышей он не провел ни одного часа, ни разу не поскучал там во время полуденного отдыха.

– Был такой же прекрасный день, как сегодня. Солнечный весенний день. Мой Слава вернулся с рынка, остановился посреди двора, как раз вот тут, смотрите, у колонки, и тогда, посмотрите, как и сейчас, у воды собирались пчелы. Я сидела здесь, под орехом. Только что я сварила кофе. Так я встречала его с рынка, каждое воскресенье. И вот смотрю я, Иван, что-то с ним не в порядке. Оцепенел мой Слава, одеревенел, совсем как статуя перед Магистратом, как памятник. Таким он бывал, если выпивал немножко. Наверное, подумала я, дернул стаканчик-другой, и уже приготовилась его костерить. И тут он, представьте, рухнул на землю, упал ничком как подкошенный. Корзинка по двору покатилась. Продукты рассыпались. Я завизжала. Но в таких случаях женский писк не помогает. И слезы тоже. Ничего. Когда я подбежала, он уже был готов. Сердце не выдержало…

Струя ветра пролетела сквозь крону ореха.

– Возьми, дитя мое, сливовое повидло. Знаменитый рецепт. Из Сербии. Такое только дома можно сварить…

– Спасибо.

– Вот ключи от ворот и лестницы. И чувствуй себя как дома. Ты молодой, красивый, образованный… – сказала квартирная хозяйка и ушла, утирая слезы краешком пестрого фартука.

Он остался в одиночестве.

Вдруг ему – обманутому пьянящими запахами – показалось, что он в Париже, сидит перед «Kafe de la Pre» или перед «Флорианом» и что опять заказал бокал красного вина или пастис в «Дюпон Барбеса», в «Захере» или в другом месте, где проводил жаркие и пыльные полудни, мечтая о временах маркизов и рыцарей, разглядывая девиц, проходящих мимо него, размахивавших флажками своих юбочек.

Он читал стихи Харта Крейна.

Мы нехотя приспособляемся,

доверившись ненадежным успехам.

Которые ветер заносит

в пустоту широких карманов.

– В кафанах я вспоминаю мечты, – сказал Иван тихо, увидев перед собой улыбающиеся глаза Ирины и Милоша.

Он почувствовал на щеке под глазом горячую каплю. Слеза упала с какого-то заблудившегося облака.

Иллюзии актеров труппы Станислава Мурари

Стройная и веселая Пульчинелла, кокетливо размахивая тряпками, которые играли роскошное платье, бежала от Дзанни, который – совсем как эквилибрист – раскачивался, стоя на деревянной бочке, к толстому, обливающемуся потом Скарамушу. Тот в перерыве между двумя чашами охлажденного на груде льда белого вина лениво и неразборчиво произносил короткие реплики:

…Что ты злишься?..

Интересно, что свербит?

Lazzi, глупое и скучное, исполненное миллион раз, вновь и вновь, все так же, уже третий день разыгрывали на площади городка члены бродячей труппы актера, режиссера и хозяина Стана Мурари. Настоящее имя его было Станиславус, а происхождения он был валашского. Обилие вина, набитый живот и любовь прачек и трактирщиц были для него важнее экстаза, которого можно добиться танцем в благородном огне актерского призвания.

Был уже шестой час, и перед сценой – деревянной тележной площадкой, повернутой одной стороной наружу и опирающейся краями на три бочки – собралось немало детей, прохожих, парочек, что на закате возвращались с речных пляжей, только что высадившихся из лодок путников, пьяниц, сельских хулиганов, бездельников и полицейских шпиков. Они наблюдали за этим тупым и скучным представлением стоя, и только, как и в предыдущие два дня, на одной из шести подгнивших досок, уложенных на широкие и прочные кирпичи, сидел мальчик, увлеченный танцем, пестрыми лохмотьями, перепачканными разноцветным гримом и потом лицами. Он не обращал никакого внимания на воду, стекающую на его босые ноги с только что пойманных, извлеченных из речной утробы рыб, сверкающие гибкие хвосты которых волочились по пыльной земле.

В финале этой бесконечной истории Дзанни спрыгивал со сцены-телеги, и пока прочие артисты плясали под музыку spagnolette и сарабанды, с вывернутой наизнанку феской в руках, ловко приплясывая в такт веселой музыке, обходил зрителей. Те бросали в шапку монетку или две, а кое-кто и камешек, или же демонстрировали сложенные в дулю пальцы. Потом он освежался кружкой холодного пива. Затем прятал собранное в карман, взбирался на сцену-телегу и принимал позу, открывающую новый танец, новое lazzi…

Таким образом, программа бродячей труппы – «Lazzi о приданом жены Пульчинелло, о гимназии, бакалавре, мухе…» – тянулась до позднего вечера. Пьеса была все та же – глупая и скучная, а публика менялась, люди уходили и приходили, и только мальчик со связкой рыб на кукане все сидел и заворожено глядел, попав, как и его улов, в сети иллюзий, пока господин Савич в легком светлом костюме, спустившись легким шагом с набережной, где провожал пароход до Сегеди-на, не протолкался к нему сквозь веселящуюся публику и не предстал перед ним, произнеся:

– Йоцо, сынок, пойдем домой, поздно уже…

Танго-Лисо

Кинозал был пустой. Холодный и тихий.

– Молодой человек, – сказал за несколько десятилетий до этого Антуан Люмьер, – это изобретение не продается, а для вас оно означает полный провал.

Жорж Мелье, выдающийся иллюзионист, мечтатель и хозяин популярного парижского театра «Роберт Гудини», давно распрощался с юношескими глупостями, но страсть к движущимся картинкам обуревала его словно память о давней, но так и не забытой любви. Он молча смотрел на серьезного, элегантного мужчину, отца Луи и Огюста, двух молодых людей, чьи первые работы с камерой он видел в «Гран Кафе» на парижском бульваре Капуцинов.

– Знаете ли, господин Мелье, эту штуку можно некоторое время эксплуатировать как научный курьез, но никакого коммерческого будущего у нее нет, – добавил Люмьер, объясняя, почему он не хочет продать патент, который очаровал весь мир и открыл новую страницу в искусстве.

Мелье в тот вечер давал представление.

Тишина, бледный мерцающий свет, разлившийся в большом ангаре, где когда-то складировали зерно, белое полотно в черном обрамлении, похожее на извещение о смерти, какие в провинции приклеивают к дверям и столбам, по которому когда-то давно стекла струйка дождевой воды, оставив светло-коричневый след, словно шрам на красивом чистом лице, запах ментоловых конфет и жареных тыквенных семечек…

Шаги, приглушенные голоса парочки – солдата и швеи – почему бы и нет, слова, вброшенные в глубокий, бездонный воротник. Слова, отпечатанные на шее, бесстыжие и теплые, лживые слова…

– Кинотеатр – старая гостиница, заполненная влюбленными бездомными, чудаками, одинокими, запоздалыми путниками, бездельниками…

Вдруг свет гаснет, тяжелая пелена мрака, напоенная запахом реки, которая как вор, осторожно и ловко, неслышно, вроде городских голубей, проникает сквозь маленькие окошки под самым потолком, возвещая начало сеанса…

История танго не привлекает публику.

Снаружи бушует роскошная весна. Светлая седмица. Сверкающий диск солнца нарисован на синем поле дешевой декорации, изображающей небо. Большая ленивая река, шум только что распустившихся крон лип и ив, далекий гул футбольных болельщиков…

Снаружи жизнь, буйная, свежая, без целлулоидной лжи, которая после скрипа и потрескивания в старом кинопроекторе марки «Biograf» или, может быть, «Selig», после тяжкого покрова тьмы вдруг начинает просматриваться на большом полотне. И этот процесс постепенного выхода из тьмы на свет, адаптации и привыкания обескураженных зрачков, напоминает Ивану некий обряд, тайный ритуал, возможно, религиозный, сектантский или масонский, когда кандидат является из утробы ночи с многослойной повязкой на глазах, символизирующей состояние его духа. Постепенно, поочередно срывая эти слои на завершающем этапе отлично задуманной и хорошо срежиссированной древней игры, он видит ясный свет спасения, символизирующий просвещение.

Постепенно его внимание отвлеклось от фабулы фильма, сценаристом которого был Мануэль Пуиг, автор книги «Поцелуй женщины-паука», и переместилось, растворяясь и раскачиваясь в ритме танца, возникшего в аргентинских борделях и прочих сомнительных заведениях и, как сказал Борхес, заинтересовавшего аргентинцев (которые его придумали) только после того, как он завоевал Париж. Оно плелось в коляске воспоминаний о каких-то далеких днях.

– Карлос Гардель, – сказала Мирей, ставя пластинку на граммофон. – Моя бабушка Ева покончила жизнь самоубийством, когда Гардель погиб в авиационной катастрофе. Да, вошла в ванную, наполнила ее горячей водой и бритвой вскрыла вены на руках…

Тихое танго – меланж красоты и трагедии любви, одинаково больной и желанной – наполнило мансарду на Орлеанской набережной, где он ночью пил коньяк, разговаривал о политике и литературе, а днем за опущенными шторами царил танец соблазна.

– Когда это было? – спросил Иван.

– В 1936 году.

В тот год в Париже устроили ретроспективу фильмов Жоржа Мелье. Он стал знаменит.

– Твоя бабушка Ева была аргентинкой? – не отрывая взгляда от мятой грязной газеты, отвратительные новости которой, как и все, что живет жизнью бабочки-однодневки в пространстве отпечатанных жирной краской колонок, отставали от событий на пять-шесть дней, приезжая в багаже людей из родных краев вместе со сливовицей и ветчиной.

– Нет. Я познакомилась с Гарделем в Париже, в кабаре «Палермо» на площади Клиши. Его потрясающие танго «Caminto», «Aquel tapado de armino», «Entre suenos» были ничуть не современнее, чем песни старой Аргентины.

– Это была душа гаучо из пампы… – шепнули из темноты красные припухлые губы бабушки Евы.

Он обернулся.

Рядом с ним стояла Мирей. Красивая, высокая парижанка из Поси, попытки которой стать дизайнером утонули в глубинах лени и унаследованного богатства, хождения по галереям, кинематографам и вечеринкам, которые устраивали приезжие из стран Латинской Америки и Центральной Европы. Там она с ним и познакомилась. Эти неповторимые благотворительные вечеринки в ритмах экзотических стран, из которых приехали устроители, эта смесь языков и красок, крепких напитков и пьянящих сигарет, ленивого ухаживания, флирта и мгновенных решений любви, стали его дорогой сквозь душистый парк молодости. Бесцельный скиталец, причуды которого летом заставляли его искать кафе, в котором сиживал Сартр, улицы, по которым ходили Иоанна, Равик, Лилиан и другие герои Ремарка, места – углы, лачуги, улицы, крохотные площади, словно сошедшие с картин Писарро, река с мостами, баржи, деревья и кварталы старых домов на правом берегу Сены, причалы со скамейками, на которых сиживали Арто, Дали, Милан Ракич, Растко Петрович, Хемингуэй…

Ее пальцы утонули в его волосах.

– Гардель был в моде. Париж сходил по нему с ума. И моя бабушка Ева тоже, – сказала Мирей, глядя в маленькое окошко в крыше. Был полдень. Ее губы коснулись его шеи, спрятались под влажный от пота воротник рубашки. Дождь – пугливый, летний, жестокий – гасил небольшие костры, разожженные солнцем во взволновавшихся кронах деревьев и на спокойной поверхности Сены.

Было время любви.

Она оседлала его.

…plateado por la luna,

rumores de milonga,

es toda mi fortuna…

Пел Гардель.

– Мама хранила его фотографию в уголке оклада иконы святого Георгия, – медленно сказала она, терпеливо вынюхивая его руку, пытаясь терпеливо, настойчиво, с обонянием зверя и опытного следопыта отыскать золотую жилу удовольствия, которая синела и нетерпеливо пульсировала, ожидая, когда ее найдут и укротят. Тонкое пестрое платье соскользнуло с нее, как тень, и, как сброшенная быстрой змеей старая кожа, собралось складками вокруг бедер, совсем как спасательный пояс в любовном шторме, но из этого внезапного водоворота спасения не было, пока не утихнут ветры и не улягутся волны прилива…

По белому полотну экрана уверенно шагали черные лакированные туфли. Растопыренные пальцы, под которыми трепещет голубое пламя шелка, пухлые губы и тонкие усики, шляпа, поля которой скрывают глаза танцора и касаются бриллиантовой серьги, с которой срывается крупная жемчужная слеза и падает в шикарное глубокое декольте…

Танго-лисо – болезненно печальное, рвущее душу, убийственное, укрыло теплым пологом стоны любви.

Как у Бертолуччи в фильме «Последнее танго в Париже».

Выстрел, пустой взгляд и серый осенний город. Новый кадр.

Он почувствовал запах крови, как в корриде, запах горячей крови, смешанной с мускусом и потом, кипящей на коже и капающей на тонкое солнечное покрывало песка во время развертывающегося сурового ритуала. Он почувствовал адский запах любви, суровый и опасный, возбуждающий не меньше корриды. Вздохнул глубоко. Как послушный пациент. В пустом зале провинциального кинотеатра он вдохнул тяжкий запах безостановочного путешествия и дождя, усталой воды, легкий, колышущийся как видимый глазу табачный дым, но это был запах другой реки.

Воспоминания исчезли.

Свет.

Конец дня

Conflanes, Paris, май 1998 года

Люблю это время дня, это весеннее мгновение, когда птицы неожиданно, без предупреждения, прекращают петь и когда тень молодого ореха, растущего и распускающего сильные молодые листья под окном, соскальзывает с кривой стены церкви.

Люблю это мгновение, которое таит в себе порох напряженности и короткий фитиль возбуждения, вроде того, перед поцелуем, до соприкосновения женщины и мужчины, о котором так долго, долго мечтают…

Люблю этот взрыв тишины, после которой все тонет в руинах ночи…

В. Т. Ирина

Элефант

Рубашки, майки, несколько полотенец, теплый джемпер, избранные книги, большой блокнот – формата A3 – для эскизов, наскоро собранная почта составили содержимое его багажа.

Чемодан он упаковывал поспешно. Грызя яблоко, то и дело поглядывая на часы.

Автобус, в котором он ехал, старый и шумный, мотался по асфальту дорог, изборожденных дырами и ямами, проваливался в углубления, переваливался через холмы, шатался, колыхался, раскачивался как неловкий одурманенный зверь.

«Элефант», переваливающийся по дождливым улицам Лондона. Битком набитый усталыми торговками, болтливыми студентами и деловыми людьми. Запахи определить сложно.

Из душных, волглых улиц столицы он направлялся в свежесть провинции.

Иван ощущал подобное впервые. Будто из одной жизни перебирался в другую.

Кают-компания

– Виньяк и маленькое пиво.

– Темное?

– Можно.

Солнечное сияние, преломившись в толстых диоптриях измазанного окна, разливалось, высвечивая мелкие пылинки, липшие к влажным ресницам и вызывающие чихание. Оно ловко чертило на стенах невнятные лозунги и граффити, свисало с дешевых латунных люстр, забывая продемонстрировать зорким глазам, искрящимся светом, указать на спрятанные в темные углы столы, служившие частью инвентаря трактира «Два рыбака». Никто из завсегдатаев этого глинобитного дома, этой большой комнаты, где хозяин установил деревянную стойку, три расшатанных стола и пробил рядом с двустворчатым окном дверь, чтобы прицепить над ней вывеску, не называл его прежним, крестным, давным-давно обмытым шампанским, именем «Кают-компания». В нее сворачивали не только рыбаки, заспанные зеленщики, бродяги, заплутавшие путники и припозднившиеся игроки, но и купцы, почтовые служащие и учителя. Все они утоляли в убежище самой многочисленной касты на свете свойственную людям страсть. Так что в «Кают-компании» десятилетиями собирались люди, для которых трактир был убежищем, защитой и гнездом; утром необходимым только для того, чтобы выпить, в полдень ради получения информации, а вечером для посиделок… Поэтому трактир пропитался запахами рыбы и застоявшегося утра, свежих новостей и черствого хлеба, алкогольных испарений и сырости, пропитавшей линялые пиджаки, куртки и некогда бывшие белыми стены.

– Шах. Смыслов… – оборвал паутину тишины самый крупный из трех доминошников.

– Ходи… – нетерпеливо откликнулся другой.

Мелкий человечек, прятавший лицо в грубой ткани воротника потертого пальто, которое когда-то было солдатской шинелью, выждав немного, выложил на стол кость…

– Вот тебе, Сталин, вот тебе, и помалкивай…

– Дупель пусто…

– Ладно.

– Да.

– Ну и? Что скажешь? – спросил третий, выкладывая свою кость на стол, впритык к растянувшейся на измызганной трактирной столешнице цепочке.

– Американцы прогулку астронавта Нила Армстронга и того, второго, забыл, как его звать, по Луне сняли в Голливуде. В студии, – сказал мужчина, которого окликали кличкой Джугашвили.

– А ты, Сталин, не преувеличиваешь?

– А ты, Тито, ничего не понимаешь в жизни, – бросил Коба тезке. – Все прекрасно расставили, сняли и передали по телевидению, которое тоже чудо не меньше, что и прогулка по Луне…

– Болтаешь, Сталин, ахинею несешь…

– А почему они ни разу не повторили этот шпацирунг по месяцу? – отрезал мужчина. – Не сумели? Экономически невыгодно? Как бы не так. Врали. Врали, как и сегодня врут. Это я тебе точно говорю…

– Сталин такого не вытворял.

– Сталин уже покойником был…

– А Никита?

– Русские про это еще тогда знали, но помалкивали, потому что им никто не угрожал, ни в политике, ни в технологии, ни в военном деле. Ничего америкашки с ними сделать не могли…

– Как бы ты, Сталин, из-за этой суматохи да из-за России опять на море не отправился…

– На Гавайи Титовы…

– Ходи, блин, Тито, кончай болтать!

– Мимо.

– Тогда сиди и помалкивай. Когда тот, чьи Гавайи поминаешь, был жив, ты помалкивал, чтобы на Голый остров не отправили, а когда он копыта отбросил, первым на партсобраниях и митингах орал как попугай ара: и после Тито – Тито! А сейчас болтаешь и мажешь…

– Тогда только так и надо было говорить, чтобы народ воодушевить…

– Ходи, Тито…

– Если бы сегодня в России Коба был или хотя бы товарищ Хрущев, который ботинком по столу колотил, тогда бы в Белом доме почесались. Да если Россия чуток, самую малость в себя придет, эти американские голодранцы тут же прекратят весь мир трахать, – высказался Сталин, закатывая глаза. – Все они там, в Америке, обезумели и занаркоманились.

– Вот вам два-два…

– Извольте, – сказал официант, выставляя на стойку привычный набор. Рюмку виньяка и бутылку темного пива.

Иван посмотрел на стоящего рядом человека. Высокий, черный, бровастый. Он вполне мог быть рабочим, землекопом или рыбаком. Тяжко работает руками, но и головой тоже, – подумал Иван. – Лицо грубое, морщинистое, обожженное солнцем. Он в канцеляриях бывает, только когда за жалованьем приходит. Ничем не отличается от прочих в трактире. Трехдневная щетина на лице, потертая ветровка, кепка, резиновые сапоги.

– Ты здесь новичок? – спросил мужчина.

– Как догадались?

– Ты, парень, выпивку заказал. Так делают только те, кого официант не знает. Завсегдатай просто приходит и садится, а ему уже выпить несут.

Тишину нарушали немые взгляды, летящие над толстыми стеклами кружек. Провинциальные трактиры со своими любопытными и печальными посетителями одинаковы во всем мире. Эти тихие внимательные взгляды, в которых можно обнаружить следы гостеприимства, но и характерные признаки серийного убийцы, одинаковы в забегаловках Галиции или в ресторанах на берегах Мексиканского залива, в балканских корчмах на севере Греции, в Хомолье, в турецкой Анатолии, в долине Дуная и в опрятной итальянской таверне или на французской Ривьере.

В какой трактир не войдешь, всюду тебя встретит:

– Откуда ты?

– Из Белграда, а ты?

Церковные колокола разогнали последние клочья утреннего тумана, прятавшиеся в тенистых переулках, в траве под мостами, за шторами и засушенными цветами, за горшками на подоконниках.

– Из Вуковара. Беженец. Я здесь три года.

– Они знают, что пьешь…

– Официант знает.

– Так что пьешь?

В этот момент ловкий официант поставил пузатый стаканчик, в котором плескалась черная жидкость – полынная. Мужчина вынул из кармана половинку лимона, выжал в стаканчик сок, а остаток съел.

– В таких заведениях обслуживают быстро, только иной раз надо заказ довести до ума… – сказал он, берясь за стаканчик. – Будем здоровы.

– Будем.

– Если следующий раз сюда придешь, Малый Ферика будет знать, что ты пьешь, и ты станешь постоянным клиентом. Не таким уж прямо завсегдатаем, как те трое, что забивают козла, но все-таки гостем с приличным стажем в один день и два-три заказа…

– Ходи, Сталин или стучи мимо!

– Да, не признает азарт уважаемого человека…

– Уважаемые люди в козла не режутся.

Скрип входной двери заставил посетителей трактира обернуться. Сияние света белого дня, прекрасного, увитого весенними ароматами, пощипывает щеки и освежает, мгновенным движением, совсем как точное и убийственное лезвие, рассекает горло сумрака. Из раны течет свежий воздух, бешеный и юный, разгоняющий ленивых кошек застоявшегося воздуха, задремавшего подобно пьяницам на балках и под столами трактира «Два рыбака».

– Ваши деньги, учитель, – произнес человек, опоясанный белым кожаным фартуком, на котором виднелись пятна еще живой, теплой крови и, словно звездочки, мерцали рыбьи чешуйки. Последний их след. – Увидимся в пятницу.

– Может, Лаци, стаканчик? – предложил учитель, но Лаци, человек в белом кожаном фартуке, уже выскочил и, серый и мелкий, растворился в котле горячего дня, близившегося к полудню.

– Хотите еще выпить?

– Так вы учитель?

– Бывший. А ты режиссер?

– Вы хорошо осведомлены…

– Маленький городок, слухи быстро расходятся. Размениваются, как деньги, как открытки с артистами перед кинофестивалем, как короткие любовные взгляды, томные, а еще чаще как долгие, упрямые, исполненные презрения…

– Виньяк.

– Полынной.

– Что вы преподавали?

– Сербохорватский…

– И разве не нашлось работы для вас?

– Работа есть, да только этого языка уже нет.

Официант принес очередной заказ. Он был высокий лысоватый блондин. Две глубокие морщины пересекали его щеки.

– Почему его зовут малый Ферика?

– Такая у него фамилия. Малый, – сказал учитель.

Малый Ферика уже был у другого стола, опускал на потрескавшуюся дощатую столешницу небольшие пузатые стаканчики с ракией, коньяком, полынной…

– Я был в Вуковаре, – сказал Иван.

– И я…

– Кровавое побоище.

– Точно…

Расплавленное железо солнца убегало с пола, на котором кто-то ножом или острым шилом вырезал необычные солнечные часы, которые обычно устраивают над входом в церковь. Они и по сей день относительно точно показывают время.

Одиннадцать часов дня.

– И давно вы здесь?

– Порой кажется, что вечность, – сказал учитель. – Забыл детство на Дунае, рыбную ловлю на песчаных отмелях островов, набеги на виноградники, школьные дни, учебу в Осиеке. Соседей, выборы, все… Забвение – величайшее свойство человека.

– Не знал, что здесь так приятно и красиво.

– Да, я тоже долго искал местечко, где можно забыть о тяготах. Из Вуковара и Хорватии мы бежали в Белград. Купили квартиру. Двухкомнатное чудо в двенадцатиэтажной высотке. Комфортный заповедник, в котором мы поселились впятером. Жена, сын, сноха, внучка и…

Придумать не мог, куда мне деваться, потом стал ходить на блошиный рынок. Продавал краны, прочую сантехнику…

– Прибавка к пенсии?

– Да нет. Дело не в деньгах. Важнее всего, что какое-то дело у меня появилось. Уходил в восемь, возвращался часов в пять-шесть. У меня появилось дело, и я мог уходить из дома, тем более, что почувствовал: мешаю я им. А потом доктор Ковачевич, с которым мы знакомы с детства, привез меня сюда, в свою хатку на реке. Он здесь проводил выходные, оставил мне ключ от замка, так что я мог бывать здесь дольше. А когда умер, я унаследовал домик на сваях. Желающих купить его не было, и никто из его родственников не захотел ехать сюда. А ведь он на прекрасном месте. В излучине реки. Довольно далеко для случайных гостей, но, тем не менее, пешком до города близко, если на рынок, в магазин или кафану. Я здесь живу до морозов, до ноября, а потом в Белград, в зимнюю тишину, страдания и волнения.

– Ходи, Сталин или тебе капут пришел?

– Нечем мне.

– Ну, тогда все, пошли…

– Вот так вот, молодой человек. Как говорил Андрич, замучили меня люди, озаботила меня жизнь, натоптался я по грязи, насмотрелся на несчастья и позор, наслушался жалоб и лжи и теперь остался я один с грузом своей жизни и тяжкой зловещей болью в груди…

– И?..

– И ничего, молодой человек, жизнь продолжается, – произнес он, выпив полынную. – Мне пора.

Поставил стаканчик на стойку. Протянул руку Ивану.

– Увидимся, – кивнул и направился к выходу.

Он исчез в солнечном блеске. Просто утонул в солнечном дне, как кусок железа, твердого и негнущегося, исчез в расплавленном металле.

– Может, еще разок? – спросил Сталин

– По стакашке?

– Партейку, блин…

Малый Ферика поставил перед Иваном еще один виньяк и бутылку темного пива.

Исполнители и создатели

– Завиц, говорите, юноша? – спросил мужчина, придерживая пальцами золотую оправу.

– Йоца Савич, господин Лаубе.

– Значит, словак?

– Серб, по отцу.

– Хорошо говорите по-немецки.

– Моя мать родом из Вены. Я родился в Воеводине. А здесь учился.

– Здесь?..

– В Вене.

– Не знаю, как это упустил интендант Хельм, но Городской театр в Аугсбурге, судя по вашим выступлениям у нас, получит хорошего исполнителя, – произнес известный драматург и режиссер венского Бургтеатра, опуская очки на стол. – Желаю удачи, молодой человек…

Судя по всему, для него разговор был окончен.

– Я не думаю, господин Лаубе, что актер, или, как вы говорите, исполнитель, просто посредник, передающий слова поэта. Актер, если вы позволите, господин, это тот, кто герою поэта придает характер, и получает возможность тонким исполнением, чувствами надстроить произведение автора…

– Интересно, – равнодушно произнес Лауде.

– Актер, господин, не может разорваться между собой и своей ролью. Находясь на сцене, он теряет свое Я и должен оживить мысль поэта, который покидает свою эпоху и свою среду, чтобы переселиться в то время и место, где живут его создания…

Хриплый голос часов, педантично дающих знать о себе в середине и конце каждого оборота, остановил поток юношеской речи.

Генрих Лаубе, человечек со сморщенным лицом, в котором красивыми были только глаза, излучавшие из ледяной маски тепло и добродушие, глядя на Савича, выждал, когда большие часы в его кабинете отсчитают свое время, после чего коротко сказал:

– Господин Завич, вам следует всего лишь точно передать публике написанное поэтом, и тогда не будет никаких проблем ни у вас, ни, что еще важнее, у публики.

И «маменькины сынки»

Дом стоял в хорошем месте, на тенистой улице, проходящей параллельно главным городским уголкам. Просторный и удобный, выстроенный в начале века из хороших материалов, с многочисленными орнаментами и лепкой на фасаде. Одно из тех строений, на лице которого отражается строгость венского модерна и прихотливые извивы барокко. Дом блистал великолепной, хорошо сохранившейся мебелью, обитой зеленым бархатом, красным и сизо-голубым шелком, дубовыми резными горками, содержимое которых пряталось за граненым стеклом; предметами искусства: картинами, резными фигурками из жадеита, чешским фарфором, бронзовыми бюстами, мраморными скульптурами и деталями – саблями, щитами, масками разных эпох. Здесь в роскоши забытых веков толклись молодые, красивые, шумные, желающие веселья сливки усталой провинции, живущие в городах своих бабок, отцов и собственной юности, донашивая блеск исчезнувшей аристократии, ее причуды, скуку, страсти и пороки…

Они устали от городской суеты, так и не приспособившись к большому городу, к давке в городском транспорте, на улицах, в магазинах, лифтах, в такси, перед прилавками, в залах ожидания, оставаясь оторванными от провинциальных городков, где время измеряется кукареканьем петухов. Они добрались сюда, в городок на реке, где обнаружили храмы тишины, утреннюю синеву, идиллию просторных дворов, веселую жизнь чумазой соседской детворы и своих любимиц – коз, коров, кошек, собак…

Они приезжали на выходные, потом по воскресеньям, на обед, а позже все реже и реже. Дома стояли пустые, со слепыми окнами и немыми комнатами.

Обманчивое смирение провинции, как в рассказах Конан Дойла о Шерлоке Холмсе. Необъяснимая, неразрешимая загадка. Приглушенная страсть и едва заметные, но все же отчетливые следы. Тайнопись города, знакомая далеко не каждому.

«Я ненадолго задумался, после чего легко вернулся назад, чтобы еще раз увидеть дом, в котором она жила, этот дорогой старый дом, который, возможно, окнами своего мезонина смотрел на меня, словно глазами, и все понимал».

Таинственная жизнь домов.

Дома помнят. Хранят. Что-то из духовной субстанции тех, кто в них жил, тех, кто любил и умирал в тихих комнатах, остается в мрачных уголках, в стенах, в досках пола, в оконных и дверных проемах, меж балками, поддерживающими кровлю, вплоть до потайных дырок, проделанных мышами и молью…

Дома дышат.

Дышат в ритме невидимых шагов по дощатому полу, в ритме шепота тайных любовников, приглушенного смеха, смешавшегося с мышиной беготней…

Дома дышат внезапным танцем гардин, звоном хрустальных люстр, мерцанием зеркал…

Каждый дом скрывает тайну, в каждой люстре кроются судьбы, непрактичные, как одежда на пластиковых куклах.

– И «Маменькины сынки», – сказал он, рассматривая окружающих его людей, вспомнив фильм Федерико Феллини, в котором волшебник — а это было его основной профессией – показал бессмысленные приключения и развлечения группки тридцатилетних дармоедов.

– Взрослые телята…

В хрустальных бокалах плескались ароматные коньяки, синие и зеленые коктейли, игристые вина. Канапе в форме сердечка исчезали, тая во рту.

– Вино, – сказал он.

Желто-золотистый нектар, продукт уникальной алжирской лозы, которая только здесь, на Жемчужном острове, отделенном от суши или от воды мертвой Тисой и живым течением реки, приносит плоды, которые на протяжении сотни лет превращают в вино уникального вкуса и букета. Крокан. Самый знаменитый продукт из подвалов графа Рохонци, основанных в 1892 году.

– Хорошее вино делают из винограда, который не так хорош для стола, – припомнил он старое правило, поднося бокал к губам. Вино, жидкий поцелуй.

– У вина можно научиться всему: что такое вдохновение, что – трезвость, что – просвещенность…

– Пейте вина! – воскликнул венгерский Гиперион, знакомый миру под именем Бела Хамваш. – И тогда придет к вам желание любить, собирать цветы, дружить, глубоко спать, а утром вместо газет читать стихи.

Еще один глоток вина проскользнул в пересохшее горло Ивана.

Он вышел в сад. Пятирожковые жирандоли освещали кусты роз, скрытые тени, напоенные ароматом сирени, потрескавшийся и заросший плющом каменный бортик фонтана.

Она стояла в окружении гостей. На ней было черное платье. Жемчужное ожерелье и длинная трость с рукояткой из прекрасного алебастра.

– Ты нашел дорогу к вилле, – обратилась она к нему.

– И что в награду?

– Выбирай.

– Ты…

Ночь превращалась в утро. Перламутр зари. Танцевал ветер, последний упрямый танцор, закутавшийся в красный бархат портьер, он неспешно скользил рядом с пламенем свечей, мимо разбитых бокалов, недопитых бутылок благородного вина…

Он ощутил ее холодные руки на голых плечах.

Она была здесь.

Тихий симпатичный зверек. Укрощенный тем же, чем укрощают быков. Любовью. Нежностью. Танцем тела. Избранными словами…

Зима в Александрии

– Мы недостаточно сильны или злы, чтобы самостоятельно сделать выбор. Все это – часть эксперимента, который ставит кто-то другой, может быть, город, или какая-то часть нас самих. Откуда я знаю? – произнесла Анка Гортран, а ветерок с моря блуждал между бархатистым темно-желтым песком и мраморным небом, каким оно бывает летом над Александрией.

Над дельтой царила тишина.

Александрия. Жемчужина Средиземноморья.

Город основал Александр Македонский в 331 году до нашей эры, желая сделать из нее новую столицу Египта, а еще более того – узлом, связывающим три континента, Европу, Азию и Африку.

Но откуда Анка Гортран, Иванова прабабка, в Александрии, некогда славной величайшей библиотекой древнего мира, которой правили величайшие умы эллинского мира? Славный греческий поэт и ученый Каллимах, родом из Кирены, сам автор примерно восьмисот книг, составил каталог из ста двадцати тетрадей, содержащих биографии и библиографические сведения об авторах, чьи произведения хранились в библиотеке. Она сгорела в 47 году до нашей эры, так что мы знаем об этом из предыдущей истории, известной Анке, разглядывающей с палубы белые очертания города.

Любовь и развлечения, фатальный выбор и нездоровое любопытство бросали Анку с одной стороны мира в другую, без багажа, без чемодана, легко и просто, как теннисисты перебрасывают зеленый мячик с одного конца площадки на другой. Так Анка оказалась в этом городе, выстроенном на песчаной отмели, вдающейся в Средиземное море, и на берегу озера Марьют.

Любовью Анки Гортран в том 1948 году был Кит Эванс, бледный англичанин, немножко поэт, богатый авантюрист, имевший обыкновение записывать, собирать и увековечивать свое окружение фотографическим аппаратом. Его вилла в Берне превратилась в уникальный архив, забитый фотографиями, собранными в поездках меню, пачками из-под сигарет с короткими на них записями, газетами, туристическими картами, письмами, открытками, почтовыми марками…

Кит Эванс был ее удивительным открытием, возбуждающим ее скучными швейцарскими утрами, потому что в нем был дух революционера, он горел вечным пламенем любовной страсти. Она запросто убедила праздного англичанина, уставшего от боев в Пиренеях, отправиться на прогулку – «за фруктовым мороженым», сказала она – в Триест, а потом «за пастой» в Неаполь. Безумие Италии, вино и упоительный запах лаванды заставили их погрузиться на пароход, отправлявшийся в сторону Александрии. Они провели три дня, разглядывая город. Блуждали по улочкам с многочисленными лавчонками, кафешками и борделями, добрались до Помпеевой колонны, катакомб, парка Монтаза, вплоть до раздевалок на берегу Средиземного моря, растянувшихся вдоль длинной улицы Корнис. Потом забрались в комнату, до стен которой доносился только шорох пальм и глухое завывание океанских пароходов.

Они пили арабский коньяк, сделанный из винограда, который зреет на пологих склонах песчаного плато у озера Марьют. Этот виноград зовут так же, как и озеро, а его ягоды крупные и сладкие.

– История – не повесть о заблуждениях, не только это, но и драма живых людей. Потому что человек во все времена, при любом положении в обществе, любых верований, все тот же – податливый и слабый, ранимый и чувствительный к красоте, любви, или, по крайней мере, к страсти, – говорил Кит, заправившись героином и революционными идеями. – Но, видишь ли, дорогая, именно потому он и человек. Под маской любой эпохи кроются люди и их слабости.

– Нам не дано проникнуть в смысл мира, и потому сознательная жизнь человека есть интеллектуальный скандал.

– Пустая мысль де Сада.

– В любом случае – точная.

– В мире де Сада Эрос и Танатос схватились в жестокой борьбе, они хрипят и воют, кровь и сперма брызжут во все стороны. В этом всеобщем соитии вздохи страсти и предсмертные стоны меняются местами и смешиваются, здесь нет любви, либертинизма и сексуальных игр, здесь все смертельно серьезно, все здесь – настоящий буддийский архат, демонстрация гностической доктрины о человеке, брошенном в мир как в клоаку.

Анка лениво потянулась. Ветерок всколыхнул легкие занавески.

– По моему мнению, маркиз смертельно скучен. После первого соития количество партнеров только увеличивается и позы меняются, а после первого внезапного, шокирующего преступления оно повторяется бесчисленное множество раз, все идет по кругу до безумия, до отвращения, но не из-за описания происходящего, но именно потому, что ничего, совсем ничего не происходит, – сказала Анка.

– Де Сад – революционер, правда, революция для него всего лишь повод, но и этого вполне хватает. Революционеры в любом случае смертельно скучны. Все революции начинаются, развиваются и распадаются по одному и тому же принципу. А люди, эти самоуверенные существа, мучаются, раздумывают и ощущают, но каждый раз попадают в эту ловушку. Стоять на баррикадах под пулями со знаменем в руках – это никогда не выйдет из моды. Вдохновение – мощный мотор, который толкает вперед, невзирая на принципы, убеждения и законы. Только вперед, вперед, к победе. Триумф. Никто не считается с жертвами, побежденными и униженными. Льется сладкое шампанское победы, опьянение не чувствуется, но похмелье будет долгим и тяжким.

Она дремала в кровати. Снаружи была свежая ночь в арабском городе. Вдалеке, за островом Фарос, виднелись моргающие огоньки усталых пароходов.

Кит вышел на балкон.

Сказал ты: «Еду в край чужой, найду другое море

и город новый отыщу, прекраснее, чем мой,

где в замыслах конец сквозит, как приговор немой,

а сердце остывает, как в могиле.

Доколе разум мой дремать останется в бессилье?

Куда ни брошу взгляд – руины без числа:

то жизнь моя лежит, разрушена дотла,

ее сгубил, потратил я с судьбой в напрасном споре».

Нет, не ищи других земель, неведомого моря:

твой Город за тобой пойдет. И будешь ты смотреть

на те же самые дома, и медленно стареть

на тех же самых улицах, что прежде,

и тот же Город находить. В другой – оставь надежду —

нет ни дорог тебе, ни корабля.

Не уголок один потерян – вся земля,

коль жизнь свою потратил ты, с судьбой напрасно споря[14].

Он сидел на краешке балкона, на тонких его металлических перилах, и курил. Он никак не мог вспомнить, кто написал эти стихи. В нем было слишком много алкоголя и наркотика. Горечи. Усталости.

В то утро в Александрию пришла зима. Вода дельты разлилась по пахотным землям, по ней носились чумазые детишки и невзрачная скотина, холодный ветер приносил капельки моря, над всем этим белело небо.

В то утро они поняли, что их побег обнаружен. Там, под Альпами, в Берне, в скучно устроенном городе тихой распущенности.

Пришла пора возвращаться. Третий муж Анки и Элен, пятилетняя дочка Кита, наверное, провели все эти дни, сидя в кафе, поедая фруктовое мороженое с шоколадным соусом, тупо разглядывая заснеженные вершины окрестных гор. Они появятся, загоревшие под солнцем Средиземноморья, и спросят: «Не заждались ли вы нас?» – но ничего подобного не произойдет, потому что пароход, на который погрузился Кит Эванс, исчезнет в море неподалеку от Мальты. Анка просто растворится в соленой пене, в хамсине, который задувает в полдень, в утренней дымке или в воздухе, пропахшем гарью, летучими рыбами и птицами, говорящими на тысяче языков. Судно, портом приписки и пунктом назначения которого был город Генуя, пристало через два дня после отплытия из Александрии. Несмотря на то, что ее имя – Анка Гортран – числилось на листе бумаги с надпечатанным заголовком: «Список пассажиров», ее среди таковых не оказалось. Капитан и несколько моряков подтвердили:

– Красивая женщина, элегантная.

– Симпатичная дамочка.

– Она была в белой кружевной шляпке…

– Жуткая баба, к тому же зрелая и слишком утонченная.

И так далее – презрительно, болтливо и неуверенно…

Так или иначе, бабка Анка так и не ступила на генуэзскую землю.

Капитан и моряки, что интересно, утверждали, будто в ее каюте из многочисленного багажа, который подняли на борт пять носильщиков, осталась только сумка из телячьей кожи. В ней был картуш – имя фараона на золотой цепочке, шелковый платок малинового цвета и алебастровая ручка элегантной трости в форме пениса, похожая на ту, что держала в руках Невена в саду своей провинциальной виллы.

Перно на кладбище Пер Лашез

Conflanes, Paris, июнь 1998 года

Париж весной. Очарование трепещущего света и пьянящих ароматов.

– Только здесь, в Париже, бывают румяные рассветы, сверкающие полуденные часы и глубокие светлые вечера, – сказал ты в первое утро, когда мы лежали в измятой постели и сквозь маленькое замызганное окошко в кровле смотрели на башни-близнецы собора Парижской Богоматери.

Это было первое утро нашего брака.

Этим утром я проснулась одна. Кровать была пустой и холодной.

Милош уехал с теткой Кристиной в Евродиснейленд. Во второй раз на этой неделе. «Ребенку это необходимо. Он так страдал в той безумной стране», – сказала Кристина.

Я знаю, что ты думаешь об этом… И, конечно, о ней, о моей тетке Кристине…

Они долго собирались. Надевали удобную одежду, упаковывали бутерброды, соки, шоколадки. Потом уехали. Я осталась. Одна в большом доме, окруженном сосновым лесом, в доме, полном запахов, в комнате, окна которой смотрят на слияние Уазы с темно-зелеными водами Сены.

– Совсем как Калемегдан в Белграде, знаешь, только поменьше, – сказал мне недавно Ив, теткин, как она говорит, приятель. Мы бы сказали просто – любовник. Мужчина шестидесяти лет, который в рабочие дни живет в маленьком (78 метров) апартаменте в Париже, два дня уикенда, пятницу и субботу, проводит в Конфлане, а в святой день, в воскресенье, утренним поездом едет в Кан на Ла Манше, в гости к семье своего сына.

Забавная жизнь…

– Да, месье Ив, только меньше. Намного меньше…

Впервые за много лет я осталась в одиночестве. Сама, без ребенка. Без тебя. Одна в тишине, полной запаха сосен.

Тишина опасна для людей, в душе которых нет мира. Тогда она превращается в ад.

Но что делать мне ранним воскресным утром, одной в чужой стране? Сгореть в аду, так, полагаю, ты бы ответил мне. Но как поступить весной, когда все цветет, зреет, буйствует? Что? В Париже, в городе, который его жители, поверив Хемингуэю, называют праздником, который всегда с тобой.

– Мы посетим, Вида, все места, которые так нравились нам в Риме, – однажды Црнянский сказал весной, прекрасной, как я полагаю, какой только и может быть весна в Риме, когда в бешеном пламени горел Белград, на который обрушились немецкие бомбы.

– Где ты сейчас, мой Белград?

Да. Обойти все места, которые когда-то нам нравились в Париже.

Лето 1984 года.

Было бы интересно опять найти, пройтись, посидеть в Латинском квартале в том египетском ресторане (который, представь, теперь называется «Хеопс»), где подают большую, величиной с батон, булочку, начиненную тунцом, овощами, разнообразными приправами и соусами, которой хватило бы на завтрак, обед и ужин. Было бы приятно спрятать свои мысли, тоску и печаль в шелестящем оазисе небольшого, спрятавшегося от глаз туристов сквера у северных стен Дворца Инвалидов, а потом выдержать полчаса в сыром вагоне метро до кладбища Пер Лашез, в котором мы, позволив солнцу увянуть над восточными контурами города, ехали, чтобы выпить красного вина с Джимом Моррисоном и его многочисленными последователями из разных стран мира, пришедшими на его могилу. На закате мы старались раньше других любовников найти тихое, неприметное бистро, красивое и удобное для провинциалов, типа того, в котором сидели Хамфри Богарт и Ингрид Бергман, когда немцы входили в Париж. Здесь, в этом кафе, которое нам показалось таким прекрасным, таким нашим, они в последний раз виделись перед новой встречей в Касабланке.

– Play it again, Sam, – сказал Богарт черному пианисту, свидетелю прежней романтической любви, и все вспоминали это, хотя мало кто знал, что в старом квартале Хельсинки в тридцатые годы этого века существовала антикварная лавка с необыкновенно длинным названием – «Сыграй это снова, Сэм».

Эта мелодия была мотивом воспоминания, звуком, эхом, призывом к незабытой любви.

Что мы тогда искали в Париже, мы – влюбленные и счастливые?

– Париж можно читать, – написал Кальвино. – Можно ждать, что найдется давно потерянное нами или то, что мы считали потерянным – свое или чужое прошлое.

Ничего подобного. Мы искали будущее. Мы искали тихое, незаметное бистро, брассерию, где можно было бы заказать кальвадос и по памяти, с глубокой верой в счастье, которое мы завоевывали и которое должно было длиться вечно, цитировали куски из «Триумфальной арки» Ремарка.

Воспоминания?

Нет. У меня нет воспоминаний.

Мы забыли о печальных дождях, напитавших страницы книг Ремарка.

Единственное, что интересовало нас – это любовь.

Любовь.

Дождь заливал кроны, зеленые зонты Булонского леса. Желто-белый поезд, вагон для некурящих, чистый, тихий, немножко печальный, отклеился от перрона вокзала Сен Лазар и направился в пригород. Поздней весной в наших краях жгут костры, а здесь светится печаль. Огромная горящая печаль…

– Где ты сейчас, мой Белград?

И где сейчас ты…

Дождь на ее губах

Внезапно затаившийся ветер, разбойник, прятавшийся в кустах, выскочил к ним и бросил в лица горсть песка. Иван обнял ее. Они шли по березовой аллее. Ночь уходила. Они молчали. Каждый с грузом своих мыслей.

Иван только что вернулся из Белграда. Прилипший к подметкам асфальт все еще источал городской запах. Возвращаясь в город на реке, он трижды перечитал письмо Ирины. И ничего не почувствовал. Словно эта молодая, красивая женщина обращалась не к нему. Как будто он не был знаком с ней. Пустота. И ничего более.

Он дремал в переполненном автобусе, пробиравшемся сквозь полуденную жару Паннонии, ему казалось, что они с Невеной возлежат на гребне мутной речной волны, а в небесах банды облаков готовятся пролить дождь.

Она ждала его.

Невена. Красивая. Загоревшая под солнцем. Свежая.

Все было позабыто. Неприятное путешествие, давка, идиотские рассказы попутчиков, ужасная музыка, натужный юмор, неудачная репетиция, нервы, все…

Они пили пиво в саду кафе «La Costa». Кружку за кружкой. Пили и молчали…

Сумрак подобрался тихо. Сначала он захватил кроны деревьев, потом под приглушенный звон спустился с колоколен на крыши домов, на парящие во мраке немые кораблики. Сползая на землю, захватывая широкие однообразные ворота и выходящие к реке улочки, небольшие, окруженные вишневыми деревьями площади, он делал его лицо все темнее. Господин мрак. Завоеватель. Ангел света, день, еще раз вспыхнул над рекой, после чего удалился в свое укрытие. В око реки, в запах деревьев, в шепот любовников…

Невена сказала:

– Когда ты уходишь, мне кажется, что никогда больше не вернешься.

– Боже, каких бы прекрасных детей я тебе наделал! – произнес Иван, поднимаясь.

Он думал об этом, слизывая в березовой аллее капли дождя с ее губ.

Веймар

День был ясным, напоенным запахом сосен. Хватая его ртом, совсем как снежинку, порхающую вроде нежного быстрого мотылька, Савич легко прохаживался, не спеша – это был привычный утренний шпацирунг – давая знать прохожим, что прогулка доставляет ему удовольствие, что он наслаждается променадом по главной улице города великого герцога. Отвечал на приветствия сдержанной улыбкой, касаясь большим и указательным пальцами полей цилиндра, обязательным легким поклоном в сторону элегантных господ и аккуратно наряженных дам, которые узнавали его и помнили по ролям, сыгранным на сцене Веймарского придворного театра.

Веймар, райский городок с кривыми мощеными камнем улочками и красивыми многоэтажными домами, в которых жили «веймарские гиганты» – Гете, Гердер, Виланд, позже Шиллер, а также короли, эрцгерцоги и воины. Там же проживал и Савич.

Когда 7 ноября 1775 года он прибыл в Веймар, это было «маленькое, грязное, запущенное гнездо на реке Ильм, похожее на нечто среднее между придворным городишком и деревней». Девять лет спустя великий поэт, устав от придворных сплетен, лжи и прочей чуши, бежал в Италию, чтобы «спасти художника от министра».

В Веймаре, прусском округе, был свой двор и своя армия, свои духовные и светские власти, совсем как в каком-то большом европейском государстве. Там Гете столкнулся с равнодушием властей и угнетением бедного населения. Великий поэт тратил свое время, «наряжая обезьян как людей и обучая собак танцам».

Шарлотта фон Штейн, некрасивая женщина средних лет, которая, как полагают историки, стала прообразом Ифигении и Леоноры, стала единственным его утешением и вдохновением в грязном клубке сплетен и лжи. В письмах к женщине, состоявшей в браке десять лет и родившей семерых детей, Гете рассказывал о своем разочаровании в деятельности великого веймарского герцога Карла Августа.

– Манера восприятия герцога весьма ограничена, и если он предпринимает нечто более смелое, то делает это только по вдохновению. Для того, чтобы осуществить некий солидный план, смелый по своей длине и ширине, ему не хватает последовательности идей и истинного постоянства. Теперь меня ничуть не удивляет, что властители в большинстве своем безумны, глупы и дурашливы.

Потом Гете просто исчез из Веймара. Бежал сломя голову, даже не предупредив своего начальника, великого герцога Карла Августа и госпожу фон Штейн.

Оставив за собой неистребимый след.

По огненной тропе сто лет спустя шагал актер Йоца Савич, который прибыл в этот некогда бедный и скучный городок с желанием доказать свой талант, имея в кармане договор на три года, гарантировавший ему жалованье в боо талеров за первый год, 700 – за второй, и на сотню больше – в третий год службы в Дворцовом театре.

Той весной 1867 года Савичу было двадцать лет.

– Надеюсь, вы станете прилежным членом классической труппы в Веймаре, – сказал Савичу Франц Дингельштедт, главный директор Веймарского дворцового театра, принимая его в своем кабинете.

– Уважаемый господин Дингельштедт, всем сердцем и всеми силами своего таланта, которым я обладаю в силу Божьей милости и упорных трудов своих, постараюсь оправдать ваше доверие и наилучшим образом завоевать себе место в ряду великанов сцены, которую основал великий Иоганн Вольфганг Гете…

– Будете играть Мельхталя в «Вильгельме Телле» Шиллера…

– С удовольствием.

– Репетиции уже начались.

Этот разговор, состоявшийся прекрасным апрельским утром в кабинете главного директора Дингельштедта, стал приятным воспоминанием, как печальные осенние дни в Аугсбурге и как светлые дни лета в Новом Бечее, на его шумной пристани, где он мальчишкой забывал о привычных развлечениях уличных пацанов, поглощенный театром, грубой и примитивной игрой актеров бродячей труппы Станислауса Стана Мурари.

Эти дивные беззаботные дни детства стали бледной картинкой, выдернутой из давнего сна, после которого пробуждение кажется особенно приятным.

В жизни же были долгие прогулки по городскому парку, частично устроенному в соответствии с эскизами, возникшими в мастерской гениального, зачастую непостижимого, всегда и во всем присутствующего, несмотря на давнюю смерть, Иоганна Вольфганга, остановки на мосту, под которым течет река Ильм, приятные минуты в салонах богатых домов, с балконов которых виднелись «волшебные кружева» – невероятно роскошный дворец великого герцога веймарского Карла Августа, покровителя искусств и культуры.

Действительность тех ранних дней осени была тем приятнее, что она усваивалась обладателем таланта и южной красоты. Появление Савича завоевало сердца веймарских дам, которые, как и прочая публика, горячими аплодисментами благодарили его за каждую сыгранную роль.

– Вы были прекрасны в «Принцессе Монпансье»…

– Вы очаровали меня, господин Завиц, в «Торговце и дворянине». Ваш Зитига так молод, возвышен, прекрасен…

– Вы просто великолепны! Я семь раз смотрела «Укрощение строптивой»…

– Обожаю вас. Мы приобрели абонемент на все спектакли с вами…

Фейерверк похвал, успех. Это и есть действительность. Но…

Действительностью для Йоцы Савича той веймарской осенью стала молодая актриса – Луиза Шталь.

Звездный покров над ликом воды

Дробный звон латунного колокола, висящего на деревянном столбе посреди набережной, мощно пронесшийся над течением тихой реки, вытащил его из теплой постели.

Невена спала. Стрелки часов остановились на без пяти десять.

– Кто-то думает обо мне, о нас, – сказал Иван. Снаружи была тьма, прозрачная и сверкающая. Над городом, над водой, над ним – огромное, красивое око Луны.

Он подошел к окну. «Принцесса Елизавета», белый пароход с широкой палубой, стоял на якоре у причала. Деревянный трап связывал его с берегом.

На набережной было светло.

Пароход «Принцесса Елена» возвестил о своем прибытии шлепаньем колес, которые толкали его сначала против течения Дуная, а потом, от устья Тисы у Сланкамена, на линии от Белграда до Сенты и Сегедина.

Большой пароход, чистый, освещенный, беззвучно касался пеньковым канатом, которым был привязан к пристани, досок причала. Пассажиры с чемоданами и дорожными сумками сходили на берег, где их весело встречали многочисленные гуляки, для которых прибытие парохода, красивого и шикарного, было настоящим событием в долгих и скучных провинциальных буднях.

А потом тяжелый воздух проткнуло острое шило пароходной сирены. Белый пароход «Принцесса Елена» готов отправиться в путь. Шеф отделения Югославского речного пароходства и капитан парохода исполнили свой маленький неизменный церемониал. Служащий отделения протянул капитану руку и произнес несколько слов: «Счастливого плаванья, в добрый путь», – или что-то в этом роде…

Капитан козырнул ему и поднялся на пароход, после чего тот сразу, облитый красными, белыми и синими лучами прожекторов, отошел от причала и направился вниз по течению во тьму ночи.

Иван надел майку и брюки. Последние огни парохода «Принцесса Елена» исчезли в пасти тьмы…

Он вышел…

Город, заросший темной шерстью ночи, был пуст.

Из ближних кафан неслась музыка. Педантичные кружева разыгравшихся мандолин…

Сладко любить по секрету,

Когда вокруг никого нету.

Когда никто не знает весной,

Лишь только ведаем мы с тобой…

Он пошел на звуки.

В саду под кронами высоких каштанов двое, девушка и высокий парень, два горячих тела, слившиеся в одну бледную тень, вяло изображали грустный танец.

Они хорошо заплатили скрипачу-виртуозу. Пачка банкнот задыхалась в пиджачном кармане. Развалившись на деревянном стуле, спал усталый официант, упершись лбом в занозистую древесину. У его ног в предчувствии наступающего утра растянулся пес. Уханье филина заставило его вздернуть уши.

Ольга Сысоева, абитуриентка Харьковского института, который когда-то там, в России, носил имя императрицы Марии Федоровны, танцевала свой первый танец, поливая слезами униформу молодого офицера Югославской королевской армии Янко Гортрана. Ночь танца, прощального, любовного. Вальс. Последнее танго…

Романсы, баллады…

Утром Янко Гортран сядет в поезд, который увезет его через Белград и Ниш к месту дислокации его части в Македонии. Ольга Сысоева, талантливая ученица выпускного класса восьмилетней гимназии, так никогда и не вернулась в Харьковский институт. Одна ночь любви заставила отвергнуть все мнимые жизненные ценности, которые им старались привить холодные и чопорные преподаватели женского института. Той ночью Ольга Сысоева повзрослела, поняв, что любовь – это все, даже если она длится всего лишь мгновение, чуть дольше одной секунды.

Он смотрел, как они прощаются.

Тартини приснилось, что дьявол сидит на его кровати и играет трель на двух струнах. Так он написал «Дьявольскую трель», сонату, полную мелодичных украшений. Трелей. Скрипач Иван Мане-Ярнович, француз родом из Дубровника, часто игравший с Моцартом, ввел романс в скрипичный концерт, избегавший трелей в музыке, в отличие от жизни, полной скандалов и дуэлей на пистолетах. Беспокойный дух Ярновича обрел вечный покой в Петербурге. Он умер за бильярдным столом. Это была еще одна дуэль, еще одна трель жизни…

Скрипка. Жизнь. Дьявольская игра.

Вспоминая забавные детали скучных лекций, Иван остановился на «Кукушке» Дакена и виртуозной «Курице» Рамо.

Concerto grosso.

Скрипка утром, новорожденным, липким, сопливым, укутанным туманом как пеленкой. Утром, напомнившим то, в 1943 году. Офицер гестапо Эрвин Штайн, большой чин, бывший учитель музыки, член культур-бунда, затем судья и экзекутор, большой почитатель болонской школы Корелли и особенно Вивальди, стоял на набережной и играл его «Шторм», а вниз по течению плыли баржи, забитые банатскими евреями. Штайн провожал их взглядом.

Пунктом назначения был Белград. Выставочная территория. Бараки.

А над ними небо.

Звездный покров скрывал все: красавицу Ольгу, на которую так походит Анна Курникова, офицера Янко Гортрана, который женится в Македонии, родит ребенка – единственную дочь по имени Анка – и умрет от туберкулеза, молодого художника, фашиста, соседа Эрвина Штайна, тихо плачущих разбуженных детей и перепуганных банатских евреев с усталыми глазами…

Звездный покров над нами…

Утро

– Я расскажу тебе о товарище Джугашвили, – сказал Ивану Сталин.

Тута, старый рыбак, уставший от воды, льда и жары, уставший от алкоголя и поражений, спал в углу трактира «Два рыбака».

Иван не спускал глаз со Сталина. Красные глаза. Глубоко запавшие. Темные круги под ними.

Сонная галлюцинация, из которой он запомнил только звучание скрипки, обрушилась на него. Сон это был или?..

Официант Малый Ферика быстро поднес выпивку. Человек-мунго, неужели? С утра свежий, бодрый, словно не отработал ночную смену, разнося теплое пиво, коньяки и шприцеры – вино, разбавленное на три четверти газировкой, или пополам, или, Ферика, чуть-чуть водички брызни, испугай, или три капли минералки капни.

Иван выпил полынной.

– Однажды товарищ Сталин, – завел рассказ его тезка, – когда был в ссылке в Туруханском крае пошел с крестьянами на рыбалку. Знаешь, где это?

– В Сибири.

– Точно, в Сибири. Так вот, пошел товарищ Коба. А идти надо было далеко, несколько верст от села. Дорогу определяли по зарубкам на ветках. Когда пришли, осмотрели место и забросили сети. Улов был богатый.

Ужасный шум прервал рассказ Сталина.

Малый Ферика, задремавший было за стойкой, потерял равновесие и упал на кастрюли и тарелки. Тута поднял голову.

– Звонит…

– Спи, Тута, спи… – произнес Сталин.

Тишина вновь воцарилась в трактире «Два рыбака».

– Знаешь, сынок, Сталин был великим человеком. И вот со всем этим богатым уловом товарищ Сталин один отправился домой. Вскоре его настигла метель. Снег несло ему ветром в лицо. Мороз крепчал. Дорогу невозможно было найти. Трудно было идти с тяжелым грузом по глубокому снегу, а выбросить хотя бы часть рыбы было жалко. Без нее бы голод наступил. Других продуктов дома не было. Изо всех сил, шаг за шагом приближался товарищ Сталин к селу. В этот момент неподалеку послышались голоса. Появилась надежда на спасение. Но не успел товарищ Сталин подать голос, как все исчезло и тени пропали.

Солнечный луч ослепил рассказчика. Он прикрыл глаза ладонью, глотнул пива и продолжил:

– Товарищ Сталин вновь остался с глазу на глаз с бушевавшим полярным сиянием. Но железная воля привела его к цели. Он спасся. А рыбаки, встретившие его, решили, что это водяной, поскольку он с головы до ног был покрыт ледяной коркой, а смерзшаяся рыба в его мешке, колотясь друг о дружку, издавала призрачные звуки. После этой рыбалки товарищ Сталин проспал восемнадцать часов без перерыва… – закончил Сталин Потийский.

– Похоже, я тоже восемнадцать часов просплю, – сказал Иван, поднимаясь.

Стул заскрипел. Тута так и не проснулся.

– Товарищ Сталин, юноша, был великим человеком. Пока он правил Россией, это была страна, на востоке которой рождалось солнце, а закатывалось на ее западных границах. А теперь…

– Да…

– История покажет, каким был на самом деле товарищ Сталин. А он, мальчик, был как… Как Цезарь, как Александр Македонский…

– А Сибирь?

– Сибирь, юноша, насколько я понимаю историю, область Советского Союза, вроде как Голый остров в Адриатическом море…

– Спокойной ночи, товарищ Сталин, – сказал Иван и вышел.

Снаружи сиял блестящий диск Солнца. День только нарождался.

Клиент Шекспира

Визг солнца.

Хлеб, сыр и вино в тени, которую отбрасывают огромные кроны берез, растущих у самой воды.

Один из тех белых дней. Пустых. Праздных. Один из дней, великодушно подаренных людям богами – белый, пустой как бумага, на которой следует записать вздохи, слова счастья и удовлетворения, любовные записки: «Поцелуй меня так, как тебе это нравится», – день, в котором мы блуждаем, легкие как архангелы, окутанные тончайшим целлофаном утренней дымки, предоставленные своим мыслям и обманчивой ткани снов, в которых мы встречаем королей и шутов, героев и предателей, красавиц и призраков…

Голова на ее коленях. Смерть сна.

Пук, клиент Шекспира, бодрый и легкий, весело пляшет на поваленном стволе. Дикарский танец. Здесь, у самой воды. Слышно кваканье лягушек. Блистательное хоровое пение.

Флейта Пана прилетает с дуновением ветра.

Флот молодого короля Себастьяна из восьмидесяти кораблей под оглушительную музыку и пение с пестрыми стягами и вздутыми парусами, словно доставляющий гостей на бал в Кашкайш или Эшторил, а не воинов на сражение с опасными и коварными людьми пустыни, пронесся рядом с ними. Это было первое и последнее путешествие молодого короля Себастьяна в Северную Африку, где его встретили возникшие из песка злые и коварные берберы. Молодой король сражался отважно. До решающего мгновения, обозначенного свистом меча, перед лицом смерти, все еще резво и смертельно нанося удары саблей, он усел подбодрить молодого воина его лет, который, оставшись без левой руки, половины щеки и правого уха, успел спросить:

– Значит, хозяин, надежды более нет? – спросил молодой воин, когда в другую его руку вонзался острый берберский меч.

– Небо, – ответил король Себастьян, в которого его лузитанские потомки верят, и считают, что он еще вернется.

Оставим их, усталых от ласк, от слов, что в такие дни нежности и преданности напоминают снежинки или нежные лепестки акаций, опьяненных вином, одурманенных весной, превратившихся в поток высокой воды, напоминающих решительных и гневных демонстрантов или единообразно одетую армию. И вот уже шагает женский полк, одетый в разноцветные шаровары, молодые и уже увядшие дамы, укутанные в шелка, только что плясавшие на легком ветерке под ритмы Пановой флейты, чьи руки только что возносили над толпой ладьи короля Себастьяна. Гарем на привале.

В их танце Иван рассмотрел Стамбул, купола и минареты, и припомнил рассказы знаменитого Фрэнсиса МакКулиджа. Шотландец носом глотал чай, заваренный на горных травах, и время от времени медленно, словно проникая средним пальцем в розовое, влажное и в начале забавы узкое потаенное женское место, макал его в сосуд с кокаином и тихо рассказывал, причмокивая и бормоча, наслаждаясь, словно сахаром или соком винной ягоды, белым порошком, о падении гарема Елдиза.

Это было в Египте. В одном из домов у дороги, ведущей из Каира к Александрии, неподалеку от моста, который в 1838 году построил Мохаммед Али, в дельте Нила, где река расходится на два известных рукава, которые называются Розетта и Дамьетта.

– Одна из самых печальных процессий, которую можно было увидеть в дни падения последнего султана, была колонна женщин его гарема, проходящая между Елдизом и дворцом Топкапы, – сказал шотландец, облизав средний палец. – Эти несчастные женщины, в возрасте от пятнадцати до пятидесяти и более лет, в сопровождении своей прислуги поначалу были направлены в старый Сераль, во дворец предыдущих султанов, который уже был настолько разрушен, что в нем невозможно было жить. Потом женщин вернули в Елдиз, где распустили гарем последнего турецкого султана Абдул-Хамида II, последнего турецкого султана.

Была душная, жаркая летняя ночь. В тот год Нил разлился так, как это бывало раз в двадцать или пятьдесят лет, создавая легенды, которые передавались из поколения в поколение. «Люди в маленьких лодках преодолевали расстояние от домов к полям или же просто переплывали это расстояние». Несколько европейцев, среди которых оказался и Иван, ежедневно наблюдали этот пейзаж с порога нанятого ими дома. В обстоятельных беседах, подкрепленных пищей и алкоголем, а позже все чаще пьянящим сном, они коротали время долгой и скучной водной блокады.

– Я был там, – продолжил МакКулидж, – когда в большой зал явилась многочисленная процессия, одетая в живописные платья обитателей северных районов Анатолии. Дочери обнимали отцов, сестры – братьев. Двести тринадцать женщин вновь обрели свой дом. Немало анатолийцев нашли некогда проданных или увезенных насильно девушек. Кто-то умер, кого-то султан Абдул-Хамид погубил, третьих подарил или увез с собой. Как тростинки на ветру у реки остались христиански и еврейки, приведенные издалека и оставшиеся без родины.

Те, кому некуда было идти, остались помогать, жить и страдать, приговоренные к вечной жизни после смерти в птичьих телах, в стеблях травы, в ветрах, и они часто снились людям, как сейчас ему.

И вдруг это видение исчезло, как весенний запах, зов фавна и влекущий шорох вееров, но Ивану показалось, что и без этой пестроты военных барабанов и цветастого танца это действо все еще продолжается и что он оказался в пустой комнате Елдиза, где после женщин постели приводит в порядок только теплый ветер с Босфора. Его удивило, что эта история была рассказана в доме, окруженном мутными водами Нила, точно так же, как историю о короле Себастьяне поведали на острове Фуэртевентура, знаменитого тем, что на нем нашел убежище Мигель де Унамуно, скрывавшийся от военной диктатуры в Баскии.

Последнее, что запомнил Иван после прохождения флота лузитанского короля и процессии печальных красавиц, было ослепительное сияние солнца. И аромат вина.

Подняв голову и увидев пустую комнату, косые стены и зеркало окон в крыше, откуда на него смотрел ковер звездного неба, он обнаружил себя лежащим в кровати, голым и одиноким…

Совсем одиноким.

Дни ненависти

Париж, июнь 98-го, брассерия «Липп»,

Сен-Жермен де Пре

Утром я читала газеты, которые с опозданием в несколько дней приходят из Югославии. Читала впервые после приезда сюда.

Воскресенье, и Милош с теткой отправились за покупками. Готовятся к поездке на море. А у меня есть старый купальник. Он все еще хорош.

На самом же деле я просто поссорилась с Кристиной.

– Тебе надо найти мужчину, – сказала она мне вчера.

– У меня есть, – ответила я.

– Все равно, что нет. Он не приедет. Напрасно ждешь.

– Не приедет из-за тебя, вот такой, – сказала я и принялась плакать, но не из-за нее, из-за ее грубости и хамства, а из-за нас. Потому что мы далеки друг от друга, а ты не даешь о себе знать, из-за того, что тебя нет…

Мы не разговариваем уже два дня. Молчим, только сталкиваемся в этом большом доме как два привидения. Она полагает, что со мной случится то же, что и с ней.

– Он тебя надует, – считает она.

– Глупости, – отвечаю я, потому что верю: однажды утром или ночью, когда я буду спать, ты придешь. Одна – ну и что, я была одинока и в Белграде. В Сеняке, в нашем доме, одна с маленьким ребенком. Одна, в то время как ты там, в Белграде, работал по ночам. Я привыкла к одиночеству, к твоим тихим шагам на рассвете, когда ты, затаив дыхание, крадучись пробираешься в постель, к твоей коже, пахнущей росой и свежестью утра.

Вчера Кристина напомнила, что пора отправляться на море. Молчанка ей надоела.

Я не противилась, только сказала ей, что не все можно купить за деньги.

Здесь же деньги – все. А мы, похоже, не понимаем этого. Я взяла газету и убедилась в этом. У нас, естественно, ничего не изменилось. Хамская власть и импотентная оппозиция. Так и носимся по кругу.

Как одни, Иван, так и другие.

Недавно отпраздновали годовщину «Дней ненависти». Я никогда не относилась как-то по особому к тому, как говорят, революционному 68-му году. Наше поколение, конечно же, непричастно к этой истории «разнузданной радости и безбоязненной надежды». Мне кажется, то время было точкой опоры для людей, у которых ни до, ни после не было ничего. Они не обладали собой. То была пустая история, достойная финалов голливудской продукции.

– Студенты правы, – заявил вождь, и они дружно запели: «Друг наш Тито, мы тебе клянемся»…

Потом они рассказывали об этом как о великой победе, о триумфе молодости… Это была грандиозная иллюзия. Кинофильм, заполняющий пустоту дней и черепной коробки. Жизнь идет дальше, но этого не понимают защитники «лучшего прошлого», потому что они не живут суровой действительностью и бурными днями будущего. С революционерами вечно случается одна и та же беда, украшают ли они свои порывы «мадьярскими или сербскими» кокардами, идеями великого октября, вдохновением сорок первого года или устремлениями шестидесятых. То же происходит и в 88-м. Мне кажется, что революции служат людям, тем, что выживают, для осуществления амбиций, планов и целей, которых они никогда бы не сумели достичь эволюционным путем, они служат для того, чтобы они смогли «употребить» себя. Так что, если они выживают, то требуют возмещения. Участие, активная работа, пережитый страх…

У меня возникает отвращение ко всему, что обозначается этим термином – революция. Признаки массовости вызывают у меня тошноту. Масса не размышляет, не рассуждает, не пытается понять. Она безумствует, боится и покоряется. Масса порождает ничтожества. Изменения несет эволюция. Об этом свидетельствует XX век. Все революции обанкротились, сожрали своих детей и идеи…

«Дни ненависти» 1968 года, когда на улицы и площади Парижа вышли больше тридцати тысяч человек, которые кричали «запрещаем запрещать» и «общество потребления должно умереть». Теперь этими лозунгами никого не заманить в Латинский квартал.

Сегодня это был самый обычный день. Или же я, оказавшись в одиночестве, вне себя в далеком городе, думала, что произойдет нечто необычное, грандиозное. Что на улицах и площадях заплещут стяги, что из узких кривых переулков Монмартра, Сен-Дени хлынут толпы и заполонят бульвары…

Время, учащее нас избегать ошибок, нейтрализовало этот огонь, распространявшийся как лесной пожар. Теперь это просто воспоминание. Бледное, неотчетливое. Я думаю об этом, глядя на «Place de la Republik» – поток автомашин, переполненные туристические автобусы, беззаботные пешеходы, два спокойно болтающих жандарма… Если бы осенью 1968 года на этом месте, как некогда, стояла Бастилия, демонстранты бы вновь захватили ее.

Но сейчас год 1998-й.

Растраченное время. Перемолотое. Мелкий песочек.

Все забыто. И ничего.

Только ветер, резкий и сладковатый, доносил запашок слезоточивого газа. Или это просто показалось мне.

Или ты мне рассказывал об этом…

Остров. Перед пещерой Просперо[15]

Просперо:

Настало время все тебе открыть.

Утешься,

Отри, Миранда, слезы состраданья:

Садись и слушай: все сейчас узнаешь.

Поведай обо всем, что сохранила

Ты в памяти своей.

Миранда:

Так смутно-смутно,

Скорей на сон похоже, чем на явь,

Все то, что мне подсказывает память.

Мне кажется, что будто бы за мной

Ухаживали пять иль шесть прислужниц.

Просперо:

И более. Но как в твоем сознанье

Запечатлелось это? Что еще

В глубокой бездне времени ты видишь?

Быть может, помня, что происходило

До нашего прибытия на остров,

Ты вспомнишь, как мы очутились здесь?

Миранда:

Нет, не могу.

Просперо:

Двенадцать лет!

Тому назад двенадцать лет, дитя,

Родитель твой был герцогом миланским,

Могущественным князем.

Миранда:

Как? Так вы мне не отец?

Просперо:

От матери твоей,

В которой воплотилась добродетель,

Я знаю, что ты дочь моя. И все же

Был герцогом миланским твой отец,

А ты – наследницей его владений.

Миранда:

О небеса! Какое же коварство

Нас привело сюда? Иль, может, счастье?

Просперо:

То и другое вместе: нас изгнало

Коварство, счастье – привело сюда.

Миранда (…):

Что ж дальше?

Просперо:

Мой младший брат Антонио, твой дядя…

Узнай, Миранда, что и брат родной

Порой врагом бывает вероломным!..

Его любил я больше всех на свете

После тебя; я поручил ему

Делами государства управлять.

В то время герцогство мое считалось

Первейшим из владений италийских,

А Просперо – первейшим из князей,

В науках и в искусствах умудренным.

Занятьями своими поглощен,

Бразды правленья передал я брату

И вовсе перестал вникать в дела.

И тут, Миранда, твой коварный дядя…

Ты слушаешь меня?

Миранда:

Со всем вниманьем!

Просперо:

Он изучил, когда на просьбы надо

Согласьем отвечать, когда – отказом;

Кого приблизить, а кого сослать.

Он слуг моих себе служить заставил,

Переманил к себе моих друзей;

Держа в руках колки от струн душевных,

Он все сердца на свой настроил лад.

Вкруг моего державного ствола

Обвился он, как цепкая лиана,

И высосал все соки…

Отойдя от дел,

Замкнувшись в сладостном уединенье,

Чтобы постичь все таинства науки,

Которую невежды презирают,

Я разбудил в своем коварном брате

То зло, которое дремало в нем.

Как, балуя, отец ребенка губит,

Так в нем мое безмерное доверье

Взрастило вероломство без границ.

Брат, опьяненный герцогскою властью,

Могуществом, богатством, и почетом,

И всеми атрибутами величья,

Которые ему я предоставил,

Как своему наместнику, решил,

Что он воистину миланский герцог:

Так лжец, который приучил себя

Кривить душой, быть с истиной в разладе,

Подчас в свою неправду верит сам.

Все возрастало честолюбье брата…

Ты слушаешь, Миранда?

Миранда:

Ваш рассказ

Заставит и глухого исцелиться!

Просперо:

Он грань хотел стереть меж тем, чем был

И чем казался; он хотел Миланом

Владеть один, всецело, безраздельно.

Ведь Просперо – чудак!

Уж где ему

С державой совладать?

С него довольно

Его библиотеки!..

И настолько

Мой брат стал жаждой власти одержим,

Что с королем Неаполя стакнулся:

Дань обещал выплачивать ему,

Признать себя вассалом королевским

И подчинить свободный мой Милан —

Увы, неслыханное униженье —

Короне неаполитанской…

Миранда:

Боже!

Просперо:

За это выторговал он… Скажи-ка,

Не изверг ли? И это брат родной!

Миранда:

Я вашу матушку не осужу:

Злодеев носит и благое чрево.

Просперо:

Итак, каков же был позорный торг?

Король Неаполя, мой враг заклятый,

С Антонио о том договорился,

Чтобы в обмен на денежную дань,

На подчиненье герцогства короне

Отдать изменнику мои права

И титул герцогский, изгнав меня

И весь мой род навеки из Милана.

Так и сбылось: в условленную ночь

Открыл мой брат ворота городские,

Своих пособников впустил в Милан,

И в ту же ночь нас увезли в изгнанье

Его клевреты. Ты рыдала горько…

Миранда:

Но почему же нас не умертвили?

Просперо:

Законен твой вопрос. Они не смели!

Народ меня любил. Они боялись

Запачкаться в крови; сокрыть хотели

Под светлой краской черные дела.

Итак, поспешно вывезя на судне,

В открытом море нас пересадили

На полусгнивший остов корабля

Без мачты, без снастей, без парусов,

С которого давно бежали крысы,

И там покинули, чтоб, нашим стонам

Печально вторя, рокотали волны.

А вздохи ветра, вторя нашим вздохам,

Нас отдаляли от земли…

Миранда:

Но как спаслись мы?

Просперо:

Волей провиденья…

Невена

Меня зовут Невена.

Что я вспоминаю, оставаясь в одиночестве?

Моя жизнь началась в десять лет, и первый слайд в луче проектора показывает на стене серый блочный дом в Новом Белграде посреди песков и сухого кустарника. А за ними стрелы подъемных кранов и мутная синева неба.

Ничего более.

Перед этим немая картина. Только история.

«И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины».

История, повествующая о жизни в маленьком городе на реке, в доме, обставленном драгоценной мебелью, наполненном картинами и другими произведениями искусства. В тишине, которая время от времени наполнялась запахом лип и высокой речной воды. В этом рассказе о ранней жизни есть фрагменты, рассказывающие о церемонии крещения в местной церкви, о первых неуверенных шагах, обрадовавших родственников и вычеркнувших из инвентарного списка несколько драгоценных ваз, бокалов и пепельниц, о новогодних подарках, оставленных во дворе на пестром одеяле, расстеленном на снегу, о серебряных лентах, гирляндах, разноцветных украшениях и конфетах, висящих на елке.

Ей рассказывали, что мама была красивой женщиной. Девушкой она пела в гимназическом хоре и занималась гимнастикой, вечерами она была королевой на прогулках по бульвару. Отец, рассказывали ей, тоже был отличным учеником, лучшим студентом, молодым юристом с блестящим будущим. Идеальная пара.

Все это Невена не помнит.

Потому что в обойме слайдов есть только портрет ее рано состарившейся матери, да еще выцветшее фото отца. Она помнит их мучительные ночные споры, ругань, прерывистый женский плач, хлопанье дверью, звон разбитых чашек…

Все это занимало пространство ее воспоминаний, там не было места для фотографий, которые напомнили бы шевелюру отца, его глаза, фигуру…

Взлет. Признание. Перевод в большой город на более престижное место работы, вселение в просторную квартиру в новостройках Нового Белграда – все это было, собственно, переворотом и крахом идиллии, завершением гармоничной семейной жизни. Высокое положение в политической иерархии предполагало массу привилегий и минимум времени для общения с семьей и отдыха.

Ничто более не казалось важным.

Жизнь шла вперед.

Первый косячок в четырнадцать. Первая несчастная любовь годом позже.

Развод родителей в шестнадцать.

Она помнит только чемоданы отца и дом, опустевший без матери ранним декабрьским утром. Разбитое окно на кухне. Осколки, острые стеклянные зубы выглядывали из деревянной рамы. Приходили соседи, произносили слова утешения и сочувствия и тихо говорили – опять буквы, слова, истории, без образов – о том, что сначала было слышно, как разбилось стекло, а потом глухой удар о землю. Она вылетела сквозь это, теперь разбитое, окно.

Невена не могла оставаться в той квартире. Она обменяла ее на меньшую, однокомнатную, на Косанчичевом венце. Запах лип и высокой речной воды вернул ей запахи детства. Однажды летом, устав от скитаний по вечеринкам, от безделья и алкоголя, обкуренная экзотическими травами, она вернулась туда. В город на реке, запах которой она хотела открыть вновь, вспомнить его улицы. Она стала искать ключ от дома. Отец передал его со своим водителем. Не захотел встретиться с ней.

Их последняя встреча стала катастрофой в стиле голливудской социальной продукции: отец и красивая дочь в прекрасном эксклюзивном ресторане, два мира, сдержанная беседа после многолетней кровавой войны, разбитые мечты о новой совместной жизни, и, конечно же, фужеры.

– Никогда больше! – воскликнули оба, одновременно, решительно, подчеркивая первое слово.

Конец.

Когда она приехала, дом в городе на реке был в идеальном состоянии. Только застоявшийся воздух указывал на то, что в нем никто не живет. От госпожи Киселички, первой соседки и последней ветви некогда богатой семьи, она узнала, что отец регулярно оплачивал все расходы по поддержанию дома, уборке, скашиванию травы, подрезанию розовых и других кустов…

Она пробыла там три месяца.

Возвращение в Белград стало шоком. Общество бездельников, квазилитераторов, псевдофилософов и бомжей жило как прежде – ночные гулянки, алкоголь, похмелье. Единственным новшеством стал переход от легких наркотиков на тяжелые, на шприц и иглу.

Она сдала три экзамена и вернулась в город на реке. Было начало зимы.

Новогодняя ночь.

Тишина старого дома, построенного в начале века на деньги, заработанные торговлей зерном. Этот бизнес начал ее прадед, дед продолжил, а отец своей лояльностью, знаниями и ловкостью спас дом, несколько десятин земли и один трактир в городе. Все прочее, как и у многих, унесли волны нового времени. Все вода унесла – вниз по течению…

Дом стал их храмом.

Она поняла это новогодней ночью, да и позже – в Рождество. Был прекрасный вечер. Город дремал, засыпанный снегом. Только время от времени, пробиваясь сквозь порывы и танец ветра, звучал веселый смех и звон колокольчиков, вплетенных в гривы влекущих сани коней. Звон колоколов и мерцающие огни костров и факелов врывались в окна ее комнат, украшенных зелеными гирляндами и пучками свечей. Они освещали все комнаты. На столе вино и рыба. Она приготовила карпа по рецепту прабабки Лизы.

Той ночью она была одна в огромном доме, но ей казалось, что это здание, полное произведений искусства и голосов, рассказывающих древние прекрасные истории, именно то место, где ей следовало быть в это мгновение. В этот час.

Ровно в полночь в дом вошла бабка Анастасия в сопровождении улыбающегося Артемия, ее вечной любви «в жизни и в смерти», молодого и красивого, «упакованного» в черный смокинг и белую рубашку, в фиолетовом галстуке-бабочке на шее. Невена не удивилась. Дух Анастасии регулярно посещал эти комнаты. Они часто встречались в те дни – в ванной, на веранде, в гардеробной…

Однажды им захотелось одеться одинаково. В черный муслин. И надеть черную шляпку с кружевными полями. А другой раз – в меховую шубу и фетровые варежки.

Она угостила их шампанским.

– Не спеши, дитя мое, – сказала Анастасия, – не переживай и не усердствуй, потому что любовь – игра, крадущая душу, а ты еще молода. Время у тебя есть.

Бокалы они бросили в камин.

Следующим утром она уехала к Белград, а вечером уже была в Афинах. Приехав той ночью в Патру, она уже знала, что весной вернется в город на реке, когда ее воды поднимутся, разольется аромат лип, а лица людей окрасятся радостью.

– Приеду, чтобы влюбиться.

Но этого не случилось ни той весной, ни следующей, ни третьей…

Однако это не лишило ее мужества.

– Любовь – игра, крадущая душу, – повторяла Невена мудрость бабки Анастасии.

Со временем она привыкла жить в балканском треугольнике, проводя весну – лучший период в Паннонии – в городе на реке, наслаждаясь молочными рассветами равнинных городков, долгими солнечными полуднями, что так легко поддаются скрытой меланхолии и подталкивают к согрешению, преступлению или самоубийству, после чего тонут в тишине румяных сумерек.

Паннония весной…

– Любовь – игра… – громко произнесла она, когда той весной автобус в сумерках въехал в город. Слово, может быть, мудрость, изреченная привидением бабушки, пока что не осуществилась. То ли сглаз, то ли воспоминания, а может, одиночество, долгие вечера медового цвета, которые гнетут одинокую душу…

– Любовь – это…

Мечта Сталина

– Коммунисты к моменту краха наилучшей модели социализма – СССР, не были готовы. Сейчас они консолидировали свои ряды, и потому представляют значительную силу во всех восточноевропейских странах, в которых вынужденно потеряли власть из-за предательства Горбачева, организованного силами Запада. Рабочий класс, задавленный проблемами переходного периода, поймет, что только коммунистическое движение может дать ответ на все их вопросы. Это будет третий раунд борьбы капитализма с коммунизмом. И победу одержит наше движение. В нее верит каждый коммунист, – кричал Петрович, товарищ Сталин, стоя на столе в центре Портовой столовки. Так когда-то Милутин Петрович, ныне для всех просто Сталин, весной и летом 1946 года говорил на митингах рабочих и крестьян в городках и селах по берегам Тисы, остро и бескомпромиссно, веруя, что погасить пламя победы пролетариата не сможет никто.

И вот теперь, пятьдесят лет спустя, состоялось триумфальное возвращение. Лебединая песня. Речь долгожданная, выстраданная, уголек в глубинах сердца, на донышке души, игла, рыбья кость в тесном коридоре гортани, саднящая целых сорок лет. Правда, в трактире не было никого, кроме его старых друзей и заспанного официанта за стойкой, но Сталин знал, что на селе любой донос, предательство и чье-то внезапное безумие в мгновение ока достигает ушей настоящих слушателей.

– Да здравствует коммунизм, – воскликнул он в завершение, после чего схватился рукой за грудь, резко согнулся, совсем как актер, раскланивающийся после удачного выступления, и с высоты стола как подрубленное дерево, с шумом и треском, рухнул на пол.

Когда к нему подскочили, он уже был мертв…

Сталин умер во второй раз.

Беседа на капри

– Кое-кто, господин Савич, считает, что Гамлет безумен, – сказала Сара Бернар, когда они стояли на носу парохода, разукрашенного, как во время карнавала, цветами и разноцветными лампионами.

– Ваше здоровье, дорогая, – произнес Савич, протягивая ей бокал вина.

– Я думаю, что датский дворянин Гамлет – самый рассудительный и самый хитроумный, но одновременно и самый несчастный человек в мире. Он, знаете ли, господин Савич, терзается, страдает, что его мать Гертруда так быстро забыла об отце. Он считает себя трусливым, однако его мучает страх оказаться игрушкой в руках сил ада. Он разговаривает сам с собой, придумывает план, который призван успокоить его совесть, сам сочиняет пьесу о смерти своего отца, про которую поведала ему его тень. Все это соединилось в одном мятежном существе, мыслителе, но не в безумце. Вы об этом, конечно, господин Савич, догадываетесь…

– Да, мадам Бернар, – подтвердил Савич, не отводя взгляда от этой женщины, в то время как она непрерывно, осознанно и кокетливо, как бы небрежно, поправляла на голых плечах теплую кашемировую шаль, скрывавшую сатиновое платье, и смотрела, как темное пятно берега исчезает в объятиях ночи. Неаполь превратился в груду то и дело гаснущих мелких огоньков, совсем как звезды, исчезающие в весеннем небе, унося в небытие истории любви.

– Я играла трех Гамлетов. Печального у Шекспира, невинного Гамлета Ростана – Орленка, и флорентийского – Лоренцаччо Альфреда де Мюссе…

– К сожалению, я видел только шекспировского. Но, конечно, очарован…

– В двух Гамлетах, в печальном и невинном, сцены между матерью и сыном схожи. Жестокая сцена у Шекспира, ужасная по правдивости и дикости. У Ростана (он ведь француз, совершенно иной) слова подобраны, вежливость сковывает ненависть, воспитанность скрывает сарказм, но, знаете ли, месье, боль остается все той же. Я очень любила этих двух Гамлетов…

Ночь наступала. Пароход углублялся в море, оставляя за собой неотчетливый след на шкуре воды и маленький красный глазок портового маяка. К мерцающим отблескам, гаснущим, словно жар очагов одиноких жилищ в горах. Они были так близки к трепещущим звездам, что казалось, будто плывут не по воде, а высоко в небе, среди звезд.

– И все-таки я любила их, больше всего за то, что они так отличались и так были далеки от Элеоноры Дузе…

– Я полагаю, мадам, что без вас, Элеоноры Дузе и Эллен Терри искусство театра и наш мир стали бы беднее…

– Я же, месье Савич, полагаю, что Неаполь – чудный город для туристов, но не для людей искусства.

Полдень

Наряду с инструментами, точно определяющими отрезки времени, существуют люди, обладающие способностью по длине тени, запахам трав, хлопанью птичьих крыльев, трепетанию листьев или по голосам льда и потрескивающих от мороза деревьев, как, впрочем, и по другим элементам, определять точное время дня.

Учитель мог полдень, эту вторую половину демонической части дня, когда стоит прервать работу или же, если вы в пути, укрыться в тени раскидистого дерева, определить по голосам рыб, поднимающихся к поверхности воды, чтобы обменяться знаниями и новостями, украденными у людей. Он умел истолковывать дыхание воды.

Они сидели в тенистом саду при трактире. Глядя на воду, они растрачивали воскресенье, последний, самый долгий день недели, терпеливо убавляя его минуты и часы, как ощипывают ошпаренные тушки битой птицы. День теплый. Жар сухой, ни ветерка, что редко бывает в городах на реках.

– Ты не ту тень выбрал, демоны и злые духи любят запах ореха и чаще всего скрываются в его кроне…

– Но у меня спецзащита…

– Пиво вместо чеснока?

– Да, темное пиво, сладкая и горькая наживка, от которой они не могут отказаться в рогатый летний полдень, и их уста приклеиваются к кружкам. Так я беру их в плен…

Кетеб Мерери, хозяин полдня и жаркого лета, как говорится об этом в текстах по еврейской демонологии. Иван никогда не встречался с ним. И не хотел бы, потому что встреча с этим дьяволом стала бы смертельной. Именно по этой причине в полдень жестокого летнего дня он пил пиво.

Иван знал, что измеренное в сантиметрах не может быть точно переведено в дюймы или в локти и пяди. У него не было опыта учителя в познании звуков, колебаний травы, звонов листьев, нереста воды, флажков ночного ветра, капель бледного лунного света, но он знал, что животные, звери, чудовища связаны с временем, с годами, месяцами и часами дня. Древние греки, учась у вавилонян, обозначали время дня фигурками животных, разделяя его на двенадцать частей.

Иван делил день на пять этапов, связывая их с напитками, которые он принимал в определенные периоды этого Пентагона. Он наделял их именами зверей и животных, чаще – демонов и злодеев, с которыми он знакомился, читая книги, демонологические сборники и газетные статьи.

Утро – а это та часть дня, что заканчивается колокольным звоном – он окрестил именем «Двойник». По «Двойнику» Иван определял, как сложится день. На это его вдохновил немецкий «Doppelganger», двоящийся прохожий, но суть заключалась в следующем тезисе: «Ужасно встретить самого себя». Подтверждение этому поверью можно найти в Шотландии, где понятие «fetch» означает особу, которая приходит за человеком, чтобы отвести его к смерти. Это встречается и в книгах Достоевского, Альфреда де Мюссе, фон Клейста, но подобное бывает и в жизни, потому что каждый день – это новый круг жизни, река, у которой нет ни конца, ни края. Входишь в нее, ничего не зная, и отдаешься течению. Эспрессо, немного молока и сахара, апельсиновый сок, полынная, настойка горечавки, «Бристольский крем», кофе эспрессо, опять полынная…

Полдень – время Кетеба, что подразумевает кружку пива.

В предвечерье, пока не погас день, он пил вино, разбавленное водой, то было время сатиров. Спутники Бахуса ставили капканы на нимф, наслаждались танцами и играми, прекрасно играли на свирелях. Это было время ухаживаний, соблазна, интриг. Четвертая часть дня Ивана называлась водной. «Водолей» – длинноносый, волосатый, с бородой до пояса и на козлиных ногах. Он ходил в конической шапке красного цвета. «Водолей» был главным старшиной. Его проклинали матери, сестры, родственники утопленников, которых он затаскивал в свой стеклянный дворец, где они прислуживали ему как рабы. Обманчивой и опасной была часть ночи. Когда пробьет полночь, когда затяжное питье прерывается вкусом соли с ладони, текилой и долькой лимона, начинается время дьяволов Сведенборга. «Это личности, которые после смерти выбирают ад. Здесь, в краях болот, пустынь, непроходимых лесов, уничтоженных пожаром городов, публичных домов и мрачных трущоб, они не чувствуют себя особо счастливыми, но в раю они были бы совсем несчастливы. Каждый считает, что он красив, но у многих из них звериные лица или же безликие наросты мяса вместо лица. Они живут в состоянии взаимной ненависти и вооруженного насилия и даже если и сходятся в чем-то, то только для того, чтобы сговориться против кого-то другого или ради взаимного уничтожения». Это беспамятное время.

– Еще по пиву? – предложил учитель.

– Полдень миновал, – ответил Иван.

Дуб на берегу соленого озера

Теплый белый песок, в котором тонули босые ноги, и запах соли убедили его, расслабившегося, спокойного, покорившегося судьбе, какими мы становимся в дни отдыха, в том, что он проснулся на песчаном берегу моря. Но вокруг него был рассыпан пепел тишины. Он посмотрел на спокойную воду – может, штиль? – и услышал ленивую перекличку жаб, крики птиц и музыку камышей. Песок и звуки Паннонии.

– Оставь сумку здесь и расстели покрывало под дубом, – сказал он, глядя на мутные воды противоположного берега, где заросли камыша скрывали тайны спящих птиц. – Это единственное дерево, оставшееся после давнего пожара, который поглотил лес. Когда-то здесь росли дубы метра в два в обхвате. Теперь стволы этих дубов поддерживают крыши, эти шапки домов эпохи венского модерна в Великой Кикинде, Бечкереке, Сегедине, Солноке. Те, что не были срублены и увезены, закончили в пасти огня.

Пожар устроил Максимилиан Дудварский, дворянин из Бечея, чтобы изгнать вил, живущих в кронах деревьев, потому что они отняли у Ивы, Иванки Мелькиор (его девы, которой писал наивные и глупые элегии и дарил породистых коней) ее изумительный, жемчужный голос.

Невена ничуть не походила на нее.

– Моя бабушка летом приходила сюда, – сказала она, опускаясь на подстилку. – Она рассказывала, как давным-давно, когда годы еще были соизмеримы, она приходила именно сюда, на это место, со своим Артемием, помощником аптекаря, которого вынужденно оставила ради более подходящей партии, но никогда, как это бывало в старом добром прошлом и в плохих фильмах, никогда не переставала любить его.

Порыв ветра поднял облачко белого песка. Соль. Иван повернулся и увидел, как теплая рука пустынного ветра по прозванию «солано», поднятая которым пыль обрывает лепестки роз и вызывает головокружение, приподняла подол ее платья.

– К этому дереву, к дубу, привязывали лодку. Видишь эти шрамы от цепей? Потом садились в лодку, украшенную цветами медовника, и плавали по озеру до темноты. Когда бабушка Анастасия вышла замуж, Артемий исчез.

– Исчез? – удивился Иван.

– Говорили, что он покончил с собой, – сказала Невена.

– Он куда-то уехал, – говорила Анастасия, засматриваясь в синие валы неба, катящиеся по красным крышам, и в их рваные края, расплывчатые, мутные, похожие на тени, отражающиеся в витражах ее зимнего сада.

– Повесился на потолочной балке…

– Глупости. Разве может аптекарь – а Артемий, девочка моя, был отличным аптекарем – избрать подобную смерть? Ушел он, ушел – грустный и одинокий…

– Так говорила она в редкие минуты, когда солнце или сны уводили ее в пределы эмоций – сказала Невена, лежа на подстилке в пеструю шотландскую клетку. Руки заложила за голову. Небо было синее. Бескрайнее.

– Високосным февральским днем, который является раз в четыре года, бабушка Анастасия отмечала очередной, уже двенадцатый цикл. Глядя на белый торт, она закуривала длинные кубинские сигары, на которые тратила половину сэкономленных денег, и рассказывала мне, как ее «несчастный Артемий» в день святого архангела Гавриила, что приходится на конец июля, ушел на озеро. С этого дня вплоть до святого пророка Ильи-громовержца «на воды» ходить нельзя, ибо в это засушливое время бесятся водяные люди и хватают всех, кто шляется у воды. Очень издалека крестьяне, держась земли, с которой срослись как корни деревьев, видели, как пустая лодка болтается на волнах озера, но никто из них не осмелился приблизиться к берегу и попытаться поймать ее.

– Утонул? – рассеянно спросил Иван.

– Только семь дней спустя, когда святой Илья молниями побил чертей и разогнал водяных людей, они подобрались к лодке и вытащили ее на берег. В ней пахло медовником и сладковатыми духами, которые можно было купить только в аптеке. Артемия, грешного, в ней не было. Никто его с тех пор не видел и не вспоминал, кроме бабушки Анастасии, которая, бодрствуя, видела его наяву, а во сне с ним разговаривала, ласкала его и целовала…

По ароматам, с первыми лучами зари исчезающим в норах тишины, она знала, что он, Артемий, помощник аптекаря, как и всякую ночь, был с ней.

– Мне рассказывали, что когда-то здесь рухнул самолет, но ни одного обломка так и не нашли…

– Все поглотило болото.

– Да.

– Кабацкие сказки. Замануха. Ложь. Местные парни и бездельники за бесплатную выпивку еще не это расскажут любому, кто в город приедет.

– Может быть, но разве не странно, что рядом с широкой рекой, большой и самодостаточной, которая все сметает на своем пути, на месте рек, протекавших в этих краях, именно здесь останется след Паннонского моря…

– Городские не любят ходить сюда. Суеверные…

Он глянул на огромный высохший дуб:

– Святое дерево.

– Хочешь пива?

– Дуб у славян был святым деревом бога грома Перуна, вроде Юпитера или Зевса. Говорят, что в Новгороде когда-то стояла статуя Перуна в человеческом облике с гром-камнем в руке. В его честь днем и ночью горел костер из дубовых поленьев, и если огонь угасал, то тех, кто допустил это, казнили смертью.

– Откуда ты это знаешь?

– Читал, – ответил он, присаживаясь рядом с ней. – Как и то, что Золотое руно, которое искал Ясон со славной командой корабля «Арго», было торжественно приколочено к дубу в Святой роще бога войны Ареса; его охранял многоголовый недремлющий дракон.

Солнце клонилось к густым камышовым зарослям, к заболоченной земле. Он ощутил какой-то покой и тишину, заполнявшую, захватывающую, как ночное войско – неслышная, ловкая вечная кавалерия, убийцы и воры, уносящие все: и золото, и женщин, – сжигающие дома и сны…

Он ощутил ее губы на своем голом плече, ее пальцы на бедрах. Почувствовал, как она, решительная и сильная, уводит его из этой истории, легко, словно уставший от игр и танцев ребенок, опускается на сухой песок бывшего моря, по которому когда-то скитались ненадежные плоты, челны и примитивные ладьи под парусами.

Он почувствовал прикосновение ее тела, ощутил, как оно втягивает в себя его, напрягшегося, готового, сильного…

За каждым ее движением следовал крик.

Ритм неспешного маятника приобретал темп вальса, к концу превратившийся в страстную самбу, пылающую невидимым огнем, искрами, стонами наслаждения…

Когда он опять открыл глаза, над ним распростерлось звездное покрывало. Звездное мерцание драгоценностей, украшения, поспешно снятые после бала. Брошенные в небольшую шкатулку, выложенную темным шелком. Он не видел ничего, кроме невероятной, волшебной красоты. Он никогда не понимал астрономов. Рассказы о совершенстве. О системе. Его это не интересовало. Ему больше нравилось грезить об этом. Мечтать.

Он закрыл глаза.

Она тяжело дышала в преддверии сна.

– Возьми…

– Что это? – спросила она, сжимая в ладони тяжелый ледяной овальный предмет.

– Стальной груз, чтобы тебя сегодня ночью не унесли колдуны…

Легенда о сбежавшем колоколе

Перед окончанием глухого часа, который с жутью и ледяным холодом отворяет гробницы, когда наступает полночь, отмеченная тем, что ветры смиряются, звери перестают шататься, птицы заканчивают летать, все бдящие (воры, стражники и страдающие бессонницей) слышат звон колоколов разрушенных храмов.

Их звон призывает воспоминания. О людях, церквях и городах, уничтоженных иноверцами и авантюристами, стремящимися к деньгам и власти…

На гряде – так в Паннонии, низменной земле, бывшем морском дне, зовут возвышенности – поднявшейся над равниной всего на несколько метров и протянувшейся на многие извилистые километры, люди с болот возводили из веток, глины и каменьев церкви, монастыри, укрепления, корчмы, кладбища и, реже, жилые дома…

Строили люди упрямо. Ловко и много. Разрушали труды человеческие их соплеменники, равно как и время, злые ветра, затяжные ливни и снега…

И духи, злые и мстительные, и боги, которых не сумел умилостивить человек…

Укрепленный город Бодрог поглотила земля и, наверное, дунайские волны, поскольку, как утверждает историк Мухи, построен он был на речном острове.

Село Молин исчезло в болотах Паннонии.

Хутор Йоановича, выстроенный по образцу летних дворцов русских графов и помещиков, разрушило время.

Трактир на дороге Аттилы, где платили только за место (platz), потому что его клиенты пили и ели только то, что принесли с собой, исчез зимним днем, когда лед внезапно отделился от земли. Подобное случалось и ранее. Дома рушились, проваливались в бездонные ямы, а повозки с конями и со всем грузом скользили по склонам холмов и полям совсем как сани. Люди, наблюдавшие эти чудеса и набравшиеся смелости рассказать о них, потому что нечто подобное происходит в нехорошее время, ранним утром, когда вилы и прочая нечистая сила бушует вовсю, говорят, что некий трактир сильным ветром унесло прямо в реку. Говорили, что при этом в доме царило полное спокойствие, а кое-кто даже клялся, что видел в окнах людей, которые спокойно ели и пили, словно ничего не происходило.

Так и соскользнул тот трактир к берегу реки, а потом взвился в воздух и совершенно спокойно приводнился на реку, утихомирился и, не увлекаемый более ветром, поплыл по течению, как осенний лист, слетевший с ветки.

Так и исчез за излучиной реки.

Много говорилось об исчезновении хуторов, почтовых станций, церквей.

Чудеса и порох изменили мир.

Церковь из красного кирпича с колокольней, с которой ранним утром можно уловить запахи обеда в Чонграде и чьи полуденные звоны перекликаются с вечерними колоколами Белграда, построили на Арадской гряде. Развалины великолепного храма со стрельчатыми каменными сводами, апсидами на замечательном месте, на холме посреди полей, и сегодня вызывают споры и дискуссии в среде историков и археологов. Как-то раз на арадскую церковь и несколько домишек вокруг нее напали разбойники и наемники, все разрушили и сожгли. Братия же, осторожная и предусмотрительная, сняла все три колокола, украшенные золотыми лавровыми венками, и перед самым налетом банды решила спастись, перебравшись на плоту на другой берег соленого озера.

Церквей без колоколов не бывает. А колокола наделены душой. Уважение к ним люди выражали самыми разными способами. Во время отлива колоколов священники читали молитвы, новые колокола доставляли к звонницам на руках, духовенство встречало их перед церковью с иконами и святой водой. И где бы они ни находились, услышав первый звон или второй, «гул», возникающий чуть позже первого удара в результате колебания второй трети колокола, верующие скидывали шапки и крестились. Часто перед отливкой колокола мастера и их ученики запускали в народ самые невероятные слухи, потому верили: чем необыкновеннее и фантастичнее история, тем громче и мелодичнее будет звон колокола…

– Слабые звуки дерева и металла напоминают нам неясные, загадочные слова пророка, а громкий и сильный перезвон похож на радости Евангелия, что звучат во всех уголках космоса и возвышают человеческие мысли до ангельских труб Судного дня, – сказал архимандрит Леонид.

Арадские колокола, как и иконы, были хорошей добычей, но слишком тяжелым грузом для плотов из жердей. Правда, вода была невысокая, дно илистое, чего избегали ратники и лошади, потому что увязнувшему в нем никогда не удавалось выбраться на берег. Плот же продвигался медленно, монахи отталкивались от дна длинными палками, так что пули грабителей вились вокруг их голов словно оводы. Соленая лужа была невелика, преследователи, пробираясь берегом, могли еще до заката достичь противоположного берега, и так до скончания века гонять плот от берега к берегу. Поэтому монахи решили бросить в воду все свои принадлежности и драгоценности, но этого оказалось недостаточно. Пришлось выбросить и колокол. Который из трех одинаковых? Кого из детей мать любит меньше других? Неизвестно, как выбрали колокол, какой из трех красавцев, созданных по эскизу мастера Григорьева, отливавшего колокола для русского царя Алексея, сбросили в холодную мутную воду. Неизвестно также, спаслись ли беглецы, отказались ли от преследования разбойники или же все-таки пролили невинную кровь. Эту историю по сей день передают из поколения в поколение, и знающие люди говорят, что по утрам, на рассвете, когда появляется первый солнечный луч, слышен звон этого утопленного колокола, которому судьба, каприз или близость бездны определила быть проглоченным топью под соленой водой.

И в это время, в ту же минуту можно увидеть тени исчезнувших домов. Слышны молитвы и пение бесследно исчезнувших людей.

Ла Манш

Этрета, Нормандия, июль 1998 года

Девочки купались. Одна из них плавала на зеленом матрасе, который волны и внезапные порывы ветра легко переворачивали и отбрасывали, как лист бумаги, назад, на несколько метров к берегу. Она выныривала и упорно карабкалась на полотняный островок, надутый воздухом. Она хохотала. Ее белые зубы сверкали в серости дня. Несколько человек лежали на матерчатых шезлонгах галечного пляжа. Соломенные шляпы, утренние газеты и хлеб с маслом – дешевый завтрак.

– Ловят золотых солнечных рыбок, – произнес он про себя, глядя вниз, в пропасть, где простиралась тонкая полоса пляжа и серая масса пролива Ла Манш и небо такого же цвета, словно оно выросло из моря.

Мы, обитатели континента, привыкли и всегда готовы в первые дни июля променять подтаявший асфальт белградских улиц на горячий песок пляжей Адриатики. В те июльские дни мы, обитатели континента, с удивлением обнаружили себя в невероятно холодный день на берегу серого моря с парящими над ним стаями чаек, внезапными дождями и парусами тонущих кораблей. Как мы появились в этом рассказе, в этом невероятном сне, в городе Этрета на берегу Канала, который за густыми холодными туманами хранит интимную жизнь Британской империи? Люди, которых мы повстречали в переулках, магазинчиках, маленьких кафетериях, пансионах, были расслаблены, даже счастливы тем, что в один прекрасный летний день наслаждаются тем, что им доступно то, чего нельзя получить, чего просто не бывает в другие дни года.

– Нет в мире небес лучше этих, – говорит Црнянский, глядя в небо Баната. Лето, июль. Невероятное солнце, пятна прохлады под кривыми шелковицами и петушиная походка по раскаленному песку. Колышущаяся пшеница, кваканье лягушек и опускающаяся ночь, пыльная и тяжелая, тяжелая как морок.

– Они не понимают. Надо наслаждаться, есть, пить, спать, угощать, платить и не мешать…

Здесь в июле прописался ноябрь.

Мы, непривычные, прятались в карманах узких улочек, под стрехами каменных домов, в окнах которых спят цветы, в тени ветров, обнимаясь, согревали друг друга дыханием, целовались, спрятавших под тонкой пленкой дождевиков. Поджимали пальцы в промокших тапочках. На нас смотрели как на чудаков. Люди на отдыхе, в городе Этрета, на берегу Ла Манша. Два парня в тесных шортах и пропитанных потом майках носились по теннисному корту, пять голландок на террасе маленького бистро, веселые женщины из Антверпена или Кампена, расслабленные, в прекрасном отпускном настроении, на море, большими глотками пили охлажденный мартини и пиво со льда. Хозяин бензоколонки жевал травинку, развалившись в плетеном кресле.

Только мы в тот полдень обедали во внутренних помещениях ресторана (Боже, как это по-французски – «Гарпун»?). Теплый суп из морепродуктов, устрицы и белое вино. Два вида сыра и розы из Анжу. Дворцы Луары. К кофе нам подали арманьяк. Вечер наступил с еще одной рюмкой коньяка.

Когда мы вышли, ветер стих.

Той ночью ты в апартаментах на окраине, голый, громко, чтобы проснулись соседи, декламировал Рембо.

– Он, знаешь ли, был бунтарем. И потому – левой, левой, левой! – кричал ты.

Офелия, белей и лучезарней снега,

Ты юной умерла, унесена рекой:

Не потому ль, что ветр норвежских гор с разбега

О терпкой вольности шептаться стал с тобой?[16]

Потом мы занимались любовью. Тихо, мне кажется – тихо…

Утром нас, бледных и не выспавшихся, хозяева любезно и немногословно попросили сменить пансион или место пребывания.

Я вспоминаю тот день и ту долгую ночь на окраине Этреты, на берегу пролива Ла Манш, сейчас, сидя на площади в ожидании автобуса, который на закате увезет меня из этого прекрасного, замечательного и такого холодного городка в сторону Парижа. Этрета. Скульптуры маэстро ветра. Арки, небесные окна и башни над водой. Ничего не изменилось, а ведь прошло столько времени. Все тот же серый поезд, то же расписание на вокзале Сен Лазар, автобус – собственность Французских железных дорог, преодолевающий два десятка километров от туристического центра, потому что рельсов здесь нет, любезные гиды, молчаливые носильщики, дорогие напитки, ветер, время от времени налеты дождя, тишина узких каменных улиц, тихие, неприметные бистро и кафетерии, хорошее вино, устрицы, отважные купальщики, потные теннисисты, отдыхающие на море отпускники, вдали от своих кабинетов, дел, любовников, забот…

И я. Здесь, в городе Этрета, на проливе Ла Манш, по следам нашей любви.

Одна.

Сказал, старик, ты правду, поздравляю, иной из вас бывает хуже черта

– Не служат духи мне, как прежде.

И я взываю к вам в надежде,

Что вы услышите мольбу,

Решая здесь мою судьбу.

Мольба, душевное смиренье

Рождает в судьях снисхожденье.

Все грешны, все прощенья ждут.

Да будет милостив ваш суд.

– Пошла музыка. Хорошо. Не спеша, так, так, теперь ветер, эй, хор, слышите? Я сказал – ветер, ветер, да, да, быстрее, быстрее… Не так, это слишком… Отлично. Хорошо.

– Что теперь? – спросил актер, все еще стоящий на сцене.

– Ждешь света, потом уходишь влево.

– Влево?

– Да. Поехали. Поехали, опускай, еще, еще немного… Левей, левей, ради бога, не по ветру, а с ним к парусам. Просперо, ушел. Так. Хорошо. Отлично. Финиш…

– Готово?

– Порядок. Готово. Примерно так. На сегодня хватит. Значит, завтра в…

– Может, завтра в половине седьмого?

– Раньше никак. У меня запись на телевидении. Иван, я предупреждал, три месяца тому назад договорились…

– Почему мы должны менять время репетиций?

– Никаких изменений.

– Увидимся в семь, – сказал Иван и поднялся.

Гул актеров остался за спиной. Грубый комментарий, ругань сквозь зубы, но вскоре все стихло. Кто-то погасил свет. Тяжелый плащ темноты, испещренный пятнами серого дневного света, сочащегося сквозь щели окон, приоткрытые двери служебного входа. Полумрак, в котором, словно мыши, шуршат призраки актеров, режиссеров, публики. Одетые в лохмотья и потасканные костюмы, в которых их запомнили обожатели и критики, образины королей и шутов, принцесс, подмастерьев и писарей из администрации, они дышат иным воздухом, когда оседает пыль. Когда все разойдутся, они, бывшие примы, ловкие пожарники и батальоны статистов, военные и гражданские, безошибочно разыгрывают свои пьесы, свои постановки, театр. Служение.

– Служение, да, именно в этом и состоит тайна искусства, – сказал Иван. Как Микеланджело, как Моцарт, Гете, Йоца Савич и другие, как учитель, или какой-нибудь столяр – Megalos Masteras, которого захватывает, побеждает и переживает его дело, опытный кузнец…

Как Леонардо, которому однажды его отец Пьеро велел украсить некий щит. Леонардо принял этот щит, принадлежавший какому-то крестьянину, отличившемуся в рыбной ловле и охоте, и обнаружил, что круг, сделанный из ствола смоковницы, неправильный, и вообще сделан плохо, грубо. Сначала он выровнял его на огне, потом отнес щит столяру, который обтесал его и отшлифовал, и только после этого Леонардо задумался над тем, как разукрасить его так, чтобы враг испугался, приняв его за голову Медузы. С этой целью Леонардо натаскал в комнату, где жил в одиночестве, ящериц, кузнечиков, гусениц, змей, бабочек, сверчков, нетопырей и других странных и неприятных живых существ, и из всего этого разнообразия сотворил ужасное чудовище, дышащее пламенем и отравляющее все вокруг своим дыханием. Он изобразил его выходящим из мрачной расселины в камне, изрыгающим из открытого рта ядовитое дыхание и испускающим огонь из глаз и дым из ноздрей. Нарисовал его так правдоподобно, что щит действительно вызывал ужас.

– Леонардо мучился, расписывая щит, потому что смрад гниющих животных отравлял воздух, – записал Джорджо Вазари, – но он выдержал это ради большой любви к искусству.

Закончив работу над щитом, возвращения которого уже не требовал ни крестьянин, ни отец Леонардо, он пригласил сера Пьеро. Леонардо попросил его немного подождать, после чего в комнате утвердил щит на штативе, хорошо осветил его и пригласил отца войти. Не ожидавший ничего особенного, сер Пьеро вздрогнул и поначалу даже не понял, что это просто расписанный щит. Отец Леонардо вскочил, намереваясь выбежать вон, но Леонардо остановил его со словами:

– Я добился цели, поставленной передо мной. Возьмите щит и отнесите его, потому что я добился того, чего желал.

Служение.

– Ты устал? – спросила тень, притаившаяся за его спиной.

– Нет, благородная дама, для меня наступает вечное утро, когда ты появляешься вечером. Скажи мне, как зовут тебя, чтобы я смог вставить твое имя в свои молитвы?

– Ты играешь Фердинанда лучше Даниловича…

– Секрет в искренности, а не в актерском мастерстве и знании.

– Актеры…

– Жизнь артиста в разнообразии, в уходе от самого себя, любой жест, каждое чувство или мысль меняются от роли к роли, от пьесы к пьесе. Противоречивость – суть его существования, которое пестро как костюм Арлекино.

– Пойдем домой…

Иван обнял ее. С тех пор, как они стали разделять дни, постель и мысли, она стала говорить так: идем домой, и после этих слов Иван чувствовал тепло, но эта неожиданная привязанность где-то в глубине души, в ее подвалах, оседала горечью предательства…

– Когда ты вернулась?

– Час назад.

– Что в Белграде?

– Скучаешь по нему?

– Немного.

– Белград в июле. Пекло.

Кресле Гете

– Много чего можно добиться в театре строгостью, еще больше – любовью, но полезнее всего расследование произведения и последовательное применение методов юриспруденции в подходе к личности, – сказал Иоганн Вольфганг фон Гете, глядя с веранды своего дома на столб дыма, поднимающийся над Веймаром от исчезающего в огне Дворцового театра.

– В театре я был вынужден опасаться двух вещей. Во-первых, страстной любви к таланту, которая могла ввести меня во искушение и пристрастие. А во-вторых, вы свободно можете и сами предположить это, в нашем театре, дорогой Эккерман, было много молодых, красивых и просто симпатичных женщин. Временами меня сильно влекло к какой-нибудь из них, но…

Звон колоколов пожарных экипажей разлетался по веймарским паркам, прорывался сквозь чащу столетних дерев, рассыпался по усыпанным галькой площадкам. Вой сирен, насыщенный гарью пожара, заполонил улицы города.

– Если бы я пустился в какую-нибудь любовную интрижку, то стал бы чем-то вроде компаса, который не может указать истинное направление, поскольку рядом с ним находится воздействующий на него магнит. Я всегда сторонился этого и держал себя в руках, потому и оставался хозяином театра, и по этой причине не был лишен необходимого уважения, без чего нет и не может быть настоящего авторитета, – продолжил Гете.

Пожар подавили к полуночи.

Безмолвие словно плюшевый занавес укрыло Веймар. Птицы не пели, Ильм не журчал.

Йоцу Саквича разбудила тишина.

– Часы остановились…

Он поднялся с кровати и посмотрел в окно. Вдалеке просматривалось темное пятно купола Дворцового театра. Слышался собачий лай, уханье сов. Ильм пел. Еще один дурной сон. Гадкий сон, после которого так приятно просыпаться, но волнение, предчувствия остаются в душе, они толкутся в голове.

Его давно преследовал этот старый гений. Снился, но все чаще являлся наяву, как привидение. Йоца Савич и Иоганн Вольфганг Гете встречались в темных коридорах за гардеробом, в пыльных складах декораций, заходил Гете и в кабинет, ночами Савич видел, как он прогуливается в парке, бродит по пустынным переулкам. Иоганн и Йован. Они давно вели диалог о театре, который оба так страстно любили. Они жестоко спорили по поводу гениального произведения Шекспира, за которым Гете признавал поэтический дар, но не театральный гений.

– Уильям Шекспир был вовсе не драматургом, а просто великим, бесспорно значительнейшим, интереснейшим и сильнейшим поэтом. Я бы, господин Савич, сказал, что этот британец – случайное явление в истории театра. Следовательно, драматургия – всего лишь форма выражения его великих поэтических творений.

– Шекспир, мой уважаемый наставник, поэт вне времени. Творец, которому принадлежит и наше время, как видите, время наших заблуждений и восторгов, он поэт, которому принадлежит будущее…

– Его пьесы похожи на исключительно занимательные сказки, и в них действуют ряженые особы, причем зрителю дозволено воспринимать подмостки как рай, лес, острова или дворцы, – говорил Гете. – Ставя пьесы Шекспира, я, как и мои артисты, мучился, выбирая в них действенное и отбрасывая все мешающее и отвлекающее.

– На сцене, где кулисы находятся позади, с большим пространством, предназначенным для оркестра, находящимся впереди, как мы это унаследовали от итальянского ренессанса, мы все пьесы играем подобным образом. Между тем, такая сцена недостойна гения Шекспира.

– Вы, господин Савич, играете Геца фон Берлихингена, Фауста, точно так же, как и Эдипа, Тартюфа, Дон Карлоса, да и Гамлета с Отелло и прочих на современной сцене. Сцена Дворцового театра с ее глубиной и системой кулис – подмостки нового времени. Вот в чем разгадка. В наши дни вся сценическая машинерия усовершенствовалась, так что пьесы Шекспира нынче совсем не те, что были в момент их возникновения, тогда они были просто – театральными пьесами.

– Шекспира, уважаемый, следует просто читать. Громко декламировать, потому что он демонстрирует лживость властей, тайные и явные силы, способы угнетения, средства укрепления власти, но и методику бунта, революции, свержения самодержавия…

– Вы заблуждаетесь, юноша, – ответил Гете.

За его спиной в большом зеркале, словно на картине, алые языки пламени поглощали крышу веймарского театра. Исчезала сцена, задыхались в дыму Ричард Третий, Гамлет и Лукреция. Искусственный свет, мыльный пузырь, унесенный облаком дыма, превращался в черный столп, исчезал, и вновь выброшенный языками пламени, парил над актерским домом как душа человеческая…

– Я, уважаемый наставник, намерен оформить сцену Шекспира, театр, таким, каким он был в его время, как «Глобус», чистый и пустой, без кулис и декораций, но в сущности исполненный духа, тонкой мечты и нюансами игры.

– Не здесь, не в Веймаре, – исчезая, произнес поэт.

– Только на такой сцене, только так можно играть Шекспира, настоящего Уильяма Шекспира…

Иоганн Вольфганг Гете не услышал его.

Парижский сплин

Париж, июль 1998 год, Петров день. Воскресенье

Говорят, что святой Сава обменялся веригами с апостолом Петром, так что бывает в январе, на святого Саву, сильно теплеет, а в Петров день случаются заморозки.

Утро после нескольких исключительно теплых дней было прохладным и дождливым. Тем не менее, тетка Кристина вынесла стол в сад, а Ив разжег в мангале дрова.

Суббота, нерабочий день. Завтра воскресенье, а в понедельник – праздник. День Республики, 14 июля.

Вспоминаю великолепный парад и фейерверк, на который мы смотрели с террасы нашего отеля.

Вспоминаю все детали нашего свадебного путешествия. Листаю, как будто просматриваю пленку, опять переживаю те одиннадцать дней, каждый раз все в той же последовательности. Точной и неизменной. Лионский вокзал, отель «Vieux de Colombier» на одноименной улице, Латинский квартал, Place de la Concord, бульвар Сен Мишель, Версаль… Мы полными легкими вдыхали Париж, пешком пересекая его с севера к Сене. Мокрые цветы, овощи, влажный асфальт, смешанные ароматы ночи, вступающей на сцену, и побежденный в этой извечной игре перемен день, отступающий в тишину своих маленьких укрытий. Широкие тротуары, превращенные в рынки, позволяли нам с наслаждением погрузиться в человеческую стихию, в ее краски, движение, давали возможность обмениваться взглядами и знаками. Мы потеряли счет улицам, домам, датам и дням. Тела служили нам как аппарат для регистрации впечатлений, обетованная жизнь была безгранична. Мы шагали по бульвару Сен Мишель, слизывая с губ холодную пыль фонтанов Люксембургского парка. Дети пускали в них кораблики, отталкивая их длинными прутьями. Ветер возвращал их к пристаням. Мы старались угадать имена веселой детворы.

И только раз за те одиннадцать дней мы встретились с теткой Кристиной.

В тот день Ив тоже разжег огонь и приготовил мясо для мангала.

И тогда это было в день святого Петра. Рыбак из Вифсаиды по имени Симон. Знаешь ли ты? Он первым встретил Христа и с того момента всю жизнь служил христианству. Симоном чудотворцем прозвали его те, кто получали от него звания, говорили, что даже его тень исцеляет. Он стал жертвой одного из безумных императоров. Нерона. Это он переименовал апрель в «нероний» и хотел назвать Рим Неронополисом. Это ему не удалось, но лик его сгорел в огне безумия. Значит, это Нерон, если ты помнишь «Камо грядеши» Сенкевича, убил Петра, а Бог вознаградил его надзором над вином, пшеницей, и вручил ему ключи от царствия небесного.

Об этом рассказывал Ив в ту далекую субботу.

Он и сегодня расскажет об этом Милошу.

Я же останусь немой, как та женщина, которая в Петров день стирала белье.

Промолчу, будто меня нет.

Дождь

Как незаметно проваливается в пропасть сна…

Она неожиданно опускает голову на его плечо, и он чувствует, как крупная слеза с ее щеки скатывается ему на руку. Он только сильнее сжал ее. Осознавая невозможность противостоять женским слезам, он, не в состоянии сказать что-либо, найти слова утешения, смолчал, полагая, что достаточно вздоха, чтобы разверзлась бездонная пропасть печали и разошлись далекие берега, связанные невидимыми нитями любви и сходного восприятия, но вечно колеблемые ветрами и потому неспособные выдержать ток повседневности.

Ему была знакома эта история.

– Любишь меня?

– Ты знаешь это. Какой смысл в этих словах, если ты никогда не будешь моим?

– Я люблю тебя, принцесса.

– Нет. Ты никогда не будешь моим.

Вот и все доказательства любви.

Он хотел отыскать ее губы.

Но она отстранилась. Втянула голову в броню шеи, совсем как маленькая черепашка, отодвинулась от него, спрятала лицо, и его поцелуй повис в воздухе как бабочка, вброшенная в теплый воздух комнаты.

Немой язык утешения этим осенним утром, в самом сердце лета, поцелуй, который давно, задолго до нее всегда решал неразрешимые задачи, ссоры и депрессии, не смог в эту секунду остановить поток слез, хлынувших вроде внезапного дождя и заливших ее щеки, теплые и бледные, мягкие, словно девчоночьи.

Солнышко яркое…

Утро. Дымчатая, легкая, золотая, прозрачная рубашонка свалилась с плеча уснувшей реки. Прекрасный, чудовищный след зверя.

– Так река дышит, – сказал Теза, старый рыбак, привязывая лодку к источенному червями пню, обросшему мхом и гроздьями синеватых грибов. Сеть, в которой белели красивые гибкие судаки, он бросил на берег и тут же сам выпрыгнул вслед за ней. К его босым ногам прилипли черные пятна грязи.

Иван с трудом выбрался из лодки и поднялся по влажному, изъеденному временем бетону набережной. Боль в ногах, холод и голод мучили его последние несколько часов.

Геза спешил. Потомственный рыбак, представитель пяти поколений семейства Палфи, привык молча, терпеливо, словно высеченный из камня, часами выжидать клева. Потом внезапно оживает, вскакивает, подсекает, вытаскивает рыбину из воды. Он работает безошибочно, не оставляя жертве ни единого шанса. Он прочитал блестящую лекцию о речной рыбалке. Настоящий профессор Сорбонны в этом деле.

Геза Палфи уже умчался в город. Такой же ловкий на суше, как и с удочками в лодке на воде.

Иван остановился. Усталость была сильнее.

Городские часы пробили семь или восемь часов. Запах ночи растворялся в теплом утре. Августовский котел начал разогреваться. Заблагоухали подпаленные кроны тополей. Горячая ночь, адский день. Горящие пыль, воздух, река…

Летняя жара. Пожар…

И вдруг, словно пригоршня ледяной воды из колодца, резкая струя из пузыря, обмотанного влажными тряпками и подвешенного к ветке шелковицы, легкое дуновение музыки. Пианино, виртуозно исполненные свежие аккорды, великолепные, быстрые, звучащие благоухающими водопадами с крыш, с крон ореховых деревьев, стекающие с фасадов, запущенные лица которых отражаются в мутном зеркале реки, донеслись из неухоженного сада, с террасы, на которой много лет тому назад сидели Йован Пачу и его кум Прокопий, известный не только в Банате, Лаза Киселичкий, и степенно попивали охлажденный в колодце сок бузины.

– Милетич, Йоца, хорошо сказал, – промолвил Киселичкий. – Если бы я не был сербом и если бы нам, сербам, не приходилось бы так тяжко бороться за народ, я бы вступил в социалистическую партию. Социализм – великая сила, которая должна прийти к нам. В результате развития. Мы, сербы, вряд ли можем хорошо помочь в этом деле или сильно воспротивиться ему. Если мы откажемся от нашего сербства, то потеряем все, и это не вернется…

– Я не болею ни за социализм, ни за нобилитет. Сербские социалисты достаточно националистичны, и потому я боюсь, что эта великая идея уведет нас не туда, и мы погибнем. Прочие, кум Лаза, консервативные и спекулятивные, не хочу даже вспоминать.

Лаза, который крестным имени Прокопий, и поп Миленко, который помнил все и вся, забыли затянуться табачным дымом из своих кривых трубок… Пахнуло хорошим табаком. Кубинским, который плыл из Будапешта пароходом вниз по Дунаю до Слан-камня или Земуна, а потом по Тисе опять пароходом «Принцесса Елизавета», чтобы в больших деревянных коробках на телегах попасть в салон Лазы Киселичкого. Киселичкий обвенчал брата Йоцы Димитрия, Миту Пачу с Сидой, хорошей девушкой из Нового Сада. Была, как и следует, трехдневная свадьба в трех городах, четырех трактирах с шестью оркестрами – от флейтистов и волынщиков до закрытия под цыганскую банду из девяти музыкантов. Так Лаза Киселичкий получил молодого Пачу в кумовья.

– Не для нас он, этот социализм. Я, Йован, имею в виду – для нас, сербов. Большие дела слепят нас. Мы любим смотреть из-за забора, что там, а у самих во дворе грязь и срач. Мы – легкомысленный и легковерный народ. Быстро ссоримся и лихо делим… – возразил Кисел ичкий.

– Со всем этим дядюшка Милетич должен был покончить…

Тут раздался детский плач. Голодный плач, жаждущий общества…

– И как ты, Йован, только можешь работать в этой толпе, что вокруг меня целый день толпится? Детишки малые, ученики и подмастерья постоянно зудят, а от бабья не вздохнуть, ни вздремнуть…

– Мне-то ничего не мешает. Если здесь надоест, я, ты сам знаешь, отправляюсь на курорт в Русанду. Там я ночами слушаю лягушачьи хоры, крики птиц на болоте, вой ветра и плеск воды. А в духоту или когда ветер поднимает тучи пыли меж шелковичными аллеями, когда горячая звезда припечет – все бегут под своды колышущейся марли, которая защищает от надоедливых мух и других насекомых, в комнаты, полные теней и духов – я тихо, как тать, скрываюсь в своей комнате и играю. Все, одуревшие, собравшиеся в комнате моего брата Миты, думают, что это ангелы звучат в их воспоминаниях.

– Вдохновение – гость, который редко посещает ленивых.

– Это одиночество порой нравится мне больше, чем присутствие людей, – произнес Пачу, поднимаясь. Он был в чистой, застегнутой до горла рубашке и в модных кремовых брюках. Гладко выбрит и старательно причесан. И только босые ноги свидетельствовали о том, что он сейчас на отдыхе…

– La foule me repousse, – сказал Иван, открывая железные ворота, за которыми простирался сад Лазы Кисел ичкого.

Марушка, кухарка, которая училась профессии в венских гастхаусах, охотничьих заимках и балатонских ресторанах, поставила перед кумовьями полную кастрюлю слегка обжаренных, до румянца, колбасок, салат из порея, спрыснутого яблочным уксусом, тыквенным маслом и посыпанного резаной петрушкой и стеклянную посудину с печеными овощами…

– Такого завтрака не найдешь и «У короны» в Праге, – похвалился Пачу.

– Так, молодой хозяин, и при дворе в Вене не подают, – ответила Марушка, и тут же, словно большое белое облако, унесенное порывом ветра, исчезла с веранды, укрывшись где-то в кухне, в ароматах обеда, который через несколько часов будет подан в просторной столовой.

– А чего ж ты, кум Йован, не женишься? – спросил, уставившись маленькими глазками поверх трубки, кум Лаза.

– Женщины… Эх, кум Прокопий, если бы мне найти свою звездочку, чтобы была возвышенной и мягкой, да чтобы не подмигивала, как звездочка, каждому первому встречному…

– А не слишком ли ты многого хочешь, Йован? Насколько я в женщинах понимаю – а я не слепой – такую тебе не найти…

– Ну а если найду, то сразу женюсь.

Пол заскрипел под шагами Ивана, трухлявый и пересохший, некрасивый голос раздался в пустой комнате, но, отразившись от стен, он превратился в приятный звук пианино, выдающее аккорды сентиментальных мелодий, которые с удовольствием исполнял для избранного общества Йован Пачу.

Из дома очаровательные звуки пианино изливались в сад, а из сада, совсем как ароматы розовых кустов, просачивались на улицу. Никто этого не замечал. Люди молча, равнодушно проходили мимо Ивана, мимо дома и сада Лазы Киселичкого, в котором проводил летние каникулы молодой Пачу – «тот, что положил на музыку Бранково коло» – не замечая, не чувствуя, не слыша умилительную музыку пианино: композиции «Солнышко яркое», «Стражилово», «Твоя любовь – море мое», словно не слышали ни его крика, ни его визга и плача, когда эти нежелательные инструменты минувших времен выбрасывали в двустворчатые окна буржуйских домов, когда они скатывались по ступеням на улицы и во дворы, к ногам народа, который тогда молчал и только смотрел, как они превращаются в груду деревяшек, готовых для растопки и лагерных костров…

Иван стоял перед домом господина Киселичкого. Прислушиваясь к умилительной музыке, которую время от времени, в самых интересных пассажах, прерывал грохот уничтожения и потрескивание дерева, исчезающего в огне.

Перед ним горящая пыль, воздух и река…

Полуночный разговор в комнате на грани яви и сна

– Паштет или сосиски?

– Ветчину и сыр…

– Огурцы, со сметаной и перцем?

– Помидор, мелко порезать лук и перец чили…

– Я тебя целовать не стану, – сказала Невена, стоя в дверях кухни. На ней была розовая комбинация, прозрачная и легкая, как дыхание птицы. Под ней были белые шелковые трусики.

– Зато я тебя поцелую, малышка… – ответил он, лежа в кровати, заваленной газетами, рисунками и книгами.

Она вошла в комнату с пластмассовым подносом, на котором стояла круглая тарелка с разложенными на ней тонкими ломтиками ветчины, блюдце мягкого сыра, посыпанного горьким красным перцем, по-банат-ски высушенным и толченым в ступке, и пластиковой миской, наполненной ломтиками помидора и огурцов.

Присела на кровать рядом с ним. Положила рядом поднос. Взяла двумя пальчиками ломтик ветчины и положила его Ивану на губы. Ловким движением, словно дельфин, вылетающий из воды, привлеченный запахом сардины, он ухватил кусочек мяса. Этот ритуал они повторили с сыром, помидорами, потом опять с ветчиной… Его белые зубы были готовы ухватить подушечки ее пальцев…

– Рыбка кусается, – сказала она.

А потом его челюсти ухватили кусочек помидора, капелька сока вытекла из уголка губ на крутой подбородок.

– Невена, подай салфетку.

Вместо ответа он почувствовал ее губы, скользящие по шее к подбородку, собирая сок золотого яблока и подбираясь к губам. Ее волосы шелковой пеленой упали на его глаза. Рука, ловкая и легкая как тень, скользнула по его голой груди к животу и к тому месту, которое набухало, реагируя на касание губ. Она была из тех женщин, что намеком – неожиданной нежностью, иной раз словами, взглядом, прерывистым дыханием (сухим, тяжелым) – могут вызвать у мужчины желание, а касания их губ, мягких пальцев, прядей волос делают его готовым к новым подвигам.

Она оседлала его.

– Так мне нравится, – прошептала она, опускаясь на твердокаменный стебель. – Так я чувствую, где нахожусь.

Медленно скользя в прерывистом ритме, ускоряясь и замедляясь, замирая на полпути, она продолжала стремиться к цели, несколько лениво, как бы с отвращением, а потом вдруг ловко, дико, страстно, решительно устремлялась в неохватное пространство полного удовлетворения.

Иван молчал, время от времени ухватывая губами кончики ее твердых сосков. Зрелые, темные плоды. Лесные ягоды. Он отпускал их, потом, зажмурившись, вновь отыскивал и сосал, совсем как мягкий сладкий плод, последний в тарелке, который поедают не спеша, чтобы его вкус как можно дольше оставался во рту. Она тихо стонала. Попав в примитивную западню. Раненый зверь. Смирившийся с судьбой. Ожидающий своего охотника, палача. Укротителя. Ждала эпилога. Конца игры. Он. Он приближался. С силой проникал в нее – хозяин ситуации, жаждущий ее крика, желающий победы в игре, несмотря на то, что с самого начала, с первых прикосновений гладкой горячей кожи знал, что должен проиграть. Ни в какой другой агонии нет такого притворства, видимости превосходства.

Ее губы обрушивались на него. Горячий дождь. Ветер ее волос, тяжкое дыхание удовлетворения, напряженные мышцы, ловкие шарящие пальцы предрекали конец путешествия. Где-то вдалеке пели колокола.

Хватая руками ее потные бедра, он почувствовал, как им овладевает усталость.

Снаружи разлетались по воздуху клочки лета – перезрелого, налившегося соками и сладостью. Отдаленный гром предрекал дождь.

Ночь залила комнату.

Она спала.

Befel

Ус драматурга Стерии Поповича на плохом портрете, что висел над головой директора, в это утро слегка искривился.

– Премьера назначена, плакаты вывешены в городе на всех видных местах, приглашенные оповещены… Для команды из Белграда заказали удобный микроавтобус, он же вернет их в столицу, – докладывал господин Симич, перебирая бумаги, разноцветные конверты, афиши и газетные вырезки. И не глядел на него.

Иван его не слушал.

Он забавлялся статуэткой всадника – Дон Кихот без Санчо Пансы. Те, кто никогда не читал рассказ о приключениях хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского, используют его образ, чтобы показать бессмысленность борьбы с превосходящими силами противника.

– На премьере, знаете ли, Иван, будут присутствовать ведущие личности политической, хозяйственной и общественной жизни нашего города, а также мы ожидаем прибытия высокопоставленных государственных деятелей – наших земляков, – продолжала молоть мельница. Господин директор, растерянный, перепуганный, пытался утопить свой внезапно возникший страх по поводу выбора и решения режиссера, а также возможного провала в нескончаемом потоке слов.

– Политики тоже публика…

– Да, Старович, да, конечно, политики тоже публика, но их настроение, то есть их оценка нашей работы крайне важна для театральной жизни в нашей среде…

– Если спектакль удастся, люди будут смотреть его.

– А он получится?

– И я проведу жизнь, сражаясь с тайной, даже без надежды на прозрение, потому что эта борьба – моя пища и утешение, – театрально продекламировал Иван, припомнив мудрость Мигеля де Унамуно…

– И?..

– И увидим. Музы, я верю, да и сам Господь тоже на нашей стороне.

– Но если этого не случится…

Иван расхохотался. Его смех прокатился по просторному кабинету директора театра. Громкий, почти истерический, он прорвался в коридор через поры в стенах, докатился до репетиционного зала, до сцены, поднялся по металлическим конструкциям к софитам, взвился как дым или, скорее, как взвихренная неожиданным порывом пыль, к чердаку, где дремали добрые и злые духи бывших актеров и тех, кто строил театр и страдал из-за него.

– А если этого не случится? – переспросил директор Симич.

– А если этого не случится, тогда нам окончательно крышка, – ответил Иван и вышел из кабинета, в котором еще не осела пыль его смеха.

Ложь – душа спектакля

– Они появляются в марте. Никто не знает, откуда они прилетают. Это мелкие перышки, сотканные из хлопковых волокон, плывущих в воздухе. Они, господа, похожи на шарики, которые снуют вниз и вверх в непрерывном танце, словно их внутренняя жизнь обладает некой силой. Они прилетают в город, пронесшись поначалу мимо пригородных лачуг, после чего останавливаются в садах или же продолжают танец во дворах, где женщины уже развесили на ветках постельное белье, чтобы оно надышалось воздухом, – говорил Федерико Феллини, которого собравшиеся вокруг него слушатели знали по его кличке – Адвокат. Мужчине было около шестидесяти, и держался он как профессиональный политик.

– А ложь всегда интереснее истины, – давно сказал волшебник, разъясняя суть своей игры кинокадрами. Это Иван прочитал в какой-то газете, напечатавшей большой текст о Феллини вскоре после его смерти.

– Ложь – душа спектакля. Выдумка может приблизить к самой откровенной истине лучше, чем обыденная и очевидная действительность. Вовсе не обязательно, чтобы вещи, которые показывают (или о которых говорят), полностью соответствовали оригиналу. Попросту говоря, лучше, чтобы этого не происходило. Соответствовать действительности должно только возбуждение, вызванное показом и просмотром… – продолжал Феллини.

Великолепное умение, недоступное многим, видеть сны наяву.

Этот монолог случился перед церковью Сан Франческо, одной из самых знаменитых в Италии, которую при Сигизмундо Малатесте, правителе Римини, спроектировал Леон Баттиста. И пока он рассказывал, Федерико, волшебник по профессии, профессор по знаниям, воровал у очарованных слушателей сигареты и карманные иконки и с глубоким поклоном заядлого сердцееда дарил им мелочь и ленивых жирных белых голубей.

Потом из верхнего кармана пиджака доставал деревянную прищепку и прихватывал ею манжету льняных кремовых брюк, чтобы ее не зажевала ненасытная велосипедная цепь, после чего вскакивал в седло и мчался по узким улочкам своего родного Римини.

Груда земли

Дождь лил как из ведра.

Савич сидел за своим письменным столом, на котором стояла статуэтка Шекспира и сидячая фигурка Людвига Тика. Небольшие квадратные часы отсчитывали время.

– Мой спутник, педантичный измеритель, – произнес Савич, глядя на часы. – Твое тихое тиканье кого-то усыпляет, а мне напоминает о ценности преходящего времени. Мое время тоже истекает. Неприметно, но эту реку, на первый взгляд неспешную и неохватную, никто, ни я, ни Господь не в силах замедлить или остановить. Это невозможно.

Бог Тот – бог Луны и мудрости, писарь божий и хозяин дома книг, стоял перед ним. Хозяин отсчета времени, изобретатель годов, месяцев и часов пришел подвести итог или же это дождливый день, печальный и полный грустных мыслей, привел его силуэт в комнату Савича.

Он посмотрел в окно.

Крыши домов, серые и мокрые. Корабли на якорях.

– Что останется после меня? Бледное воспоминание о блистательных сезонах некоего актера. Книги с моим автографом. Эта мебель. Письменный стол, за которым я работал над своими книгами о режиссуре, статьями и очерками. Зеркало, видевшее Лира и Филиппа. Шкаф с книгами. Может, лучше бы было отправить эту обстановку в Белград, в Сербию, но кто я такой для них? Знают ли они меня? Да, я серб, но родился в Венгрии, составил в Австрии и Германии, можно сказать, блистательную карьеру. О Сербии я знаю только из нескольких стихотворений. Как прекрасен сербский язык! Мелодичный, со множеством синонимов. Хотя бы день побывать мне в Сербии, всего лишь день, но сейчас, немедленно, чтобы успокоить душу. Я изгнанник, хотя здесь, у подножия Альп, я питаюсь и мечтаю. Это поселение я называю своим городом, эту страну – отечеством, а во сне говорю по-сербски, вижу великую реку в Банате, вижу майскую сирень. Нигде меня нет. Я никто.

«Дождь диктовал долгий, скучный реферат».

– Может, если дирекция Веймарского театра не примет дар, то было бы лучше отослать кабинет в Белград?

Грудой земли пахнет сегодняшний день.

Как вода Тисы.

– Этот запах проник в мои ноздри и надолго обосновался в них, напоминая об улицах моего детства у мутной и мощной реки, о камышах и стоячих водах, изобилующих птицами и рыбами, о гуле церковных колоколов, о запахе далей, по которым тащились на своих повозках с деревянными колесами гистрионы и жонглеры, появлявшиеся в городе с первыми днями лета.

– Это моя доля, – произнес он вслух. – Я актер. Артист, побывавший певцом, музыкантом, мимом, что развлекает простой народ, отплясывая на проволоке и глотая шпаги. Его принимали при дворе, в корчме, в городах и селах, вознаграждая едой, небольшими деньгами и кое-какой одежкой. Этот артист, жонглер, мим задерживался на одном месте, только утомившись в долгих скитаниях или же из глупого желания служить только одному, а не многим. Он был готов на все и ловок во всем, но опасался мира, который привык веками ничего не менять. Он был один, один из многих, был одним и всеми. Вечно одинаковый, но дьявольски изменчивый.

– И вот таким хотел стать я, – произнес засмотревшийся в тишину осенней веймарской ночи Савич. Дождь прекратился.

– Впускающий в дом свой гистрионов, мимов и плясунов не подозревает, какое множество нечистых духов приходит с ними…

Говор воды

Терраса домика на сваях, застеленная старыми досками, висела вроде птичьей клетки (в такой умер Мокадаса аль-Сафер, один из лучших ловцов снов) над ручной, ленивой и застрявшей в болоте водой, укрытой от взглядов водной флорой, словно она лужа, а не рукав мощной реки. Легкие сети цвета бензина, залатанные прочным нейлоном, украшенные мерцающими фигурками, металлическими грузилами, желтыми и белыми кусками морских губок, наброшенные на березовые ветки ограды, молча и терпеливо дожидались заката, серой тишины, чтобы свершить в ней свое дело. Подлое, разбойничье. Они колыхались на ветерке, который неожиданно быстро, как кнут, как лезвие цыганского ножа, проносился вдоль реки, звеня, как невидимый колокол с исчезнувшей, разрушенной варварами церкви, означал наступление второй половины дня.

До срока времени еще было вдосталь.

Высоко в жарком мареве дрожал раскаленный металл солнца.

Иван шел вниз по тропинке, легко, словно измеряя неуверенным шагом расстояние от кажущейся надежности бетона до границы причудливой реки. На плече он нес тяжелый от зрелости и сладкого сока арбуз с темно-зеленой коркой, какой не найти на рынке и не купить на придорожной распродаже. Арбуз ему дал мужчина, который жил в красивой прибранной сторожке, куда он заглянул, чтобы освежиться и спросить дорогу.

Это был старик лет за восемьдесят, с легкой для его лет походкой и свободными движениями. Его звали Аркадием. За разговором он угостил его ракией и завтраком.

– Съешь фриштык, дитя мое… – сказал он, а потом, как заведено, спросил, как его зовут и чем занимается и куда это он собрался в такую летнюю жарищу, да еще и в полдень, когда никто носа не высовывает из тени раскидистого дерева, когда все бездельничают и слушают, как стрекочут кузнечики и зреет жито.

Он провел у него больше часа. Потом старик немного подвез его на таратайке. Пожелал, как водится, здоровья и счастливого пути.

– Отсюда, по бетону, это тебе, сынок, дамба, смотри, отсюда четверть часа ходьбы, а если не спешить, поскольку жара страшная, то за полчаса доберешься…

Он смотрел, как коляска по крутому склону спускается к Тисе, а потом скрывается за кронами тонких березок и столетних тополей, спускающихся к реке, в тени которых, растянувшись в теплой грязи, лежало старое, источенное червями деревянное тело речного парома.

Он послушался совета деда Аркадия. Шел не спеша.

– Всего хорошего, хозяин…

– Я уж думал, что ты заплутал в этом паннонском бездорожье. Городское ты дитя…

– И у городских детей язык есть.

– Ну, дай тебе…

Учитель принял арбуз. Вдалеке подал голос дрозд.

Они поднялись на террасу по деревянной лестнице, в прохладу, что веяла с берез, высоких красивых деревьев, полных нежным, трогательным пением листвы.

– Значит, завернул к деду Аркадию? – спросил учитель, заглядывая в форточку.

– Да.

– Это мой ближайший сосед. Час неспешной ходьбы, – продолжил он, вынося бутылку ракии. – Достойный человек. Седой художник…

– Интересный старик.

– Говорят, когда-то у него было сто десятин земли, небольшой пивной заводик, винодельня, ледник, несколько домов в Новом Бечее, Петровграде, Белграде, но ни в одном из них он ни одной ночи не провел. Вечно ночевал в сторожке. Она досталась ему от предков в восьмом колене, после всех бунтов и войн, напастей и бед человеческих, что по земле шастают, только это и досталось ему от всех богатств.

– Колесо разрушения… – произнес Иван.

– Голодный? – спросил учитель.

– По правде – да.

– Накрою на террасе, – объявил учитель и театральным жестом набросил кухонную тряпку на голую столешницу. – Порядок? – спросил он после чего, изображая услужливого официанта, поклонился и спросил:

– Для начала стаканчик ракии?

– Можно.

– Будем здоровы!

– Отличная ракия.

– Итак, заведение предлагает на обед морковный суп-пюре. Горячий и витаминный. Жаренного на масле карпа, предварительно панированного в кукурузной муке, на гарнир – отварная картошечка, свеколка с чесноком. Салат, свежие помидорки.

– Великолепно.

– Чеснок тебе не помешает?

– Бальзам на любые раны!

– Вино – каберне, чоканское, из подвалов семейства Ледерер, – продолжил учитель. – Охлажденное в Тисе.

Иван смотрел на игру солнца в листьях вербы. Ловкая яркая змея.

Учитель вошел в дом с арбузом. Оставшись в одиночестве, Иван вспомнил историю Георга – Джордже – Ледерера, чоканского помещика, и Гедеона Геди Дунджерского, богатого землевладельца и человека богемы, богатеев и прекрасных хозяев, которые в свои годы, отмеченные скукой и бездельем, тягались между собой много в чем, но больше всего им хотелось, чтобы их вино считалось лучшим. Весной, когда молодое вино дозревает вместе с плодами равнины, а с ними и мясные деликатесы – ветчина, чесночные колбаски, проперченные свиные потрошки – они грузились на ладью «Анкица» на Ятовом мысе, чуть ниже городка Чока, а если вода была высокой, то у церкви, с места, откуда отплывает паром на Сенту. С ними на ладью поднимались гитаристы и дамы, что поют в театрах Сегеда, повара и официанты, приятели, репортеры и прочие люди, которые свой жизненный круг измеряют линейкой удовольствий. На палубе расстилали толстый ковер, расставляли множество белых плетеных стульев, а над ними, словно парус, натягивали белое полотнище из шелкоткацкой фабрики в Обиличеве, защищающее их от солнца. Корабль загружали ящиками (по равному количеству из обоих подвалов) с бутылками белого и красного вина и спускались вниз по Тисе, вплоть до Жемчужного острова у Турецкого Бечея. Этот относительно короткий путь для плывущего по течению судна затягивался обычно на несколько дней, а то и на неделю, потому что дуэлянты, пресытившись схватками

на палубе, высаживались у прибрежных сторожек, домов и имений. Поначалу, отойдя на несколько километров от Сенты, они высаживались на берег, чтобы навестить поляка, как они называли учителя и писателя Павла Чеслара, живущего в Сент Миклоше на Тисе, а потом веселой процессией, карнавальной вереницей двигались далее по реке, до Ады, Мола, Колебова имения в Керектове в долине села Карлова, и Беодры…

Победителя этого необыкновенного и, как всем известно, безумного соревнования, никто и никогда не называл, потому что путники, отправившиеся в поход, в конце блужданий по хозяйским замкам и корчмам конокрадов забывали о том, ради чего они отправились в путь.

– Жизнь идет, – тихо произнес Иван. – Рыцарь продолжает жить только в книге, рассказывающей о его приключениях.

Учитель стоял в дверях. В руках он держал бутылку вина.

– Не хватает тебе родных мест? – спросил Иван.

– Правда, я в этом не уверен. Живу, как видишь, так, как собирался жить после ухода на пенсию, как, собственно, и жил во время летних каникул. Да только, парень, Тиса – не Дунай, город не Вуковар, дом не мой и…

– Париж не помешал Шагалу продолжить полеты в своем небе над Витебском.

– А написал бы Джойс «Улисса» в печальном и окруженном водой Дублине? А что смог бы написать Црнянский, если бы не служил клерком в Лондоне?

«Гомер сказал, что род человеческий кажется ему опавшими осенними листьями, которые разносит ветер».

– Во времена Данте число людей, покидавших родные села и города, было незначительным. Сегодня же сотни тысяч, миллионы людей мигрируют, уезжают, бегут, войны изгоняют их из домов и своих стран, гонит экономическая нестабильность, политические преследования и репрессии.

– Я хочу уехать отсюда, – сказала однажды давно Ирина, когда на телевизионном экране погасла заставка новостей.

Срджан не сказал ничего. После репетиции они выпили пива. По маленькой бутылочке, холодного. На следующий день он с семьей был уже в Будапеште, а днем позже – в Ванкувере. Спаса постоянно говорил об отъезде. Несколько раз он пытался уехать. Возвращался, чтобы, наконец, осесть в Канаде. Йованка выбрала Лондон. Мак, Драгана, Майя, Влада серые осенние дни проводили под солнцем Канарских островов. Елена отважилась на Грецию…

За границей у него было больше знакомых, чем на своей улице, в Сеняке.

– Отличная рыба.

– Еще вина?

– Спасибо.

Неожиданный порыв теплого ветра всколыхнул воду.

– Будет дождь, – сказал учитель, глядя в небо, далеко, за кроны ветвистых тополей, за реку. Небо было синим, безоблачным, но в воздухе, в недрах ветра, ощущался запах дождя. Быстрого, теплого ливня. Ночного скитальца.

– Так что, Иван, ни война, ни отставание в экономике, нищета или политический террор вовсе не особенности двадцатого века, а просто последствия исхода людей от очагов, из своих стран. Вот здесь, в Паннонии, люди жили припеваючи. Хлеб был и «брот», и «кеньер». А потом началась война. Немцы изгнали своих вчерашних соседей – евреев, а потом почти все немцы, восприняв кару за коллективную вину, побежали от Красной армии. Сегодня отсюда уезжают венгры и даже сербы. Неизвестность, беспокойство, беда, наконец, когда замкнется круг разрушения, здесь не останется никого. Пустые дома, болото, ветер.

– Когда уедешь из страны, не оглядывайся, Эринии у тебя за спиной.

– Пифагорейское начало.

Звук автомобильного мотора прервал дискуссию.

Учитель встал и посмотрел на бетонную набережную. На ней остановился черный лимузин.

– Господин председатель общины с супругой.

Полный господин и стройная госпожа, грациозность которой не скрывало летнее платье сизо-голубиного цвета.

– Мария.

– Иван.

– Светозар…

Учитель принес еще два прибора, стаканы для вина. Разговор продолжился, правда в ином направлении. Безысходный лабиринт политики, непролазные партийные заросли, атмосфера всеобщего нормального, обычного – только не здесь – столкновения власти и оппозиции. Потом привычно перешли к фантастической теме всеобщего заговора, терроризма, тайных организаций.

Иван постепенно выключался из разговора и все глубже, гонимый звериным воздействием алкоголя, утопал в синих глазах жены председателя…

Королевский комический балет

– Шалфей, который еще называют сальвией, или белым калопером, древние греки употребляли в медицинских целях из-за его лекарственных свойств. Чаще всего против змеиных укусов, но и для поддержания душевной свежести и как тоник, – говорила госпожа Мария, внося в хижину два пластиковых мешка с белыми, розовыми и темно-фиолетовыми цветами, частично прикрытыми продолговатыми листьями. – Римляне называли его Herba sacra – святая трава, а в средние века его употребляли для лечения холеры и эпилепсии.

Темная гибкая тень ловко двигалась в голубоватой полутьме. Иван лежал на жесткой кровати, в деревянной коробке с набитыми сухими кукурузными листьями полотняными мешками. Не шевелясь, разглядывал высокую элегантную женщину.

Снаружи была ночь.

– Из лекарственных растений Карл Великий – а вы знаете, Иван, что он прекрасно в них разбирался – больше всего ценил шалфей, и законом повелел выращивать во всех государственных имениях сто разнообразных видов лекарственных растений, и в первую очередь шалфей, – сказала Мария.

Он поднялся и сел на краешек кровати. Его усталые глаза оказались на уровне ее гибкой талии. «Что же это ты на каждую красивую женщину смотришь как матерый котище с выпученными глазами?» – подумал он.

Последнее, что он запомнил перед тем, как алкоголь окончательно свалил его, была тихая, прелестная песня Марии.

Проснулся он через час, два, может – через пять, когда день уже умирал, а она все еще была здесь.

– Где учитель? – спросил Иван.

– На ночной рыбалке. Они заядлые рыбаки. Два филина – настоящие хищники.

– А когда вернутся?

– Только что ушли. Так что у нас достаточно времени, – произнесли ее большие красные губы. Пение цикад прервал шорох шелка, упавшего, словно парус с мачты, с ее плеч на пыльный пол хижины на сваях.

Белизна ее тела осветила комнату.

Он спрятал лицо в ее животе. Отбросив поверье, что старость заразна, что нельзя доедать то, что уже попробовал старик, или что нельзя быть рядом с отвратительно пахнущим старческим дыханием…

Он почувствовал, как падает навзничь и как его покрывает теплый дождь ее поцелуев. Ощутил легкое прикосновение больших, все еще твердых грудей, и как его сжимают бедра, давно не оседлывавшие мужчину. В голубоватой полутьме над ним вознеслось тело этой красивой женщины, мягкое и влекущее, тело, сохранившее свои соки, жажду жизни и запахи, пробуждающие у мужчин желание, ненасытность – этот гигантский жернов вращается и мелет, не обращая внимания на ток времени.

Он закрыл глаза.

Бергонцио ди Бота, учитель танцев в Тортонье, трижды ударил каблуком в пол. Молодожены вошли в огромный зал, и навстречу им двинулся Ясон с аргонавтами. Танцем и пантомимой они выразили восхищение красотой молодой пары и покрыли стол золотым руном. Вслед за ними появился Меркурий и речитативом рассказал им, как ловко смог он украсть из стада Аполлона откормленного теленка. Пока он выставлял на стол еду, группы танцовщиков исполняли грациозные антре. С галерей, на которых расположились музыканты, обрушивались водопады музыки. После Меркурия Диана, окруженная нимфами, преподнесла сердце Актеона. Орфей воспел невесту и подарил ей птиц, а Атланта и Тезей изобразили живые сцены охоты…

– Замечательно, – прошептала Мария. Ее длинные рыжие волосы касались его лица, сладковатый запах пота раздражал ноздри.

Иван молчал.

На сцене убили дикого каледонского быка и в триумфальном танце предложили его молодожену. Потом в коляске, влекомой павлинами, появилась Ирис в окружении множества богов. Все они предлагали множество блюд. Соревновались между собой Семирамида, Медея, Клеопатра, Лукреция, Пенелопа. Танцуя, они украшали пару пальмовыми листьями. Их скромный танец прервало появление Бахуса, и праздник завершился величественной оргией.

Это было достойно пера Боккаччо.

Иван почувствовал облегчение.

Колесо разрушения

Конфланс, август 1968-го

Три телефонных разговора общей длительностью в двадцать три минуты, одна телеграмма в семнадцать слов, поздравившая Милоша с днем рождения – вот баланс твоего общения с нами за прошедшие четыре месяца. Наверное, мы сказали новое слово в отношениях полов – эпистолярный брак.

Я мелочусь, не так ли, а у тебя полно работы. Ты, скорее всего, именно так бы и сказал.

Но разве это не убийственно? Разве это не глупо? И читаешь ли ты вообще наши письма? Знаешь ли ты хоть приблизительно, чем мы занимаемся в этой долбаной Франции? О чем думаем, чего нам не хватает? Знаешь ли ты вообще, где мы обретаемся? Где твой сын Милош и жена твоя, ах, твоя Ирина Старович? Ведь они – вторая часть твоей семьи. Твоей, Иван.

Я глупая и патетичная.

Мне все понятно.

– Это – красная ли, белая ли – тоже моя страна. Не так ли? Частица семейства Старовичей. Да. И это, похоже, ничего не меняет. Ничего.

Время летит. Без остановки. Колесо разрушения. Павел, Иван, Иванов сын Павел, твой отец, Иван – ты.

Колесо разрушения. Трагедии. Королевство Югославия, Англия, Аргентина, Америка, Перу. Всюду кости Старовичей. География несчастий. Милош должен был прервать эту цепь. Эту столетнюю гибель семьи. Милош, наш ребенок. Ты, Иван, должен был помочь ему. Быть рядом с ним. Сейчас. Вместо этого ты болтаешься по сербской провинции, тратишь время, ставя с дилетантами Шекспира. Ты, который никогда не был в провинции, на селе. Уроженец Белграда. Редкий зверь. И что теперь? Ты и не в Париже, и не в Белграде.

Нет тебя нигде, дорогой мой Иван.

Но это, похоже, твой сознательный выбор. Это ты.

– Это моя страна.

А где, Иван, моя страна?

Глаза русского царя

– Играть царя – редкое удовольствие для актера, а играть его перед самим царем – такое не забывается. Знаешь, дорогая, мой отец уважал русского царя Александра и много рассказывал мне о нем. Он, как каждый серб, всегда уважал династию русских царей, и меня научил этому. Выходя на сцену перед ним и его сыном, великим князем Владимиром, я волновался так, будто это был мой первый спектакль… – рассказывал Йоца Савич своей супруге Луизе о событиях вчерашнего вечера.

Аромат ромашкового чая, смешанный с запахом теплого печенья и варенья из лепестков роз, парил над ними. Они сидели в саду. Было утро. Светлое и прозрачное, какое бывает только в весеннем Веймаре.

– Значит, вы урожденный серб? – спросил его тем утром 1898 года царь Александр[17] в холле дворца веймарского герцога. – Вы православный?

– Так точно.

– Где же вы так хорошо выучили немецкий?

– В Вене, ваше величество. Мой отец серб, и я тоже родился в Сербии, во владениях Австрии, в Воеводине, но мать моя была немкой. Из Вены. Мне было десять лет, когда мы оттуда уехали…

– Я замерзла… – сказала Луиза.

Савич взял теплый шотландский плед и укрыл ее до самого подбородка. Луиза откинулась на спинку плетеного садового кресла.

– Невероятный опыт. Наверное, Луиза, большее вдохновение я испытал бы, если бы мне довелось играть перед Людвигом II Баварским, этим коронованным эстетом. Он строил сказочные замки и восхищался Вагнером. Король Людвиг, последний рыцарь, который обществу остроконечного шлема Бисмарка противопоставил культурное общество немецкого народа, вдохновил бы меня, но…

Ветер пронесся над кронами. Дикий и далекий, он принес весть о предстоящих дождях.

– Счастье играть перед царем. Смотреть ему в глаза и быть при этом им самим… – сказал он и глянул на Луизу.

Она спала…

Товарищ Сталин знает, что делает

За столом, который Малый Ферика вынес только для них двоих и установил его на мостике перед трактиром «Два рыбака», сидели учитель и Иван. Два стакана, литр белого и сифон с газировкой. Ночь была теплая. Последняя в трактире «Два рыбака». Завтра его закроют. На рассвете придут рабочие в сопровождении бульдозера и грузовика. Они снесут трактир и еще пять-шесть окрестных домов. На их территории из глубин земли вырастет здание в пять этажей с двумя десятками комфортабельных квартир.

– На первом этаже будет несколько заведений, – сказал Иван.

– Но никто из них туда не придет, – отозвался учитель и указал подбородком на группу людей: на Туту, господина Иванчевича, нескольких рыбаков и торговцев, рассевшихся в мелком, заросшем травой овражке у трактира. – И Ферика Малый работает сегодня последний день.

– Уезжает?

– В Венгрию. В какое-то село под Кечкеметом.

Тута сидел на пивном кеге. Он стоял на тротуаре, так что прохожим приходилось обходить его стороной, топча мягкую землю, или даже переходить на другую сторону улицы. Какие-то пацаны перепрыгнули через него. С разбега. Как перепрыгивают через костры в Лазареву субботу.

– Так навсегда и останешься низкорослым, – предупредил его официант Ферика.

– Ну и пусть, – ответил Тута.

Его настоящее имя было Леонард Якоб Базиковский. Так было записано в удостоверении личности. Никто в этом городе, где все было известно в мельчайших подробностях о рискованных любовных авантюрах и болезнях, рыночной дороговизне, нарядном и экстравагантном украшении стен в домах и салонах, о торжественных (по какому случаю и почем?) обедах, никто ничего не знал о Базиковском. Откуда он явился, кто и что представляют собой его родители, похоже, и для него было непроницаемой тайной. Сам он говорил, что родился в семнадцатом, никого и ничего до первой выпитой кружки пива не помнит. По этой причине у него никогда не было никаких проблем, потому что добродушный мир провинции не вычесывает своих авантюристов, как пес надоедливых блох, напротив, он их холит и лелеет.

Тута был убогим, которого все уважали.

Каждые пять минут его рука ловко соскальзывала в междуножье и извлекала оттуда, на глазах у людей и под ясным взором месяца, новую бутылку пива. Он срывал зубами металлическую пробку, после чего единым духом, не отрывая горлышка от губ, опустошал ее и спокойно опускал тару в тишину пластиковой сумки.

– Восток, запад, север, юг, – бормотал Тута, не слезая с красного кега, а только меняя положение тела. – Я пью за весь мир. За белых, желтых, черных… И за моего товарища Сталина, который смотрит на нас с далекой звезды…

Господин Иванчевич, страстный доминошник и заядлый шахматист, подошел к ним с печальной улыбкой человека, который проиграл все. Госпожа Кичв как-то рассказала Ивану о нем, констатировав, что падение уважаемого юриста началось в тот момент, когда в городе появился инженер Цветкович, ее будущий муж.

– Но ведь выбирает не ум, а сердце, – вздыхала госпожа Киса каждый раз, завершая свой рассказ, который она повторяла, ничуть не нарушая порядок слов, фраз и картин.

Дни одиночества в зрелом возрасте иной раз гнетут душу человека сильнее, чем в пубертатный период.

– Ну и что бы сказал сейчас наш Сталин? – спросил Светозар Иванчевич, не суженый супруг госпожи Кисы, записной шахматный противник Сталина.

Оба смолчали.

Малый Ферика принес еще литр и сифон.

– Выпей с нами шприцера, Фери, – предложил учитель.

– Простите, профессор, но я никогда не пью с клиентами.

– Да какие же мы тебе сегодня клиенты?

– Самые важные, – сказал Ферика, но, глянув на господина Иванчевича, добавил: – Для меня знаете ли, каждый клиент самый важный.

Иван поднял стакан.

«Замерев на краю земли, в шаге от бушующего моря, недвижно покоится таверна «Альмайер», окутанная ночным мраком, словно портрет – залог любви – в непроглядных недрах ящика.

Давно отужинав, все почему-то оставались в большой каминной зале.

Мятущееся море тревожило души, будоражило мысли»[18].

– Ваше здоровье, учитель, – произнес Иван.

– Твое здоровье, приятель.

«Элизевин слышала далекий отзвук своего имени, перемешанного с завыванием ветра и рокотом моря».

– Которая из них двоих Элизавин? – подумал Иван. – Ирина, недвусмысленный след, верное направление, четкий почерк, точно сформулированная мысль, эмоции под контролем – «погоди, мне сначала надо в ванную» – или Невена, иррациональный мир, полный страсти, груда произнесенных слов, глупостей, в которых недостает самого главного слова – любовь? Тут нет места «люблю тебя больше всех в мире», все прихоть и неудержимая похоть, «соседи меня не колышут, как будто они не трахаются», иногда так подчеркнуто некрасиво, жестоко, грязно, но за всем этим гранит неуверенности…

Которая из них?

А кто он? Адамс, которого когда-то звали Томас. Как много таких, которые некогда были одними, а стали…

Остров.

«На Суматре, у северного побережья Пангеев, каждые семьдесят шесть дней всплывал остров в форме креста, покрытый густой растительностью и, судя по всему, необитаемый. За ним можно было наблюдать несколько часов, после чего он снова погружался в море».

Господин Иванчевич все еще стоял рядом с ними.

Он говорил, и Ивану казалось, что он, как тот перламутровый остров из морской синевы, выныривает из мыслей в действительность. Господин Иванчевич говорил о Сталине, о том, который умер в трактире за столом, исполненный надежды, как настоящий революционер, о том своем приятеле, третьем в забивании козла, который в то время, как те, на Голом острове, мочились кровью и выхаркивали зубы, говорил о Иосифе Виссарионовиче, о товарище Кобе, о человеке, который «всего себя отдал борьбе за счастливое будущее человечества».

– Ваше здоровье, профессор, – произнес Иван.

– Твое здоровье, сынок.

– Я сказал Сталину, что Джугашвили умер, – сказал Иванчевич, – а он посмотрел на меня своими зелеными глазами, смерил взглядом, глотнул винца и сказал: «Товарищ Сталин знает, Иванчевич, что делает…»

Страх и зло.

– Зло – единственная задача, которую следует разрешить, – сказал Хамваш, подсаживаясь к ним. – Корень всякой дури – любовь. Вино – жидкая любовь, – сказал он и налил себе стакан белого. – Драгоценный камень – кристалл любви, женщина – живое любовное существо. Если я еще добавлю цветов и музыки, тогда любовь начинает сверкать красками и петь, и благоухать, и жить, и я могу ее есть, и я могу ее пить.

Еще литр и сифон.

В ночи, горячей, густой, безветренной, бездыханной, лицо господина Иванчевича начало таять. Меняться и исчезать, как пластилин в огне. И прочие. И Тута, и рыбаки, торговцы, Малый Ферика, Бела Хамваш, и учитель… Все…

Он слышал только шум моря.

Океана. И моря.

Ночь

– Следующий, с кем я пересплю, станет моим мужем, – сказала Невена женщине в зеркале.

Трусики она надевала лежа, изогнувшись как дельфин, ловко, словно впрыгивая в них, убегая от наготы, которую обжигал его взгляд. Поднялась с кровати. Натянула желтую мужскую майку без рукавов. Тонкая ткань не могла скрыть соски – черные, твердые ягоды, съежившиеся от возбуждения, тихой музыки похоти – они все еще желали прикосновения его губ.

– Я больше не могу, Иван, – сказала она. – Иван, я… Хочется просыпаться по утрам рядом с человеком, который принадлежит только тебе…

Они занималось любовью, казалось ему, часами напролет. Когда его член терял мощь, они переходили к ласкам, бесконечным нежным касаниям пальцами, губами, твердыми набухшими сосками, ресницами, кожей, вплоть до нового воскресения, до нового огня, до нового безумия и дикой пляски, еще более долгой, чем предыдущая, более бурной и прекрасной, потому что завершалась она неудержимым оргазмом…

– Ты никогда не станешь моим…

Из каждого живого существа прямо в небо исходит светлый луч. И когда встречаются две души, которым суждено быть вместе, их лучи сливаются, и тогда только один столб света вырывается из их соединенных тел.

Это притча. Собственно, начало мистерии двух потерявшихся душ, как ее записал Меир Левин.

Просто притча. Поучает, просвещает, советует, но…

– Ты никогда не станешь моим, – сказала Невена.

Солнце умирало, застряв в щелях жалюзи. Издыхало на реке, сгорало в кронах деревьев. День угасал.

Он молчал. Долго, как молчат мумии. Статуи и статисты, роли без текста, употребляемые автором и режиссером в качестве реквизита или декораций.

Той ночью он не мог заснуть. Долго лежал рядом с ней в темноте, ловя вздохи и непонятные, исковерканные слова, эхо снов, в которых она блуждала.

Он вспоминал первую встречу, фаду Амалии Родригез, ощущал этот португальский «suadade», тоску, выраженную фаду, вспоминал старый дуб на берегу старого озера, купание в реке, которую сторожили огромные деревья, на чьих стволах половодья оставили толстые зеленые линии, вспоминал последнюю кружку пива в «La Costa», безнадежно пустые предрассветные улицы, помнил разговоры в постели, вздохи, сладострастные стоны, крики любви, вспоминал все, все, что видится человеку в конце любви так, как, если верить рассказам, картины промчавшейся жизни всплывают перед взором человека, вступающего в преддверие смерти.

Сражаясь с идеями, делая заметки на бумажках и полях газет, разбирая образы, сцены и акты, в процессе раздумий, в минуты передышек, он все время думал: как долго это продлится, этот тайный брак, эта деревенская интрижка, эта прекрасная история, к удивлению и презрению сослуживиц обсасываемая ими за кофе с сигареткой, эта явная для ее подружек тайна, эта любовная партитура одного лета, исполненная нежности и тихого страдания, тающая, исчезающая, бледнеющая как лужица воды под неумолимым солнцем фактов…

– Я больше не могу так, – сказала она.

За окном была ночь. Ночь святого Симеона, который днем и ночью стоял на столпе, погрузившись в молитвенное состояние. Ночь Симеона Столпника воздействовала, как темная и тихая река накануне дня, который в Мексике отмечают как Grito de Dolores – день крика, когда распаленная толпа кричит целый час для того, как говорит Октавио Пас, чтобы лучше молчать весь год.

– Я подумаю об этом завтра, – говорил он тьме, цитируя Скарлет, этой ночью, как и в те, когда размышлял о конце саги, пытаясь продлить ее, откладывая окончательный ответ.

Бабочка сна задремала.

Он встал с кровати. Легко, тихо, на цыпочках подошел к креслу. Не зажигая света. Из двух окон в комнату вливались потоки лунного света. Два платиновых глаза на полу.

Где-то далеко, в сердце города, мотоциклист, закусив прядь волос девушки, которые словно шарф развевались по ветру, разрывал теплый воздух ночи.

Сильная машина визжала.

Август покидал год.

– Что ты делаешь там, Иван? – спросила она из темноты.

– Плачу.

Синие глаза моря оттеняет белый песок

Сен Тропе, сентябрь 1998 года

(…) Милош весь день возводил замок из белого песка. Две башни, соединенные прочной стеной, защищены глубоким рвом. Над ними развевались пестрые флаги, снятые с огромных холмов разноцветного мороженого, украшенных засахаренными фруктами и шоколадной глазурью. К вечеру, который подкрался незаметно, как пьянящий аромат, мощная волна прилива наполнила ров, а потом беспощадно, словно вражеское войско, разрушила стены, казавшиеся крепкими, неприступными и вечными, сорвала и унесла пестрые флаги.

Милош расстроился.

– Завтра вместе построим замок крепче и красивее, – пошутила я. Он смолчал, он, знаешь ли, все время молчит здесь, во Франции. Похож на тебя. Когда сердится или грустит – молчит.

Потом собрал свои вещи: лопатку, ведерко, грабельки – весь инструмент, и ушел.

Кажется, ему не хватает тебя…

В. Л. Т. Ирина

Пусть твой взгляд падет на меня в момент, когда я буду к этому готова, потому что никто не может оста аться мудрым и красивым все семь дней в неделе

Полдень.

Тяжелый дурманящий сон, полный кошмарных историй и пота приковал его к постели.

Артиллерия колоколов потрясла день. Он открыл глаза. Неожиданно, внезапно он ворвался в жизнь с невероятной головной болью. Сел на кровати, пытаясь разобраться, в какое время дня он попал из сна. Колокола продолжали греметь. Потная майка прилипла к телу, в глазах стоял огонь. Горький вкус прилип к губам, твердый язык опух от алкоголя. Он встал. Тяжелые шаги. Долгое путешествие. Мочился, опершись рукой о холодную стену туалета.

На лице зеркала губной помадой было написано:

Из-за ничтожности своей

Ни предложить не смею,

Ни взять того, что мне принадлежит…

На полу, выложенном голубой керамической плиткой, фиолетовым мелком выписано продолжение:

…Но это все игра, в которой тайна

Становится все больше и страшнее.

Он пошел по следам.

Белой солью (что означает просыпанная соль – предательство, Иудину измену, неверие?), пропущенной сквозь пальцы на гладкую столешницу:

…Уйди, стыдливое лукавство! Веди меня

Ты, чистая невинность. Я буду…

И острым ножом на дверях вырезано:

…твоей женой, коли захочешь взять.

А если нет – умру твоею девой.

Мадам Savich

– Господин Савич, я полагаю, что публика многое потеряет благодаря вашему браку с мадам Луизой Шарль…

Барон фон Лоен сидел в кресле, закинув ногу на ногу, попыхивая душистой сигарой.

– Почему вы так считаете, господин барон? – спросил стоящий у окна Савич, за спиной которого виднелась зелень парка.

– Это, знаете ли, мнение дирекции, а также, откровенно говоря, и мое личное, – продолжил барон фон Лоен. Я думаю, публика не сможет воспринять представление, в котором вы, Йоца и Луиза, будете выступать в роли любовников.

– Аплодисменты, барон, могут вдохновить и зачаровать мозг, особенно молодой и жаждущий славы. Тем не менее, в данном случае я опровергаю это ваше и, если это так, мнение дирекции Дворцового театра…

– Я хочу объявить вам, что с согласия дирекции Веймарского дворцового театра, ваших партнеров и режиссеров, я принял решение об определенных изменениях в распределении ролей касательно некоторых пьес…

– Вы считаете это необходимым?

– Речь идет о незначительных перестановках, и они, конечно же, не касаются вас…

– …То есть – Луизы?

– Она, как вам прекрасно известно, слаба здоровьем. Пропустила несколько репетиций и представлений. Не так ли?

– Не хороните ее слишком рано, уважаемый господин барон.

– Боже мой, Завиц, не преувеличивайте! Я говорю с позиций интенданта, который обязан заботиться о репертуаре и состоянии труппы…

– Если это действительно так, то почему вы поступаете таким образом?

– Ради качественного, регулярного и интересного репертуара…

– Вы ошибаетесь, барон. Ошибаетесь.

– Публика не должна страдать.

– Смею заметить, господин барон, лично вы и дирекция Веймарского дворцового театра одобрили мой брак с Луизой Шарль.

– Это была ошибка…

– Теперь, господин барон, нет сомнения в том, что все это было продумано. Это был способ переманить меня из Бургтеатра. Вы использовали Луизу. Испоганили нашу любовь. Впрочем, вам не знакомо, что такое настоящая любовь. Вы во всем видите только расчет. Деньги. Слева доход, справа – расход. Для вас спектакль «Ромео и Джульетта» означает шестьсот пятьдесят семь проданных билетов, из которых вам остается двести талеров чистого дохода за вечер.

– Не наглейте, Завиц…

– Я верил вам, барон фон Лоен, но это, как вы говорите, была ошибка.

Рай на площади Сан Феличе

Говорят, что Филиппо Брунеллески, флорентийский скульптор и архитектор, придумал механизмы, которые использовались в инсценировке «Рай на площади Сан Феличе» во Флоренции.

– В глубинах земли кроются золотые жилы, – говорили флорентийцы, представляя иностранцам сына сера Брунеллески ди Липпо, дед которого, Камбио, был сыном знаменитого лекаря, которого звали маэстро Вентура Баккерини.

Но это совсем другая история.

Филиппо Брунеллески, низкорослый мальчик с неприятной внешностью, очень рано начал посещать мастерскую Донателло, но вскоре поставил свою невероятную фантазию и одухотворенность на службу архитектуре, первым занявшись перспективой, то есть вычерчиванием планов, профилей и сечений.

Тем не менее, этот гениальный архитектор и скульптор – а это, похоже, судьба – остался в памяти в связи с простонародным праздником, который навсегда запечатлелся в истории под именем «Рай на площади Сан Феличе». Это было необыкновенное и единственное ежегодное театральное представление, которое давалось на великолепной флорентийской площади в Благовещенье.

– Ложь – душа спектакля, – сказал Иван, развалившись на носу лодки, плывущей по Тисе. Груз весом в пять кило, бетонный блок в пластиковом мешке с металлическим ушком, к которому была привязана веревка, замедлял ее движение. Над ней – Гелиос, сияющий, горячий. Уставший скитаться юноша, сохранивший некоторую силу к началу осени. Остатки дня. Свежесть. Желтый свет, молочный. Райский…

С высоты видно, как вздымается небо, заполненное живыми фигурами, и бесчисленные вспыхивающие и гаснущие светильники. Внизу на нескольких широких досках стояли мальчики, двенадцать ангелов с позолоченными крыльями и волосами из золотой пакли. Они брались за руки, и в определенный момент по знаку Филиппо механизм возносил их в небо, и казалось, что они танцуют в раю. Прикрытые бумагой светильники изображали звезды, а шесты, обмотанные хлопком, были облаками. Среди этого сонма ангелов находился медный нимб. Как только ангелы в невероятном танце оказывались на своем месте, тонкую веревку отпускали с помощью другого блока, и привязанный к ней нимб потихоньку опускался на сцену, именно туда, где разыгрывалось праздничное представление. На возвышенное место в форме престола с четырьмя ступенями. В нимбе стоял юноша, тоже в одеждах ангела. С помощью, как бы мы сейчас сказали, реквизиторов выходил из него и направлялся к месту, где стояла Богородица. Он приветствовал ее и сообщал радостную весть. В этот момент зажигались все ранее погашенные светильники и запевал хор, так что небо, сонм ангелов и Господь Бог, который также возносился на веревках, нимб с ангелом и многочисленные огни в сопровождении прекрасной музыки изображали рай.

Это было великолепное представление, эксцентричная сценография которого заставляла зрителей затаить дыхание. Подробно об этом чуде во Флоренции написал Джорджо Вазари, отметив, что создатель спектакля и конструктор невероятного театрального механизма Филиппо Брунеллески скончался на шестьдесят девятом году жизни. С большими почестями его похоронили во флорентийской церкви Санта Мария дель Фьоре, хотя семейный склеп находился в церкви Сан Марко, под кафедрой, обращенной к дверям, с гербом, на котором изображены два листа смоковницы и несколько зеленых волн на золотом поле.

– Вот такой спектакль следовало бы поставить, – пробормотал Иван, вытянувшись в лодке. Перед ним на воде покачивался город. Крыши, колокольни, прокуренные высокие фабричные трубы, стены, заборы, сады…

Кулисы. Серые. Нынешние. Для представления без души, без фантазии, без лжи…

– О нас не останется никаких воспоминаний, кроме стен, которые сотни и тысячи лет спустя будут говорить о том, кто их создал.

Там, где свет откладывает свои яйца

Автобус пробирался через пригороды Белграда.

– Пригороды, села, вросшие в город, отвратительные лишаи, заводские цеха, стоявшие некогда вдалеке от центра, от кинозалов, театров, спальные кварталы, студенческие общежития, свалки, запертые склады, – перечислял Иван, втискивая слова в затуманенное окно. – Серые, грязные пригороды, тоскливые, нищие зимой, весной, летом и дождливой осенью.

Пригороды Будапешта. Вены. Рима. Что осталось в памяти? Долина Тибра. Грязная река. Гора Соракта. Ворота святого Себастьяна или святого Иоанна, ведущие к Латеранскому холму и к саду у виллы Волконских. Паппар-делле и белое вино. Местре перед Венецией. Промзона и склады. Париж. Лионский вокзал. Кале. Лондон.

Автобус пробивался сквозь струи дождя.

– Дождь в Белграде – настоящая катастрофа, элементарная непогода, – произнес он, глядя на уличную толпу. Автомобили, застрявшие в длинных колоннах перед светофорами, люди на перекрестках в бессмысленных поисках укрытия от дождя, городского транспорта, работы…

Миновали грязно-серое здание автовокзала.

На Венце Косанчича он остановился перед домом, с фасада которого частично осыпалась штукатурка. Работа опытных архитекторов, строителей и кирпичных дел мастеров проглядывала из-под осыпавшейся лепнины. Он вошел в холодный коридор. Запах подгоревшей еды и дождя. На стенах потеки мела. Свет не горит. Лифт не работает.

Звонок у дверей квартиры номер семь действовал. Он нажал на красную кнопку. На мягкую бородавку. Один раз. Второй. Тишина, потом тяжелые шаги. Не ее.

Длинные рыжие локоны. Белое лицо. Узкие плечи. Крупные круглые груди, и ноги, втиснутые в узкие джинсы.

– Здесь живет Невена? – спросил он.

– А ты Иван?

– Да.

– Нет ее, золотце.

– Как это?

– Уехала два дня тому назад.

– Куда?

– Сказала, в Грецию, в Мессинию на Пелопоннесе, в город Кардамили в Пилосе, в какой-то трактир с древнегреческим названием, где днем моет посуду, а ночью проливает зимние слезы, – сообщила ему рыжеволосая, а из глубины квартиры доносился голос Амалии Родригез. Опять фадо. Фатальная музыка, которую открывали Белград и новое поколение, наевшееся турбо и фолк музыкой.

– Так именно она и сказала, но, поверь мне, золотце, там ее нет.

– Как?

– Вот так. Точно нет. Она наверняка лучше знает тебя и меня, чем мы ее, ты в особенности.

– Думаешь?

– Послушай, любовь моя, Невена знала, что ты сюда явишься, станешь искать ее, преследовать, знала, что станешь расспрашивать и что я тебе скажу, где она сейчас. Я слабею, когда дело любви касается. Так что, мать твою, – продолжила рыжеволосая, – я бы точно раскололась. Сдала бы ее. Потому что люблю Невену и смотреть не могу, как она слезы глотает, страдает, хотя я ей сразу сказала, как только вы познакомились, что ты – обыкновенная женатая скотина. И, естественно, гнида, а не мужик.

– Ты уверена? – спросил Иван.

– Да. Все мужики скоты, да только альтернативы нет. Терпеть не могу педерастов и лесбиянок.

– Хорошо. А где она может быть?

Амалия Родригез за ее спиной запела «Черную барку».

Рыжеволосая чиркнула спичкой.

– Там, где свет откладывает свои яйца, где века трутся друг о дружку, где пьют кислые дожди Мертвого моря, где целуют песок, что бьет косой струей вместо воды из бронзовых родников, как заплетенная косой золотая нить.

Они стояли в прямоугольнике света. Он, промокший путник, внезапно ставший чужаком в родном городе, которого карманники избрали своей жертвой, и рыжеволосая девушка, красивая, необычная, совсем как привидение в этом доме без света, без жильцов, как в межеумочном пространстве, словно на чердаке – посреди обломков действительности и развалин сна.

– А ты красавец, золотце, – сказала рыжеволосая. – Я бы впустила тебя, да боюсь, не выдержу. Все-таки Невена моя подруга.

Он молчал. Дождь барабанил в окно, видневшееся за ее спиной. Беззвучно. Как в кино.

– Чао, миленький, – промурлыкала она и закрыла дверь.

Куда теперь?

Он спустился по лестнице. Вышел из дома, но вышел не на улицу, в мокрый переулок, куда доносился перестук неспешных трамвайных колес и где пахло рыбой. Его ноги утонули во влажном песке необозримого пляжа.

Он поднял голову и увидел перед собой бесконечную синеву ночного моря. Солнечный диск утонул. День пропитался дождем. Бумага гнила. Ночь, мощная и решительная, овладела океаном. Он почувствовал, как струится ветер. Ощутил его касание. Лицом, руками, спиной. Он побежал, сначала трусцой, потом все быстрее и быстрее, ветер ерошил волосы, парусом вздувал рубашку, он бежал по берегу так, словно сам дьявол гнался за ним, будто услышал за спиной топот коня какого-то варварского князька. На самом же деле на этой улице, на этом пляже вдали от города не было никого, совсем никого, только он один все бежал, бежал…

Дом у моря

Париж, октябрь 1998 года

Осень…

Что делать осенью, когда идут затяжные дожди и свет исчезает в лохмотьях тьмы? Что нам остается?

Воспоминания и старые пластинки.

Разнесенные приливом и ветрами,

Теплые руины того лета,

На границе брошенного моря

И давно потерянного мира.

Ничего нет больше, ничего,

Ни тебя, ни меня.

Арсен Дедич. Слушает ли еще его кто-нибудь там? Там, где ты?

«С миром невозможно договориться, мы принадлежим ему только в той мере, в какой восстаем против него». Это слова манифеста, написанного сюрреалистами по поводу фильма Бунюэля и Дали «Золотой век». Этот фильм был манифестом безумной любви, – amour fou – которую восславляли сюрреалисты, любви, которая не признает никаких правил, абсолютной любви, освобождающей человека от всех пут. От оков общества и ограничений рационального сознания.

Иван, я сдалась. Не возникаю. Не верю. Молчу, нет меня…

И остался опустевший дом у моря,

Брошенные вещи того лета.

На столе еще лежат газеты

С датами прошедшего июля.

И любовь наша

Развалилась,

Как песочная башня.

Но я в Париже, в городе, который ты так любишь. В Париже, таком огромном и сияющем, что перед ним все наши личные трагедии кажутся ничтожными.

– Сам факт, что мы живем в Париже, делает нас живущими под счастливой звездой, – однажды сказал ты, цитируя Дучича. В Париже невозможно быть вечно несчастным. Никогда. Ни когда мы слушаем барабанящий по крышам дождь, ни когда нас давит одиночество и мелкая вода сумерек, когда ладонями утираем горячие кристаллы слез, когда устаем от поражений и тишины, раскручивая ленту воспоминаний, а где-то в тишине шипят, вздыхая и потрескивая, крутятся старые пластинки.

Но я все еще здесь,

И гляжу в даль морскую

Из дверей старой виллы,

Где дремлет печаль.

А дождь поливает

Отцветшие розы,

И лету конец…

Голоса колоколов какой-то церкви пронеслись по небу. Большие серебряные паруса. Ветер тих и прохладен. Шебуршит в мусорных баках, стекает вниз по улице. Ищет местечко в растрепанных кронах. Сонный. Усталый. Великий путешественник, блудливый, безумный репортер. Деревья огромны. Стоят как колокольни, как городские дома, деревья нигде не были, они не путешествовали, деревья умирают там, где стоят. В одиночку.

Осень. Начинается утро. На улицах больше теней, чем фигур. День стыдливо пробирается к престолу.

Запах дождя.

Говор Сены.

От времен поэзии и счастья

Остается только дом у моря.

Он пустой, он снова ожидает

Новых молодых влюбленных.

Ничего нет больше,

Никогда в нем не будет

Ни тебя, ни меня…

Что нам еще остается этой осенью?

Воспоминания и старые пластинки.

Ирина.

Мальчик, который знал все истории

– Нет никакого сомнения в том, что этот волшебный остров выдумка, – сказал Иван, сидя в кафе «La Costa». Аромат теплого шоколада, тихая музыка и река – маслянистая и мутная вода, текущая под окнами, да еще зеленые ветви склонившихся над ней верб, словно распустившиеся дикие косы, которые треплют руки ветра.

– Ариэль по приказу Просперо разбросал корабли Алонзо, как Эол в «Энеиде» разогнал суда Энея по велению Юноны. Кто расшвырял по миру наши корабли, где остров наших мифов? Чистилище? – подумал Иван, а его глаза блуждали по поверхности реки.

– По мне, племяш, «Буря» – самая слабая пьеса Шекспира, – сказал Ян Кот, присаживаясь за его столик. На спине его были серебряные ангельские крылья, одет он был в зеленую блузу и широкие, до колен, штаны. Он походил на собственное представление о воздушных духах, какими увидел их на рисунках Иниго Джонса, и каким представлял Ариэля Просперо.

Это старая история.

Уильям, мальчик из Эйвона, сын Джона Шекспира, знал и эту, и множество других историй. Его гений – «сияющее солнце, которое, как алхимик, сиянием своих глаз превращает тощую, поросшую кустарником землю в блестящее золото» – благодаря собственной интерпретации сделал их знаменитыми, известными всему миру. Уильям был чудотворцем. Может быть, шутом, придворным или городским. А как иначе? Какими иными знаниями, силой или опытом мог обладать человек елизаветинской эпохи, кровавой и горестной, когда люди жили в землянках, а по приказу королевы-девственницы отрубали головы, руки и носы, – человек, пишущий о жестокости правителей, алчности и политических интригах, оставаясь при этом в живых, будучи к тому же богатым и знаменитым?

– Конечно же, гений.

Вне всякого сомнения, Шекспир знал много историй. Заклятый писатель скитался по морям греческих мифов, архипелагам римской истории, разлившимся дельтам разнузданных средиземноморских игрищ, плутал в катакомбах кельтских легенд и сказок. Все они стали источником его вдохновения. «Хроники Англии, Шотландии и Ирландии» Холиншеда, наряду с некоторыми старыми пьесами и заплесневелыми анналами, послужили материалом для почти всех драм Шекспира. «Виндзорских насмешниц» Шекспир написал по желанию и заказу королевы Елизаветы, которой Фальстаф в «Генрихе IV» и «Генрихе V» понравился настолько, что она захотела увидеть его как любовника. Это, конечно же, легенда, подкрепленная биографами Шекспира, начиная с Николаса Ро. Тем не менее, можно легко проверить, что эта комедия, поставленная в разных обстоятельствах при дворе и в других местах, возникла на основе ранее сыгранной пьесы «Комедия ревности». Сюжет ее строится на рассказе Джованни Страпаролы, напечатанном в сборнике «Тарлтоновы новости из чистилища», увидевшем свет в 1590 году. Также существует сходство фабулы «Бури» с пьесой «Прекрасная Сидея», старой германской пьесой, написанной Яковом Айрером. И в «Буре», и в «Прекрасной Сидее» главное действующее лицо – князь-волшебник, у которого есть единственная дочь и послушный дух, исполняющий все его приказания. И в одной, и в другой драме сын врага волшебника попадает к нему в плен, влюбляется в дочь волшебника и страдает из-за нее. Обе драмы завершаются примирением врагов и венчанием влюбленных.

В анналах записано, что Айрер умер в 1605 году, так что он не мог использовать фабулу «Бури». А Шекспир мог знать о пьесе «Прекрасная Сидея», так как одна английская труппа гастролировала в 1604 году в Нюрнберге, где могла видеть пьесу Айрера, или, по крайней мере, имела возможность ознакомиться с текстом.

– Эта история существовала и до Айрера, и до Шекспира, – сказал Иван, выходя из кафе.

Река несла кучи опавших листьев и толстое дерево, рухнувшее, подкошенное возрастом и силой воды где-то там, в Карпатах. На нем, на его голом, источенном червями стволе, бывшем некогда буком или сосной, стояла птица. Дикий гусь, ночная авдотка или сам белохвостый орел, или степной сокол, присевший отдохнуть во время перелета. Этот ствол был птичьим островом. Немного уверенности, кажущаяся или настоящая свобода. Действие переносится от кажущейся действительности в нее саму, из картины в субстанцию, написал Нортроп Фрай, добавив, что при возвращении в истинный мир чудо, в которое мы верили, которое мы видели, становится ничтожным.

Но…

С этого острова, который и на остров-то не похож, птица вольна улететь в любой момент. Когда пальцы воды намочат ее перья, когда ее заденет стрела холода или позовет ее свист ветра, покличет другая птица. Может улететь. Куда? Она и сама не знает.

А что с нами?

– Обнажи свой меч, и одним ударом освободишься от дани, которую должен платить, а я, король, останусь твоим другом – шепнул ему Себастьян, брат короля Неаполя – Алонсо.

Иван хотел сказать: обнажим вместе… но холодный ветер стер с его лица продолжение реплики и заставил повернуться к реке спиной.

Он увидел очертания города.

Ему привиделся прекрасный город, в котором площади были внутренними дворами, кафедральные оборы стали мавзолеями, Христовы купели превратились в храмы Юпитера, церкви оборотились в часовни, улицы сменились тротуарами, фруктовые сады заменили парки…

Это не тот город. Город-дворец.

Его больше нет. Исчез. Это другой город.

Город. Остров.

Из-за надвигающейся бури.

«Sortes Vergilianae» люди открывали как Библию, чтобы найти предсказание будущего. Иван вроде Просперо, научившись у Шекспира, давно знал, что будущее – всего лишь повторение, и потому выбросил на дно реки, на дно моря – так глубоко, что никто не сможет достать – все мысли о том, что случится завтра…

Как Эней.

Дилижанс в 17.15

Вдруг рука ветра набросила на светлое октябрьское утреннее небо серые жирные облака, налитые дождем и погромыхивающие молниями. Вихрь дождя, густой, едва видимый, почти бесшумно, как пыль, обрушился на крыши, голые ветви сирени и тополей, залил густую траву и деревянные скамейки у дамбы.

Осенний день. Из тех, когда утро превращается в сумерки, а ночь, мрачная и тяжелая, медленно исчезает с рассветом. Только колокола и птицы отсчитывают загубленные часы.

Они стояли за стойкой станционного ресторана и молча смотрели в окно, на котором некогда наклеенные липкой лентой слова оставили грязные следы.

– Жаль, Иван, но я не смогу присутствовать на премьере, – сказал учитель.

– Неважно.

– Тем не менее, это событие.

На первом спектакле Ивана, залитом светом рефлекторов, не было никого из его родственников и друзей. Кому-то помешали, других он не пригласил, третьих театр не интересовал. Он вспомнил, что ему было грустно от этого… Видимо, тогда это было важно, а сейчас…

– Премьера – событие в жизни общества, все остальное – просто театр, – сказал Иван. – Закажем еще по одной?

– Нет, спасибо, Иван. Пора ехать.

– Так ведь, профессор, Белград не за горами.

– От Великой Кикинды до Белграда, писала газета «Застава» в 1883 году, когда построили железную дорогу, езды было четыре часа. По крайней мере, ровно столько насчитали. А если вычесть расстояние от центра района, то на час меньше

– И сейчас ровно столько.

– Это значит, что за сто с хвостиком лет ничего не изменилось, – сказал учитель, поднял большой рюкзак, связку футляров, в которых позвякивали рыбацкие принадлежности, и протянул руку Ивану.

– Привет, юноша – произнес он, прихватив еще дорожную сумку, и вышел на крытый перрон.

Иван смотрел ему вслед.

Металлический голос диктора, перебарывая хрипы и стуки, объявил об отправлении автобуса. Он вышел на перрон. Дождь барабанил по крыше. Вечер переодевался в ночную рубашку.

Автобус тронулся сквозь потоки дождя, похожего на взметенную ветром пыль. Осенняя картина напомнила о лете. А водяное облако – о полуденной пыльной завесе, поднятой конями, несущими по переулкам телеги экспедиторов и господские коляски или же о нескончаемой беготне детишек.

Господин Киселичкий и его кум Йован Пачу в белых льняных костюмах подкатили к станции за час до отправления поезда, чтобы выпить сладкой газировки или содовой и попрощаться друг с другом без жен, без свидетелей и с грустью, как и подобает кумовьям. Слуги и форейторы выгружали чемоданы и кожаные сумки, и плетеные корзины, унося их в купе первого класса.

– Ничего я, кум, поделать не могу. Да и ты, Йовица, не разбрасывайся понапрасну силой и талантом, и время драгоценное даром не трать…

– Может, ты, кум, и прав, но что-то тянет меня в Сербию. Хочется мне, чтобы в Белграде или каком другом месте в Сербии открыли школу по музыке, и я займусь этим. Ведь мы, сербы, ничуть не хуже венгров, чехов или швабов…

– Ничуть не хуже, но мы иные.

– Эх, если бы Милетич был в состоянии…

– Есть животные, которые начинают орать от страха, – сказал граф Коломан Тиса, отвечая в Парламенте на реплику Милетича по поводу ликвидации Матицы Славянской.

– Я не общался с животными, но знаю, что есть одно животное, которое, если вокруг все хорошо, от бешенства идет на люди и танцует там, – ответил Милетич.

Граф Коломан Тиса молчал.

Заговорили шпики. И сабли полицейских.

Три года дядюшка Милетич провел на каторге, таская в цепях и свой иммунитет депутата Парламента, которого его никто не лишал.

– Знал ведь старый лис граф Тиса (а ведь он знал нас, как крестьянин свое хозяйство знает), что если уберет Милетича, то множество корифеев попытается на пьедестал вскарабкаться. Но ни один из них, да и сам Милетич, на нем не удержится. Потому и говорю тебе, Йовица, куманек мой милейший, брось ты политику и Сербию, да пиши музыку, сочиняй и здесь, в Меленицах, и в Сомборе, и там, куда тебя жизнь забросит. Потому что, Йован, все пройдет, а это останется, и когда мы, сербы, если Бог даст, придем в себя и прибавим малость, твое искусство дороже всех денег и имущества станет…

– Поехал я, кум, – произнес Пачу и поднялся в вагон.

Пронзительный свисток дежурного оповестил об отправлении поезда.

Поезд застонал, напрягся и, попыхивая паром, потянул состав. Через несколько минут блеснули на солнце его железные доспехи, после чего он исчез за поворотом.

Освещенный лучами неоновых ламп, Иван остался стоять на вокзале. Ночь уже шагала по пустым перронам. Его тень, короткая и черная, стала господином Киселичким. Два времени встретились на этом месте. Их ждал дождь, ветер и пыль.

Эх, Веймар…

– Что случилось, Иоганн?

– Мне отказали, Луиза… – произнес Йоца Савич, вешая на крючок цилиндр и пелерину, разукрашенную крупными снежинками.

– Как?

– Я должен играть, говорят, списывать меня со счетов, говорят господа из дирекции, рано, на пенсию…

– Боже мой… – прошептала Луиза, крестясь.

– Не переживай, дорогая Луиза. На благородных и великих традициях классической эпохи веймарского театра я вырастил и возвысил свое кредо художника до любимых и вечных высот принципов искусства, но Веймар – не единственное место на земном шаре, где ценят актерское дарование и мастерство…

– Но, дорогой Йоца, фон Лоен не согласился отпустить тебя на пенсию.

– Нет…

– Ах, какой консервативный змей! Лжец и подхалим…

– Ваша игра, Савич, очаровывает, она темпераментная, теплая, живая… Помнишь, моя дорогая? Помнишь, Луиза, его бесстыжую лесть? Аплодисменты. Синекура. Унижения. Благодарность. Устрицы и французское шампанское «Дом Периньон» после премьеры.

– Да, Иоганн, помню. И что же теперь?

– Уезжаем, дорогая Луиза. Пакуем чемоданы. Впрочем, такова актерская судьба. Паковать и распаковывать чемоданы. Поездки. Встречи. Новые города, новая публика.

– Как уезжаем? Как? Вот просто так, уезжаем?

– Барон фон Лоен во многом со мной по этому поводу не соглашается, но мы довольно быстро утрясли все проблемы, связанные с разрывом контракта и прекращением сотрудничества. Нет, представь себе, он даже не согласовал это с дирекцией театра. Что, впрочем, меня не удивляет. Мы едем в Мюнхен. Наш следующий адрес, дорогая Луиза – Королевский дворцовый национальный театр в Мюнхене. Должность первого режиссера в таком доме нельзя игнорировать. Это новый вызов не только для меня, но и для тебя, Луиза!

– А Веймар? – воскликнула женщина, рухнув в кресло. За окном падал первый снег, усыпая газон перед домом. – А наш Веймар, Иоганн?

– Эх, Веймар, Луиза…

Письмо номер 52

Конфлан, Париж, октябрь 1989 года

Хорошее письмо, Иван.

Красиво и без надежды.

Хорошо.

Правда, я его прочитала через семь дней после того, как оно пришло. Если ты читаешь мои письма, то знаешь, что мы с Милошем переехали из Конфлана в Париж. Живем на Rue de la Bucherie, Rue de la Bucherie, где когда-то, если помнишь, был книжный магазин Джорджа Уитмена. Здесь мы проживаем чуть больше месяца. Так или иначе, с сентября живем без тетки Кристины. И без тебя…

Я работаю в одном бюро рядом с Одеоном. Секретаршей.

Милош ходит в садик. Время идет. Люди меняются.

Стареют.

На выходные ездим в Конфлан. Ив (Милош зовет его Американцем) жарит мясо на мангале. Пьем вино. Едим Кристинины пирожные и пахлаву. Спим.

Милош иногда спрашивает о тебе. Как правило, перед сном.

Когда он засыпает, я рассматриваю фотографии в альбомах. И плачу.

Ирина Старович

Одиночество

Вдруг комната, которую господин Цветкович приспособил к своим пенсионерским дням, показалась без нее огромной…

– Это одиночество? – спросил он себя.

Никогда прежде, вплоть до этого мгновения, одиночество ему не мешало. Время от времени в суматохе, в доме, полном гостей, в театре после премьеры, в трактире, он страдал от невозможности остаться в одиночестве, в пустоте, без посторонних голосов. Он любил сидеть в тишине, позволяя утопать в водах разнообразных размышлений, наполняясь осаждающейся тишиной…

Тьма и тишина – сцена, на которую выходят тени нашего Я.

Они могут говорить только тогда, когда говорим мы.

– Установление тишины, – говорит Беккет, – привилегия окружающих нас предметов.

Благостный царь Нума, обманувший двух сатиров, Пикуса и Фавна, наливая в родник вино и медовуху, отнял у них холм Авентин, и верил, что мир – величайшая мудрость жизни. При этом царь Нума был величайшим отшельником, влюбленным в одиночество. Авентин, один из семи римских холмов, стал единственной территорией, за которую (если обман, лукавство и надувательство можно назвать войной) он сражался за всю историю своего сорокалетнего правления.

Эту легенду о царе, который воздвиг памятник Тацит, богине молчания с закрытыми губами, как и учение Пифагора о молчании, читанное своим ученикам, Иван знал давно.

Царь Нума правил в своем одиночестве. У богини Тацит было лицо Невены.

Иван хорошо знал его.

Вытянувшись на кровати. Голый и одинокий. Укрытый небом. Он почувствовал запах воды. Запах моря. Соли. Лаванды. Почувствовал мягкие касания теплых волн.

Блуждает в море

Вокруг него пляшут морские водоросли, чей запах опьяняет чувства. Бабочки с флюоресцирующими крыльями, оранжевыми, бирюзовыми, целуют его глаза, касаются лица, шеи, груди… Они несут ароматы далеких морей, ритмы ветров, дурманящий запах, притупляют ощущения и вызывают какую-то странную тоску. Вокруг него бесшумно кружатся птицы и громко вращаются сонмы мелких, сверкающе голубых рыбок.

Одиночество. Одиночество – это пустыня. Пустыня ужасная, пространная, глубже других – песчаная, ледяная, каменная – пустыня в душах людей, нашедших свое пекло в этом мире.

Иван выбирал одиночество.

Евксений однажды спросил Аполлония, почему тот, будучи высокоумным человеком, умеющим отвечать так четко и быстро, никогда ничего не написал.

– Потому что до сих пор я ни разу не воспользовался тишиной, – ответил Аполлоний и замолчал навсегда.

У каждого человека есть право, а иногда и возможность свободного выбора, если только у него хватит мужества. Многие отказываются от свободного выбора из-за немощности собственного духа, оправдывая это внешним влиянием.

С одной стороны, пение идущих на войну, с другой – не поддающийся контролю страх дезертира, бегущего от войны. Свободный выбор?

– Был ли я храбр в сражении? – подумал Иван. – Или же я струсил, потому что побоялся дезертировать, сбросить форму и ружье, и сказать – я не хочу?

Кто знает?

Жизнь одна, и ее не переделать.

И чем быстрее проходит определенный нам Богом круг, тем толще становится осадок одиночества на корабле, оторвавшемся от берега и исчезающем за горизонтом.

В окно смотрел желтый глаз месяца.

Романтическая картина, или же предвестие беды и мора?

Встреча в Оберсдорфе

– Мадемуазель Магазинович?

– Господин Савич, очень приятно, что вы нашли время принять меня.

– Моя супруга Луиза.

– Очень приятно, – сказала Мага Магазинович, молодая уроженка Белграда, несколько дней тому назад приехавшая в Мюнхен, чтобы учиться актерскому мастерству и балету. В двадцать семь лет она получила диплом философского факультета, сдала профессорский экзамен на тему «Об инстинкте» и сыграла несколько ролей у Абрашевича.

Гудок паровоза, засыпавшего по прибытии из Мюнхена дымом высокие сосны зеленых шварцвальдских лесов, оповестил об отправлении в Люцерн и Цюрих. Утро в Оберсдорфе, альпийской деревне, в котором селяне время от времени разыгрывали сцены из жизни и страданий Христа по типу старинных мистерий, уходящих корнями в средние века. Савич проводил в этом селе столяров и владельцев пансионов летние каникулы. Когда-то он ездил в Неаполь, на Капри или в Опатию, на виллу «Винклер», на окраине города, недалеко от рыбацкого поселка Волоского.

– Луиза болеет. Ей полезен горный воздух. Я здесь только из-за нее, мне больше нравится юг.

– Гете восхищался альпийскими пейзажами.

– Но Италия нравилась ему больше…

В это мгновение рядом с ними прошла темноволосая Мадонна.

– У меня еще есть время. Вечерний поезд в семь пятьдесят, – сказал Савич, пропуская перед собой дам в открытую карету, ожидавшую их на выходе из вокзала. – Ночь здесь возникает внезапно, и темнота не опускается с неба, а исходит из земли, выползает из бездны, пещер и провалов, осыпается с еловых ветвей…

Во время езды говорили о жизни в Белграде, об эмансипации женского принципа, об искусстве, которое было для нее «гуманистическим выражением индивидуальности», беседовали, естественно, о ярко выраженных тенденциях как о результате воздействия на студентов «югославянского национального движения».

– Я, мадемуазель, читал газету «Пьемонт», которую редактируют Чупа и Нешич…

Душа этой редакции, господин Савич, Надежда Петрович, но там работают и Дединац, Станимирович, Ибровац, а из социалистов – Димитрий Туцович, Душан Попович, Момчило Янкович…

– Да, молодая дама, я думаю, эта связь с социалистами может привлечь к вашему движению, которое я, естественно, поддерживаю как серб и славянин. Но я думаю, из-за этого, как и из-за больших амбиций, заключенных в этой идее, власть имущие не будут благосклонно взирать на вас…

– Возможно, но ведь мы одна семья. Сербы, словенцы, хорваты, но и болгары, румыны и греки, а также македонцы, в будущей Балканской конфедерации, о которой сейчас говорят, не должны стать яблоком раздора между сербами и болгарами.

– Мне все это не кажется настолько простым, но, видите ли, я уже стар, возможно, консервативен, к тому же всю свою жизнь провел в Австрии и Германии. Далеко от Балкан, Сербии, от Белграда. Я жил в славе и в скуке, был подвержен залпам прославления и тишиной презрения. Мне дарили золото, цветы, осыпали синекурами словно конфетти во время карнавала, в нетерпении ожидая первой возможности поставить мне подножку, поймать и столкнуть в грязь ничтожества. Таков здешний мир. Берегитесь, мадемуазель…

Они остановились перед пансионом, в котором поселился Савич с женой. Простой деревянный дом, выкрашенный черной краской, с окнами, заставленными цветами и отражающими солнечный свет.

– Я годами старательно заглядывал за забор, смотрел на Балканы, Новый Бечей, в котором родился и в котором впервые ощутил исторический восторг и вдохновение, в Новом Саде и Белграде, где меня встретили как государственного деятеля. Видите ли, мадемуазель Магазинович, я себя воспринимаю как моряка, который глядит на берег, на то село, в котором он родился. Мне давно снится сон о моей стране. Мне давно снится моя родина, моя страна. Я все бы отдал, чтобы только эта мечта осуществилась, но не могу ничего для этого сделать, ничего, чтобы эта мечта воплотилась. Чужой дом, холодная постель.

– Вы, господин Савич, как и многие другие сербы в Вене, Мюнхене, Берлине и в других городах, могли бы осуществить эту идею.

– Я об этом, моя милая госпожа, ничего не знаю, я – художник, schauspieler, но я хотел бы, чтобы вы добились успеха в своем деле.

Луиза Шталь-Савич молчала. Когда они ехали к гостинице, пока завтракали в крохотном ресторане при гостинице – кофе с молоком и теплые, мягкие рогалики – и позже, в номере. Тихом и теплом. Завалившись в кресло, укрывшись толстым одеялом, с пустым взглядом, в котором едва ли просматривалась жизнь, устремившаяся к далеким белесым вершинам гор…

– Она больна, – коротко произнес Савич.

Луиза молчала, пока Мага Магазинович декламировала «На Липаре», «Вечер» и «Полночь»…

– Талант у вас, несомненно, есть, и голос подходящий. Но у вас есть одно, не очень хорошее для актрис свойство: вы недостаточно самоуверенны, – заключил Савич, прослушав декламацию. – Вот вы кротко и скромно стоите передо мной, как ученик перед наставником. А эта излишняя скромность мешает искусству актера. Вам, мадемуазель, следует выступать с гораздо большей уверенностью в себе, с верой в то, что вы говорите.

– Есть ли смысл мечтать мне об актерской карьере? – спросила Мага.

– Я бы с удовольствием подготовил вас для работы на моей дорогой родине, скажем, в труппе Цилета Богича, еще одного драматурга. Но, знаете ли, мир шагает вперед, и театр тоже. И мы здесь начинаем отставать. Будущее принадлежит Райнхарду. Вам лучше пройти его школу в Берлине. Это будет лучше всего и для вас, и для родины.

Несколько часов спустя, пока он смотрел, как черный хвост поезда спускается вниз среди елей в направлении Мюнхена, его охватило приятное чувство, какого он не испытал, когда госпожа Анка оповестила его о визите молодой жительницы Белграда.

Благодаря ее присутствию, юношескому жару, молодости, красоте, благодаря ее идеалистической мечте о «Балканской конфедерации и югославянских устремлениях», воплощенных в лозунге «Единство или смерть», из-за прекрасно продекламированных стихов, из-за родины, которая была там, там далеко, как недостижимая звезда, сверкающая платиновая Полярная звезда над Оберсдорфом.

Море

Она поставила на стол, покрытый красно-белой клетчатой скатертью, бокал с водой, в котором плавали кусочки льда.

На террасе было пусто. Только с наступлением сумерек, когда на берег начали накатываться волны оранжевого и пепельного цвета, которые в наступающей ночи несли на своих белых гривах отблески красных и желтых портовых огней и отблески звезд, начали прибывать гости. В основном местные греки и югославы, живущие в Патре – гастарбайтеры, водители автобусов и грузовиков, официанты, мошенники. Все они сходились в ресторане Никоса Цартаса. Когда-то здесь был склад, потом здание долго стояло на окраине города в запустении. Цартас купил его по дешевке, потому что хозяин не хотел сдавать его в аренду.

– Покупай, или вали отсюда – сказал он ему.

Цартас пересчитал деньги и вскоре открыл здесь ресторан «Калимакос» со стойкой в семь метров и девятью столами, пятью на террасе и еще с четырьмя во внутреннем помещении, где хозяин спал, готовил и страдал. Он жил один, неся в душе тяжесть неразделенной любви, одной из виновниц которой была обладательница прекрасных глаз Невена.

– Клятвы в любви не достигают ушей богов, – проповедовал Цартас.

Она молчала, припоминая слова бабушки Анки: «Любовь – игра, похищающая души».

Ветер, касавшийся их губ, благоухал жасмином и чабрецом. На террасе они были одни. Начинался дождь.

Греки приходили к Нико на вкусные пироги, холодное пиво и разговоры. Это был местный трактир, в котором последний заказ делают на заре. Вдалеке от дорог и любопытствующих туристов. Югославы приходили, гонимые думами о доме, охваченные славянской тоской, ностальгией, которую не могли подавить ни теплая греческая зима, ни спокойная, без терзаний, жизнь, ни надежный заработок, а также изобилие товаров в магазинах и на рынках, нормальный ритм жизни и все прочие радости. Драхмы водились всегда, по меньшей мере, их было столько, что хватало на две кружки пива и разговор, завязавшийся ненароком, прерывающийся заказами и скабрезными комплиментами в адрес прекрасной землячки.

Для них Невена, несмотря на бурные протесты греков, ставила перед закрытием Балашевича. Старые песни. Любовные.

– Нена, поставь «Лунный свет»! – орали греки.

Она же только улыбалась и исчезала во внутренних комнатах ресторана, где сидел Никос, ветеран питтсбурских сталелитейных заводов пятидесяти семи лет, заливавший расплавленный металл в опоки, скучая по берегам Эллады. Двадцать лет он топтал грязный серый снег на улицах Питтсбурга, пил отвратительное теплое пиво, складывал доллар к доллару и мечтал о купающихся в солнце крышах Патры. Вернувшись и открыв ресторан, он начал пить.

– Воспоминания – светлые денежки на черный день, – сказала ему однажды Невена. Тогда она впервые пришла работать в «Калимакосе». Был дождливый день. И больше никого в Патре не было. Никого на всем белом свете.

Теперь она жила, измученная воспоминаниями.

Из тьмы являлся Балашевич.

После полуночи она собирала бутылки и стаканы, пепельницы, скатерти, забытые зажигалки, мелочь, ключи. Пересчитывала выручку. Дважды. Подсовывала драхмы под ладонь хозяина Никоса, дремлющего за одним из столов. Закрывала трактир и уходила. Мопед марки «сузуки» словно меч пронзал розовый туман пелопонесской ночи. Изредка, по выходным, она ходила на дискотеку, по будням гоняла по узким улочкам Патры, по дорогам карнавала, пока день не разгонял окончательно ночные привидения. Только тогда она добиралась до маленькой квартирки в старой части города, недалеко от амфитеатра и крепости. Входила, внося с собой охапки солнечного света. Раздевалась догола и безгрешно ныряла в постель, в сон.

Все в тот же сон.

Лежит на песке, на берегу моря. Это остров, всплывший со дна, и теперь блуждает по морю, гонимый светлыми ветрами. Она одна. Нет никого, только шум волн и голос, тихо, монотонно повторяющий:

…Ходим, оставляя за собой следы на песке, и они видны здесь, отчетливые, идеально ровные. Но завтра, когда ты проснешься и глянешь на этот бесконечный пляж, здесь уже не будет ничего, ни следов, ни какого-нибудь знака, ничего. Ночью все стирает море. Прячет прилив. Как будто здесь никто не ходил. Как будто нас вовсе не было. Но есть на этом свете место, где ты можешь думать, что ты – ничто, и это место здесь. Это уже не суша, но все еще не море. Не фальшивая жизнь, не настоящая жизнь. Только время. Преходящее время. И конец.

Идеальное убежище.

А почему именно Патра, Ахея, Пелопоннес?

Нет ответа.

Море. Бескрайнее море. Только далекое море, зовущее запахом и гулом волн, пробуждает ее около полудня, в самое время, чтобы собраться и пойти в церковь, чтобы поставить свечки. Всегда две – одну за живых, другую за покойных.

Пока принимает душ, одевается, красится, поет:

Время башни строит на Приморье,

Время строит, время разрушает.

Смерть

«10 мая 1915 года Йоца Савич, режиссер мюнхенского Дворцового театра, похоронен с почестями, соответствующими его званию заслуженного гражданина Мюнхена».

Так сообщили немецкие газеты, добавив, что могила покойного господина Савича находится на Новом северном кладбище Мюнхена.

Весть

Светозар Марьянович, высокопоставленный деятель правящей партии и кавалер многочисленных наград, исчез в волнах Тисы в Бачкой, неподалеку от поселка Ада. Несчастье случилось во время рыбной ловли. Предполагается, что оно было вызвано неблагоприятными погодными условиями, сильным дождем и ветром, внезапный сильный порыв которого перевернул лодку Марьяновича. Усилия спасателей, которые, заметив случившееся, немедленно бросились на помощь, результата не дали.

Как стало известно, в тот же день исчезла и его супруга Мария.

Два жителя дома, в котором находилась квартира Марьяновичей, видели, как Мария уехала на автомобиле, предварительно погрузив в него несколько чемоданов.

Интенсивные поиски супругов продолжаются.

Ведется следствие.

Премьера

В то утро Иван сначала надел левый носок и правый ботинок. Неглаженую рубашку и галстук, рисунком и цветом не подходящий к носкам.

В театр он пошел, выбирая такую комбинацию улиц, по которым никогда бы до цели не добрался. Он не сразу вошел в здание, а предварительно обошел вокруг театра.

– Как и всегда, все дело в том, хорошо или плохо сделано дело. Я, безусловно, хорош, но остается вопрос – хорош ли материал, камень или известь, натуральна ли она, или же просто гнусная и тяжелая пыль? Как узнать это? – тихо бормотал он, словно читая молитву или рассказывая на ходу придуманную байку. – Будет весело и бесполезно.

Джулио Кармилло Дельминио придумал некогда Театр памяти. Его гениальное изобретение помогало увидеть то, что могло произойти, но не случилось. Антигону, покорившуюся приказам тирана ради мира в царстве. Демосфена, проглотившего камешек и подавившегося им. Венчание Данте и Беатриче. Возвращение Люцифера, прощенного божественным решением…

– Интереса к этим игрищам не было. Людей, независимо от того, короли они или шуты, дураки или интеллигентная челядь, даже гениев, интересует только то, что происходит сейчас, или то, что будет потом, – изрек Иван голосом Джулио Кармилло.

Он посмотрел на реку. Тонкие языки тумана на ее шершавой коже.

Октябрь.

На служебном входе театра его ожидали два конверта.

Он знал их содержание и имена отправителей.

В конвертах были две телеграммы с печатями почт Франции и Греции. Одна из них хранила оттенки воспитания, наилучших пожеланий и скромной надежды на успех. Вторая дышала силой страсти, мускусом юга, слезами и безумием…

Не распечатывая конвертов, он сунул их во внутренний карман пиджака.

Он знал, что это конец.

Премьера. Шуршание новых нарядов, необязательная болтовня, горячие языки сплетен и легкая пища слухов, навязчивое кокетство…

Конец миссии. Конец любви.

Куда теперь?

– Когда занавес поднимется, когда представление начнется – твоя работа заканчивается, – говорили ему, начинающему, более опытные коллеги. – Никто не приглашает зодчих полюбоваться мостом или домом, который они возвели.

Он старательно избегал любых встреч.

Представление смотрел из радиостудии. Аплодисменты застали его на лестнице по дороге в холл. Пришлось выйти на сцену. Сдержанно поклонился, указав рукой на труппу.

– Спасибо, – сказал он и сошел со сцены.

Забрал в гардеробе книги и вышел на улицу…

Снаружи падал снег.

Снег

Белые бабочки снега преграждали путь, влетали в лучи автомобильных фар, липли к его теплому лицу, к холодному металлу капота, к гладкой поверхности ветрового стекла.

Иван отпустил педаль газа.

Он инстинктивно чувствовал, куда катит машина. Он не видел ни дороги, ни белой разделительной линии. Нажал на тормоз. Автомобиль слегка занесло вбок, и он продолжил бесконтрольно катиться еще метра два-три, сползая к обочине.

Наконец остановился.

Он вышел. Машина стояла на мосту. Под ним была пропасть.

Крупный снег валил с высоты.

Он задумчиво смотрел на снежинки цвета темного серебра, искоса летевшие на свет фар. Пришло время тронуться в путь, на запад.

В этот момент он рассмотрел вдалеке лодку или, как ему показалось, какой-то самолет, сломанный, без мотора. Это был парусник, запущенный в бездонную пропасть. Неповоротливый корабль, старый парусник, перепахивающий невидимые воды Паннонии. Был ли то детский змей или шар, наполненный гелием, может, графский дирижабль, который сквозь густой снег и грязную тьму выплывает из глубин мрачной пропасти, где слышится голос воды и послания ветров.

Чудовищное творение приковало к себе его взгляд. Видение.

На море живут привидения. Паннония – его дно.

Отсюда и исчезающие города, дивные краски и рассказы о вилах и феях.

В одном иностранном журнале, который он украл в газетном киоске аэропорта Хитроу в Лондоне (или это было в Цюрихе?), прочитал рассказ о проекте дирижабля будущего, который будет в состоянии перевозить через Средиземное море, а может, и через Атлантику, или от одного пункта до другого пятьсот пятнадцать пассажиров, разместив их в комфортабельных каютах. Сам аппарат будет оборудован всем необходимым – танцевальными площадками, бассейнами, спортивным залом и рестораном. Он будет лететь в тридцати метрах над поверхностью моря или земли. Этот проект корабля, как утверждают его авторы, полетит с гуманной скоростью в сто пятьдесят километров в час, без излишней поспешности, пугающей пассажиров, и главной его целью будет превращение поездки в приятное времяпрепровождение.

Собственно, это была реклама самолетов нового поколения, «эрбасов», в утробе которых должны были разместиться апартаменты, бары, залы для отдыха…

Он вспомнил об этом, разглядывая над своей головой теперь уже ясные очертания дирижабля, которого ему никогда ранее не доводилось видеть.

Это и в самом деле было чудо, в этот странный день. Похожее на плот, но не такой, как на картине маэстро Жерико. Ничуть. Ни внешне, ни скоростью, с которой плот передвигался, да и по настроению его пассажиров. Плот, на котором нашли спасение моряки с фрегата «Медуза», тонул в море под тяжестью страдания и человеческих мук, а на этом играла музыка – сарабанды, спаньолетты, венские вальсы и польки – и толклась веселая толпа, сгрудившаяся у перил носового ограждения, сделанного из ящиков для фруктов. Верховодил ими молодой король Себастьян. Его горящий взгляд был устремлен вдаль, в закутки ночи, из глубоких пропастей которой должны были всплыть берега его любимой Португалии. За спиной Себастьяна продолжалось кабацкое веселье и соревнование итальянских и испанских гистрионов, за которым с удовольствием наблюдали Сервантес и Кальдерон, Уильям Шекспир, божественная Сара, Филипп II, Карлос Фуэнтес. На корме, на платформе, полом которой служило дверное крыло, уложенное на бочки, связанные толстыми веревками, сидели на импровизированном престоле Ирина и Невена. Они не разговаривали.

И только тогда, когда этот мощный плот с шумом и необузданным смехом приблизился к нему, только когда тот своим корпусом, гнилым и вонючим, коснулся его волос, он заметил белые канаты, которыми летательный аппарат был зацеплен за крюк, свисающий из брюха дирижабля графа Цеппелина.

Он промчался над самой его головой. Высоко в небе, там, где положено быть кабине навигатора, капитана и стюарда, в раме иллюминатора он заметил звезды глаз своего сына Милоша. Ангельское личико мальчика, губы, сложившиеся в улыбку. Высоко поднятая в знак приветствия рука – и ладья, несомая звуками музыки, стала удаляться от него точно так, как приблизилась к нему.

Медленно для желания, быстро для тоски.

Вместо пропеллера, киля, вместо выхлопных газов двигателя в закоулке ночи Иван заметил белую рубашонку парашюта.

Он падал по спирали. Тихо, бесшумно, как коварный снаряд. Посланный с высоты в точно определенное место. На его ладонь.

Вместе со снежинками приземлилась маленькая деревянная коробочка. Тщательно обработанное розовое дерево. Две золотые петельки и тонко выделанный замочек.

Он открыл ее. В ней на подкладке из саржи цвета слоновой кости лежала золотая пластинка. Отлитый в плоской опоке, какие прежде встречались в старых литейных, медальон, похожий на те, что вручаются заслуженным людям или победителям олимпиад и других спортивных соревнований. На аверсе был оттиснут профиль Шекспира.

– Бог мой…

Он взял медаль двумя пальцами и принялся вертеть ее, перебрасывать с ладони на ладонь, совсем как пылающий уголек или горячий блинчик.

В ночи сверкнул выгравированный рукой мастера текст…

Итак, я полон упованья,

Что добрые рукоплесканья

Моей ладьи ускорят бег.

Я слабый, грешный человек,

Не служат духи мне, как прежде.

И я взываю к вам в надежде,

Что вы услышите мольбу,

Решая здесь мою судьбу.

Мольба, душевное смиренье

Рождает в судьях снисхожденье.

Все грешны, все прощенья ждут.

Да будет милостив ваш суд.

Он посмотрел в небо.

Снег прекратился.

Примечания

1

Из пьесы «Эдип в Колоне», перевод Ф.Ф. Зелинского. (Здесь и далее прим, переводчика).

2

«Португальские письма» – произведение Г-Ж. Гиейрага (1669), представляющее собой любовные письма.

3

Как ярок лунный свет… В такую ночь,

Когда лобзал деревья нежный ветер,

Не шелестя листвой, – в такую ночь

Троил всходил на стены Трои, верно,

Летя душой в стан греков, где Крессида

Покоилась в ту ночь.

(В. Шекспир, «Венецианский купец», пер. Т. Щепкиной-Куперник).

4

«Любовь свою по ветру развеваю. Летит…» (В. Шекспир, «Отелло». Пер. А. Радловой).

5

«Что за страна, друзья мои? – Иллирия, мадам» (В. Шекспир. «Буря». Пер. Д. Самойлова).

6

Остерегайтесь мартовских ид (лат.).

7

Имеется в виду часть историко-философского трактата Владимира Соловьева «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории».

8

Здесь и далее сцены из «Лира» приводятся в переводе Б. Л. Пастернака

9

Софокл. «Эдип в Колоне». (Пер. Ф. Ф. Зелинского).

10

«Cad Goddau» – «Битва деревьев», один из пятнадцати стихов валлийской рукописи XIV века, известной как «Книга Талиесина».

11

Баллада Джона Китса. (Пер. В. В. Левика).

12

Усеченное цитирование известного французского выражения, приписываемое Франциску I: «Женская любовь непостоянна, и глуп тот, кто полагается на нее».

13

Жупа – административная единица у некоторых южных славян.

14

К. Кавафис. «Город». (Пер. Е. Смагиной).

15

Здесь и далее – отрывки из «Бури» Шекспира приведены в переводе М. Донского.

16

Перевод Б.К. Лившица.

17

Ошибка автора: Александр II был убит 1 марта 1885 года.

18

А. Баррико. «Море-океан». (Пер. Г. Киселева здесь и далее).

Content

Милош Латинович
Четыре безумия. Клиент Шекспира

Четыре безумия

Мир, которым правят страсти

Безумие приходит позже (Из дневника)

Пусть вас едут ваши познания, мой принц

1

Катушка Лаутеншлегера

За три гроша и стакан вина

Португальское письмо

Битва на салаше

Unter den Mondschein

На берегу Тисы

Письмо Отечеству

Божьи шпионы и господа артисты

2

Shakespear-Bűhne

Негры

Ночь в Зальцбурге

Дайте сумерки!

Уважаемый шеф, осточертела ему роль Бранковича!

Филип, молчаливый артист (из дневника)

3

Любовь, или Заманчивый рай перед вратами ада

Неудачная просьба, или Клятва Гаврилы Стефановича Венцловича

4

Узурпированный престол (Из дневника)

Алмаз в ночи

Ирис, прекрасный цветок

Ночь сердца Анны Дандлер

Храм сербской талии

Мальчик, который никогда не станет актером

5

Клиент Шекспира

Дно исчезнувшего моря

Город

После теленовостей

Злой дух из аппарата Белла

Остров, которого нет на карте мира

Созерцание

Йоца, отца Васы Савича сын

Фадо над рекой

Невена

Плот медузы

Иллюзии актеров труппы Станислава Мурари

Танго-Лисо

Конец дня

Элефант

Кают-компания

Исполнители и создатели

И «маменькины сынки»

Зима в Александрии

Перно на кладбище Пер Лашез

Дождь на ее губах

Веймар

Звездный покров над ликом воды

Утро

Клиент Шекспира

Дни ненависти

Остров. Перед пещерой Просперо

Невена

Мечта Сталина

Беседа на капри

Полдень

Дуб на берегу соленого озера

Легенда о сбежавшем колоколе

Ла Манш

Сказал, старик, ты правду, поздравляю, иной из вас бывает хуже черта

Кресле Гете

Парижский сплин

Дождь

Солнышко яркое…

Полуночный разговор в комнате на грани яви и сна

Befel

Ложь – душа спектакля

Груда земли

Говор воды

Королевский комический балет

Колесо разрушения

Глаза русского царя

Товарищ Сталин знает, что делает

Ночь

Синие глаза моря оттеняет белый песок

Пусть твой взгляд падет на меня в момент, когда я буду к этому готова, потому что никто не может оста аться мудрым и красивым все семь дней в неделе

Мадам Savich

Рай на площади Сан Феличе

Там, где свет откладывает свои яйца

Дом у моря

Мальчик, который знал все истории

Дилижанс в 17.15

Эх, Веймар…

Письмо номер 52

Одиночество

Встреча в Оберсдорфе

Море

Смерть

Весть

Премьера

Снег

Примечания