Драган Великич

Русское окно

Сербика

Dragan Velikić

RUSKI PROZOR

ROMAN-OMNIBUS

Beograd

LAGUNA

2014

Перевод книги сделан при помощи Министерства культуры и информации Республики Сербия

При разработке обложки использован фрагмент картины М. Добужинского «Кукла» (1905 г.).

© Великич Д., 2014

© Соколов В., перевод, 2018

© Издательство «Скифия», 2018

© Издательско-Торговый Дом «Скифия», оформление, 2018

От переводчика

Русское окошко… Меня как переводчика мучило это название: это ведь просто, как говорится и как видно из повествования, просто форточка! Отверстие в большом окне, которое при желании всегда можно прикрыть! Для нас, русских людей, дело привычное – проветрить комнату, чтобы не задыхаться от жары, и так далее. Но здесь, в романе Великича, это не совсем понятное для европейского и балканского читателя «русское окно», или просто «форточка», приобретает особый смысл. Оно, это окно, позволяет взглянуть из несущегося в будущую жизнь поезда (или, если хотите, из любого «средства передвижения в грядущее время») на пройденный путь и найти – возможно, я на этом не настаиваю! – точку опоры, оттолкнувшись от которой можно отправиться в какой-то иной, отличный от нашего мир – или в прошлое – как вам заблагорассудится. И мне, человеку несколько знакомому с современной живописью, видится Марк Шагал, та возникшая на его глазах Россия, которая сумела принять в себя представителей разных народов, но не смогла обеспечить им такое будущее, о котором они мечтали и на которое надеялись. Но вернемся к книге.

Страна распадается: одна за другой от бывшей Югославии отходят союзные республики, начинается жесткое сведение счетов, разгорается гражданская война, усугубленная бесчеловечными бомбежками сил НАТО. Герой романа, убегая от нарастающей трагедии национального раскола и войны, пытается найти себя в соседней Венгрии (его родная Воеводина некогда была составной частью Австро-Венгерской империи), но и там он сталкивается не просто с любовью к милой девушке, а с отголосками конфликта конца сороковых, который не на одно десятилетие разъединил братские славянские народы. Отыскивая в Германии следы художника, некогда посвятившего себя России, он встречается с мертвыми телами, которые – в буквальном смысле – перегораживают ему путь туда, куда ведет его воображаемый поезд с «русскими окошками» – форточками, сквозь которые видно не только прошлое, но и – возможно! – будущее. Но это не данс макабр, танец мертвецов, а попытка вырваться из окружающего мира в мир настоящий, обрести себя вне этого вымышленного, театрального, надуманного мира. И силы ему дает только возвращение на Родину – именно так, с большой буквы.

Драган Великич, на глазах которого родная страна проделала путь от расцвета к распаду (он родился в 1953 году) и последовавшему созданию Сербии (опять-таки многонациональной!), прекрасно знает среду, в которой пребывает его герой: несколько лет, с 2005 по 2009 год, он служил в Вене послом своей страны, которая за это время успела побывать союзом Сербии и Черногории, а потом стала просто Сербией. (Отметим в скобках, что в XX веке Югославию в посольствах нередко представляли поэты и писатели, достаточно вспомнить нобелевского лауреата Иво Андрича, прекрасного поэта Йована Дучича, талантливейшего писателя Милоша Црнянского, да и ныне здравствующую Виду Огненович…) Но не пребывание героя «Русского окна» в чуждых странах дает ему возможность увидеть мир таким, какой он есть, а именно взгляд в «русское окно» – в ту самую форточку, которая дает возможность вырваться из окружающей его суеты сует и увидеть наконец цель, к которой надо стремиться. Мятущийся герой его «Русского окна» старается найти себя на Западе – и не может это сделать. Ни любовные привязанности, ни обещания безбедного существования не могут оторвать его от родины, и он решает вернуться в свою родную Воеводину, к которой прирос сердцем…

Кстати, Драган Великич – единственный современный сербский писатель, который дважды удостоился самой престижной литературной премии – журнала «НИН» («Еженедельной информационной газеты»), присуждаемой лучшей книге года. «Русское окно» отмечено также еще двумя престижными наградами: сербской премией имени выдающегося писателя Меши Селимовича и Центральноевропейской литературной премией. Он признанный автор, один из ведущих писателей современной Сербии. Таков путь становления героя «романа-омнибуса» – жанра, несколько странного по форме, названного так по той причине, что в одном тексте автор рассказал истории двух человек, судьбы которых, казалось бы случайно, пересеклись на жизненном пути. Однако этот непривычный для русского читателя жанр есть не что иное, как роман в лучших традициях классической, я бы даже сказал русской, литературы: не случайно автор дважды в тексте отсылает читателя к великому Антону Павловичу Чехову, явно обозначившему тему этого романа – поиски самого себя и душевного покоя в мятущемся мире – в, казалось бы, легкомысленной юмористической сценке под названием «О вреде табака». У больших писателей случайностей не бывает…

Будем надеяться, что вскоре нам представится возможность подробнее познакомиться с творчеством Великича: его новый роман «Расследователь» также отмечен премией журнала «НИН» и еще четырьмя престижными национальными премиями. Он заслужил это!

Василий Соколов,

переводчик, литературный редактор серии «Сербика»

Русское окно

Роман-омнибус

Сане

Записки из жизни провинциала

Я болен. Несомненно. Я, виртуоз движения, я, который с расстояния в полметра безошибочно попадал ключом в замочную скважину, который на кассе самообслуживания одной рукой доставал бумажник, а другой укладывал покупки в сумку, теперь только с пятой попытки открываю входные двери. И ремень не могу продеть в петли на брюках, не перепутав их. Вещи валятся из моих рук. Захочу взять что-нибудь, и в следующее мгновение забываю, что именно. Нитку даже не пытаюсь вдеть в иголку. Тапочки вообще не снимаю, только когда приходится выходить. Но и в этом случае обуваю только мокасины, потому что шнурки не слушаются меня. Схожу с ума. Все происходит ужасно медленно. Не могу сосредоточиться ни на чем более чем на несколько минут. Уже половина двенадцатого. Утром я что-то читал, десять страниц. Еще столько же пролистал. Губит меня этот пересчет. Почему это я должен все учитывать, архивировать? Сегодня у меня нет никаких обязательств, могу и после обеда почитать. Сначала надо хоть как-то успокоиться. Послушать Рахманинова? Как время летит! С радостью бы его порезал на кусочки.

Раз и навсегда сказать всему – хватит? Знаю, Руди, это смешно. Но что тут поделаешь, клавиши меня не слушаются, будто не пальцами играю, а копытами. Руки трясутся, даже когда дирижирую. Абсолютно все нервирует меня. Хоть бы один раз, хоть бы разочек расслабиться на пару часов. Я – выработанный рудник. Все разлагается. Все. Не могу продвинуться во времени ни на секунду, чтобы не объявились какие-нибудь обязательства: зубная боль, ненаписанные письма, нестиранное белье, неглаженные рубашки, неоплаченные счета, невычитанные партитуры. Дергается правый глаз. Я обозлюсь. Конечно же, обозлюсь, если наперед знаю, что буду злиться. Иной раз бывало и похуже. Утром в магазин. Сумка полна ненужных вещей. Разве наперед узнаешь, что тебе надо? Вообще, это дело с предугадыванием сплошная мука. Моя мама всю энергию тратила на то, чтобы угадать. Но все-таки так и не сумела ничего такого предусмотреть. Однако даже попытка сделать это – хороший самоконтроль. Зачем я сейчас закурил? Мой отец вовсе не старался хоть что-то предвидеть. Так что мама старалась за двоих. Это уже пятая сигарета, а всего лишь полдень. Покупки, вынос мусора, мытье машины, установка телевизионной антенны, визиты к мастеру. Все это меня достало. Какое счастье, что человек не бессмертен. Если не это, я бы наложил на себя руки. Вы мне не верите, Руди? Все меня, говорю, сводит с ума: мир и покой западной цивилизации, восточная леность. Может, отправиться на рыбалку? А как привязать леску? Руки у меня дрожат. Я это триумф всех безумий. Я – единственно Он. Уничтожить Его бесповоротно. Для начала поразбивать непослушные вещи, переломать зонтики – их в первую очередь, этих притворных защитников. Отказаться от всего, и тогда, одним-единственным движением, выстрелом в голову, вынести приговор.

Когда я поднимаю палочку, музыканты заканчивают настраивать инструменты. В это мгновение все взгляды обращаются ко мне. Под мышкой проскальзывает капелька пота, а легкое движение поднятой руки вызывает к жизни множество тонов. И тогда вместо оркестра я слышу свисток паровоза. Моя рука продолжает движение руки моего деда, начальника станции Сичево. Пока он неподвижно стоит на перроне, провожая последний вагон в сторону Ниша или Пирота, его лицо в сотнях вариантов отражается в головах усталых пассажиров. Неважно, был ли то «рабочий в три», или «Симплонский экспресс» на линии Париж – Стамбул, или пассажирский на Димитровград.

И «Симплонский» однажды остановил дед на станции Сичево, чтобы мать со мной и с сестрой поднялись в вагон, на котором была табличка «София – Белград». Минуту спустя зеленый сигнал выпустил поезд в сторону Ниша. Кто-то посмотрел в окно, проснувшись из-за того, что поезд остановился в ночи. Он увидел маленькое, приземистое здание вокзала, едва успел прочитать название города на табличке, написанное кириллицей и латиницей, и то только потому, что находился в одном из вагонов в центре состава. Он увидел начальника станции и трех пассажиров: женщину и двоих детей. Эти тона, отсутствующие в партитуре, появились на мгновение в пространстве свободного такта, оказавшись в поле зрения сонных пассажиров по мановению красного сигнала семафора, чтобы сразу после этого исчезнуть из нотной системы международной железнодорожной линии.

Годы спустя, когда мне регулярно приходилось ездить ночами и просыпаться при остановке поезда, я наслаждался движением руки, отодвигающей оконную занавеску. В спальных вагонах мое место всегда было в наилучшем положении относительно окна. С него были прекрасно видны пассажиры, спешащие на посадку. Пока поезд стоит на красный свет, решаю ребус провинциальной площади: светящиеся окна на фасадах зданий, уличный фонарь, качающийся на ветру, и реклама сигарет с ментолом, призрачно освещенная импульсами оранжевого света отключенного светофора. Три источника света вызывают волнение. И оно начинается вместе с голой женской ногой, выглядывающей с верхней полки из-под одеяла. Ночью в мое купе туристического класса проводник впустил какую-то женщину. Она тяжело дышала, ворочалась во сне. Прислушиваясь к ее дыханию, я опять заснул. Когда на рассвете открыл глаза, полка была пуста и аккуратно застелена, как будто никто даже не присаживался на ее краешек и не касался ладонью подушки. Единственным решением этой загадки могло быть то, что женщина, которая провела ночь в моем купе, была кадром, вырезанным из сна.

«Нехорошо, когда разный свет смешивается, – говорила мама. – Я знала женщину, которая жила в темной квартире над баром “Лотос”. Это было сразу после войны. У нее даже днем горел свет. В итоге она почти ослепла. Но даже с таким зрением она поддерживала в квартире идеальный порядок. Если уж ты днем зажигаешь лампу, будь добр задернуть шторы, чтобы дневной свет не смешивался с электрическим».

Я и сейчас задергиваю шторы, когда вызываю маму.

Только в полной темноте царит образцовый порядок. Под закрытыми веками смешиваются множество источников света. Щелки не позволяют залить все пространство монолитным цветом, который, по крайней мере, хоть на мгновение создал иллюзию чистой темноты, в ней каждая вещь оказалась бы на своем месте и каждая фраза стала бы кратчайшим путем, ведущим к цели.

Тем не менее я зажмуриваюсь. Пытаюсь избавиться от щелок. Если сосредоточиться как следует, все получится.

Во мраке я здоров.

Проблемы возникают при свете. Не только потому, что смешивается свет из разных источников, но даже отсвет погасших лампочек вносит непорядок. Цвета я различаю только в темноте. Синий распространяет свежесть, в ноздрях ощущаю запах йода. Может быть, потому, что вырос на море? Желтый пьянит как ладан. Красный согревает, но его тепло настолько неприятно, что вызывает аритмию. Зеленый успокаивает. Серый наполняет меня вожделением. Кто это ожидает от меня нейтральности? Глубокие декольте во мраке кажутся еще глубже.

Дирижируя, я всегда закрываю глаза, время от времени открывая их, чтобы убедиться, что все остается на своих местах. Нет того глубокого сна, в который можно войти, когда округлые звуки гобоя разливаются в спирали моего уха. Память продиктована ужасающей бухгалтерией. Одну и ту же партитуру я каждый раз читаю иначе.

Неужели это из-за света?

И как вам нравится это имя? Руди? Без координат. Все равно что сказать: кухня, велосипед, табакерка. Существуют имена без координат. Например, Филипп, Анна, Фабиан, Оливер, Мартин, Ева, Константин. Все это один и тот же свет, источник которого невозможно установить.

Меня беспокоят возможности. Я все время должен принимать какое-то решение. Положить в кофе одну или половинку ложечки сахара? Просто перелистать или прочитать всю газету? Снять ли трубку после телефонного звонка? Открыть ли окно? Жизнь проходит, а я никак не могу решиться. И в результате ничего не успеваю сделать. Только мысленно касаюсь возможностей. Мир переполнен возможностями. Мой идеал – всегда быть неподвижным. В любой момент быть всюду на престоле инвалидной коляски. Переживать одновременно все возможности в окружении бедекеров, каталогов, проспектов, расписаний движения, меню. Не раз, прибыв в какой-нибудь город, я часами отыскивал подходящий отель. И когда наконец снимал номер и распаковывал багаж, приходилось сталкиваться с дилеммой: в каком ресторане поужинать. Ничто меня так не беспокоило, как вероятность того, что кто-то еще будет сидеть за моим столом, хотя я впервые входил в этот ресторан. И не просто сидит за моим столом, но и лишает меня мысли, которая могла возникнуть за этим столом.

И именно эта мысль направляла меня в другую сторону. Несомненно, тот, что сидит за моим столом, отнял у меня и стол, и мысль, и направление. Отнял у меня жизнь. Совсем другую жизнь, которая, конечно же, лучше той, которой живу. Тем не менее я контролирую и эти пропущенные жизни. Это нелегко, это постоянно тревожит случайную жизнь, но мне как-то удается не растеряться, поддерживая контакт с пропущенными жизнями. Я чувствую, как они струятся рядом со мной. Как параллельные железнодорожные пути, они удаляются, чтобы неожиданно сблизиться. За моим столом, в пустом трактире. Поэтому так важно сидеть за своим столом. Что можно осуществить только в пустом трактире. Спокойно выбрать место не слишком близко к дверям, но и не у окна, от которого зимой веет холодом, а летом – жарой. Однако потом наступают муки с меню. Блюда, которые нравятся мне, чередуются с нелюбимыми. Придумываю тактику обольщения официанта, с тем чтобы он объединил в одном заказе все, что я люблю, исключив то, что мне не нравится. Может быть, настоящая идентичность разлита в безразмерном пространстве пропущенного?

Всего слишком много. Это всемирная проблема. И потому существует только единственно возможный конец. Мир как склад. Потому что в нем так много всего, что невозможно более ни слушать, ни смотреть, ни читать. Если я не могу все, то не буду ничего. Рассказ о мире больше самого мира.

Моя первая жена, Юлия, всегда спрашивала, что со мной делали в детстве, отчего я стал таким. А у меня детство было счастливое, и вообще не считаю, что мои проблемы возникли тогда. Ничего подобного не было. Я родился взрослым. И не может она мне ничего сказать, та, которая за восемь лет брака ни разу не сменила набойки на каблуках, ни разу не пришила оторванную пуговицу, ни разу не заштопала дыру на чулках. Как будто за вещами не нужен догляд и уход. «Ты ходишь к дантисту, когда у тебя болят зубы? – спрашивал я ее. – «Пьешь воду, когда тебя одолевает жажда?» И почему это моя привычка не оставлять на ночь на столе немытую посуду была отклонением от нормы, возникшим в детстве? А ведь я ничего такого не усваивал. Ведь я не раз укладывался в постель, несмотря на неубранный после ужина стол. Случалось при этом и засыпать, но я регулярно просыпался ночью, тихо прибирался и мыл посуду. И это приводило Юлию в бешенство. Как и меня выводила из себя ее привычка завтракать в постели. Как и то, что, едва опустив тарелку и чашку на пол, она обнимала меня. А в постели полно крошек и пятен от пролитого кофе.

Моя вторая жена была аккуратнее даже моей мамы. Ее звали Елизавета. Пришивала пуговицы, едва на них ослабевали нитки, контролировала каблуки на обуви. Никогда не позволяла ей износиться. В кухонном шкафу все баночки с приправами были полны. Она могла приготовить любое блюдо. Чемоданы и сумки, укрытые полотном, с ключами и замочками, аккуратно сложенными во внутренних отделениях, были готовы к путешествию. Она все успевала предугадать, подстраховаться от любой неприятности. Она была настолько идеальной, что даже мусор выбрасывала заранее. Бутылка вина еще не была открыта, а я видел, как ее взгляд, милый и несколько прохладный, уже провожает эту бутылку в контейнер для стеклянного боя. В нашей связи не было места следам. Она перехватывала мое дыхание, желтый круг на наволочке после ночи, и она меняла постель. Полотенца всегда были идеально чисты. Она была настолько аккуратной, целиком посвятившей себя незыблемому порядку, что я очень быстро перенял привычки своей первой жены. Однажды я съел в кровати бутерброд. Ее пальцы на ногах были абсолютно пропорциональны, ногти правильны. Даже на мизинце форма ногтя была классически прекрасна. Знаете, Руди, на мизинцах ноги часто вместо ногтя бывает просто точка, какое-то утолщение, и это мешает. А тот непослушный второй палец, какой бы стопа ни была, должен быть хотя бы на миллиметр короче большого пальца. Меня очень возбуждает, когда летом вижу женскую ступню в сандалии, когда этот второй палец, непослушно большой, с развитым суставом, выросший за счет усохшего мизинца, перекрывает размером большой. Это говорит о скрытой агрессии хозяйки.

Елизавета говорила, что смерть не страшна, потому что после ее наступления уже не надо заботиться ни о чем, теперь другие должны заниматься формальностями, без которых не бывает окончательного упокоения. Несмотря на то что нам еще не было сорока, она решила купить участок на кладбище, чтобы на всякий случай застраховаться от жизни. Для нее жизнь была невыносима из-за сюрпризов, которые ожидают нас на каждом углу. Она полностью погрузилась в страсть инвентаризации и в мыслях, наверное, пересчитала даже венки на своих похоронах. Учитывала все, начиная со случайных взглядов на улице и до наших объятий. Однажды она как бы в шутку призналась, что было бы неплохо учесть удовольствие, полученное от мастурбации. Каждый употребивший ее тело, пусть даже и мысленно, должен был заплатить.

Я долго избегал визита на кладбище. Нам предложили участок рядом с моргом. Ей это не понравилось. Она хотела упокоиться подальше от главной аллеи, в каком-нибудь удаленном уголке кладбища. Я чувствовал, что ей мешал тот факт, что предложенное место было перекопано. Кто-то уже десятилетиями лежал на том месте, которое должно было стать ее.

В гостиницах она никогда не пользовалась полотенцами. Мы всегда брали в поездки свои. Утром она первым делом читала газеты. Однажды она наткнулась на сообщение о том, что рыбаки неподалеку от Мадагаскара поймали допотопную рыбу, которая, как считалось, вымерла два миллиона лет тому назад. Ее ужаснула возможность такой катастрофической ошибки, весь день она была не в духе.

– Какой диссонанс, – сказал я. – Через два миллиона лет после вымирания вида потомок бьется в сети. Какой вагнерианский ход!

– Наверное, коперникианский?

– Вагнерианский, – повторил я. – Вагнер любил животных. Он еще ребенком разучивал вместе с ними сложные игры мотивов. Коперник же любил фрукты. Вся его теория покоится на яблоке, которое упало с яблони, под которой он лежал.

– Яблоко упало на голову Ньютона.

– Какая разница. И Копернику тоже что-то упало на голову.

– И что случилось с этими животными Вагнера?

– Вагнер еще ребенком рассовывал зайцев, ежей, черепах и разных жуков по ящикам письменного стола. А в задней стенке этого стола он проделал дыры, чтобы его любимцы могли дышать…

– Не понимаю, почему он не держал птиц? Их можно было бы и не прятать.

– Птицы в любом случае были весьма шумными. И непослушными, именно потому, что обладают голосом. Ему не нужны были внешние голоса. У него они были внутри.

– Даниэль, а почему же тогда он не использовал рыб? Они ведь немые. Они могли бы спеть все, что он замышлял.

Я чувствовал, что ей вообще безразличны и птицы, и рыбы. Больше всего ее волновал тот факт, что Вагнер продырявил стол.

На следующий день мы купили участок на окраине кладбища, засаженной молоденькими деревцами.

– К нашему появлению они подрастут!

Она погибла два месяца спустя, на пешеходном переходе, уверенная в том, что зеленый сигнал светофора и фигурка шагающего пешехода обеспечивают ее безопасность.

* * *

Я знаю, Руди, что разбрасываюсь, но бессмысленно вносить какой-то порядок, придерживаться концепции. Любая селекция – грех. Только сейчас, приговоренный к престолу этой коляски, я чувствую пульс мира, всю роскошь, которую предоставляют нам шпионские мысли. Я двигаюсь во всех направлениях. Мне доступно все. Не знаю, почему, но я моту утверждать это и без доказательств.

Утверждать без доказательств? Думаю, так будет вернее всего. Моя мама всегда говорила, что из меня что-то получится, хотя у нее не было ни одного доказательства моей исключительности. В школе я ничем не выделялся. Все у меня шло примерно одинаково. Но не более того. Мама, тем не менее, твердила, что я стану знаменитым. Часами я лежал на кровати и распоряжался своей славой. Позже, в гимназии, я несколько сдал с учебой, но поскольку моя известность была только вопросом времени, я не старался доказывать то, что в скором времени станет очевидным. Каждое утро, направляясь из дома в школу, я прощался со знакомыми улицами, с фасадами, витринами, людьми, которых встречал на тротуарах. Боже, говорил я себе, они даже не догадываются, мимо кого проходят. Живут в этом идиллическом городе на море, в городе, прошлое которого измеряется тысячелетиями, в городе, где жили Цезарь, Данте, Микеланджело, Казанова. В городе, в котором жил и я. Я жалел сограждан, пропускающих единственную возможность познакомиться со мной, немного поговорить или хотя бы угостить меня мороженым. А ведь однажды они не поверят собственным глазам, когда прочитают в газетах, что я столько лет жил среди них.

Мои преподаватели в гимназии не осознавали, что от меня зависит, будет ли их некоторое время помнить история, упомяну ли я их в своих мемуарах. Когда я был учителем музыки в средней школе, то выбирал самых слабых учеников, на которых не обращали внимания мои коллеги, и награждал их высокими оценками. Я чувствовал, что и среди них есть те, которым уже зарезервировано имя в том поезде, и что однажды они в своих мемуарах вспомнят и меня. А я все еще прозябал на забытой станции из-за какой-то ошибки в расписании, не теряя надежды, что вскоре отправлюсь с запасного пути по рельсам международной линии. Уже не стало дедушки, который смог бы остановить «Восточный экспресс». Тем не менее я верил, что меня ждут далекие пути. Я так мечтал, что иной раз не слышал, как преподаватель называет мое имя. И пока весь класс покатывался со смеху, а преподаватель выставлял плохую оценку, я с отсутствующим видом глядел на эту толпу, которой только предстоит бороться с тем, что принесет им будущее, в то время как у меня уже было зарезервировано место в вагоне для избранных.

Сигналы открывали далекие пути, по которым катили дрезины, вагонетки, поезда. На платформах забытых станций стоят их начальники, в залах ожидания дремлют пассажиры. Лунный свет освещает очертания стрелок. Одной из них предназначено окончательно направить меня к давно сформированному поезду, который и есть моя истинная жизнь. Эту жизнь я вижу как идеальную партитуру, на которой не только обозначены ноты и паузы, но и отмечена каждая складка, каждый шум, каждый запах. В этой партитуре записан каждый зевок тимпаниста, движение губ молодой флейтистки, внезапная мысль, пронесшаяся в голове фаготиста, выдувающего последнюю строку нот блистательного крещендо. В этой партитуре я вижу и то, что не видит никто. Мир – это бескрайний аквариум. А я, как та мадагаскарская рыба, выживший каким-то чудом, свидетельствую о вымерших животных. Никто, кроме моей мамы, не распознал во мне исключительный дух, все требовали каких-то доказательств, невнятных внешних проявлений. Как будто нет невидимых жизней. И разве Вагнер не оставался бы Вагнером, если бы сочинял только для зайцев, ежей, черепах и жуков? Или если бы по дороге в Тоскану не встретил бы Чимабуэ и увидел маленького Джотто, рисующего на песке? Джотто рисовал бы, даже если бы ему до конца жизни пришлось пасти овец. Веками яблоко Ньютона падало мимо его головы. И все-таки оно оставалось Ньютоновым.

Ребенком я не боялся уколов, темноты, глубокой воды. Не боялся зубных врачей, парикмахеров, незнакомых людей. Необъяснимый страх вызывала только Нерина, прислуга, приходившая каждую вторую субботу, когда мама предпринимала капитальную уборку квартиры. Накануне ее прихода мне становилось тоскливо, потому что мама меняла привычное расположение вещей в доме. На террасе приготовлялись метлы, ведра, тряпки. Со столешницы обеденного стола свисали кожаными спинками вниз стулья. Поскольку мы с сестрой не участвовали в большой уборке, время до полудня проводили в кинотеатре, а после обеда уходили играть во двор, но все-таки осознание того, что в квартире переставляют вещи, становилось причиной моего беспокойства. И только вечером, еще с порога вдохнув запах мастики, я начинал отходить. Выстиранные, еще влажные шторы источали свежесть, мебель сверкала, полы излучали легкость. Если я замечал, что какая-то лампа, ваза или статуэтка сдвинута, то заботливо возвращал этот предмет на то место, где он обычно стоял. Мир опять был на своем месте.

Нерина снимала угол у маминой закройщицы Рики. Там мама с ней и познакомилась. Жених Нерины сбежал в Италию. И в той квартире существовал какой-то порядок, который Нерина не только уважала, но и поддерживала. У тети Рики была дочь моих лет. Ее звали Дина. Уходя на примерки, мама брала с собой и нас с сестрой. Мы играли с Диной. Мама сказала, что муж тети Рики сбежал в Италию, когда Дина была грудным ребенком. И ничего не давал о себе знать. Я думал, почему тот, кто решил сбежать, должен подавать о себе весточку? «Сбежать в Италию» было каким-то решением, все равно что сбежать из школы из-за плохих оценок или от нелюбимой жены.

Мои первые сексуальные фантазии пробудила Нерина. Играя во дворе, я подстерегал момент ее появления в окне. Она выбиралась на жестяной подоконник, и там, держась левой рукой за оконную раму, правой протирала стекла с внешней стороны. Под платьем из тонкого полотна выглядывали бедра и белое пятно нижнего белья, которое иногда во время ее движений увеличивалось. Я смотрел на нее, спрятавшись в кустах самшита. Однажды летом в парке у гребного клуба я увидел Нерину в объятиях какого-то моряка. Они сидели на скамье и целовались. Левой ладонью, той самой, которой держалась за раму, она ерошила щетинистые волосы любовника, а правая утонула в его широких белых брюках.

Я помню звук, производимый комком газет, соприкасающимся с влажным стеклом окна. Этот скрип и сегодня вызывает у меня мурашки. Я пережидал эту звуковую непогоду, прячась в дальнем углу двора. Пока не успокоятся призраки, не смеющие спрятаться даже в газетных столбцах. Какофонию творили скомканные истории, рассказывающие об обрушении пространства, о голосах людей. Все, о чем говорилось в колонках, теперь собралось в один комок. Вопят одиночки, посылающие свои призывы в бутылках газетных объявлений. Я не жалею их, у меня нет сочувствия к типам, которые стараются избежать той полноты, которую дает только одиночество. Все они притворяются, это всегда какие-то чистюли, которые не пьют, не курят, ищут не приключений, а только серьезные связи. Есть ли хоть что-то менее серьезное, чем с помощью призыва в бутылке отыскать серьезную связь? И эти женщины. Ни в какую не желают алкоголиков или авантюристов. Недавно я прочитал в серьезном американском журнале на странице объявлений текст высокого голубоглазого парня, только что разменявшего шестой десяток. Поверьте, Руди, он отчаянно врал, он давно уже растратил этот свой шестой десяток. Какая бесстыдная ложь, он желает познакомиться с молодой женщиной, чтобы путешествовать, учиться, исследовать мир вместе с ней. Он предпочитает Париж, Китай, Ван Гога, театр, Бетховена, волонтерскую работу в международных организациях, юмор. Какое меню! Таких мне совсем не жалко, когда их вопли исчезают в смятых газетах, которыми моют окна.

Сейчас! Вы хоть когда-нибудь говорите – сейчас? И тогда что вы вкладываете в это «сейчас»? Сколько сотен самолетов взлетает за это «сейчас», сколько тысяч мужчин в это «сейчас», помочившись, стряхивают капли с члена, сколько десятков тысяч женщин выщипывают брови, сжимают накрашенные губы. Из-за этого «сейчас» я не могу заняться собой. У меня ведь тоже есть право на свое «сейчас»?

Говоришь, Руди, надо найти середину? Но в середине нет ничего. Потому и подают объявления. Если бы они хоть чего-то стоили, если бы в них хоть что-то было, то они не искали бы знакомств через объявления. И тогда тебе ничего иного не остается, как распределить очередность включения мозга в зависимости от обязательств. Вспоминаю одну симпатичную игуменью, настоятельницу монастыря, я видел ее по телевизору, когда она стыдливо призналась, что из-за множества обязательств она не может молиться, потому что посреди молитвы начинает думать о том, достаточно ли запасов угля на зиму, хватит ли денег, чтобы заплатить плотнику. Вы не знаете, Руди, что значит родиться интендантом. А Бог все видит. Видит ли? Да видит, если и я вижу. Вы, Руди, не видите. И вообще эта история с Богом сомнительна. Он все видит. Так зачем же к нему вообще обращаться?

* * *

Женщина, которая убирается у меня в квартире, готовит и заботится обо мне, явилась по объявлению. Я зову ее Нериной. Она разведена, детей нет, только что разменяла пятый десяток. Я завещаю ей свою квартиру, а пока что она удовлетворяет все мои запросы. Я не мог иначе, как только по объявлению. Десять дней передо мной дефилировали женщины. Были среди них и весьма молодые, студентки, образованные и красивые. Перед тем как уйти, оставляли номера своих телефонов. Я чувствовал себя владельцем гарема. В конце концов я определился с Нериной. Ей это имя понравилось. Вы думали об услугах инвалидам? Мобильный бордель. Это было бы прибыльнее патронажа. Белград – большой город. Сколько неподвижных сатиров страдает в квартирах!

Знаете, Руди, мне всегда была отвратительна договоренность, этот молчаливый взгляд, соглашающийся на спаривание, легкость, с которой два незнакомых человека отправляются в кровать. Какое унижение! Зажженный фитиль, молния в груди, которая скользит в низ живота и упирается в преграду, судорога в стопах и висках. Любовь воздействует иначе, она греет, даже если она без взаимности. Я знал девушку, которая из неразделенной любви создала миф. Она была настоящим коллекционером, то есть я хочу сказать, что ничто, именно ничто не может устоять перед безумным упорством. Безумие рождает любопытство, восторженный страх. Людьми чаще всего движут комплексы. Большинство мотиваций возникает не из благородных побуждений, напротив, из низменных. Мы даже иногда бываем временно добрыми по сомнительным причинам. Это моя сиротка явилась ко мне после концерта. На ней была поношенная каракулевая шубка, голую шею усыпали родинки. На лице – толстый слой пудры, который не мог скрыть плохую кожу. Улыбнувшись, она показала редкие передние верхние зубы. Меня растрогал ее взгляд, теплый и холодный одновременно. Было приятно, что я нравлюсь ей, и она не скрывала этого, наоборот, с первой же встречи она начала преследовать меня, утверждая, что мы – идеальная пара. Она только что закончила учебу на романской кафедре. Жила с матерью в большой квартире. Они вели себя как осиротевшие буржуйки, на каждом шагу я сталкивался со страданиями, напоминавшими о роскошных временах. Однажды во время прогулки по городу она показала мне на Крунской улице двухэтажную виллу. Когда-то она принадлежала ее деду, королевскому летчику, который наложил на себя руки из-за того, что жена отказала ему в разводе. У него много лет была любовница, с которой он хотел обвенчаться. Он застрелился прямо у нее на глазах. Был еще какой-то дядя, художник и человек богемы, парижский выученик. Возникали истории, перечислялись путешествия. Гимназисткой она была чемпионкой города по фехтованию, какое-то время играла на саксофоне, целый год провела в Японии. Записывала в тетрадку все прочитанные книги, все просмотренные фильмы и театральные представления. У нее была огромная коллекция биографий знаменитых любовников мира. Во время наших ежедневных прогулок она показывала себя необычной особой. Презирала институт семьи, мещанскую мораль. Меня очаровала ее сила, готовность жить в одиночестве, упрямо ожидая своего сказочного принца. Да, мне нравилась эта ее роль. Даже после двух, трех месяцев мне не удалось обнаружить в ее окружении близкого человека. Была у нее одна подружка, настоящая красавица. Звали ее Симонидой. Эта умная, красивая и ленивая девушка была для нее единственной публикой, а ведь, между прочим, любая секта начинается с одного человека. И я постепенно стал вторым.

И тогда, Руди, впервые заночевав в этой огромной квартире, я впервые увидел в ванной полотенца, застиранные и истертые от частого употребления, с бахромой на концах, они походили на тряпки, потому что их никогда не кипятили. Я понял, что они – метафора этого дома, символы не бедности, но неряшливости. И что пришло время бежать. Оборвать только что начавшуюся связь. Я понял, что она все выдумала, что она – жертва болезненного безумия. Почему вы так на меня смотрите? Есть и здоровое безумие. Ах нет, доброты не существует. Я не могу согласиться с вами, Руди. Есть только глупость различной тональности, которую мы воспринимаем как доброту. Нюансы, полутона, усыпляющая хроматика, потеря бдительности. Легче отказаться, чем бороться с собой и другими. Моя сиротка боролась. А я не сбежал ни той ночью, ни следующей. Остался с ней. Из жалости? Может быть. Скорее, потому что не было шансов остаться с ней. Она просто была полностью противоположна мне, Руди. Физически она мне вообще не нравилась. Кроме красивых полных ног и больших глаз в ней совсем не было ничего привлекательного. Но связи с противоположностями так и начинаются: поначалу безобидно, совершенно безопасно, без шансов продолжиться. Не встречая сопротивления, они втираются к тебе в доверие, завоевывают твои мысли, и ты не понимаешь почему, она ведь не твой тип, ты прекрасно понимаешь, что она не нужна тебе, что ты не останешься с ней. И тем не менее она вытягивает из тебя все эмоции, высасывает энергию, и что страшнее всего – она знает тебя лучше всех. Ты постоянно разрываешься, не владеешь ситуацией, потому что по трезвом размышлении тебе становится понятно, что теряешь время, а она удивляет тебя, предвосхищает каждое твое намерение.

Я провел с ней четыре года. Ты спрашиваешь, Руди, как это получилось? Не знаю. Я же сказал тебе, что с самого начала было ясно, что у этой связи нет шансов на продолжение, из нее ничего не выйдет. А раз так, то тем самым от нее невозможно защититься. Ты не думаешь о такой особе как о будущей связи, и весь механизм защиты отключается. Она была такой упрямой. Я спал с ней скорее из чувства дружбы, из-за какой-то жалости, что ли. Не могу сказать, что это было плохо, напротив, но, опять-таки, Руди, страсти у меня не было, той настоящей любовной страсти, которая лишает сознания. Она знала это и потому все эти годы обвиняла меня в том, что я не люблю ее, что, собственно, было истиной. Я никогда не воспринимал ее как любовницу, она была для меня чем-то вроде сестры, подруги, верного собеседника. Мы разговаривали ночами напролет, а под утро занимались любовью. И когда она погружалась в сон, я задавался вопросом, чего я ищу в этой истории. Настало время уходить. Но я оставался, и все это продолжалось. И вот однажды вечером я зашел за ней, чтобы отвести на генеральную репетицию. Она еще не вернулась с учебы. Ее мать сварила кофе и удалилась в свою комнату. Рассматривая книги на полках, я нашел за словарями коробку из бамбука в форме книги. Открыв крышку, обнаружил с десяток писем, подписанных моим именем. Не было никакого сомнения в том, Руди, что это были мои, не только судя по имени и фамилии, но и по фактам собственной биографии. Даже даты соответствовали началу нашей связи. Несчастная укрепляла собственную веру, сочиняя сама себе письма от моего имени. У меня отнялась речь при виде такого глубокого безумия. Весь мир приобрел форму, заданную ее болезненным воображением. Как судебный исполнитель оставляет свои бумажки на мебели, подлежащей конфискации, так и она наклеивала свои послания на окружающих ее людей.

Что это было с ней? Она не отказывалась. Кто знает, сколько раз она повторила другим жертвам все те истории, что рассказывала мне. Кто знает, сколько писем она написала сама себе. И ей повезло. Летом в Греции она познакомилась с пожилым врачом, владеющим клиникой в Нормандии. Но куда бы ее не занесло, застиранные полотенца всегда будут отражать ее сущность.

Во время пребывания дома, между рейсами, отец регулярно мыл четырехстворчатое окно в гостиной. Прежде чем смять газеты, он пробегал по заголовкам. Все они были ему в новинку. Долгое отсутствие дома вызывало множество белых пятен. Он ходил на иностранных судах дальнего плавания. А во время плаваний, которые продолжались по семь-восемь месяцев, на родине происходили события, о которых он не знал. По возвращении он сталкивался с пустотами. Перелистывая старые газеты, он неожиданно узнавал, что какая-то знаменитость скончалась два месяца тому назад, читал о наводнениях, убийствах, изменах. Пополнял собственную картотеку черной хроники.

Экраном для отца было огромное четырехстворчатое окно гостиной, которое он каждую вторую субботу протирал скомканными мокрыми газетами. Трудился он сосредоточенно, словно каждым движением рук стирает слой прошлого. Он обошел весь мир, но в моей памяти так и остался в пространстве, которое было меньше самой бедной каюты в нижней палубе. Похоже, именно здесь он подбивал итоги своей жизни. Стоя в эркере как на командном мостике нашей квартиры, откуда простирался вид на верфь, цементный завод и окраинные дома, отец входил в город. Только здесь были возможны все плавания. Я тайком наблюдал за ним из маленькой соседней комнатки, которая служила мне рабочим кабинетом. Я сидел там за письменным столом. Под его стеклом лежала карта мира. Города, которые для меня были просто точками на карте, он повидал во всей их роскоши: Тель-Авив, Хайфа, Аден, Бомбей, Джакарта, Иокогама. Гул базара перетекал в тишину квартиры, как пестрые краски одна в другую на ковре, купленном в Басре. Шерстяные нитки приглушали голоса, смягчали шаги. Случайный прохожий, появлявшийся в его поле зрения, преодолевая расстояние, ограниченное широким эркером, перемещал отца в далекие пункты назначения, корректировал его поездки, самой короткой из которых стал судьбоносный автобусный рейс из Белграда на Фрушку-Гору. После тяжких слов, которыми он время от времени обменивался с матерью, отец, видимо, не включал в свою жизнь эту короткую поездку. Теперь я знаю, что стремление отца уйти в море было его бегством в Италию, попыткой ничего не меняя изменить все. Но не изменил ничего.

* * *

Его пребывание на материке затягивалось на три-четыре месяца, и все это время он плыл по пространству квартиры, то и дело совершая столкновения. Он не возвращал предметы на предназначенные для них места, нарушая порядок, установленный матерью, который мы с сестрой не только соблюдали, но и обогащали новыми правилами, в чем я лидировал. Отец никогда не выключал после себя свет. Корабельная привычка, где в коридорах и трюмах свет горит днем и ночью. Проживая в квартире, отец сталкивался со сложной системой сигналов. Он передвигался по ней как танкер. Без буксира он не мог войти в порт. Нас он воспринимал как портовых лоцманов, которые проводят суда с якорных стоянок к пристани. Заглядывая в кладовку рядом с кухней, где в идеальном порядке находились вещи, которыми мы редко пользовались, он терял желание взять там то, что ему понадобилось. Однако прохождение кладовки не могло сравниться с опасным плаванием по огромному подвалу, который отцу пройти было труднее, чем Панамский канал, или обогнуть мыс Доброй Надежды. Его мастерская занимала два подвальных помещения. Инструмент он держал в плоском металлическом ящике, и когда он возвращался из плавания и поднимал его крышку, то в панике замечал в нем идеальный порядок: разные ключи покоились в отделениях под номерами, гвозди и шурупы хранились в одинаковых стеклянных баночках, молоточки, клещи, отвертки были прикреплены к крышке ящика резинками. «Да ведь я же не зубной врач», – беспомощно цедил он сквозь зубы и захлопывал крышку. И только спустя семь-восемь дней, пользуясь инструментом во время ремонтных работ в квартире, ожидавших его возвращения, постепенно воссоздавал беспорядок. Очень быстро мастерская приобретала вид пространства, в котором все находится не на своем месте. После ухода отца в море она первой подвергалась наведению порядка. Большой уборкой занимались только мама и я. Мы обыскивали каждый уголок мастерской, подбирали с пола шурупы, гайки и гвозди. Затерявшиеся инструменты возвращали на место, так что в течение дня отцовская мастерская опять превращалась в кабинет дантиста.

«Ну, скажи, разве так не лучше? – спрашивала мама, после чего, не ожидая ответа, вздыхала: – Мой шкаф был образцовым в интернате, где я провела четыре года».

Ритуал продолжался открыванием большого ящика отцовского рабочего стола. Мы с сестрой без особого удовольствия, словно сдавая за отца экзамен, рассматривали кипу бумажек, обертки от бритвенных лезвий и флакончики из-под лекарств, карандаши, болты, гвозди и зажигалки, мотки проволоки и тубы клея, кучи ничего не стоящего старья.

«Как у тебя в ящике, так у тебя и в голове. Что здесь за беспорядок?»

И только по окончании процедуры приведения большого ящика стола в порядок отец считался ушедшим в море. Уровень отцовского присутствия в доме до следующего возвращения будет поддерживать идеальный порядок, наведенный в его шкафу, в ящиках стола, в мастерской; белые шарики нафталина в карманах его пиджаков и плащей.

По понедельникам вечером мы слушали по радио «Программу для моряков». Передавались все те же пожелания счастливого плавания и скорого возвращения, а также популярные мелодии, которые судовые радиостанции не могли принимать на далеких меридианах. Стоило кораблю пройти Суэцкий канал или Гибралтар, и «Программа для моряков» уже не принималась. Под занавес программы диктор спрашивал: «Где сейчас наши корабли?» И далее перечислял: «Динара» в Адене, «Третье мая» в Анконе, «Радник» в Басре, «Босна» и «Тухобич» в Бомбее, «Кострена» в Генуе, «Подгорица» на пути в Гонолулу, «Триглав» в Иокогаме, «Раб» плывет в Новый Орлеан, «Дрежница» в Триполи…

* * *

На протяжении многих лет мы следили за передвижениями отцовского парохода. По окончании передачи я брал лист кальки, на который предварительно наносил карту мира. Красной линией вычерчивал курс парохода, а синим рисовал кружочки гаваней, в которых он бросал якорь. Красный след химического карандаша вел к портам, в которых проходила невидимая часть отцовской жизни. Но мы для него тоже были невидимы. Письма, которые судоходная компания доставляла в отдаленные порты, содержали только незначительную часть произошедшего в нашей жизни в его отсутствие. Эти письма, в которых у нас с сестрой были свои главки, не могли рассказать даже малую часть ежедневного течения жизни, о которой он потом узнавал из старых газет, пролистывая их у четырехстворчатого окна эркера. Позже наши главки переросли в полноценные письма, которые мама читала вслух и немедленно редактировала. Случалось, она указывала на некоторые неточности, на иную версию событий, которые, как она считала, имели иной характер. Мама исполняла роль цензора. Письма сестры были правильными, и мама редко вмешивалась в них, в отличие от моих, перевиравших действительность. Когда я отправился на учебу и избавился от цензора, мои письма к отцу приобрели форму, которая представлялась мне идеальной: в роскошных деталях подробно описывался каждый день, сообщался рисунок чулок особы, сидящей в трамвае напротив меня и читающей газеты. По возможности сообщались заголовки и подзаголовки газетных статей.

В отцовских письмах не было описания гаваней и городов, словно он писал только в плавании, окруженный небесами и водами. Но зато мы в мельчайших подробностях узнавали привычки кока-китайца, а также любовные проблемы некоего чилийца, игравшего на гитаре, или жизнеописание заики-радиста из Кострены. У этого радиста была красивая жена, которая якобы изменяла ему во время отсутствия. Об этом знали даже в нашем городе. В соответствии с теорией моей мамы следовало опасаться женщин, которые курят, делают маникюр, кокетливо смеются и вообще каждым своим движением привлекают внимание. К тому же мама была убеждена, что Стипе (так звали радиста) стал заикаться в результате женитьбы на этой женщине. Позже они развелись, Стипе нашел другую женщину и перестал заикаться. Так утверждала мама после того, как однажды встретила его в Риеке. Так я приобрел некоторый опыт и в период взросления старался избегать легкомысленных девушек с маникюром, кокетливо смеющихся и вообще склонных к распущенности. Я не знаю ни одного мужчины, кроме моего отца, которому бы повезло найти правильную в этом смысле женщину.

Самый успешный рейс в жизни он совершил автобусом на Фрушку-Гору.

«Если женщина может отправиться спать, не вымыв посуду, или, скинув туфли, просто затолкает их под кровать, то она никого не сможет сделать счастливым, от такой женщины следует бежать сломя голову», – говорила мама. Теперь я знаю: если мне что-то и удалось в жизни, то только потому, что уберегся от женщин, которые могли погубить меня.

* * *

Едва проснувшись, с первыми тактами дня, я сразу угадываю и интонацию. Именно этот тон, точнее шум, не прекращается и ночью. В правом ухе у меня звенит уже тридцать лет. Звенело и у Шумана. Закончил он в сумасшедшем доме. Я туда не попаду. Все-таки я осознаю все опасности, которые могут меня привести в сумасшедший дом. Жизнь развивается по невидимым партитурам. У каждого своя интерпретация, каждый читает по-своему. Именно по этой причине я знаю, что моя сила – в четком предвидении. Как зверь, я прислушиваюсь к развитию дня. Незваные гости дают о себе знать звуками гобоя, еще до того, как их тимпаны неминуемо прозвучат перед дверьми. Дирижерский талант я унаследовал от матери. Руди, она хранила в голове целые симфонии. Она и в шахматы играла. Постоянно обыгрывала отца. Нет более сильной эмоции, чем тяготение к порядку, нет более глубокой печали, вызванной тем, что мир невозможно переделать. Продвигаться вперед, как шахматные фигуры.

«Многие считают меня ненормальной только потому, что я каждому стараюсь угодить, – говорила мама. – Но запомни, – и я помнил, – этот мир не стоит на месте только потому, что существуют те, которые, даже если их считают сумасшедшими, не отступают от своих принципов. И если доброта – признак слабоумия, то я согласна быть слабоумной».

Я не сомневался в том, что мир не стоит на месте, как и в том, что моя мама – добрый человек, хотя мне до сих пор не понятна связь между добротой и аккуратностью. Я думаю, что мир продвигался бы вперед еще быстрее, если бы было больше людей вроде моей мамы. И потому, не желая снижения скорости мира в продвижении, я перенял принципы моей мамы и даже усовершенствовал их, что, полагаю, хоть немного увеличило эту скорость. Аккуратность облегчает движение, экономит самое дорогое – время. Принятие стандартов поведения дает возможность избегать недоразумений, сохранять свои и чужие нервы, а тем самым и здоровье. Следовательно – аккуратность и забота об окружающих. И чем аккуратнее человек, тем меньше недоразумений он привносит в и без того хаотичный окружающий мир.

«Разбуди меня посреди ночи, и я, не включая света, найду то, что мне надо», – говаривала мама.

Можно ли найти лучшее доказательство исконной связи мрака и здоровья?

Когда я читаю библиотечную книгу и обнаруживаю на одной из страниц присохшую крошку, аккуратно сбрасываю ее кончиком пальца. Однажды я на полях книги увидел пометку, что-то вроде виньетки, и обнаружил на ней тонкий полумесяц ногтя. Напряжение, заставившее неизвестного читателя грызть ногти, не было вызвано содержанием книги, тем более на той странице со скучным диалогом. Причина нервозности читателя была вне книги. Пятна от фруктов губят бумагу. Эти следы со временем становятся все более заметными, и в результате через десять-пятнадцать лет достаточно лишь прикосновения пальца, чтобы бумага рассыпалась. Вслед за этим рассыпается моя концентрация. И больше не могу читать. Останавливаюсь на подчеркнутой строке или пытаюсь расшифровать комментарий на полях. В итоге мне удается прочитать до конца только новые книги, без следов, оставленных предыдущими читателями. Потому что эти следы тревожат меня. Насколько помню себя, я вечно встревожен. Это мое свойство только мама отмечала как что-то особенное. Моя проблема состоит в том, что я все воспринимаю чересчур близко. Вот, например, моя первая жена, Юлия, тоже все принимала чересчур близко к сердцу, но она умела экономить это чувство, применяя его только в одном направлении, я же распространял его на все. Мой отец годами плавал на линии Ирландия – Бискайский залив на сухогрузах. Никогда не было заранее известно, в какой порт придется зайти по пути, таков уж характер насыпного груза. Я за всем слежу, Руди. Я надзираю за всей планетой. Например, в это мгновение по меньшей мере тысяча людей отправляются покупать стулья, находясь на приблизительно одинаковом расстоянии от магазинов, в которых каждый из них купит по стулу, и сам факт, что все это происходит без моего контроля, сводит меня с ума, я ведь в жизни ничего иного не желал, как контролировать всю планету. Прислушиваться к дыханию мира. И лишь однажды я занялся делом, которое меня полностью удовлетворяло. Это случилось после разрыва с Юлией. Я не мог ни играть, ни сочинять и потому устроился ночным сторожем на стройку. Стены зданий уже были возведены, шли отделочные работы. А я ночами обходил квартиры, которые днем убирали Нерины. Вскоре мне показалось, что эта симметрия исчезнет и все эти сотни квартир отдалятся друг от друга, как только что родившиеся близнецы. Каждая определится самостоятельно, потому что вот-вот прибудет мебель, следы шагов в каждой квартире создадут свой, особый рельеф. Я же всю свою жизнь был незаселенной квартирой, так и не успел создать свой собственный порядок. Все временно, временные профессии, временные женщины, и все мои намерения были временными. Я так и не сумел передать себя самого себе.

Почему я расстался с Юлией? Нет, я спокойно могу говорить об этом. Человека, к которому ушла Юлия, тоже звали Руди. Почему вас так назвали? Это имя можно привязать к любой местности, неважно, к Праге или к Триесту. Может, оно появилось в Сегедине. Я отчетливо вижу кухню, в которой Руди пьет по утрам кофе с молоком, керамическую черно-белую плитку, потому что все кухни, на которых вырастают Руди, одинаковы. Белград, Марибор или Брно. Я угадал? Насчет Словении? Не в честь ли симпатии твоей матери дали тебе такое имя? Ладно. Тот мой Руди, собственно, Руди моей жены, я звал его Папой Карло, он был театральным режиссером. У него была деревянная нога. Пятнадцать лет назад он гастролировал в Белграде. И вот этот Руди, то есть Папа Карло, настолько вдохновился сценографией Юлии, что вскоре пригласил ее работать над новым спектаклем в Мюнхене. Она добилась, чтобы музыку к спектаклю написал я. И тогда я создал лучшее свое произведение. Оно очень понравилось Папе Карло. Но их следующая постановка в музыке не нуждалась, и я вернулся в Белград. А Юлия нашла решение и для нового спектакля, и для Папы Карло, и для меня. Для того нового спектакля Папы Карло она полностью очистила сцену, подчеркнув пустое пространство. Знаете, как? Светом. Да, таков уж мой удел, дорогой Руди. Этот свет. Во время всего спектакля освещение не фронтальное, а контровое, невероятная пустота, осмысленная пустота, пять занавесов света, которые полностью изменяют, уничтожают пространство, точнее, создают пять различных пространств на одном и том же месте. Косые полосы света, они переламываются. На генеральной репетиции мне все стало ясно. Пять источников света не могут принести ничего хорошего. А потом туннель, как какая-то взлетная полоса. Я растерялся, потому что Юлия нашла решение, ее чувства были ограничены, и поэтому она так экономила их. Я всегда чувствовал, что ей самой нечего сказать, но она безошибочно распознавала того, кому есть что сказать. А Папа Карло, с его характерным постукиванием протеза, поставил точку. Не троеточие, но точку. Окончательную. Она ушла в мир вслед за этой деревянной ногой. Дни напролет я сидел в квартире с зашторенными окнами, воображая, что я ослеп, что живу в идеальном равновесии, в которое трещины света не вносят беспорядка. Возвращаясь ночами по шоссе из Нового Белграда, где жила Елизавета, я закрывал глаза и начинал считать. Сначала до пяти, потом до десяти. Я вел машину уверенно, неровности дороги не влияли на движение. Я оставался в своей колее. Это пугало Елизавету. Но в полной темноте все вокруг здоровое и чистое. И тогда я отказался от этой полупустой привычки закрывать на ходу глаза. А ведь я считал уже до десяти. Десять секунд езды во мраке. После смерти Елизаветы я опять начал ездить с закрытыми глазами. И начал с рекордного числа: десять… И на счете одиннадцать потерял сознание. И получил не один, а два протеза.

Каждый из нас после смерти оставляет контурный глобус. Границы государств постоянно меняются, города разрастаются, реки меняют русла, искусственные водохранилища затапливают долины. Дома рушатся, углы исчезают, в кинотеатрах гаснет свет. Доверять можно только контурным картам. И контурному глобусу. Жизнь тоже контурная. Как войти в контур? У каждого в себе есть что-то негативное, рулоны прожитых дней и лет. И так мало выходит из камеры сознания на дневной свет. Только в мгновение исчезновения можно просмотреть все непроявленные негативы. Одним-единственным взглядом охватить весь архив. Полдень в Джакарте. Мой отец передает агенту корабельную почту, но, спрятавшись за грудой исписанных фраз, вдруг становится кем-то иным. Коротко говоря, в кармане времени, который невозможно контролировать, он отдается тайной бухгалтерии. Послеполуденный ливень. Дымящийся папоротник. Голоса, доносящиеся из бамбукового дома. Письмо еще не отправилось, но через десять дней стены будут воздвигнуты. Сейчас наступило мгновение космической дыры. Он не состоит на учете. Останутся только сувениры, привезенные из путешествий, пачки писем в шкафу. Предположения, этот гигантский папоротник из семейства сомнений, спустя годы после смерти отца прорастут в монологах моей мамы. Она никогда не пряталась в тени сомнений. В партитуре всегда было нечто, что пробуждало у нее сомнение, направляло в лабиринт пауз, ложных пианиссимо, в глубинах которых звучали тимпаны и колокола. Лиги и триоли – пустая трата времени, неубедительное алиби, след черного фонда жизни. Идиллия состоит в незнании. Моя мама так никогда и не расслабилась, она просто все, абсолютно все знала. Это то знание, которое появляется во время разглядывания фотографии счастливой пары, отмечающей «золотую свадьбу». Десятилетия выпадают в осадок, потомки, собравшиеся на семейной фотографии. Но давайте немного дольше задержим взгляд на лице виновницы торжества, этой тихой старушки с ангельскими чертами лица, и тогда появляется Некто, видимый настолько, насколько виден водоворот на середине реки, как легкая рябь на поверхности реки. Это самое страшное, неопровержимый факт того, что существует Некто. Даже тогда, когда его нет, существует Некто. Я всегда хотел стать этим самым Некто. Потому что, казалось мне, только так жизнь не сумеет меня обмануть, только в этом черном фонде кроется доход, не занесенный в бухгалтерские книги, это единственное непреходящее удовольствие. Со временем оно, напротив, только крепнет. Это и есть те самые не проявленные негативы, не изученная география души. Джакарта, ливень, папоротник. Отрывок невидимой жизни, обычное мгновение, но все-таки самое близкое. Но что-то меня задевало. И печалью, и красотой. Что я был готов отдать за овладение полуминутным летним ливнем в отцовской жизни! Спрятавшись или просто укрывшись за забором слов, написанных в той тайной жизни?

И я был Некто. Я все время обманывал. И первую, и вторую жену. Не потому, что моя жизнь не удовлетворяла меня, что я не любил своих жен, но только потому, что не в силах был пропустить еще одну историю. И чем невозможнее было начать этот флирт, тем сильнее я старался попытаться, потому что именно невозможность совершить что-либо хранила меня, и я мог играть в эту игру, не обманываясь в ее реальном исходе. Я чувствовал, как возмещаю нечто недостающее в себе. В вечных поездках. Только в них я ощущал себя иным. Я был Некто. Невидимый диссонанс в идиллии, которая триумфально праздновалась на семейной фотографии. И когда флирт завязывался, я не бежал как пес, а выстраивал целую параллельную жизнь, придумывая технические возможности поддерживать ее. И больше не знал, кого я люблю. Все это повторялось. В какой-то момент у меня было несколько любовниц, и каждая история мне нравилась, и я непременно хотел в них участвовать. Так протекала моя жизнь. Я приезжал в город, где жила какая-нибудь из них. На следующий день отправлялся на рынок, прохаживался вдоль прилавков, и мне казалось, что я знаю всех тамошних людей. Как прекрасно ощущать себя гостем в собственной жизни.

Однажды, на каком-то пляже в Истрии, который называли «Индонезией» из-за бамбуковых бунгало с крышами из дранки, мой отец, увидев на террасе ресторана полуголых девчонок, сказал: «Совсем как в Джакарте». И я понял его улыбку. И узнал, что он был Некто. Что оставил след на фотографии, которая, возможно, и не была сделана, на лице, которое еще не обрело свое окончательное выражение. Он был Некто, только мысль, воззвавшая к мгновению свободы в аккуратных ящичках чьей-то головы, была тайно зафиксирована в черном фонде прошлого.

Я родился в ненадлежащем месте. Вовсе не выдумка то, что там лучше, где нас нет, это сущая правда. Это ощущается. Я всегда чувствовал, что нахожусь в неподходящем месте, и потому не ощущал местного колорита. Я сам был своими окрестностями, так я и жил. И рос я так, словно расту в неподходящем месте, тут и случилось короткое замыкание. И потому я такой, какой есть. А где оно, это настоящее место, а, Руди? Такое, чтобы там были прочные рамки, какие-то правила. Несмотря на войны и революции. Чтобы был компас. Чтобы было «там» и «здесь», чтобы были стороны света. Места пронумерованы. Заказы выполняются. На места в поезде, ресторане, театре. Десятилетиями можно пользоваться одной и той же маркой мыла. И это не мелочи.

Это и есть та самая прочная опора. Когда я могу в любой момент купить бархатные брюки, а не только тогда, когда они входят в моду. Когда антикварные лавки полны остатками чужих жизней, свидетельствующих о каких-то лучших временах. И пусть это не наши лучшие времена, пусть это не наше прошлое, все равно это лучше. Сам факт, что когда-то кому-то было лучше, свидетельствует о том, что и мне будет лучше. Что парки приведут в порядок, что наша валюта станет конвертируемой. Что козий сыр навсегда сохранит свой вкус. Что в любой день я смогу купить стельки для ботинок. Что существует постоянство, что почтальон приходит в одно и то же время. Знаю, что и там будут неоплаченные счета, в том самом настоящем месте, и там жизнь будет постоянно перестраиваться, но стройплощадка будет, по крайней мере, огорожена и на ней будет временный водопровод и генератор переменного тока. Все будет ощутимо, и все можно будет опробовать в порядке очереди и не под бессмысленные вопли.

Когда я живу там, где следовало бы жить, хотя бы и мысленно, мне сразу становится хорошо. Мама говорила, что все это из-за освещения. Это и Папа Карло сказал на генеральной репетиции. Произнес фразу моей матери. Если освещение неудачное, то все становится неправильным. И нездоровым. Почему бывает так, к примеру, что при наличии одной и той же суммы денег, планов, обязательств становится весело и все выглядит достижимым, а в другой раз оказываешься на грани самоубийства? А я ведь планировал наложить на себя руки. Сейчас совершить это намного сложнее. Но тогда, когда я был волен, эх, что это за план был! Не веришь, Руди? Это звучит прелестно. Я планировал уехать в Будапешт, потратить все деньги в борделе, а потом отправиться на поезде в Дебрецен или еще дальше, в сторону украинской границы. И впервые мне было наплевать на то, что окно не закрывается, потому что не успею простудиться до наступления смерти. По дороге уничтожить документы, чтобы никто не узнал, кто именно покончил с собой. В месте, где я никогда не хотел жить, меня сочтут без вести пропавшим. Нарядился бы бродягой, совсем неприметным. Венгрия – бульвар, по которому шатаются нищие Восточной Европы. Здесь они все собираются, она для них – зал ожидания, из которого они когда-нибудь перейдут в салон. Я забыл, как называется этот город на границе. Может, он на Украине? Туда я хотел уехать. И встает передо мной одна и та же картина: дождь льет как из ведра, все не подшито и износилось, совсем как полотенца у той моей сиротки. Переполненными улицами тащатся румыны, афганские беженцы, украинские проститутки, тибетские монахи, болгарские скупщики овощей, албанские наркодилеры, сербские сутенеры и я, бледный, с лихорадочным блеском в глазах отчаянно шлепаю по грязи мимо верблюдов. Я никогда не признавал местного колорита и потому в конце решаю уйти из жизни именно в такой мизансцене. Раз уж я не сумел найти себя, раз всю жизнь безуспешно пытался определить стороны света, ввести какие-то стандарты, чтобы молоко всегда было той жирности, какое указано на этикетке, чтобы зимой в транспорте топили, чтобы лифты работали и чтобы было неприлично обманывать. Итак, ничего этого я не сумел добиться, в том числе не сумел и навсегда самоустраниться. Но я совершенно точно знаю, что сейчас я, такой, как есть, не смогу прийти на вокзал, подняться в вагон, сойти в Врнячке-Баня, прогуляться по парку, выпить кружку минеральной воды и в тот же день вернуться домой. Или прокатиться на велосипеде, это тоже невозможно. Это неправильное место, здесь нет сервиса. Хотя что такое этот велосипед, эта забота о здоровье, эта боязнь состариться… Человек не знает, что лучше – неспешность Востока или прагматизм Запада. Единственная для меня правильная территория – вагон. Хорошо иметь своего проводника, который всегда вовремя подскажет, когда и где следует сойти, чтобы провести какое-то время в этом месте, а затем продолжить путь. Хорошо быть членом ордена

Серебряной ложечки из «Восточного экспресса». Я рассказывал вам об этом, Руди?

А может быть, в последний момент, когда я отправлюсь из Дебрецена к Украине, может быть, тогда я пожелаю успокоиться на каком-то побочном желании, и тогда… Выйду в каком-нибудь маленьком городке, сниму в гостинице комнату, пройдусь по главной улице мимо аптеки, остановлюсь перед витриной лавки с деликатесами. Колокольчик над дверью возвестит о моем появлении. Из подсобки выйдет рыжеволосая девушка с прозрачной кожей лица, усыпанной веснушками. Все это без напряга, так мягко и неслышно, что мне захочется остаться в этой лавке, чтобы оформлять витрину, разгружать доставленные продукты, убираться на складе, заносить поставки в амбарную книгу, ничуть не задумываясь о своей земной миссии. Я сразу бы расслабился, то есть даже не знал бы, что такое «расслабиться», потому что постоянно был бы укутан и убаюкан пестрыми обертками приятной провинциальной жизни. Закрыв лавку, раздевал бы мою продавщицу и приглушал свет. Еще провожая последнего покупателя к выходу и кивком головы подтверждая каждое произнесенное им слово, заботливым взглядом окидывал бы полные корзины пирожных и пузатые бутылки ликеров в витрине, мысленно уже тиская груди моей продавщицы. Я всегда ощущал эрекцию в церкви. В пустых университетских аудиториях, в подвалах и гаражах. На кладбище. Особенно там. Мне нравятся похороны незнакомых людей. Подхожу к группе скорбящих, выбираю местечко сбоку и принимаюсь тайком рассматривать лица. Чем ближе к разверстой могиле, тем сильнее эрекция. Лица изможденные, бледные, глаза опухли от слез, потемнели, тихо переговариваются. Верчу головой, будто отыскиваю знакомые лица. Черные платки, шали, узкие платья обтягивают взволнованную плоть, запах чернолесья, фотографии на мраморных плитах, венки и засохшие цветы – все это опьяняло сознанием того, что еще не конец, и я ощущал прилив храбрости, которой мне вечно не хватало. А потом в молчаливой толпе сверкнет острый взгляд, обдавая меня как утренний ветерок. Обмениваюсь взглядами с особой и потом следую за ней, отделяя ее от стада, как лев антилопу.

Разве вам, Руди, никогда не приходилось ночью бродить по улице, разглядывая фасады домов? За одним из освещенных окон или во тьме, как сова в дупле, скрывается особа, которая целиком принадлежит вам, но никогда вы не будете обладать ею. Сколько раз я в опьянении, с бьющимся сердцем стоял на улице, провожая трамваи, и, словно добрый дух города, держал все под своим контролем. Это постоянно происходило со мной во время моих побегов, когда я благодаря придуманному алиби продлевал командировку, останавливаясь в одной из возможных жизней, в двойном дне обыденности.

Однажды, помнится, в Новом Саде я провел два дня. Дождь лил не переставая, и сырой запах наполнял квартиру моей любовницы. Я проснулся рано и, не зажигая света, неслышно вышел из комнаты. Я отправился на рынок. Когда вернулся, она уже в прихожей прижалась ко мне и расстегнула ширинку. Я стоял, держа в одной руке зонт, с которого капала вода, образуя на паркете все разрастающуюся лужицу, а в другой – пакеты. Я не решался опустить их на мокрый пол. Она уже взяла мой член в рот, и он набухал. И тут я вспомнил, что забыл купить картошку, но мне нравилось, как он растет у нее во рту, и я любил ее, и потом вспомнил, что не купил картошку, потому что накануне вечером видел ее на террасе, а картошки нет у меня дома, в привычном жилище, и перед отъездом сюда я подумал, что надо бы купить картошки, а тут вот вода на паркете и мой член в ее губах. Я опустил пакеты на пол так, чтобы они не попали в лужу. Потому что на дне одного из пакетов был хлеб, и он наверняка бы размок. А член уже пульсировал. И мне было хорошо, потому что все в порядке и что на всех принадлежавших мне террасах есть все необходимое. В том числе и картошка. Я выключил свет. В прихожей было темно. Я был здоров. Я бросил зонт. Я расслабился в темноте, хотя и чувствовал воду на полу прихожей, когда наконец обнял ее освободившимися руками. Этажом ниже разговаривали соседи. Я слышал отдельные слова, «сегодня водопроводчик придет», и «вы слышали, отопление подорожало», и «как вы сумели заснуть в таком шуме, это просто недопустимо». Я слышал все и словно не слышал ничего.

Посмотри на этого типа, вон там. Адвокат, выпускник Гарварда. Ему уже за шестьдесят, а бегает. Какая незадача. Больной дух в здоровом теле. Вечно любезный, ежеминутно проверяет каждую жилку, каждую морщинку. Давление, сахар, простата – все под контролем. Кредитки аккуратно сложены в бумажнике. Два раза в неделю теннис. Живет сам, но с одиночеством не мирится. Он одинок не для того, чтобы испытывать на себе безмерное одиночество, просто так дешевле. Чем дольше продвигаешься с Востока на Запад, тем сильнее ощущается одиночество. Там все только потребляют. И ничего не ценят. Им все равно – мазать бельков зеленой краской, чтобы испортить мех и тем самым спасти от охотников, или покупать этот самый мех в элитных парижских бутиках. Всего у них полно. И это тоже тот самый человек, который находится в центре мироздания. Говорят, что сердце мира стучит в Манхэттене. И там точно известно, как тебе надо выглядеть на Уоллстрит, а как в Гринвич-Виллидже. Откуда я это знаю, Руди? У меня спутниковая антенна, и я еженедельно смотрю по одной программе одной из стран. Я еще не видел ни одного триллера, в котором появился бы простуженный детектив. Почему каждую историю следует заканчивать? Хоть я и не знаю язык, слова мне много о чем говорят. Всегда одна и та же улыбка, та же одежда, те же жесты. Заботиться о том, как ты выглядишь, показать себя так, чтобы сразу узнали. Потреблять и только потреблять. Мир – истощенный рудник, все выкопано. Сердце у меня заболело, когда узнал, что самые крупные европейские автомобильные заводы используют одни и те же детали, их автомашины отличаются только внешним видом. А между тем все соединения, коробки передач, выхлопные трубы – все одинаковы. Так и люди, все меньше они отличаются друг от друга. Куда не приедешь, всюду одно и то же. И разве не аморально есть спаржу, живя на севере? Тотальная доступность вредит здоровью. Жить по камерам, по своим регистрам. Тогда есть к кому сходить. Проблема мира состоит в том, что все места в нем ужасно одинаковы. А туда, где все, как у тебя, ехать смысла нет.

«Важно, чтобы он не терял времени», – этой фразой заканчивался каждый разговор моих родителей о моем будущем. Тогда я еще не понимал, какую именно активность они имеют в виду, говоря о том, чтобы я не терял времени. Я и сегодня этого не понимаю, как не знаю и того, почему бурной деятельности достаточно, чтобы не терять времени. И существует ли вообще такой вид деятельности, который сам по себе является пустой тратой времени?

Может быть, наш сосед, господин Ходак, напрасно терял время, часами перелистывая регистрационную книгу гостиницы «Централ», в которой провел почти всю жизнь, работая портье. Переворачивал пожелтевшие хрупкие страницы формата «ин фолио», читал фамилии постояльцев, их личные данные, занесенные в рубрики побледневшими чернилами. Господин Ходак вспоминал тех, кто надолго останавливался в гостинице, несмотря на то, что с тех пор миновал уже не один десяток лет. В основном это были молодые офицеры, не ночевавшие в казармах. И мой отец, в то время флотский унтер-офицер, некоторое время, сразу после окончания войны, жил в гостинице «Централ». Мы нашли его имя в одной из регистрационных книг за 1949 год, дату его заселения и номер, в котором он жил. Я верил, что господин Ходак хранит в своей памяти досье на моего отца. Он помнил многих обычных постояльцев гостиницы, даже довоенных, и во времена Италии, вспоминал важные события, связанные с гостями этого городка на краю света. Большая часть жизни господина Ходака сводилась к коллекционированию постояльцев, зарегистрированных в десятках книг на протяжении десятилетий. Каждый запомнившийся ему гость становился наклейкой на фрагменте его собственного времени. К концу жизни он отчитывался перед самим собой о пройденном расстоянии, пересматривал товарные накладные и путевые листы. Документы на сыпучий груз, который он перевозил всю свою жизнь, какой бы фиктивной она ни была, стали единственным доказательством не напрасно прожитой жизни.

Я тоже готовился к торжественному акту отчета о потраченном времени. В попытках побороть этот порок я все глубже погружался в апатию, предчувствуя, что израсходованное время утрачено навсегда. Я валялся в кровати после полудня. Развлекался пустяковыми мыслями, и как только догадывался, что это и есть пустая трата времени, ловил следующую мысль в пруду своего ума.

Долгое время меня мучила одна проблема, которую походя упомянул учитель истории. После Трианонского договора, когда Венгрия потеряла две трети территории и почти половину населения, которое вдруг оказалось на территории соседних государств, большой проблемой стали железные дороги. Важные железнодорожные узлы после Трианонского договора очутились за границей, и перед Венгрией на многие годы встали технические проблемы. В мыслях я поездом отправлялся из Будапешта к новым границам, где ночами напролет ожидал пересадки. В прокуренных вокзальных ресторанах слушал разговоры, не понимая ни слова. Разглядывал спящих детей. Их присутствие невыносимо. Сколько раз они портили мне впечатление от путешествий. В правильно устроенном мире должны быть специальные вагоны для матерей с детьми. Почему ни в чем не повинные люди должны сносить террор этих созданий? Дети в поезде мешают мне вовсе не потому, что плачут или сильно шумят. Мне мешает то, что они ломают мои мысли, и даже если они хорошо воспитаны, их взгляды просто невыносимы. Таким взглядом я смотрю на себя сам и узнаю в испуганном ребенке на сцене, глубоко утонувшей в прошлом, в кулисах отчего дома самого себя.

Одной из важных точек в топографии нашего дома была плетеная корзина для белья. Перед купанием я поднимал круглую крышку и, бросая грязное белье в корзину, замирал на мгновение, проверяя, нет ли в корзине еще чего, кроме белья. Потому что форма корзины напоминала фотографию, сделанную отцом в Бомбее: на тротуаре сидит на корточках индус с флейтой, а рядом с ним глиняный горшок, из которого выглядывает кобра. Каждые пять-шесть дней мама опустошала корзину, напоминая мне и сестре, чтобы мы тут же загрузили все грязное белье в машину. Чтобы корзина хоть раз переночевала пустой.

Момент, когда осквернялась пустота корзины и на ее дно падал комок грязного белья, вызывал у меня какую-то затаенную тоску, понимание того, что, несмотря на ритуал поддержания чистоты и порядка, ничто не может длительное время пребывать в покое. Я мечтал о наступлении момента идеального порядка. И потому позже не раз включал полупустую машину, лишь бы как можно чаще видеть пустое дно корзины. Потому что, глядя на голубоватое полотно, которым корзина была обтянута изнутри и которое также два-три раза в год стирали, я находился в состоянии полного умиротворения. Может, именно оттуда ощущение свежести, которое у меня вызывает голубой цвет?

У самой корзины, в углу ванной, стояла стиральная машина, полуавтомат марки «Зопас». Сейчас я не могу припомнить, что означал термин «полуавтомат», но знаю, что мама иногда в процессе стирки доставала из машины белье. Технические аппараты наполняли пространство квартиры соответствующими запахами. Холодильник «Игнис» объемом в две сотни литров издавал характерный звук. А когда температура в нем достигала необходимого уровня, мотор отключался автоматически. На мгновение холодильник вздрагивал и прекращал потреблять электричество, соответственно мотор не издавал звуков, все замирало в ледяном спокойствии и тишине. В трех метрах от холодильника, как то предписывали правила, находилась небольшая плита марки «Аустрия-Дитмар» с двумя конфорками, металлические ободы которых после десяти лет эксплуатации идеально сверкали, «как будто только вчера из магазина». Да, это объявляет мамин голос. И я знаю, что настало время проверить, открыта ли крышка машины, чтобы барабан находился в постоянном контакте со свежим воздухом, чтобы резиновая прокладка в закрытом пространстве не разбухала от влаги. На хромированных частях белой техники время от времени вследствие небрежности появлялись пятна, которые потом превращались в проржавевшие точки. Старение вещей и предметов указывает мне на то, что все проходит, лучше морщин, которые обнаруживаю, разглядывая себя в зеркале после бритья. Но и на раме зеркала влага оставляет серенькие пятнышки, а белые полоски между кафельными плитками в ванной и на кухне со временем темнеют, и нет никакого средства, чтобы с его помощью вернуть им прежний цвет. Ни в чем нет утешения, словно единственное место, где сохраняется девственное совершенство начала, – пустая бельевая корзина.

А когда ее голубоватое дно закрывали грязные предметы одежды, начинался период нервозности, который стихал обратно пропорционально опустошению корзины. Потому что совсем не то, когда грязная рубашка летит в почти полную корзину, чем момент, когда первый комок несвежего белья падает на пустое дно. О каком чувстве беззаботности можно говорить, когда в практически полную корзину падает очередная тряпка? И до мгновения опустошения корзины еще далеко.

И вот тут, среди вещей и предметов, происходила жизнь, не зафиксированная ни в хрониках, ни в истории, невидимая жизнь, не существующая на живописных экранах телевизоров. Этой жизнью не интересуются газеты, ее нет ни в книгах, ни на киноэкранах. Несмотря на то, что в нашем доме не случалось преступлений и измен, громких побегов и краж, несмотря на то, что жизнь на первый взгляд текла мирно и незаметно, как равнинная река, под ее поверхностью таились водовороты, подводные пещеры сковывали ледяным холодом. В отсутствие матери мы с сестрой предпринимали настоящие экспедиции, шаря в шкафах и комодах, вытаскивая ящики, открывая коробки и шкатулки. Необычные предметы сразу расширяли знакомую географию. И позже, когда мы обнаруженное возвращали на место, ничто уже не оставалось прежним. Потому что обнаружение серебряного флакончика для духов величиной с наперсток, веера из фальшивой слоновой кости или каталога из универмага с пожелтевшими страницами раздвигало пространство квартиры до невероятных размеров.

Известное равновесие в восприятии времени как враждебной категории, которую исповедовала моя мама, сохранял Миодраг, мой дед со стороны отца. В отличие от мамы, всю свою жизнь боровшейся против категории времени, как будто время было врагом, которого непременно следует победить, дедушка Миодраг жил в вечности. По профессии он был диспетчером на железной дороге, но после возвращения из тюрьмы, куда он попал во время ссоры Тито со Сталиным, его разжаловали, и несколько лет он работал обходчиком на дистанции Сичево – Острвица. Где посередине этого пути стоял домик, в котором он жил с моей бабушкой Даницей.

Летом мы отправлялись поездом на другой край земли, пересаживались в Белграде и Нише, после чего «рабочим в три ноль-ноль» добирались до станции Сичево, где на перроне нас встречал дед Миодраг. Каждое утро, до рассвета, он брал фонарь и отправлялся на обход своей дистанции. Он был высоким и без всяких усилий перешагивал со шпалы на шпалу.

Во время моего детства деда Миодрага восстановили в должности диспетчера на станции Сичево, а два года спустя отправили на пенсию. Одну вечность он сменил на другую. Став пенсионером, просыпался с петухами и, выпив чашку кофе и рюмку ракии, уходил вниз по дороге в направлении Острвицы. С этих утренних обходов он приносил вещи, найденные на полотне, в основном предметы, по невнимательности выброшенные из вагонов-ресторанов или же оброненные пассажирами, стоявшими у окон вагонов. Коллекция деда располагалась на стеллаже в нише, на внутренней лестнице, связывающей первый этаж с подвалом. Я помню серебряную ложку с монограммой «Восточного экспресса», зажигалки, очешники, часы, трубки, авторучки, мундштуки, браслеты, пепельницы, цепочки, маленькие чайнички из нержавейки, сережки, стаканы, перочинные ножики, ключи, пластиковые подставки. Помню большую тарелку с монограммой «Metrope», которую дед Миодраг нашел у полотна в картонной коробке. Каким-то чудом на тарелке не оказалось ни единой трещинки. В коллекции находок был шахматный король из слоновой кости. Я никак не мог понять, каким образом эта самая важная фигура закончила свой путь на насыпи. Неужели какой-то разгневанный игрок выбросил короля в окно, не в силах перенести проигрыш? Но зачем брать в дорогу шахматный комплект из слоновой кости? Я часами раздумывал над тем, как владелец шахмат решил проблему потерянной фигуры, проблему, которая наверняка была сложнее любой шахматной задачи; нашел ли он своему королю подходящую замену? Первые часы, швейцарскую «Омегу», я получил в подарок от деда Миодрага, трофей, который он подобрал на насыпи за два дня до моего двенадцатого дня рождения. Пришлось только заменить треснувшее стекло и порванный ремешок.

Я выбирал момент, когда взрослые были заняты, и незаметно пробирался на лестницу, ведущую в подвал. Здесь, рядом с длинным узким окном, которое казалось трещиной на фасаде дома, я перебирал экспонаты коллекции деда, подолгу разглядывая их, стараясь проникнуть в прошлую жизнь предметов. На полках стеллажа теснились вещи, по небрежности утерянные на участке дороги Сичево – Острвица, вещи, выпавшие из своих прежних жизней. Я брал ложку из «Восточного экспресса» и рассматривал мутную посеребренную поверхность. Кто знает, как долго она гуляла от одного рта к другому.

И вдруг передо мной возникали десятки, сотни челюстей, я словно оказывался в пасти кита, в темной пещере, освещавшейся только блеском золотых коронок. Я видел пломбы и мосты, протезы и крючки, пахучие губы дам и усы господ, мокрые от супа и пива. Ложка из «Восточного экспресса», предмет, который объединял сотни людей, разбросанных по просторам земного шара, людей, которые наверняка никогда не встретятся, но составляющих огромную семью, лежала теперь на моей ладони. И я по какому-то тайному наитию вычислял вероятность, в соответствии с которой однажды в поцелуе сольются те, кто в разное время касался губами краев этой серебряной ложки. Пространство было все тем же: вагон-ресторан «Восточного экспресса». За окнами, украшенными синими занавесками, проносился пейзаж, пустынные станции с одинокими дежурными, окраины незнакомых городов.

В хранилище, расположившемся на лестнице, пульсировал неизвестный миниатюрный мир, законсервированный в уменьшенном масштабе, и я счел это одним из важнейших принципов мироустройства. И только звук колокола на фасаде дома, звук, который был громче звонка служебного телефона, висевшего в желтом металлическом футляре у входных дверей, прерывал мои путешествия. Если колокол звонил трижды и после короткого перерыва ударял еще два раза, это означало, что поезд следует из Ниша, а два, затем три удара указывали на поезд направления Пирот – Димитровград – София. Эта азбука Морзе особенно волновала ночами. Громкий звон иногда пробуждал меня из первого сна, и тогда я вслушивался, как издалека, от Ниша или Пирота, раздается свисток локомотива и размеренный стук колес. Когда поезд оказывался метрах в ста от дома, стоящего у самых рельсов, пучок света врывался в окна, и в следующее мгновение на белых стенах комнаты начинали, вздрагивая, проноситься отсветы окон вагонов. Окна входили в окна и путешествовали по белым стенам. В следующие несколько мгновений казалось, что я тоже еду в этом поезде, как будто комната прицеплена к составу, который уже исчезает в темноте.

Дед Миодраг в отличие от моей мамы, которая была невысокой и подвижной, был нетороплив. Маленькие люди нуждаются в большем количестве движений, чем высокие, для преодоления такого же расстояния. Дед Миодраг был высоким человеком. Он жил в вечности, и я знал это по тому, как он с одинаковым интересом читал и вчерашние, и недельной давности газеты, и совсем свежие, только утром поступившие в киоск у станции. Дед часто говорил, что идеальна та скорость, которая позволяет нам вовремя оказываться на нужном месте. Хотя скорость и сокращает пространство, что наглядно демонстрирует железная дорога, у всего, однако, есть свои границы. Поезд, пришедший раньше положенного, нарушает расписание. Я понял это так, что размеры каждой страны зависят только от скорости поезда, и верил, что наша страна больше Франции или Германии, где поезда носятся с невероятной скоростью и проезжают от одного конца до другого намного быстрее, чем в моей стране, где поезда не только медленнее, но и дольше стоят у семафоров на станциях, и потому из-за скорости и опоздания составов моя страна необозрима. Я всегда представлял вечность как стояние поезда перед семафором. Ты, Руди, когда-нибудь встречал нервного железнодорожника?

* * *

Моя мама мечтала о маленьких вечностях, не ведущих учет времени, стремилась к каким-то аппендиксам времени, в которых можно завершить незаконченные дела. А одно из дел, которое она не могла закончить на протяжении многих лет, было приведение в порядок альбомов с фотографиями. Все свое детство я слушал рассказы о том, что ей нужен по крайней мере месяц, чтобы разобраться с фотографиями. Отец был страстным фотографом, в связи с чем у нас накопились тысячи фотоснимков. Мама складывала их в картонные коробки и регулярно покупала альбомы. Помню с десяток дорогих альбомов, с которых даже не сняли целлофановую упаковку. После ее смерти остались альбомы и коробки с фотографиями. Она мечтала о времени, когда сможет остановиться и глянуть на пройденный путь. Я потратил ровно месяц, тот самый, которого ей вечно не хватало, чтобы разобрать все фотографии по альбомам и ощутить на себе ее взгляд, и этот призрачный взгляд позволил мне обернуться назад.

Фотографии я сложил в хронологическом порядке. На обратной их стороне карандашом были обозначена дата и место съемки. Тем не менее там не было имен персонажей. Однажды утром я разложил фотографии на полу в линию. Вереница фотографий протянулась по всей квартире, и вела она от входной двери через прихожую и гостиную до окна в спальне. Я шагал вдоль них как вдоль железной дороги. Шпала за шпалой. Всего в двадцать шагов я преодолел пространство целого века. Возвращался и опять шел вдоль фотографий. Целые поколения лежали здесь, рядом со мной, уместившиеся на расстоянии нескольких шагов.

Это превратилось в мои плавания, которые я какое-то время совершал ежедневно. Потому что, только расхаживая по квартире, мне удавалось бежать от одолевающих меня мыслей. Стоило только остановиться и усесться в кресло, как я сталкивался с собственным кровообращением, со сложным механизмом человеческого тела, которое в любой момент из-за какой-то поломки может прекратить функционировать. А поломку, я был убежден, может вызвать сама мысль о поломке. Я ходил вдоль этой дороги, составленной из сотен фотографий. На каждом шагу открывались новые пространства, населенные людьми, давно покинувшими этот мир. Я проникал в трещины времени, прислушивался к голосам, сталкивался с привычками этих незнакомых людей.

Отец, перестав плавать, окончательно бросив якорь, со временем приобрел новую привычку: принял на себя обязанности семейного интенданта. Мы уже жили не в маленьком приморском городе, а в Белграде. Каждое утро он ходил в магазин, а после десяти на рынок. Так что через полчаса после завершения утренних покупок у него появлялся повод вновь выйти из дома. Случалось, он отправлялся в центр города только для того, чтобы проверить, не сняли ли с репертуара фильм, который они с мамой хотели посмотреть. Газетам он не верил, потому что те якобы часто ошибались.

В течение дня количество обязательств возрастало. Если он замечал на моем столе адресованное кому-то письмо, то немедленно относил его на почту. Возвращался через полчаса с этим же письмом в руках, чтобы спросить, отправить его простым или заказным. Поначалу я думал, что его забывчивость связана с возрастом, но вскоре понял, что отец поступает так намеренно. Он постоянно искал предлог покинуть дом и несколько часов побыть наедине с собой, занявшись единоличным передвижением. Он никогда не пользовался телефоном, чтобы выяснить часы работы мастерской или врача или узнать, есть ли в лавке на другом конце города именно то, что он намеревался купить. Для поездок на городском транспорте у него был проездной билет пенсионера. Рано утром он уезжал на самые отдаленные рынки. Сыр покупал на Каленичевом, фрукты и овощи на Зеленом Венце, а лапшу на Байлониевом, оправдывая ежедневные походы сомнительными причинами. Возвращаясь с рынка, точнее с рынков, он выяснял, что забыл что-то, и сразу же отправлялся вновь.

Сейчас я понимаю, что это были его плавания, когда он часами, ежедневно, плавал на городском транспорте по отдаленным белградским кварталам. Путешествуя трамваем с Вождовца, где мы долгое время жили после переезда из приморского города, в направлении Банова Брдо или Нового Белграда, он мысленно преодолевал расстояние от Риеки до Порт-Саида, от Фленсбурга до Карачи, от Гибралтара до Сингапура. В белградской квартире не было огромного эркера, который мог бы заменить ему капитанский мостик. Во время побегов из дома он опять был капитаном на мостике с мутной линией горизонта перед собой, а в автобусе или трамвае, положив ладони на спинку переднего сиденья, воображал, что касается отполированной поверхности штурвала. В особом отделении бумажника он держал образцы самых разных валют, от японских иен до кувейтских динаров. У него были огромные пестрые банкноты африканских стран. Некоторые из них уже исчезли с карт, но их археологические следы все еще существовали в его бумажнике. Он приплывал в порты исчезнувших держав, покупал вещи, расплачиваясь вышедшими из употребления деньгами, разговаривал с портовыми агентами, визитки которых продолжал хранить в пластиковом конверте. Часто вспоминал знаменитого Бородача, агента из Бомбея, уроженца Корчулы, с которым некоторое время переписывался. Но и перестав плавать, отец верил, что однажды получит срочный вызов от компании с требованием немедленно явиться на пароход. Однако это было маловероятно, потому что ему пошел уже седьмой десяток, и компания, в которой он проработал много лет, вряд ли бы стала платить солидную обязательную страховку за престарелого капитана и звать его на пароход.

Мне кажется, что, плавая по городу, он обнаруживал в себе черты своего отца, так же как я сегодня узнаю в себе его привычки. Ритм движений определил дед Миодраг, шаг за шагом, шпала за шпалой на участке дороги Сичево – Острвица.

Справа от полотна текла река Нишава, в пятидесяти метрах слева проходила автотрасса, по которой неслись дорожные крейсеры с регистрационными номерами Западной Европы, Ближнего и Среднего Востока. Выйдя на автотрассу, я садился в тени паркинга и рассматривал большущие рефрижераторы и грузовики с прицепами и огромными кабинами. Метрах в двухстах в направлении Острвицы, рядом с гидроэлектростанцией, находился мотель, в котором ночевали шоферы. Каждое утро рыбача на Нишаве, я передвигался в сторону Острвицы, к полудню поднимался на крутой берег, переходил железную дорогу и направлялся к мотелю. Рядом с мотелем, в лощине, засаженной виноградом, стоял списанный спальный вагон с несколькими купе, в которых жили официантки. Окна прикрывали выцветшие фиолетовые занавески. Время от времени в дверях вагона-бунгало появлялся кто-то из шоферов. Я наблюдал, как он пробирается к грузовику. Темное облако выхлопных газов вырывалось из-под грузовика как джин из лампы Аладдина. Грузовик исчезал в направлении Ниша или Пирота. Однажды в полдень, когда я рыбачил на Нишаве, подошла Ружа, молодая официантка из мотеля, и остановилась поговорить со мной. Она приблизилась ко мне, и я, Руди, впервые едва не упал в обморок от одной только мысли, что могу прикоснуться к ней. Обморок от одного только желания женского тела. Она сказала, чтобы я вечером пришел в мотель. Весь остаток дня я страшно волновался, и когда вечером тайком вышел из дома и направился к мотелю, меня стала бить дрожь. Приблизившись к террасе, я увидел Ружу, беседовавшую с посетителем. Спрятавшись за деревом, я стал свидетелем встречи, закончившейся в вагоне. Несколько дней спустя я уехал и Ружу больше никогда не встречал.

Мысленно я переносился в тот вагон, куда Ружа ушла с тем клиентом, и возбужденно мастурбировал. Образ молодой официантки вскоре растаял в памяти. И только вагон остался в ней, темно-синий списанный спальный вагон в тени деревьев, всего лишь в сотне метров от полотна дороги. Годами он носился по рельсам, корчились в любовных судорогах его обитатели; случайные встречи в коридоре, короткие взгляды, достаточные для того, чтобы выкурить сигарету, заменяли дни и недели ухаживаний; смелость, которую из-за кратковременности свидания принимают за уверенность, миг свободы от оков обязательств и ритуалов, жестких норм поведения, никчемный багаж воспитания – все исчезает, когда взгляды безмолвно обещают нечто. Я, Руди, нуждался в чем-то большем, чем обещание. Совсем недавно, пару лет тому назад, во время просмотра какого-то фильма в памяти всплыла фраза, которая, словно приговоренный к пожизненной каторге, томилась в глубине моей памяти. Не знаю, какая именно деталь или слово, произнесенное в фильме, из-за чего скрипнула дверь камеры, в которой томилась фраза, произнесенная маминым голосом: «А когда какая-нибудь девушка уведет тебя во мрак…» Второй части фразы не хватает. Видимо, она навсегда утрачена. Исчезла в тени тех самых деревьев у мотеля в Сичеве.

Я всегда вздрагивал, когда голос из репродуктора, объявляя отправление поезда Белград – Прага, упоминал прямой вагон на Дрезден. Загадка «прямого вагона», который на какой-то будущей станции отделится от состава и после короткого маневрирования вновь окажется в другом составе, который тронется совсем в другом направлении, пробуждала во мне любопытство. Я подходил к этому вагону как к святилищу, рассматривал пассажиров, не отличавшихся от прочих погрузившихся в зеленые вагоны.

Погружаясь в сон, из которого меня часто пробуждал колокол на фасаде дедова дома, объявлявший прибытие поезда из Ниша или Пирота, я представлял, как просыпаюсь на рельсах какого-то далекого города, как моя комната-вагон летит по дорогам Европы, как по Транссибирской железной дороге прибываю во Владивосток. Потому что моя комната-вагон и есть тот самый «прямой вагон», который, путешествуя по стальным рельсам, меняет направление и после короткой стоянки на параллельном пути включается в новый состав. Мой вагон путешествовал вдвойне, он путешествовал внутри путешествия. Он не мог ни опаздывать, ни прибывать раньше времени. Замершее мгновение вне всяких календарей. Интервал, который никогда не кончится. Не подлежащий окончательному расчету. Время внутри времени, пространство внутри пространства. Моей мечтой было провести жизнь, не покидая вагона. Принадлежать только тому миру, который несется по рельсам. Пожизненный проездной билет как единственный паспорт, единственный документ, с которым можно на минутку выйти на перрон, заглянуть в залы ожидания небольших станций, названия которых забываются еще до того, как вы их произнесете. Перроны и стрелки, станционные рестораны и камеры хранения, каморка дежурного и вокзальные киоски. Рассказы пассажиров, с которыми некоторое время делишь пространство купе или вагона-ресторана. В дымном купе каждый становится рассказчиком, с глазу на глаз со спутниками, с которыми никогда более не встретится. Каждый немедленно выдумывает собственную биографию, самому себе кажется кем-то другим, пересказывает события, которые с ним никогда не приключались. Если повторять выдуманные происшествия, то они случаются. И тогда остается только взгляд, приглашение и разрешение одновременно, взгляд, который я не сумел понять, наверное, из-за той темноты, которую моя мама определила опытным взглядом работника сцены.

Суть моего вагона – «прямого вагона» для езды по всем желательным направлениям – возникла в пространстве внутренней лестницы, связывавшей первый этаж с подвалом дедова дома, в полумраке, рядом с узким окном у лестницы высотой в два и шириной едва ли в полметра, напоминавшим трещину на фасаде дома. В этом пространстве неопределенного назначения, окружавшем внутреннюю лестницу стеллажами, на которых бабушка держала заготовки на зиму и где были полки с коллекцией найденных дедом предметов, а также с вещами, которые окончательно вышли из употребления, но все-таки откладываются на неопределенное время, которое никогда не наступает, находилась моя строительная площадка. Это безымянное пространство, одновременно исполнявшее функции лестницы, коридора и кладовки, с окном-трещиной, окном, перегороженным одной вертикальной и семью поперечными рейками, в результате чего оно напоминало часть шахматной доски: окно-ничья. Потому что здесь в начальной позиции фигуры отдыхают от ходов и касаний пальцев. Каждое окошечко узкого лестничного окна изображало одну шахматную клетку в ничьей. Стекла были мутными и серыми из-за пыли. В самом низу этого продолговатого окна, в нижнем ряду, правое угловое окошечко можно было открыть и зафиксировать небольшим металлическим крючком. Летом из-за продуктов, сложенных на стеллажах, окошечко было постоянно открыто – пустой квадрат, который на полной шахматной доске был предназначен для ладьи.

Сквозь это отверстие я целился во внешний мир: в рыбаков, чабанов, овец, скалы на берегу Нишавы, которые в засушливые летние дни увеличивались вплоть до августовских дождей, когда река вздувалась, а огромные камни за ночь исчезали в мутной рыжей воде. Это был признак того, что летние каникулы заканчиваются и одним прекрасным ранним утром мы отправимся на железнодорожную станцию Сичево, а оттуда поездом на другой конец страны, в приморский город, где меня ждет размеренный ритм обычной жизни. В долгие сентябрьские сумерки, сгорбившись над книгами и тетрадями, я вспоминал это окно в дедовом доме в Сичеве и маленький квадрат в самом его низу, сквозь который я сейчас, сидя за письменным столом, смотрел на совсем иные пейзажи: далекие портальные краны верфи, корабли в заливе, цементный завод, который своими формами напоминал гигантскую шахматную ладью.

Моя комната, «прямой вагон» в любой город, какой я придумывал в мгновение ока, передвигалась по красным линиям железных дорог. Я пальцем прослеживал по карте задуманную линию путешествия, а в раме окошечка величиной с пустое поле шахматной доски сменялись пустые окраины безымянных городов, площади с барочными соборами, бескрайные равнины и голубоватые снежные вершины. Виды менялись со скоростью движения поезда. Все полуденные часы я проводил в камере собственной комнаты, этом передвижном кинематографе, в котором с годами менялся репертуар, так что экстерьеры в моем подростковом возрасте сменились интерьерами. Пейзажи стали статичными, поезд как будто стоял на месте, по невнимательности железнодорожников забытый в каком-то тупике. Я шатался в зимних сумерках, обходил пустые перроны, заглядывал в залы ожидания, сквозь затуманенные окна вокзального ресторана рассматривал одиноких посетителей, часами ожидавших отправления. Я воображал себя невидимкой, словно тень следящим за некой только что приехавшей девушкой и теперь с сумкой через плечо спешащей темными улицами к своему дому. Я следовал за ней, касаясь ее шеи, грудей, бедер. А проникнув вслед за ней в квартиру, переставал быть невидимым. Ничуть не пугаясь, даже не удивляясь моему появлению, она прижималась своими губами к моим, я чувствовал, как ее язык заполняет мой рот. Возбуждение, которое я переживал, целуя незнакомую девушку, заставляло меня терять сознание, как тогда, когда я впервые, сидя на ступенях дедова дома, положил в рот ложку из «Восточного экспресса».

Мы занимались любовью в кровати, на полу, рядом с этажеркой, которая сотрясалась от наших движений. Я скользил взглядом по корешкам книг, невольно замечая названия. Вдруг все внезапно сделалось известным – имя девушки, город, в котором она живет, окружающие ее люди, ее планы и ее прошлое. Сразу стали знакомыми вещи в квартире, предметы – каждый со своей историей. И тогда я, зажмурившись, впадал в транс, когда во мраке с зажмуренными глазами искал какую-то записку, скажем, со списком вещей, которые завтра намеревалась купить моя знакомая, и задавал себе вопрос: нормален ли я? Могут ли мои ровесники, сидя за столом, путешествовать в неком своем «прямом вагоне» в любом желаемом направлении? И путешествуют ли вообще? Или же, вероятнее всего, не теряют, как я, время, а по плану исполняют свои обязанности. И за это их вознаграждают любовными связями, прогулками с девушками, походами в кинотеатр, а потом и в парк. И все-таки я чувствовал по какому-то своему тайному расчету, что все это не случайно, что отсутствие результата и есть верный знак того, что я стою на правильном пути. Итак, именно то, что я из-за своей невероятной застенчивости все еще оставался без девушки, должно было означать, что жизнь моя в дальнейшем будет изобиловать любовными авантюрами.

Моей маме особенно нравилась книга «Трагедия гения», которую она часто читала перед сном. В ней описывались истории знаменитых людей, которые в молодости были особенно неудачливыми и несчастными. А ведь талант любит маскироваться под бездарность. И как правило, все эти гении, прежде чем доказать свою гениальность, долго добивались противоположных результатов. Скажем, лучшим доказательством гениальности физика служит то, что поначалу он ничего не понимает в ней. И в этом деле есть что-то от техники соблазнения – сначала отсутствие интереса к объекту любви вызывает у него ревнивое чувство, спровоцированное эдаким равнодушием. Решительный момент наступает, когда мы сбрасываем личину притворной незаинтересованности и переходим в атаку. В этом и состоит врожденный талант соблазнителя, который, как и вино, требует выдержки в бочках, в темноте подвалов юношеского нетерпения. В моем случае период кипения затянулся очень надолго. Однажды открытая бочка стала неиссякаемым источником любовной страсти, которая, как я верил, не покинет меня до глубокой старости.

Ее звали Клара. Уже в первом классе гимназии она слыла одной из самых красивых девушек в городе. У нее были кратковременные связи. А потом стала любовницей известного местного художника. Через год она бросила его, и он запил. В одном из кафе выставил пустые полотна.

В молодые годы, Руди, дерзость – единственная действующая валюта. А во мне накопились одиночество и страх. Клары наказывают. Я уехал из маленького города. Только двадцать пять лет спустя, после смерти Юлии, я приехал в город своего взросления. Это было тем летом, когда я уехал в Италию. Неузнанный, как граф Монте Кристо, я провел в этой темнице три дня. Я ненавидел этот город, продолжая верить, что в других координатах стал бы кем-то иным.

Я узнавал улицы, углы, фасады. И все-таки, Руди, это был совсем другой город. Тут у меня заболел зуб. В гостиничном телефонном справочнике я нашел адреса стоматологических кабинетов. Через полчаса я уже сидел в зубоврачебном кресле своего товарища по гимназии. Он беспрерывно говорил, как будто отчитывался передо мной за все время моего отсутствия. От него я узнал, что три года назад покончил жизнь самоубийством тот самый художник, что выставлял пустые полотна. Вспомнил и Клару, нашу подругу. В промежутке – а этот промежуток по сути был самой жизнью – Клара жила в Париже.

Маленький город – интервал, пауза, место отдыха. Маленький город существует для того, чтобы из него уезжали. Все происходящее после этого – проверка. Путешествия – неудачная версия того самого нашего внутреннего единственного путешествия, путешествия от окна к креслу, от стола к постели. Как рассказал мой приятель, пять лет назад Клара вернулась в наш город. Опять стала сожительствовать с художником, который ради нее оставил жену и двоих детей. Он повесился в гараже, когда она бросила его. Приятель положил мне в дупло мышьяк и велел через три недели посетить своего дантиста, чтобы тот поставил пломбу. Узнав, что я только что приехал и собираюсь пробыть в городе еще два дня, он предложил посетить вечеринку, которую устраивал наш общий знакомый. Я принял приглашение. Предчувствовал, что там будет Клара.

Когда около девяти часов вечера мы пришли в одну из вилл итальянских времен, с каменной балюстрадой и огромным двором с пальмами, калиной и кустами олеандров, там уже было десятка два гостей. На веранде стоял длинный стол с закусками, разливалось вино. Мне показалось, Руди, будто я попал в разгар съемок какого-то фильма совершенно неподготовленным, не имея ни малейшего представления о своей роли, точнее, кого я должен подменить, попадая в кадр. Знакомых времен молодости я едва узнавал. Мы разговаривали, ели салаты, пили вино. И тогда на тропинке во дворе появилась Клара. Она все еще была красива. Тело, которое наслаждалось, душа, которая не разрывалась от одиночества и страсти, остается красивым в любом возрасте. Это остается, Руди. Как остаются следы одиночества, напрасно потраченной молодости. Когда она проходила мимо нас, мой приятель схватил ее за руку. Да, Клара припомнила меня. Вспомнила места, на которых мы встречались в молодости. Мы говорили так, будто сто лет знаем друг друга. Она жила одна. Работала заведующей хозяйством в местном театре, вела активный образ жизни во все уменьшающейся колонии холостяков, к которой принадлежал и мой приятель-дантист. И вдруг тот факт, что через два дня я продолжу путешествие, что, может быть, никогда больше не приеду в город, где вырос, в город, оставивший рубцы после преодоления агонии взросления, внезапно сделал все легким и пустым. Камень свалился с моей души. Мы пили, Руди, мы много выпили. С каждым глотком мальвазии я все глубже скользил по желобу времени в далекую молодость. Мой приятель удалился. Мы остались вдвоем. Она соблазнительно стояла рядом на террасе, слегка касаясь меня, когда я вспоминал о какой-то детали времен нашей молодости. Она закатывалась от смеха, когда я рассказывал, как однажды трижды направлялся к ее столику, чтобы пригласить на танец и как в самый последний момент отказывался от этого. Почему, почему же ты отказывался, капризно спрашивала она. Сейчас эта женщина была целиком моя. Я чувствовал, Руди, что происходит нечто страшное. Как будто я вошел в храм, от которого остались одни развалины, великолепные остатки былой роскоши. И чем больше она демонстрировала расположение ко мне, расположение, которое становилось открытым призывом наконец-то коснуться ее, тем сильнее вскипало во мне необъяснимое бешенство. Вся моя жизнь предстала передо мной во всем своем ничтожестве. Руди, во мне заговорил врожденный дар соблазнителя. Я вспомнил мать, ее философское убеждение в том, что талант прячется, что он подобен подземной реке. «Все время делаешь что-то не то», – говорила мне мама. Теперь я делал то, что надо было делать всегда. Не испуганно смотреть на речную воду, а отважно плыть. Выйти из засады за деревьями, появиться на террасе мотеля в тот момент, когда этого потребует структура мелодии. А не как собака, Руди, бежать в кусты, поджав хвост. Ложка из «Восточного экспресса»… Такой я видел Клару. И знал, что этой ночью стану членом кружка, который имел Клару. На мгновение я перехватил взгляд приятеля. Он стоял метрах в двадцати от нас и беседовал с девушкой. Рука Клары все дольше задерживалась на моем плече. Она поставила бокал на перила террасы. Я попросил ее кое-что обещать мне. Улыбаясь, Клара кивнула. Да, сказала она, все, что пожелаешь. Я сказал, что хочу прогуляться. И поцеловал ее. Откуда-то из глубины двора, как с палубы удаляющегося парохода, доносились голоса гостей. Была только Клара, которую я целовал. Мы пересекли двор, не попрощавшись с компанией. Держась за руки, зашагали по пустым улицам. Город спал глубоким сном провинции.

Я был кем-то иным, там, глубоко во времени, и делал то, что следовало делать всегда. По этой улице я четыре года ходил в гимназию, говорил я. Признался, как часто прятался возле здания городской тюрьмы, поджидая, когда она появится из-за угла. И после этого следовал за ней до самой гимназии. Во времена Италии эта улица называлась Водопроводной, сказала Клара. Сейчас мы возвращаемся с дискотеки, на которой я с тобой познакомился, сказал я. Клара смеялась. У тюремного здания мы замедлили шаги. Вошли в одноэтажный дом, пройдя через двор, заросший кустами самшита и олеандра. Постепенно освобождаясь от одежды, мы продолжили пить белое вино. Тело Клары все еще было стройным и красивым. Но эти груди до меня целовали столько человек, в то время как я томился в тюрьме запретов и воспитания, в этой самой строгой тюрьме. Нет тюрьмы хуже той, которую мы воздвигаем сами для себя. Передо мной была какая-то другая Клара. Да, Руди. И я был кем-то другим. Я примерял обличия всех своих предшественников, пока не добрался до того перепуганного мальчишки, который каждое утро прятался в засаде у тюремного здания в ожидании, когда на пригорке появится Клара. Мы занимались любовью и проснулись только под утро.

Что случилось с Кларой? Осталась в тупике, в пространстве двойного дна. На каком-то из тех боковых путей, которые уводят нас от тех мест, где должна проходить наша настоящая жизнь. Где-то на пути в Дебрецен.

«Всю жизнь я делала не то, что хотелось, – говорила моя мама, беря в руки утюг или готовя обед на широком кухонном столе. – Я раб этого дома. Если один раз возьмешь неверное направление, понесет тебя как по реке, и никак это уже не исправить».

Мне было не совсем понятно, чем бы занялась мама, если бы ее освободили от каждодневных обязанностей, и как бы посвятила себя делам, которые ее так привлекали, тем более что она постоянно выдумывала все новые обязательства, чтобы, похоже, максимально отдалить тот момент, когда, оторвавшись от повседневности, сможет посвятить себя тому, к чему стремилась всю жизнь. Из-за неверно избранного направления она и не могла привести в порядок альбомы, не говоря уж о более важных делах. Но только как мы вообще можем узнать, правильное ли направление избрано нами, если не откажемся от него, а если и откажемся, то, судя по опыту моей мамы, уже не сможем изменить ранее избранное направление. Следовательно, определение верного направления в жизни есть лотерея, вопрос везения или какого-то инстинкта. Я помню, сколько лишних километров ежедневно накручивала мама, занимаясь домашними делами. Она страдала болезнью симметрии. Преданность симметрии – первый шаг к рабству, этот порок хуже алкоголизма или игромании. С огромным вниманием она каждое свое движение, все дела по дому согласовывала с правилами и законами симметрии. Скажем, зимой темное белье сушили на радиаторах, и я хорошо помню, как она, развешивая носки на их ребрах, внимательно следила за тем, чтобы нижняя часть была старательно расправлена, чтобы полностью закрыть ребра радиатора, и, конечно, гольфы не должны были располагаться где-то посередине, а исключительно в начале батареи, причем объясняла свои действия крайне разумно. Ребра горячее всего у вентиля, а поскольку гольфы не только толще носков, но и занимают большую поверхность, логично вешать их в самом начале радиатора. И какими бы разумными не были ее объяснения, я прекрасно понимал, что служение симметрии сводится к членству в сомнительной секте. Если я и принимал мамино объяснение в вопросе сушки носков, то все-таки никак не мог понять, почему, раскладывая носки и нижнее белье по радиаторам, нужно непременно учитывать требования спектра, чтобы черное белье всегда соседствовало с синим, далее следовали зеленые тона, и все это завершалось красным цветом.

Простудившись, я избавлялся от соплей, продувая сначала одну ноздрю, а потом другую, потому что если это делать одновременно, можно заболеть синуситом.

Так утверждала мама. Если у меня чесался правый глаз, то ради соблюдения симметрии следовало почесать левый. Я начал верить в симметрию и был готов совершить все те ошибки, из-за которых моя мама всю жизнь шла в неверном направлении. Но когда я окончил среднюю музыкальную школу, расстался с семьей и уехал учиться в Белград, то прильнул к божеству асимметрии, уверовав, что оно сохранит меня от неправильного пути. Так, я стал вытаскивать из-под джемпера только один уголок воротника, что весьма нервировало мою девушку, нежную флейтистку. В холодильник я беспорядочно складывал бутылки и пакеты с молоком и соками, по радиаторам развешивал носки, специально следя за тем, чтобы они сушились не парами и чтобы гольфы занимали именно ту часть батареи, которая, по теории моей мамы, была наименее горячей. Ноты и книги на полках располагались не по размеру и не в алфавитном порядке и даже не по тематике, я складывал их без какого-либо порядка. Все это весьма нервировало мою девушку, и она вскоре оставила меня. Родители переехали в Белград, и я опять стал жить с ними. Я отказался от асимметрии, но не из-за мамы, а потому что понял: мое упорное соблюдение беспорядка со временем превратится в тайный, но практически в такой же порядок. И не было никакой разницы в том, чтобы стать рабом симметрии или асимметрии. Я хотел быть равнодушным. Как моя равнодушная сестра. Она вышла замуж и осталась жить на море.

«Моя жизнь прошла в мытье посуды, вытирании пыли, в заготовках на зиму, – говорила мама в минуты, когда достигала точки, с которой все выглядело бессмысленным. – Дом это пропасть, потому что все время надо что-то делать, даже присесть некогда, и все время говоришь, хорошо бы отдохнуть немного. Такая жизнь и Богу надоела бы. Дом это тюрьма, и нет оков крепче ежедневных домашних дел. У всех у вас есть какое-то свое увлечение, этот весь мир объехал, знаю, ему не так уж и легко на море, но есть о чем поболтать с коллегами на пароходе и отвлечься, погулять по городам, и только я томлюсь в четырех стенах, постоянно в делах и вроде как не работаю, и никто этого не замечает. Как хочется бросить все и уйти в кафе, почитать газеты и выпить кофе».

Мама так никогда и не осуществула свою угрозу уйти в кафе, чтобы там выпить кофе и почитать газеты. Хотя после обеда и мытья посуды ежедневно следовал привычный ритуал: газеты и кофе. И я никак не понимал разницы в том, делать это дома или в кафе. Но, похоже, человек вынужден жить там, где ему меньше всего хочется жить. Так, например, я половину жизни провел, играя в барах отелей, но все время мечтал о концертных залах, страдал по просторным холлам оперных театров, залитых светом шикарных люстр. Я видел голые плечи дам, жадно отыскивающих меня взглядами, в то время как я в тот момент в гримерке сосредоточивался перед выступлением.

Мама часто вспоминала имена довоенных белградских адвокатов и врачей, которые после войны сразу переехали в Америку. Они продавали стильную мебель, ковры, картины, серебро и фарфор по вполне приемлемым ценам, а иной раз и почти даром. Некоторые из этих имен до сих пор сохранились в моей памяти. Они жили в моей памяти, сохранив свой образ жизни. Летом по дороге в Сичево, оставаясь на день-другой в Белграде, мы бродили по этому городу как по контурной карте. Мама часто останавливалась, указывая на тот или иной дом. – Там, на втором этаже, жил адвокат Джорджевич. У него я купила лампу, что теперь стоит у твоей кровати, и застекленный книжный шкаф.

Миновав две улицы, она опять останавливалась и устремляла взгляд на фасад угловой пятиэтажки, выстроенной каким-то сербским торговцем.

– В этом доме жила моя подружка Марина Скарловник. Перед отъездом в Америку она подарила мне Колесникова. Сейчас она живет в Санта-Монике.

Колесников? Бежавший в Белград после Октябрьской революции, какое-то время он пользовался успехом у белградских мещан. Его картина, один из многих сотен зимних пейзажей, висела в столовой над комодом: голубая гора растворяется в снегу того же цвета. Когда во время приема гостей мне приходилось уступать свою комнату и перебираться на диван в столовой, первое, что я видел, открыв утром глаза, была именно эта заснеженная гора. Спросонья я тер глаза, и калейдоскоп под ресницами переливался красками пейзажа Колесникова. Темные пятна у подножия горы принимали необычные формы. Иногда на мгновение-другое появлялся абрис женского лица с белыми щеками и крупными глазами, но стоило только приблизиться к картине, как он исчезал в зимнем пейзаже.

Вещи и предметы в нашей квартире были всего лишь образцами, взятыми из других жилищ. Я был убежден, что эти пришельцы так и не забыли пространства, из которых явились к нам. Ясными ночами они призрачно светились и в пределах нашей квартиры как бы возвращали взгляды, десятилетиями копившиеся в этих стенах. Погружаясь в сон, я часто слышал шепот незнакомых голосов, звуки шагов, скрип перьев по шершавой бумаге. Где-то неподалеку некто вслушивался в мое дыхание, записывал движения, вводил меня в представление, конец которого я никогда не узнаю, потому что в действительности никакого конца нет. Картина мира постоянно вздрагивает, исчезают внутренние дворы и лестницы, уличная реклама и скамейки в парке, фасады и кроны, целые города и окрестности, а на них накладываются новые слои. Каждая фотография, каждое произнесенное слово, каждый тон или шум безвозвратно меняют облик мира. Изменение – единственная константа. Взгляд сокола ищет добычу – точку, которая движется и меняет пейзаж.

В ящике ждет письмо. Пятью метрами выше, в трех метрах правее в укрытии квартиры дремлет ничего не подозревающий получатель. От новой траектории его отделяют несколько часов тонкого послеобеденного сна в бамбуковом кресле. И изменится не только его мир. Движение, судя по содержанию этого письма, изменит инвентарь сцены, перенаправит траектории развития других действующих лиц. Изменит движение вещей в чемоданах, сэндвичей в сумках, содержание в записках. И появится как незваный гость, изменяя мантры повседневности.

Однажды ночью в нашем доме появится далекий родственник моей мамы, который жил в Суботице. Он направлялся в Триест. Перед этим провел несколько дней в Будапеште. Я получил от него в подарок кожаный футляр для карандашей, внутри которого, на дне, была наклейка: KEZMUVES. Футляр был из желтой кожи, с узором на крышке, обшитый темной кожаной полоской – ручная работа мастера, который в своей мастерской неизвестно в каком районе Будапешта ежедневно делал десятки футляров и других изделий из кожи. И без наклейки KEZMUVES, что по-венгерски означает РУЧНАЯ РАБОТА, было понятно, что это стоящий предмет. Крышка изнутри была обтянута темной кожей того же цвета, что и декоративная полоска, обрамлявшая нижнюю часть футляра. В футляре помещались три карандаша. Центральная перегородка, чуть шире прочих двух, предназначалась, вероятно, для авторучки. Однако гораздо более этого ценного предмета меня заинтересовал неизвестный мастер, который в своей мастерской в Будапеште создавал уникальные предметы. Я представлял, как он выглядит, его привычки, мысленно прокручивал несколько знакомых мне венгерских имен, никогда не отличая имена от фамилий. Я пытался представить себе десятки других обладателей подобных предметов, рассыпанных по миру. Мы составляли тайное братство, касались кожаного футляра, на поверхности которого оставались невидимые следы того, кто этот предмет сделал. И каждый из этих предметов был отличен от прочих. Потому что мастер в Будапеште изготовлял их, будучи в разном настроении, разные мысли бродили в его голове, когда он кроил и сшивал кусочки кожи. Я чувствовал, что весь мир покрыт бесконечным количеством контурных карт и что Бог, если он есть, днями напролет вносит условные знаки в их белые пятна. И что учет проделанной работы есть единственное занятие Бога. Поэтому сначала было много богов, так как предстояло переписать множество вещей. Хотя людей было намного меньше, чем сейчас. Со временем боги натренировались, и их количество уменьшилось. Каждый человек – контурная карта, на которой годами предметы, люди и события оставляют следы своего присутствия. Утраченные предметы связывают множество людей, как, например, та ложка из «Восточного экспресса». И хотя эти люди никогда не встретятся и не поймут, что их связывает, и даже если бы они встретились, то трудно вообразить, что они смогут обнаружить точки соприкосновений с этими предметами. Но я все равно чувствовал, что невидимая система кровообращения мира, в которую включены и живые, и мертвые, их общий мир обитания есть образец вечности и в ней ничего и никогда не сможет исчезнуть. Вечность – необозримый архив, в котором фиксируются не только исторические события, но и судьбы безымянных домохозяек, которые готовят, стирают, сметают пыль с вещей и предметов, моют полы, гладят белье; в этом архиве копятся картины голландских мастеров и окаменевшие животные и растения, симфонии классиков и песни уличных музыкантов, государственные гимны и любовные письма, планы городов, чьи улицы уничтожены бомбардировками, и затхлый воздух пирамид.

Мои родители познакомились во время профсоюзной экскурсии на Фрушку-Гору. Отец решился поехать туда в последний момент. Он прибыл на автовокзал за минуту до отправления автобуса. Подруга моей мамы проспала, так что свободное место в автобусе занял тот, кто год спустя станет отцом. Так что мое появление на свет стало результатом того, что мамина подружка в то судьбоносное утро проспала. Она снимала комнату у той женщины, темная квартира которой располагалась над баром «Лотос», там, где постоянно менялось освещение. И похоже, только из-за полумрака сон маминой подружки так затянулся.

Адрес проживания создает картины и события.

Крутая улица приморского города, в котором я случайно появился, поскольку отец согласился на решение кадровой службы Морского центра перевести его именно туда, годами казалась мне светлой трещиной, по которой я ходил, ежедневно совершая экскурсии в далекие уголки, которые ограничивали существующий мир. Добравшись до здания Городской библиотеки и Археологического музея, этих Геркулесовых столбов знакомого мне мира, за которыми начиналась бурлящая пучина города – грозовой предел океана, я тем же путем возвращался назад, предаваясь какому-то близкому будущему, зашифрованному в окружающих пейзажах.

Куда уходят вещи после смерти владельца? Этот вопрос я задал маме, когда она читала мне перед сном сказки. Их наследуют дети, так она мне ответила.

В моей заинтересованности судьбой вещей и предметов мама усмотрела удел божьего провидения. Меня никогда не занимало развитие сюжета произведения, я с большим удовольствием заглядывал в кусты, не следил за ходом повествования, интересуясь судьбой какого-нибудь второстепенного героя. Меня привлекали загадочность, белые пятна, в которых исчезают буквы, эпизодические герои, появляющиеся на сцене только для того, чтобы доставить какое-то письмо или вывести лошадь из конюшни.

Достаточно было диктору из «Программы для моряков» упомянуть, что пароход отца сейчас в Роттердаме, чтобы название этого города вызвало в моей памяти вереницу статичных интерьеров на картинах голландских мастеров, репродукции которых я рассматривал в «Энциклопедии голландской живописи XVI и XVII веков». Эту книгу маме подарил адвокат Джорджевич накануне отъезда в Америку. Каждому купившему картину из его коллекции он дарил книгу. Его великодушный жест в первую очередь был вызван тем, что в то время невозможно было найти человека, который купил бы всю библиотеку. Так в нашей квартире вместе с Колесниковым поселились голландцы.

Женщина с облитым светом лицом, читающая у окна письмо, заархивированная в моей памяти, уводила меня на несколько секунд в действительность, которую я узнавал и в собственной обыденной жизни. Посуда на кухонной полке сложена по законам той самой геометрии, которую уважала мама. И она такая чистая, что на ее поверхности видны тени других предметов. Все сверкает, нигде не пылинки, все дышит порядком и тишиной. Это райское пространство частично отражается в овальном зеркале, висящем на стене. Рядом с зеркалом – портрет какого-то серьезного господина с ухоженной бородой и маленькими искрящимися глазами. Его правая рука покоится на голове гончей. Собачьи глаза тоже маленькие и искрящиеся. Серьезность изображения смягчают маленькие пальцы, словно рука, опущенная на голову собаки, принадлежит ребенку. Возможно, этот мужчина – предок женщины, стоящей у окна и читающей письмо, вероятно, он был купцом или судовладельцем, привозившим товары и рабов из далеких колоний, обеспечивших его богатство. Потому что расстояния несравнимо больше, чем между Сичево и Острвацом. И благодаря этому женщина, читающая письмо, унаследовала множество фарфоровых сервизов, хрусталя, золотых и серебряных приборов. А я лишился даже ложки из «Восточного экспресса», она пропала после смерти дедушки. Бабушка переехала в дом престарелых. В бывшем дедовом доме поселился новый диспетчер станции Сичево. Исчезла и коллекция предметов со стеллажа у лестницы. И только свежий воздух все еще струился в маленькое окошечко внизу продолговатого окна, которое в России называют форточкой.

* * *

Бегство в книги было даже интереснее рассматривания картин голландских мастеров. Помню, как после прочтения «Мальчишек с улицы Пал» я несколько месяцев жил в одном из кварталов Будапешта. Ференц Молнар, который придумал все это или просто пересказал события своего детства, по сей день у меня на слуху, сведенный к двум словам в отделе моего архива, посвященного округу Ференцварош: парк Фувеш, улица Пал, площадь Кальвари. Но это имя, эту мелодию мамин родственник из Суботицы напевал иначе: Молнар Ференц. Бархат гласного звука смягчает резкость согласного, и только «ц» в конце слова остается незащищенным драпировкой вокала.

Или Карл Май, Архитектор просторов. Мелкий аферист, учитель по образованию, провел семь лет в тюрьме за кражи и мошенничество. А знаешь ли ты, Руди, что Карл Май до пяти лет был слепым? И когда он каким-то чудом прозрел, мир уже отпечатался в его сознании. Что это был за отпечаток, Руди? И какой это шок – внезапно оказаться в мире, которому мы обязаны зрением? Карл Май ни разу не покидал Германию. Но география других континентов, которую он создавал в Радебойле под Дрезденом, по сей день сопротивляется официальной версии. Он выдумывал слова несуществующих языков, имена индейских воинов, рек, озер и гор. Оживил контурные карты Америки. Опускался по цепи Кордильер вплоть до Огненной Земли, бродил по Сахаре в поисках тайны пирамид, добрался и до берегов Малой Азии. Создавал пространства в окружении стен своего дома. Повлиял на взгляды миллионов читателей. Он не любил путешествия, но все время описывал их. Он знал только родную Саксонию, а описал весь мир. Пять лет слепоты и семь лет тюрьмы, итого двенадцать лет путешествий.

Прямой вагон в Дрезден – вагон, маневрируя, меняет направление движения, движется по сети стрелок и параллельных путей и в соответствии с расписанием подключается к голове или к хвосту составов. Голос диктора в дышащих на ладан репродукторах белградского железнодорожного вокзала оповещает пассажиров о прямом вагоне на Дрезден в составе поезда Белград – Прага. А в это время я уже читаю романы волшебника из Дрездена, разбросавшего своих героев по всему миру. Добрались они и до балканских ущелий.

Мы ехали на юг, следуя направлению «Восточного экспресса», через зеленые пейзажи Шумадии, долиной Моравы, вплоть до гор, у подножия которых начиналось Сичевское ущелье. Там, в дедовом доме, узкое окно с маленьким отверстием в самом низу ждало меня с моим видом.

Однажды весной мы провели семь дней на Плитвицких озерах. Чистые воды Национального парка Плитвице скрывали тайну клада. За несколько дней до этого в районе Плитвиц снимали фильм по роману Карла Мая – «Сокровище Серебряного озера». Хозяйка пансиона показала нам комнату, в которой во время съемок жил Виннету. Мы разместились в номере Олд Шаттерхенда. В том же пансионе останавливались воины апачей, а через дорогу, в довольно-таки запущенной государственной гостинице, жили команчи. На стене у регистрационной стойки висели в рамках фотографии Виннету и Олд Шаттерхенда. Я хотел забыть имена улыбающихся с фотографий актеров, их автографы с благодарностью хозяйке пансиона госпоже Восе, потому что сам факт, что Виннету на самом деле Пьер Брис, а Олд Шаттерхенд всего лишь Леке Баркер, не давал возможности вообразить, что я там, а вовсе не здесь, и что это не Плитвице, а Серебряное озеро, и что вокруг нас простираются пейзажи Дикого Запада.

Каждое утро госпожа Боса гадала маме на кофейной гуще. Подсохший на дне осадок образовывал иероглифы, которыми была записана и моя судьба. В соответствии с ее предсказаниями мне следовало пересечь большую воду, чтобы там, в далеком мире, стать богатым и знаменитым. Время, остававшееся до этого окончательного ухода, следовало чем-то заполнить, закрыть белые пятна повседневности картинами из сокровищницы будущего времени. И несмотря на то, что из предсказанного маме не случилось практически ничего, она постоянно твердила, насколько точно предсказала ей будущее пророчица Боса с Плитвицких озер, сумевшая предугадать все важные события ее жизни. И когда в последние годы жизни мама погрузилась в пучину болезни, опустошившей память, освободив ее от всех записей, имя хозяйки пансиона – Босилька Ракита – стало для нее чем-то вроде скалы в океане забвения. И не только имя, но и события, которые Боса предрекла, но которые так и не случились, поврежденная память записала как произошедшие на самом деле. Живые оказались мертвыми, а давно скончавшиеся бродили по лабиринтам маминого сознания, вновь погрузившись в ликвор жизни, теперь уже с новыми биографиями. В ее мире не существовало препятствий, расстояния преодолевались так, словно их и не было, боль по утраченным людям гасилась их оживлением. Все было на одном месте, пережитое депонировалось в реквизитах, которые всегда были под рукой. Прямой вагон до Дрездена функционировал безостановочно.

Я пытался расшифровать происхождение особы, так близкой моей маме, которая вдруг появлялась в образе собеседницы в утреннем разговоре, с тем чтобы через несколько часов исчезнуть так, будто ее никогда и не было. Случалось, это была какая-нибудь ее многолетняя приятельница, а именно героиня телевизионного сериала или литературный образ из книг сестер Бронте. Отца она почти не вспоминала, зато адвокат Джорджевич получил важную роль в ее жизни. И был он уже не адвокатом, а торговцем чая из Фленсбурга. Она никогда не бывала во Фленсбурге, где располагался офис морской компании, от которой отец некоторое время плавал, но описывала мне этот город настолько точно, будто провела в нем годы. Она сидела в кресле, и если хотела вспомнить какой-нибудь важный момент из своей жизни, то зажмуривалась и немного откидывала голову. А когда открывала глаза, иной раз спрашивала меня, кто я такой. Я был свидетелем распада ее памяти. Казалось, будто я листаю книгу, в которой не хватает многих страниц, книгу, в которой все перепутано, и только изредка натыкаюсь на знакомый текст. Наши разговоры напоминали допросы у следователя.

Знаешь, Руди, забота о фактах со временем становится тяжким грузом, потому что все больше ритуалов, все больше воспоминаний, все больше людей и все меньше пространства между потолком и подвалом. Невысказанные намерения обязывают, замедляют движение. Остается только проходить мимо. Как только мы выбрали дорогу, то уже промахнулись, и поэтому, возможно, лучше никуда не идти, ждать, хотя, даже остановившись, мы минуем все, чего могли бы коснуться в движении.

Случалось, что я по утрам заставал маму у окна. Заметив меня, она только вздыхала и говорила, что не знает, стоит ли выйти на террасу или лучше сначала сварить кофе. На столе в гостиной аккуратно, по датам, складывала ежедневные газеты. Постоянно повторяла, что чтение газет – напрасная трата времени, однако раз в неделю проводила несколько часов, перелистывая груду газет. Всю жизнь она была скована ритуалами и обязательствами, которые поджидали ее на каждом шагу.

Она вечно опаздывала, и я не помню, чтобы она хоть раз пришла куда-нибудь вовремя. В фильмах и театральных спектаклях в ее памяти вечно недоставало начала. Даже дома ей не удавалось посмотреть по телевизору фильм с самого начала, потому что в последний момент вспоминала, что забыла полить цветы. Сразу же поднималась с кресла, уходила за пластмассовым ведерком и поливала из него горшки. Потом вдруг вспоминала, что накануне вечером в ванной перегорела лампочка. Никогда не считалась с тем, что в доме есть запасная лампочка в шестьдесят свечей. Обувалась и отправлялась в магазин, возвращаясь с полной сумкой лампочек. Однажды в какой-то лавке наткнулась на маленькие импортные лампочки для холодильников марки «Игнис». Сразу же купила про запас две штуки по исключительно высокой цене, оправдывая свой поступок тем, что дефицитные вещи следует покупать не по мере надобности, а про запас.

– Кто знает, когда еще появятся в магазинах лампочки для холодильников «Игнис», а наша уже почти перегорела. Ты заметил, как она моргает?

Несмотря на то, что до конца ее жизни в холодильнике горела все та же оригинальная лампочка, мама заботливо перекладывала в кладовке две маленькие коробочки для «Игниса», не скрывая удовлетворения от того, что в любой момент готова воспользоваться ими, постоянно приговаривая:

– Похоже, в этом доме я одна забочусь обо всем!

Выход на улицу означал многочасовую подготовку. А когда наконец выходила, то долго стояла перед домом, размышляя, какой дорогой следует пойти. Отправлялась на условленную встречу с подругой, а возвращалась из кинотеатра, пересказывая фильм, в котором, естественно, не было начала. Уходила на кладбище к отцу, а через полчаса, запыхавшись, появлялась в квартире со штукой ткани, из которой собиралась сшить чехлы для кресел. После ее смерти я нашел в шкафах материю для платьев, хрустальные бокалы, сервизы, нераспечатанные коробки со столовыми приборами. У нее была привычка выгодно покупать ценные вещи, которые можно было дарить в дни рождения, на свадьбы или новоселья.

У нее уже не было памяти, только белые пятна, испещренные мутными пейзажами, в которых вдруг появлялся какой-нибудь образ. Произнося какое-нибудь имя, она подолгу смотрела на меня, словно только по моей реакции можно было определить значение этого человека, словно я был сторожем на складе, где хранятся люди из ее прошлого. Каждое утро мама наивно распределяла материал, заново создавая мир, опустошенный во время сна, как театр по окончании представления. Узнавая меня, она была счастлива тем, что у нее есть сын.

Предметы, в отличие от людей, она помнила прекрасно, но только не их просхождение. Лампа на ножке из розового фарфора, стоявшая на тумбочке возле моей постели, купленная сразу после войны у кого-то из покидавших страну, в одном из рассказов приобретала совсем иное происхождение. Лампу ей подарил адвокат Джорджевич, когда она впервые посетила его во Фленсбурге. А когда я заметил, что это была не лампа, а зимний пейзаж Колесникова, и что картину адвокат Джорджевич не подарил, а продал ей, и было это не во Фленсбурге, а в Белграде, она спокойно отозвалась:

– Нет, это не Колесников. Он умер еще до войны. Я с ним не была знакома, как же он мог мне что-то подарить? И почему именно лампу? Не хорошо, когда смешивается разный свет. У меня была знакомая женщина, которая жила в темной квартире над баром «Лотос». У нее даже днем горел свет. В итоге она почти ослепла. Но даже полуслепой она содержала квартиру в идельном порядке. Как это, где это было? Во Фленсбурге, сразу после войны.

– Бельевая корзина? Да, помню. Изнутри она была обтянута синим полотном. Где сейчас эта корзина? Боже, куда только разбежались наши вещи! Вот и еще один день прошел. И что я сделала – ничего! Где я побывала – нигде! Вот так глупо и проходит вся жизнь.

Осадки картин жизни давят. Изо дня в день пережитое становится все тяжелее. Спасение в забвении. В мире намного больше людей, чем судеб, говорила мама. Судьбы как ящики стола, в один могут поместиться тысячи людей. За несколько дней до смерти она схватила меня за руку и спросила шепотом, не знаю ли я, откуда у меня такое имя – Даниэль.

– Один мой парень жил в таком беспорядке, что я его бросила из-за этого. Его звали Даниэль. Он очень любил меня. А вот в ванной у него в тюбике вечно была засохшая зубная паста. Или он нерегулярно чистил зубы, или покупал пасту в лавках на окраине, где товары подолгу никто не берет. Но зачем ехать на окраину, чтобы купить зубную пасту?

У меня тоже скоро появятся на одном месте и живые, и мертвые. Не будет ничего ни далекого, ни близкого. От далекого до близкого всего один шаг. Вагон на двух колесах. Все на расстоянии вытянутой руки, Руди. Освободиться от груза намерений и без паники отдаться расписанию движения. Если организоваться как следует, все будет путем.

Поезда

Жить незаметно

Он был единственным посетителем на террасе кафе под стеклянным сводом главного железнодорожного вокзала Гамбурга. Он сидел в пальто рядом с оградой, заказав этим утром уже третий капучино. Он много месяцев проработал в холодном помещении, так что приобрел привычку зимой выбирать самые теплые места.

Внизу, на широких перронах, в ресторанах и кафе, в подземных переходах и торговых помещениях гуляли самые разные истории. Лабиринт вздрагивал. Взгляды и касания. Долгие поцелуи перед отправлением поездов. Груди вздымаются, железы пульсируют, и куда бы ни ехали люди, они направляются к последнему адресу. Он знал это, он, сейчас оказавшийся на пороге четвертого десятка, человек по имени Руди Ступар. Имя, полученное благодаря давней, тайной любви его матери, еще девушкой влюбившейся в квартиранта, молодого офицера, которого однажды перевели далеко, на север страны.

Четыре месяца в холодном пространстве. Своих собеседников он, как прежде, в Белграде, не записывал на диктофон. Их истории тут же тонули в глубинах его слуха, потому что они поступали не извне, не голосом другого человека, но исходили от него самого. Слова таяли как медузы, оставшиеся на скале во время отлива, где в жаре солнечного утра превращались в эмульсию взгляда, в пигменты и перхоть. Все могло погибнуть еще до спасительной волны прилива, повторяющей цикл следующим днем. Ничто не исчезает до конца. Каждая клетка сохраняет память. И потому еще сохраняется понимание того, что уже половина седьмого, что в жестянке уже нет кофе, что надо заменить перегоревшую лампочку в прихожей, что все карандаши в стакане тупые, проявить пленку, отснятую на экскурсии в Люнебург, и обязательно зайти в книжный магазин.

Неоновые огни магазинов и кафе призрачно мерцают в сером воздухе холодного мартовского утра. Напротив стола, за которым сидит Руди, открываются и закрываются двери лифта, и каждому действию предшествует мягкий звонок. Огромная кабина лифта, подталкиваемая сильным механизмом, курсирует вверх-вниз в стеклянной башне. До отправления поезда еще целый час. Он убивает время, выбирая из множества одну личность, и следит за ней взглядом, пока она не исчезнет на перроне или в дверях вагона. Когда это происходит, на том же месте он выбирает нового, только что приехавшего пассажира, который с чемоданом неспешно двигается к одному из выходов. Там появляется новая особа, и он следит, как та пробивается сквозь толпу в направлении кассового зала. Руди со своего места, подобно режиссеру, наблюдает за передвижением статистов

в спектакле, который сегодня утром разыгрывается на железнодорожном вокзале.

Только на первый взгляд кажется, что каждый идет по точно определенному маршруту. Но Руди, внимательно наблюдая за избранным человеком, замечает, что в его поле зрения первоначальные намерения постоянно корректируются. Их невозможно точно знать, но можно предположить, что появление на вокзале не связано с желанием посетить цветочный киоск или лавку, перед которой он в данный момент останавливается, или же собирается пересчитать мелочь – именно этим сейчас занята женщина, которую он проследил до автомата по продаже безалкогольных напитков. Все эти незнакомые люди с момента пробуждения попадают в лабиринт предстоящего дня. Ориентация на небольшом пространстве утешает тем, что здесь нельзя заблудиться. Время от времени коснуться ладонью лестничных перил, окинуть взглядом расположенные в шахматном порядке на стене парадной почтовые ящики – и констатировать, что сосед с первого этажа долгое время не вынимает почту, потому что края конвертов выглядывают из его ящика как оперение стрел из колчана. Сравнение обязано вестерну, который он смотрел по телевизору минувшей ночью. Далее продолжить движение по улице, как будто просто так, в окружении знакомых вещей и предметов.

Жить незаметно, как перемещаются стрелки на часах. Витрины книжных магазинов с блокнотами, записными книжками, роскошными тетрадями, представлена вся канцелярская индустрия. Каждый вечер заносить в ежедневник план передвижений на следующий день. Между утренним визитом к дантисту и вечерним посещением кинотеатра лежит вечность повседневности. В неприятной тишине приемной зубного врача или перед кассой кинотеатра разрастаются остатки бесконечности, и потому в очереди пестрые шнурки впередистоящей особы фиксируются с той же интенсивностью, что и задумчивое лицо молодой женщины, обеспокоенной жужжанием бормашины и резкими звуками, доносящимися из кабинета. Но пока еще утро, и пока еще не сняты леса, окружающие день, который будет точно таким же, как и предыдущий, отличаясь от него только количеством времени. В суете муравейника, в ожидании событий меняется рельеф повседневности.

В это мгновение вокзальные часы показывают точно без четверти восемь. Из лифта появляются три молодых человека и после короткого раздумья усаживаются за один из столов на террасе. Руди как будто дожидался этого, чтобы попросить у официанта счет. Потом берет вещи и входит в лифт. Судя по багажу, можно сделать вывод, что человек едет недалеко, а если и далеко, то всего на день-другой. Кожаный ранец и сумка из провощенного полотна, реквизиты для кратковременной поездки. Однако в его кармане лежит ключ с выгравированным номером 3237, которым он через полчаса откроет один из сотен металлических шкафчиков вокзальной камеры хранения. Придя сегодня утром на вокзал, он оставил там большой чемодан, чтобы как можно комфортнее провести два часа перед длительным путешествием.

Опустившись на лифте к платформе, он направился к газетному киоску, который фактически был книжным магазином. В такие места по причудливым путям сложной сети распространения попадают книги самого разного жанра. Полгода назад на вокзале Ганновера он купил книгу о дверях. В той антологии были сотни фотографий самых различных дверей: от имперских врат римских вилл до грубых тесаных досок русских дач, от массивных ворот викторианских домов Лондона и Дублина до резных дверей Каира и Александрии, а также различных ренессансных типов, в которых его особенно привлекли «двери для мертвых» в Губийя, входы вроде низких окон, возвышающихся над землей всего на метр. Катафалк останавливался перед ними, и гроб кратчайшим путем перегружался в транспортное средство, которое доставляло покойника по последнему адресу.

Он подошел к прилавку, на котором лежали газеты из Юго-Восточной Европы. Когда он прошлым летом переехал из Мюнхена в Гамбург, то всего лишь в нескольких местах нашел газеты своей страны. Теперь практически в каждом киоске можно увидеть заголовки белградских газет. Купил два еженедельника. Теперь перед ним лежала другая дорога. Он решил ехать поездом, потому что хотел проделать тот же путь, которым четыре года назад покинул свою страну.

Он расплатился и направился к полкам с книгами. Остановился у стеклянной вращающейся полки. Потихоньку стал поворачивать ее, скользя взглядом по корешкам карманных изданий. Патетические названия не обещали ничего хорошего. Он наугад вынимал книги с полки, открывал их и возвращал на место. Усмехнулся, прочитав первые строки бестселлера знаменитого американского писателя: «Приближаюсь к морю. Знает ли оно, как я люблю его?» Добравшись до самого низа витрины, он присел на корточки, опершись спиной о край полки. И тогда в последнем ряду нашел книгу о феномене кислотных дождей. Интересно, как эта специальная книга попала в вокзальный киоск? По неосмотрительности заказчика или же по ошибке? Потом натолкнулся на индийские сказки. А когда собрался было встать и поискать на полках чтение в дорогу, остановился на зеленом корешке тонкой книжки с белыми буквами: Штефан Гурецки, «Невидимый мир».

Он снял книгу с полки. На обложке фотография: силуэт человека на трамвайных рельсах, в перспективе исчезающих в темноте ночи за ближайшим углом. Фасады напомнили Руди белградскую улицу, по которой он часто ночами возвращался домой. Прочитал короткую аннотацию: Штефан Гурецки, родился в Кракове в середине прошлого века, поэт и романист, автор книги «Геометрия потолка» о Бруно Шульце.

Открыв книгу, остановился на первой фразе: «Он страдал от сильного перенапряжения нервов, которое за несколько лет оккупировало его ум». И сразу решил купить книгу. Он больше не испытывал дискомфорта от предстоящего долгого путешествия, на этот раз инстинкт его не подвел – он нашел подходящее чтение, которое развлечет в дороге. Отложить удовольствие до Ганновера, как можно позже начать читать. До Будапешта ехать целый день. Выйдя из книжного магазина, Руди еще раз наугад открыл зеленую книжицу, и в самом низу страницы прочитал: «…жил в Европе между войнами, в Европе без границ, в мире, который был всего лишь перерывом между двумя актами представления. Он жил в структуре цирковых династий, в мире фирмы “Юлиус Майнл”, эмблема которой – голова негра в красной шапке – сопровождала его в поездке».

Он убрал книгу в сумку и направился к камере хранения. Почувствовал, как по телу растекается удовольствие, вызванное подвижкой слоев памяти. Дышал глубоко, и от прилива воздуха задрожали ноздри; весь в ожидании, как это бывало когда-то, накануне спектакля в провинциальном театре. Гаснет свет, стихает шум, а в центре сцены появляется щель, которая быстро разрастается с бесшумным движением занавеса, щель, которая проглатывает мальчика Руди. И уже в следующее мгновение он окажется в незнакомой комнате, в окружении массивной мебели, или на ренессансной площади, под балконом, на котором стоит девушка.

Добравшись до камеры хранения, Руди направился по узкому проходу между металлическими шкафчиками, разглядывая номера над замками. Некоторые из них были открыты. Невольно заглядывал в темную внутренность камер, словно желая убедиться, что там ничего нет. И каждый раз вспоминал широкие металлические ящики в фирме «Парадизо». Остановился около своего шкафчика. Как только повернет ключ, красный квадрат над замком сменится зеленым. На некоторое мгновение это все еще его шкафчик, в утробе которого прячется большой чемодан, но через минуту или две Руди оставит после себя пустую камеру, и глотка скоро примет новый кусок. Вытащил чемодан и направился на перрон. На свободном пространстве перед длинной витриной кафетерия увидел высокую брюнетку, которая нервно оглядывалась, словно ожидая кого-то. Подумал, что молодой женщине неприятно, что ее никто не ожидает, и потому она оглядывается, наводя наблюдателей на ложный след. На ходу они обменялись взглядами. Руди показалось, что губы незнакомки растянулись, изображая улыбку, но он уже был далеко от нее и обернулся только шагов через двадцать. Поздно. Она исчезла в толпе, спускающейся на эскалаторе, ведущем в метро.

Алиса

Четыре месяца в холодном пространстве. Собственники законченных историй в боксах холодильников, книги поступлений, рубрики с заключением патологов, время и место доставки. И рука Алисы, повернувшая верньер термостата. Почему у тебя так холодно? Она заметила, что у него мягкие ладони. Их касание успокаивает. Это руки художника? А может, терапевта? Он улыбнулся и сказал, что не хочет прерывать соглашение, достигнутое в ходе второй встречи на Репербане. Ты продолжай создавать новые узоры для галстуков и платков, ищи на Репербане новые образцы. Я буду рисовать, сказал Руди.

Это была игра, которой оба наслаждались, совершенствуя общение без вопросов и ответов. Оказываясь в квартире Руди, они вместе с одеждой сбрасывали сетчатую пелену обыденности, оставаясь телом к телу. Они тонули друг в друге, освободившись от построения отношений, что всегда подразумевает наличие позиций, а их постоянно приходится корректировать; рано или поздно интенсивность отношений слабеет. Оба они поддерживали связь, договариваясь о встречах за день. На час или два, иногда на всю ночь. Но это тоже были отношения. Последние две недели Руди казалось, будто они живут в разных концах замка, так что если они не виделись несколько дней, он все равно чувствовал присутствие другого человека, и это было приятно. Достаточно было Алисе уехать на несколько дней, то есть покинуть этот воображаемый замок, как Руди начинал испытывать чувство одиночества. А от этого оставался всего лишь шаг к мысли о том, продолжает ли Алиса поддерживать его манеру игры в этом представлении.

И тогда Руди думал, что каждая мысль, зафиксированная в рассказе, заключенная в фотографическую рамку, напоминает географическую карту, на которой линии заливов, равнин и возвышенностей отражают естественный облик рельефа и создают иллюзию некой полноты видения, которая на самом деле необозрима, следовательно, и не существует. Как на карте не обозначаются скалы и затоны, мелководья и подводные скалы, а в линиях гор не отражены глубокие пещеры и пни, оставшиеся от столетних дубов, так и в пересказанной жизни, скорее всего, отсутствуют важные детали, которые придавали ей смысл, наполняли ее стремлениями и ожиданиями.

Он стоял у окна. Всего в двадцати метрах на уровне его квартиры на третьем этаже проходила эстакада. Поезда по ней мчались днем и ночью. На стене комнаты, как на экране, отражался свет вагонных окон. Иногда ночью, внезапно проснувшись, Руди рассматривал белые огни, прислушивался к потрескиванию в глубине квартиры. Вся картина подрагивала, как снятая на кинопленку. Во время этих грохочущих секунд ему хотелось, чтобы комната вместе с ним превратилась в кадр этого исчезающего фильма, потому что на крутом повороте эстакады исчезали и красные позиционные огни последнего вагона. И опять наступала тишина. Он оставался брошенным на одиноком целлулоидном кадре, отрезанном от бобины, которая все дальше уносила большое событие. Совсем как в далеком детстве, на пыльной улице местечка, в котором он родился и о котором Алиса не знала ничего. Она, родившаяся в огромном порту, не могла представить пустынную дорогу, не улицу, плоскость асфальта, которая бессмысленно простирается по равнинному местечку, по этому бесконечному морскому дну. Даже название городка, в котором он родился, не в состоянии показать свой цвет, который даже вовсе и не цвет, а нечто среднее между блеском белизны и полной тьмой. Серость и дым. И когда перед тем, как ему пойти в гимназию, они переехали в ближайший город, Руди показалось, что они переселились на другую планету, и не только из-за театра и зданий, которые своей высотой формировали улицы, а из-за отсутствия надоевшей дороги, из-за незнакомых, но таких заметных интерьеров, черты которых на ходу схватывал его глаз.

Не важно, в каком направлении исчезали поезда: то ли в сторону гамбургского порта, то ли в направлении Острвицы. Это уже голос Даниэля, который не велит ему во время болезни приходить к нему домой. В Японии простуженные и на улице появляются в белых масках, а в метро есть специальные вагоны для гриппующих. Всегда мойте бананы, говорил Даниэль. Кто знает, что за обезьяны писали на них в Африке.

На сцене сейчас какое-то другое время, другое пространство. А он, Руди Ступар, загудел как поезд, связывая своим движением все те станции, что оставались без него пустыми. Достаточно одного взгляда, охватывающего на ходу внутренность какой-то квартиры, или лица одинокой молодой женщины за столом в витрине кафе, и в жилах Руди вскипает кровь, и он чувствует то самое вдохновение, которое вело его по улицам провинциального городка после переезда из родного местечка. Мир открывался, распахивался занавес. Руди бросался в многообещающие события. И что бы при этом ни происходило, как бы часто обстоятельства ни складывались в его пользу, шорох театрального занавеса вселял в него вдохновение, наполняя грудь трепетным ожиданием.

Алиса разделась и голая встала у углового окна. Вид на небольшой парк и корабли в гавани пересекала стальная конструкция железнодорожной эстакады. Луч солнца, проникший сквозь щель в деревянных жалюзи, поднятых под самый потолок, впился в лицо Алисы. Она щурилась, растягивая губы в улыбке. Ей нравилось тепло радиатора. Руди положил руки ей на плечи, она повернулась и прижалась к нему, как будто только это касание удерживает ее в жизни. Мысль о полных бедрах Алисы, о том, как она вскакивает на кровати и крепко охватывает его ногами в момент, когда он проникает в ее тело, возбудила Руди. Не отрываясь от ее губ, он сбросил с себя одежду на пол. Он целовал ее шею, груди, и с каждым движением, с каждой мыслью, мгновенно проносящейся в сознании, Руди терял самообладание, возбуждение росло, и в момент слияния в нем оставалось только имя этой женщины. Да, это был трюк, с помощью которого он поначалу справлялся с навязчивым видением – выстроившиеся в длинную очередь его голые предшественники. И не ревность вызывала осознание того, что эти безымянные личности наслаждались телом женщины, которая в этот миг принадлежит ему, но мысль о том, что для многих из них она была просто давно забытым объектом или же существует в сознании бывших любовников всего лишь как смутное воспоминание о знакомстве в поезде, краткая авантюра на летнем отдыхе, безымянное лицо с фотографии, сделанной однажды утром после празднования дня рождения, третья слева в первом ряду, со стройной фигуркой, подчеркнутой майкой в обтяжку грудью и с широкой улыбкой, являющейся, вероятно, следствием ночного спаривания с одним из молодых людей на той же фотографии. Возможно, потом она поддерживала случайные связи, разряжалась, становилась средством улучшения метаболизма, пробовала и сама была распробована, как пробуют любимое блюдо или бутылку хорошего вина. Да, был вечер, полный осознания того, что это полезно для здоровья, что тело питается удовольствиями, что его милая лежала в одной только рубашке и чья-то рука по-хозяйски лежала на голом бедре; и более того, была ее первая ночь, когда она продиралась сквозь кусты надуманных воспоминаний, желая вырваться из семейных пут, бежать от скучной жизни, утомительной учебы. Или, что еще хуже, ничего такого не было, просто любопытство; случайный тип мужского пола в первую ночь.

И вот он уже не с той особой, с которой лежит сейчас, а с придуманной, не способной принимать вещи и людей такими, каковы они есть. Да, именно в таком порядке: вещи, потом люди. Потому что о людях он судил по окружающим их вещам. Убежище просторной квартиры с высокими потолками, украшенными лепниной, резное дерево в огромной прихожей, мраморный пол в ванной, эмалированная раковина и ромб зеркала, запах холода и пыли, принесенный из таких разных пространств, от подвала семейного дома в родном местечке и театрального лабиринта в городе своего взросления до будапештской гарсоньеры на бульваре Эржебет и, позже, до холодных пространств фирмы «Парадизо».

Руди сам строил свою родословную. С каждой новой пристройкой изменения происходили там, где на первый взгляд ничего не изменилось, в тех заброшенных затонах памяти, где жива только дремота в объятиях окончательного порядка. Тем не менее тихая работа материала, перемена освещения, неприметная механика, благодаря которой и немота обретает звук, все это оставляло следы, предназначенные будущему археологу.

А ведь могло быть и так

Терраса во дворе дома на крутой улице Королевича Марко была студенческим адресом Руди во все его белградские годы. А было таковых семь. И было решение не возвращаться, понимание того, что города, как и женщин, завоевывают; была известная расслабленность в понимании того, что всем писано проиграть, но только каждый по-своему воспринимает горький вкус поражения. И конечно же, сроки отказа от всего бывают различными. Где бы он ни оказался, всюду сталкивался с бесперспективностью, были ли то книги на полках библиотек или девушки в прокуренных дискотеках. В надежном укрытии своих девятнадцати лет он упивался ролью проигравшего, беспричинного бунтаря. К приемным экзаменам в Академию он подготовил Чехова, «Лекцию о вреде табака», и монолог из «Фауста» Гете. Два года в драмкружке провинциальной гимназии казались Руди артистическим прошлым. Невозможность полностью овладеть ролью, достичь необходимой концентрации, чтобы преодолеть себя, приспособить внутреннюю структуру к появлению нового существа и создать еще одно лицо собственного духа следовала за ним как призрак с первых шагов по сцене и не желала покидать его. Но Руди не сдавался, он был уверен, что преодолеет все. Время от времени его охватывала дрожь, словно он идет по улице мимо распахнутого полуподвального окна, из которого несет стужей. Дрожь от удовольствия, что он идет против течения, но и тоска от того, что этого никто не замечает. Он рано заразился неизлечимым вирусом непонимания, укрылся за стенами высокой самооценки, позволил тени недооцененности, этому призраку, возникающему в начале любого пути, стать своим постоянным спутником, собеседником, своим вторым «я». И это второе «я» находило для него удобное объяснение всякому поступку, сужало пространство всякими непредвиденными шагами, связывало его талант; это второе «я» не подвергало сомнению его самосознание, закрывало все двери и сделало его правителем королевства, в котором противоречие намерений и решений лишает возможности любых действий.

Первый визит Руди в Академию: панический испуг при виде того, как легко другие навязывают себя комиссии, явно демонстрируя предсказуемое поведение (такой диагноз он поставил); ревность и ненависть к коллегам, одной ногой уже вступившим на подмостки, к клоунам, единственным даром которых была развязность; испуг из-за того, что более слабые кандидаты были убеждены в собственном успехе. Он не понимал, что только энергия, освобожденная в результате усилий, может пленять и завоевывать, что только она определяет уровень таланта, потому что без усилий он остается всего лишь золотой монетой на дне колодца. Руди не признавал, что талант не зависит от любых норм, любых категорий морали, что он сам по себе есть данность и потому не требует никакого разрешения для собственного проявления. То, что Руди воспринимал как дешевую легкость, на деле было воплощенной свободой перемещения иного в себе самом, постижением полной силы, осуществлением максимума актерского дарования в тот момент, когда это необходимо – на сцене. Итак, впервые провалившись на приемном экзамене, Руди попытался объяснить это не собственной неудачей, а успехом других, на его взгляд менее одаренных, как будто именно он сам обладает полномочиями верховного арбитра, и занялся сомнительной работой по сбору доказательств несправедливости мира, тем самым поставив под сомнение возможность каких-либо перемен. Он хотел завоевать не воюя, полюбить не любя, сделать не делая, играть не играя.

В сентябре он записался на дневное отделение германистики, не отказываясь от еще одной попытки поступить в Академию. Когда Руди участвовал в отборочном конкурсе, два парня поступили на актерское отделение со второй попытки. Надо было больше крутиться и расспрашивать, посоветовала ему рыжеволосая девушка, которая, по оценке комиссии, оказалась самой талантливой. Да, она права, думал Руди. Сейчас он тоже знает, как выглядит этот экзамен. Он был единственным, кто явился на приемный экзамен без всякой подготовки со специалистом, без знакомств, крутой и наглый. А там, в коридорах Академии, как на бульваре, происходили встречи, сверкали взгляды, болтали и смеялись, и над всей этой возбужденной молодежью парило леденящее присутствие членов комиссии, которые ежегодно режиссировали этот спектакль; оценка комиссии – оценка консилиума хирургов, принимающего решение, прежде чем скальпель начнет резать обездвиженное тело. И только он был вне этой компании. Или же воспринял все это слишком серьезно? И в то же время он слишком готов к уступкам, постоянно борется с искушением приоткрыть двери, ведущие в коридор какой-то иной возможности. Это и была опасная трещина. Тот второй в нем, который делает его открытым навстречу любому другому варианту, в критические моменты делает все бессмысленным. И что это такое – прирожденный артист? Набор особенностей, который большинство воспринимает как воплощение идеального образца? Коллективная мечта об избраннике? Необходимая пропорция патетики и предвидения? Или же существует игра помимо актерства, отсутствие заранее скроенного макета, нечто не сопровождаемое вздохом узнавания и легкое удовлетворение уже виденным? Идеально вывернутая подкладка, другое лицо того же предмета. Таким актером хотел стать Руди.

Между тем на занятиях по фонетике Руди был лучшим, хотя и старался выговаривать немецкие слова не как немец; в нем развилось нежелание имитировать, словно он получил право идеально говорить только на том языке, который выдумал сам. Перед ним стояла проблема: как создать уже созданное? Он хотел познать причины, которые возбуждают некоторых людей уже самим фактом их осознания. И почему этому придается такое значение? Скажем, председатель комиссии на приемном экзамене, профессор, который принимал новое поколение студентов, с первой же минуты выказал нетерпимое отношение к Руди. А Руди, изучив его внешний вид, жесты и поведение, постарался выяснить причины этого. Как будто профессор ментально был на связи с тем двойником внутри Руди, который делал бессмысленной любую мечту, потому что все то, от чего он хотел бежать, все то, что существовало как возможность – как в теле существует зародыш каждой болезни, – теперь пышно расцвело, здесь, перед комиссией. Да, профессор рассмотрел в этом провинциале спесивого заблудшего парня, мгновенно прочувствовал все стереотипные наслоения нервного парня или же, скорее опытом, а не проницательностью – потому что кто знает, сколько сотен студентов прошло перед его глазами, – определил для него место в бескрайнем ряду тех, кому было отказано в поступлении. Зная, что мать Руди руководила пошивочным цехом в театре, профессор почувствовал, что этот кандидат из городка, известного своим знаменитым театром, с детства хранит в себе запах ткани и звук ножниц, распарывающих полотно, стрекот швейных машин и потрескивание разгорающихся софитов, тени кулис и шум поднимающегося занавеса, струйки пыли на сцене во время утренних репетиций и блеск зеркал в тесных гримерках и что повышенную чувствительность своего существа воспринимает как избранность, как печать несомненного таланта. Профессор видел характерный пейзаж периферии, там, где село с приземистыми домами, широкими окнами и заборами существует как сценографический макет города, призванного показать затхлую расслабляющую неспешность, в то время как славная столичная театральная жизнь стремится завоевать провинцию, и что-то Руди в этой надуманной картине беспокоит, вероятно, воспоминания о собственном взрослении в маленьком городе; уже само то, что после учебы он остался в столице, Руди рассматривал как собственный успех.

Без настоящего мотива профессор сделал Руди протагонистом задуманной постановки. Он увидел в этом зажатом юноше нехватку здоровой агрессии, когда успех уже должен вписаться в траекторию его жизни, нечто, что не может миновать его, и потому нет причины заниматься этим.

С первыми шагами на сцене Руди почувствовал, как исчезает напряжение, как будто он не на приемном экзамене, а на террасе во дворе дома на улице Королевича Марко, там, где уже несколько дней, ловя на себе любопытные взгляды соседей, заучивал монологи. Потому что он заранее вписал в сценарий поступления хихиканье и зевание, хлопанье дверей, кашель, отсутствующие взгляды членов комиссии. Параллельно он вел диалог с носатым человеком, который сидел в центре и которого он мысленно называл профессором. Между ними разыгрывалось представление в представлении, и ничего не ускользнуло от внимания Руди. Ни налет отвращения во взгляде профессора, когда Руди произносил монолог Чехова, то самое место о побеге: «…и остановиться где-нибудь далеко-далеко в поле и стоять деревом, столбом, огородным пугалом, под широким небом, и глядеть всю ночь, как над тобой стоит тихий, ясный месяц, и забыть, забыть… О, как бы я хотел ничего не помнить!..» К чему эта равнодушная улыбка, и рука, на минуту застывшая в воздухе, перед тем как профессор задумался, прежде чем указательным пальцем прижать кончик своего огромного носа? И тем самым поставить точку в судьбе Руди.

Придя в назначенный день в Академию, он не обнаружил себя в списке принятых. Поздравил рыжеволосую девушку, которая оказалась в коридоре перед доской объявлений. Обменялись телефонами. Несколько позже, удаляясь неспешными шагами, он воспринял свое продвижение по ледяной пустыне как кадр из фильма, который только что начали снимать. Он не побежал к автобусной остановке, где только что остановился автобус, направляющийся в центр города. Некоторое время он не различал ни до или после, ни раньше или позже, ни быстро или медленно, существовало только безвоздушное пространство, в котором только сейчас стали обрисовываться контуры. В этот момент единственную реальность представляли автомобили на широких полосах шоссе.

И все было в том фильме: кабина суфлера, из которой доносится властный голос – в нескольких фразах пересказывается пролог, далее сценография интерьера, который изменится незначительно, несмотря на то что герой то и дело переходит из одного гостиничного номера в другой в ходе представления, а занавес опускается на короткое время, чтобы только обозначить акты, и он, как амфибия, погруженный в такие разные роли, в которых продолжает жить параллельной жизнью, независимо от того, провинциальный ли он врач или заключенный в темнице накануне казни, ревнивый муж или любовник при дворе. Все это могло быть, в этом-то и прелесть актерского ремесла. А он, Руди, прирожденный артист.

Узнавая на улице кого-нибудь из звезд провинциального городского театра, он чувствовал, что этот человек с сумкой в руке и в кепке на голове всего лишь частично является самим собой, и что дух его существует одновременно во всех обличьях, в которых он побывал, и что в этот момент он сидит на дачной веранде в неизвестно какой губернии, чистит яблоко, констатируя, что в этом году осень наступила раньше, что мухи ночью исчезли, или же спорит по поводу наследства, обнимает любовницу, но, что бы он ни делал, ничего не будет пустым и скучным. Пустые окрестности здания Академии напомнили Руди сцену в городке, где он родился и где прожил двенадцать лет – что соответствует первому акту или даже прологу, – где размеры относительны, а краски, звуки и запахи настолько интенсивны, что образуют стойкую субстанцию; где представление разыгрывается в отсутствие публики, перед пустым залом, на границе многообещающего мрака, в который позже впишется возбуждение тех, чье появление будет результатом распределения ролей помимо воли протагониста, потому что и ему в какой-то божественной раздаче отдана эпизодическая роль, эффектно исполненный мотив, скажем, образ проигравшего в глазах рыжеволосой девушки, чей номер телефона записан на листочке бумаги, вырванном из блокнота, и в течение некоторого времени это будет его единственная связь с Академией. И как начнет худеть этот блокнот, когда в октябре начнутся занятия, а записки, начертанные нервным почерком, начнут исчезать в чужих карманах и между страницами книг. И однажды он отчетливо понял, что в обличьях всех этих обладателей записок проявится отчетливая стратегия, в зависимости от обстоятельств, в которых эти записки возникают, и он понимает, что существующие преимущества снижают возможности эволюции. Так и поражение на вступительных экзаменах выглядело здесь, на пустом голом пространстве, неизбежным отрезком орбиты, которую он не может не пройти. Он приготовится к следующему году, не откажется. Вокруг него шумят улицы и бульвары, на каждом шагу он сталкивается с многообещающими взглядами, словно город целиком принадлежит ему. Он оставил за спиной провинциальное местечко, чеховскую сцену, по которой слоняются несостоявшиеся люди. А завтра он обязательно позвонит Рыжеволосой.

Она и Он

Руди не сомневался в своей избранности. Заблуждения – надежная территория, на которой строятся убеждения, возводится инфраструктура, действующая в течение всей жизни человека, и тем самым при каждом действии, совершаемом во имя данной Богом избранности, аккредитивы выдаются самому себе. Он почувствовал то же облегчение и удовлетворенность, какие появляются в конце сеанса, когда в зале кинотеатра зажигается свет, резко прерывающий иллюзию. Он любил фильмы, в которых расширяется пространство незнакомых городов, мечтал затеряться в массах, заполнивших широкие бульвары, на Невском проспекте накануне революции или на парижских улицах нашего времени, на улицах, теперь доступных и ему и по которым он вскоре пройдет. Потому что мир принадлежит ему. Он чувствовал это по молчаливому консенсусу, когда все соглашались с его избранностью; лидер гимназического драмкружка был временным жителем городка, которому Провидение предопределило высокий полет. Он видел контуры многообещающего будущего; он не только узнавал его в кадрах просмотренных фильмов, но в моменты экзальтации и вдохновения мог с очаровательной точностью воспроизвести каждую его деталь. Преимущество он отдавал черно-белой технике, жизни в единственном кадре, без широких планов и толпы, только Она и Он. Как в старых отечественных фильмах, где действие происходит в Белграде. Близость реки, пристани и мосты, буксиры, чайки, дебаркадеры, поезда, исчезающие на плоских берегах Нового Белграда. Утренний свет, полуоткрытые двери террасы (конец апреля или начало сентября), одежда, брошенная на спинку стула, звон трамвая. Он просыпается, освобождает руку из-под ее шеи, Она меняет положение, на мгновение открыв глаза, чтобы сразу же отвернуться и зарыться лицом в теплую подушку, Он встает, одевается, неслышно выходит из квартиры, по деревянной лестнице спускается во двор, да, это уже не срежиссированный материал из Превера. Париж, в который он в любом случае приедет. Вместе? А может, приберечь Париж для другого фильма? Покупает в киоске булочку и йогурт, потом газету и сигареты; перескакивая через две ступеньки, поднимается на третий этаж, входит в квартиру, Она уже проснулась, камера выхватывает фасад дома во дворе напротив, звук сводится только к дыханию.

Итак, он точно знал, как выглядит эта обетованная жизнь, к которой стремился на всех парах, предчувствуя, что городок в Воеводине вовсе не та сцена, на которой ему предопределено сыграть свои роли, так что связи гимназического времени он воспринимал как настройку инструмента, период, предваряющий взмах руки дирижера; впрочем, они и не были связями, потому что по неписаным правилам они всегда заканчивались ничем, и Руди Ступар в вопросах телесного опыта все еще продолжал ожидать в прихожей перед вешалкой, размышляя, что сделать сначала – снять шапку или разуться. Может, для начала отложить в сторону мокрый зонтик? Итак, придя июньским днем в начале девяностых на вступительный экзамен в белградскую театральную Академию, Руди Ступар все еще был невинным. Между тем мало кто в городе взросления счел бы его парнем, у которого не все в порядке; его постоянно видели в компании девушек, у него и друзей-то не было, одни только подружки. Наталия была его исповедницей, она знала о нем все, точнее, все то, что он позволил ей знать, только то, в чем он мог признаться самому себе. В общении с Наталией он выстроил официальную версию, настолько убедительную, что сам поверил в нее. Действительностью становилось то, что звучало в исповедях перед Наталией, что было в тончайших отклонениях, когда, поведав о нюансах сорвавшихся попыток начать ухаживания за какой-нибудь девицей, он виртуозно вставлял в рассказ выдуманную причину, например, что слишком рано стал настаивать на интимной близости с ней. Какая убежденность, какое признание собственных слабостей, признание в неправильном поведении, какой королевский гамбит и еще одно предъявленное доказательство Наталии, которая знает о нем абсолютно все, что его ранний сексуальный опыт нанес ему определенную травму, которая и стала причиной его эмоциональной незрелости. Потому что

Наталия была ознакомлена с эпизодом его первого сексуального опыта: после окончания восьмого класса он провел несколько недель у тетки в Суботице, походы на Палич, ночные прогулки, Агата. Так ее звали. Агата Сабо, девушка на два года старше Руди, с которой он однажды ночью впервые занялся любовью. Он настолько точно описал ее Наталии, что маленькая Сабо, как ее прозвали в Суботице, и в самом деле стала частицей повседневной жизни Руди; и не суть важно, что маленькая Сабо в действительности была недостижима, что он даже ни разу не обменялся с ней репликами. Вечерами, засев у окна в кухне, он ждал, когда в дверях дома напротив появится Агата Сабо.

Наталия была советником Руди. Он великодушно воспринимал любой ее диагноз в вопросах любовных неудач, потому что в основе всех этих исповедей и объяснений был непоколебимый факт, которому ничего не угрожало, факт, что он слишком рано вступил в мир взрослых. А когда Наталия в последний гимназический август вернулась с каникул, проведенных в Трпне, и откровенно рассказала о своем первом любовном опыте с каким-то студентом из Сараево, Руди почувствовал боль в груди; ее приключение он воспринял как предательство. Эта замкнутая и умная девушка, которая все эти годы – о, Руди прекрасно чувствовал это – была влюблена в него, та, которая создала обстановку, позволяющую ей общаться с возлюбленным в свойстве самой близкой подружки и исповедницы, теперь его Наталия обладает опытом первой ночи, опытом, которого он все еще был лишен.

По окончании гимназии Руди отправился на учебу в Белград, а Наталия – в Нови-Сад. И все то, что, по версии Наталии, было муками взросления в маленьком городе, исчезло с переездом в столицу; наконец-то Руди вздохнул полной грудью и уже в первом письме сообщил Наталии о Рыжеволосой. Он скрыл от своей исповедницы имя первой белградской любовницы, к тому же эта связь была короткой, как и все предыдущие связи Руди. А когда Наталия однажды в ноябрьские выходные приехала в Белград и была принята хозяйкой квартиры как любовница Руди, Рыжеволосая уже была в прошлом. Они пришли на факультет Руди, прогулялись по кафедре германистики, пообедали в кафе «Моряк». Оставили достаточно следов для того, чтобы потом Руди, общаясь с коллегами, пустил в ход синтагму «та самая Наталия», давая даже интонацией понять, что от былой любовной связи остались всего лишь приятельские отношения.

Так возникла территория Руди, ситуация определяла стратегию, а потом был сотворен принцип, фактически ловушка, в которую он загнал себя сам, не сумев проникнуть в причины, по которым боялся женщин. Тем не менее он не отказался от своей карты, упорно ожидал попутного ветра, который позволит отправиться в уверенное плавание. Его карта с отмеченным островом сокровищ не предполагала наличие утешительных версий, следовательно, ни Наталия, ни любая другая девушка, бросавшая на него влюбленные взгляды, не могла заменить ту, которая так или иначе должна появиться.

Он не сомневался в том, что с ним все было в порядке, и только обстоятельства ставят его в невыигрышное положение. Лишенный склонности к вуайеризму, равнодушный к порнографической литературе, он не знал, что делать с сильным либидо, которое заставляло мечтать во время киносеансов и театральных спектаклей. В течение нескольких мгновений он так отчетливо ощущал близость острова сокровищ, аромат неведомой растительности и шум кристально чистой воды, что возвращение в действительность было лишено гнета безнадежной обыденности, и сомнений не было – Руди плывет правильным курсом.

Год спустя на факультете он обзавелся доверенной подружкой Недой, которая знала о Наталии абсолютно все и очень быстро объяснила растерянность Руди (потому что он не мог скрыть от нее, что все еще не обзавелся в Белграде девушкой) синдромом длительной юношеской связи. Руди поведал Неде о о том, что все четыре года гимназии у него были постоянные связи, сначала год с Агатой, венгеркой, которая стала его первой девушкой, а потом три года с Наталией. Неда позавидовала Руди за его такую стабильную юность. Да, она припоминала Наталию, он приводил ее на факультет. Тогда мы уже расстались, сказал Руди. Это было заметно, добавила Неда. Связи прекращаются, вы все равно расстались бы, даже если бы учились в одном городе.

Так создавалось богатое прошлое Руди, потому что и Неда после окончания учебы получит статус бывшей любовницы. Потому что жизнь развивалась, заканчивался второй акт, Руди иногда казалось, что он живет другой жизнью, знакомится с какими-то иными женщинами, учится чему-то другому, живет в каком-то другом городе, и все это происходит не с ним, а с кем-то иным. А поскольку только артист может стать любым, то Руди, наверное, сможет найти тот остров. Он не отказался от Академии, следовал внутренним импульсам, долго готовил программу к вступительным экзаменам. Между тем он ни разу не позвонил Рыжеволосой. Встретил ее только в начале апреля, когда пришел расспросить об июньских экзаменах. Он едва скрывал обиду, порой даже гнев; вообще у Руди виноваты были все, потому что, как бы хорошо он не подготовился к новой попытке в Академии, все равно чувствовал, что скользит в направлении, которое вовсе не является единственно верным, что он просто блуждает; этому ли носатому созданию учить его игре? Если бы он хоть что-то понимал в игре, то не торчал бы здесь. Да и вообще все в мире перепуталось.

Об этом он рассказал Неде через неделю после того, как во второй раз провалился на экзаменах в Академию. Она засмеялась; заметила, что, кстати, в похожих обстоятельствах ее уже бросил один парень. Откажется ли он от театра? Он хотел сказать, что откажется от Академии, но не от актерства, но вымолвил только это: «Может быть». В голове у него мелькнула мысль, что и этот разговор с Недой всего лишь кадр в его выдумке, что всю жизнь он ничего не делает, кроме того что лжет. Лжет другим, а себя подвергает пытке истиной, и в этом главное – не терять уверенности в себе, потому что Провидение хочет, чтобы его путь вел извилинами, назначение которых ему непонятно, однако это его путь. И от осознания этого ему все стало ясно. Он заметил, что скрещенные ноги Неды выглядят привлекательно, что ее тело подрагивает, а голос вибрирует, что возникла близость, которой прежде между ними не было. Неужели Неда та самая особа, которая лишит его тоски, метафизического страха перед женским телом?

Они сидели на Земунской набережной, на террасе ресторана, откуда было прекрасно видно все происходящее на реке. Он сразу узнал в выражении лица Неды озабоченность, тот самый мягкий тон, которым светилось лицо Наталии. Появилось даже неожиданное желание отказаться от острова сокровищ, чтобы отдаться тому, что сулил многообещающий взгляд. Но только извечная боязнь того, что все может закончиться унижением, погасила физическую привлекательность объекта. И потому семь дней спустя, на вечеринке у Неды он воспротивился естественному желанию – так он истолковал эротическое поведение Неды в танце – и позже оказался в объятиях какой-то другой девушки, с которой проследовал в соседнюю комнату, и все произошло так легко, совсем как в рассказанных Наталии историях о своих однодневных авантюрах; а потом рука девушки на его руке, сказанные сквозь смех слова, что сегодня она не может – все это случилось утром. Они лежали в постели и курили. Руди был переполнен впечатлением от того, что произошло и что в последующие дни станет привычной краской его будней; Она не привидение, Она существует, она из стихов Превера, из шансонов Азнавура, из фильмов Шаброля, его пьянили возможности, и даже то, что по определенным причинам секс все еще откладывается, и к этому постепенно привыкаешь, но это его все-таки ожидает, и это желанное состояние вливает в него уверенность. Девушка успокоила его эрекцию губами. Руди лежал на кровати, разглядывая в темноте очертания мебели, предаваясь чарующей музыке «Пинк Флойд», звучащей в губине квартиры, время от времени заглушаемой смехом и голосами. Эта ночь несколькими днями позже завершилась на Калемегдане, они целовались у стены, девушка не скрывала отчаянного желания секса, Руди оборачивался, контролировал свои движения, поддерживал расстояние, нет, он не был готов в первый раз совершить это у стены, кроме того, с дорожки, откуда-то сверху, доносились голоса, девушка расстегнула у Руди ширинку, нет, не будем здесь, не любишь на природе, шепнула она, да нет, я не могу, не готов, почему, сказала она сдерживая смех, ты не готов, милый, ну сейчас… Он стонал, а был таким безумным в твоих руках на вечеринке, помнишь, вот, он не такой сейчас, ты сумасшедший, о чем ты, отступила на шаг, застегнула блузку, потом вытащила из сумочки сигареты, зажгла две, потом одну из них сунула ему в губы, другую взяла себе, провела рукой по его голове и шепнула, хорошо, в другой раз. А Руди почувствовал, что другого раза не будет, что его никогда и не было, что эпизод на Калемегдане станет всего лишь деталью его прошлого.

Он не отказывал себе признаться в том, что стеснителен, но как признаться в том, чего не существует? Он не стеснителен, он не уверен. Это не одно и то же. Любой другой на его месте давно бы рехнулся от того, что судьба надавала ему столько тычков, и дело не в том, что он не может справиться с самим собой, он вовсе не врет, ладно, может, слишком кокетничает этой стеснительностью, чтобы спрятать неуверенность, но именно поэтому он и есть гениальный артист. Вечно что-то мешает, но он здоров, он это знает, женщины так и липнут к нему. Он не одинок, как те типы в холостяцких домах и кинотеатрах. Ему неприятны бобыли. В семье был такой дядя Славиша, ветеринар из Нови-Сада, закоренелый холостяк. Он создал миф о своей разборчивости, ни одна не подходила ему. Он вечно скитался по курортам, его преследовали слухи о богемных манерах, он носил итальянские костюмы, водил автомобили последних марок, считался в обществе самым элегантным человеком. Покупал Руди дорогие игрушки. Приходя в гости, всегда просил сестру, мать Руди, познакомить его с какой-нибудь молоденькой актрисой.

Предложенная версия жизни дяди Славиши не устраивала Руди. Он знал, что такое игра, и знал, какие темные пятна своей жизни скрывает этот печальный человек. Руди невозможно было обмануть, поскольку он сам прибегал к подобной технике, выстраивая мнение о себе намного тоньше, чем это делал дядя Славиша. Он не останавливался на аллюзиях, которые позволили бы сравнить его с моделью, которую хотел видеть собеседник, и после оказанного воздействия немедленно отступал. Тогда, измыслив несогласие с мнением, заставляющим думать о нем как об эмоционально неустойчивой личности и прирожденном бабнике – а это он сам все время подтверждал намеками, – еще больше подкреплял желательную версию о себе самом у других людей. К тому же, в отличие от от дяди Славиши, который был вовсе не тем, за кого его принимали люди, все усилия Руди были направлены на открытие как можно более точного оригинала в себе самом. По какой-то ошибке космического масштаба Руди оказался там, где ему не было места, где все его усилия были направлены на то, чтобы уничтожить гравитацию ошибки, которая привела его в печальный мир холостяков. Руди считал, что позорнее всего быть одиноким. И потому в те годы всю его обыденную жизнь заполняло непрерывное измышление различных стратегий, в результате которых окружение уверилось бы в том, что рядом с ним существует еще кто-то.

Семь летних дней в гостях у дяди Славиши в Нови-Саде накануне отъезда на учебу позволили Руди увидеть затхлую жизнь бобыля, выдающего себя за весельчака и бонвивана. Каждый вечер они проводили в ресторанах и барах, дядя знакомил его со своими подружками, подмигивал и делал тонкие намеки. Руди едва удавалось скрыть отвращение, которое переходило в жалость. С отъездом из Нови-Сада исчезла тоска, накопившаяся за время пребывания там. Позже он избегал навещать дядю Славишу, потому что, проводя время с ним, Руди казалось, что он в гостях у собственной жизни, такой, какой она могла бы стать, если бы какой-то попутный ветер не увлек его в направлении острова сокровищ.

Он жил на чеховской сцене, постоянно откладывая путешествие в поезде, стоящем у семафора, пока не уехал на учебу в Белград. Неудача в Академии не сломила Руди, напротив, уже самим фактом переезда в большой город он лишился ауры пропащих людей из собственного окружения. Это были все те же жизни, которые безымянно текут по окраинам мира в похожих декорациях, и не важно, проходит ли их время в сонных имениях посреди бескрайних русских степей или на пустых улицах равнинных городов. Где бы такие жизни не проходили, их протагонисты произносили все те же слова, шагая в клетках квартир, где траектория бегства обрывается у окна. Они никуда не уходят, они – статисты, в представлении других людей похожие на мебель, родившиеся на параллельном пути, в постоянном ожидании свистка и зеленого сигнала семафора. Нет той стрелки, которая направила бы их туда, где все дышит полными легкими. Их время течет мимо мира.

Мама

Заведующая швейной мастерской городского театра, красивая и гордая женщина; каждое утро по дороге в театр вызывала у вуайеристов желание подглядывать из-за штор. Отцу Руди, провинциальному корреспонденту, она принесла в приданое модный салон, специализирующийся на свадебных платьях, завидную недвижимость и богатое прошлое. С этим последним молодожен великодушно смирился, тем более что разница в возрасте (целых четырнадцать лет) казалась важной добычей человеку, который всегда и во всем едва успевал вскочить в последний вагон. Кроме того, он осознавал относительность цифр, заполняющих рубрики прошлого. Скандальное число любовных связей в провинциальной Воеводине едва ли станут вспоминать в большом городе. Он не обращал внимания на те два года жизни своей избранницы в Мюнхене, где она училась на специализированных портновских курсах одной из самых знаменитых немецких фирм, шьющих свадебные платья. Через год после возвращения она открыла в ближайшем городе модный салон. Говаривали, что за всем этим кроется местный высокопоставленный человек, с которым она состоит в тайной любовной связи. Позже ее благодетель впал в немилость, а модный салон стал первым в крае местом по пошиву свадебных платьев. Тогда в жизни Джурджи Новков появился Михайло Ступар, человек без биографии. На сцене городка в Воеводине, где Джурджа продолжала жить в родительском доме, корреспондент столичной газеты из соседнего городка, в котором она держала модный салон, человек, который снабжал воскресные выпуски местных газет суетными фельетонами, был случайной особой. Привлекательный статус человека, который вот-вот отправится в большой мир и которого ждет карьера, Михайло Ступар поддерживал, распространяя слухи о скором переводе в столицу. После нескольких недель знакомства Джурджа согласилась обвенчаться с этим господином, который на пороге своего сорокалетия обещал волнительную жизнь, что является обязательной мечтой каждой молодой особы, заключенной в рамки скучного провинциального существования. В двадцать четыре года она уже обладала достаточным опытом, чтобы понимать относительность успеха, знала, что жизнь обычно только отнимает, а не дает, и что в рамках этой неминуемой операции в расчет идут только годы. По провинциальным понятиям она уже находилась в критической зоне. Появление Михайлы Ступара было возможностью, которую не следовало упускать.

Отец

Он считался отличным журналистом, всегда следовавшим политической линии, толерантным и отменным, свободно владел русским и французским, и было естественно – поскольку годы проходили, а другие, более слабые журналисты делали карьеры, переезжали в Белград и уезжали корреспондентами за границу, – что пребывание в ранге пожизненного корреспондента столичной газеты в провинции объяснялось ошибкой государственной администрации или недовольством некоего политического деятеля. Он никогда не поймет неминуемости незапланированного и потому всю жизнь будет искать ошибку, допущенную в построении непредвиденных версий завтрашнего дня, которые он ежевечерне наполнял намерениями и перестраивал привычные приемы. Во время подготовки репортажей о ветеринарной клинике в Нови-Саде он познакомился со Славишей Новковым, с которым несколько дней спустя встретится на улице своего города, прямо перед корпунктом, в обществе стройной брюнетки, владелицы модного салона. После того как Новков представил даму как свою сестру, Михайло Ступар предложил выпить в кафе при городском театре, завсегдатаем которого он был. Джурджа Новков месяцами была героиней его любовных фантазий, он подглядывал за ней из-за опущенных жалюзи корпункта – однокомнатной квартиры, в которой он и жил, – как она ежедневно, в определенный утренний час, где-то после десяти, направляется по главной улице в салон. В ритме ее походки он прижимал вставший член к ребрам радиатора, и после того как девушка исчезала за отдаленным углом, Михайло тут же, у окна, завершал воображаемое любовное приключение. До судьбоносного знакомства на улице перед корпунктом он знал о Джурдже только то, что живет она в соседнем городке, что была любовницей местного высокопоставленного чиновника, который недавно впал в немилость, и что она регулярно посещает городской театр. Там он и планировал подготовить для нее капкан, однако добыча сама постучалась в его двери.

Отложив в сторону прочее

А Руди? В годы взросления он собирал запахи и звуки, касанием знакомился со вкусами; стаканами пил сок из бузины и малины, все пахло свежескошенной травой, стираными занавесками, настойками трав из кладовки, которыми лечилась бабушка, розами, растущими вдоль мощеных дорожек во дворе; предпринимал набеги на фруктовый сад на задах дома деда и бабки, в котором они жили до переезда. Когда отец получил наконец большую квартиру на первом этаже под своим корпунктом, в мир Руди стали врываться сенсации из отцовского кабинета и материнского салона. Смешивались запахи бумаги и перегретых утюгами материй, пальцы отличали скользкую поверхность бумаги «индиго» от сетчатой структуры ткани; он касался резинок и плоского портновского мелка, скрепок и булавок, металлических колесиков машинописной ленты и деревянных катушек с нитками.

С того времени на слуху мальчика остались материнские комментарии. Она всегда кроила и шила в компании. На низком длинном столе лежали аккуратно сложенные модные журналы. Фразы, произнесенные женскими голосами, отпечатывались в детской памяти, сохранялись вне контекста разговоров, прочее откладывалось в сторону, но иногда оно может понадобиться, чтобы заполнить пустое пространство. Из этих фраз Руди много лет спустя соткал ковер собственного детства, и только тогда понял заговорщические интонации пустоголовых женщин, живущих собственными фантазиями; все, что случалось с ними в обыденной жизни, эти нитки фальшивого жемчуга таких однообразных дней, наполнялись смыслом на несколько часов работы в салоне Джурджи.

Позже, когда мама закрыла салон и устроилась в городском театре, появилась новая материя: газ. Кройке и шитью предшествовала окраска и сушка длинных полос прозрачной материи, выглядевшей на сцене несравненно богаче дорогого шелка. Специальным клеем к костюму прикреплялись стеклянные блестки. Руди прикасался к прозрачным накидкам фей и к крыльям ангелов. Открытие театрального мира – полумрак, заполненный бесконечными рядами одежд и реквизитов, в едином пространстве связывающих тысячелетия – с первой же секунды очаровало Руди. После уроков он приходил в швейную мастерскую. Обменявшись несколькими привычными фразами с матерью и ее помощницами, Руди выбирался в коридор, который вел в театральный гардероб. Открывал крышки стенных ниш и зажигал свет. Вспышка мгновенно разгоняла темноту, и уже в следующее мгновение в столкновении с густыми тканями и затхлым воздухом рождался полумрак. Он открывал шкафы, выдвигал широкие ящики, поднимал завесы. Надевал рыцарский панцирь, перебрасывал через плечо плащ из искусственного меха и вставал перед зеркалом. Или приставлял к лицу картонную маску, хватал мушкетерскую шляпу и шпагу и прохаживался по комнате. Откуда-то из глубины здания доносился шум столярной мастерской, не ритмичный, совсем как стук отцовской пишущей машинки «империал». Такие звуки накатывались волнами, с перерывом, как бы вопреки однообразному и уверенному стрекотанию маминой швейной машины «Зингер». Эти два звука постоянно сопровождали Руди в детстве, вписывая азбукой Морзе генетический шифр, верхнее и нижнее давление его души, линии рельс, постоянно изменяющих расстояние.

«Империал»

Аритмия. Беспокойство накануне поездки, тоска после каждой перемены пространства, посещения государственных учреждений, перехода оживленной улицы, неловкость при встрече с должниками, людьми в форме, нелюбовь к собственному мышлению, одиночеству; обустройство повседневности, удовольствие от зимней спячки, приятная неподвижность, смех, вдохновение перед райскими пространствами завтрашнего дня, желание самого неподходящего варианта, боязнь воды и меха, предвидение, склонность к откладыванию удовольствия; уверенность в установленном порядке, зависимость от спасательных ритуалов, расслабленность в приемной у врача; боязнь упустить возможность. Целомудрие.

«Зингер»

Дрожь. Удовольствие от жизни как единственного варианта; легкость принятия; наслаждение ложью и шелковыми подкладками; умение в любой момент изменить курс плавания; презрение к старости и предугадыванию неприятных сценариев; подача себя как акт глубочайшей искренности, осознание того, что все приключившиеся истории заслужены; отсутствие угрызений совести; взволнованность в затемненных помещениях; чувствительность к запахам и касаниям; равнодушие к прошлому. Промискуитет.

«Я вырос в маленьком городе»

В жизни Руди перемежались сезоны «Империала» и «Зингера», иногда даже в течение одного дня. Он, конечно, не осознавал этого. Только в зрелые годы, когда все пути и далее продолжали оставаться его путями, в мрачной квартире в Будапеште, на площади Ференца Листа, до такой степени забитой мебелью и вещами, что она скорее напоминала склад, а не жилое помещение, обнаружение швейной машинки «Зингер» на застекленной веранде приведет в действие механизм самопознания. На массивной полке у окна стояли с десяток старых пишущих машинок. И тогда на несколько мгновений в стенах будапештской комнаты поместилось все отцовское корреспондентство. Он насчитал двенадцать машинок. «Империала» среди них не оказалось. Он посмотрел в окно. Занесенная снегом прямоугольная площадь, голые деревья, памятник Листу и скамейки, все это тихое и сонное пространство без транспорта и шума несколько месяцев спустя появится на стене здания в мюнхенском пригороде Пазинг. На несколько мгновений в геометрии прямоугольника кирпичного фасада возникнут пустой бульвар провинциальной Воеводины, коридоры Академии, терраса на улице Королевича Марко, пристань, берег Нового Белграда и мост, кроны платанов на бульваре. Я вырос в маленьком городе, сказал Руди вполголоса. И потом повторил по-немецки: Ich bin in der kleinen Stadt aufge-wachsen. Отошел от окна, шагнул вглубь комнаты, в которой из-за темных штор, закрывающих верхнюю часть окон, даже в солнечные дни царил полумрак. Kis Varos-ban nottem fell, прошептал по-венгерски и сел за стол перед голубым экраном ноутбука.

«Это прошлое существует только в твоей голове»

Как в последние мгновения перед глазами утопающего проносится в нескольких кадрах вся его жизнь, так и в сознании Руди возникают картины прошлого Ирены. Неужто он за такое короткое время потонул в одной из ролей, которые в карьерах актеров называются важнейшими в жизни? Это была его первая большая роль, собственно, вообще первая роль. И он мог ее сыграть по истечении семи лет, здесь, на подмостках будапештской квартиры, в которой он находится из-за совсем иного спекталя. Может, он добился того исполнения, о котором всегда мечтал?

Это прошлое существует только в твоей голове. Нет тут ничего, что могло бы запомниться, как говорит Ирена. Моя молодость проходила в желании, чтобы что-нибудь произошло, чтобы появился кто-то вроде тебя. Этот кто-то не приходил, я пускалась в кратковременные связи. После первой встречи вдохновение пропадало. Я оставалась равнодушной. Бросила и того журналиста, потому что однажды утром, сразу после пробуждения, провела несколько часов, распивая кофе, завтракая, разговаривая по телефону, но только в третьем или четвертом часу дня впервые подумала о нем, только когда осознала, что у меня есть парень. Конечно, мы расстались тем же вечером. Почему ты зовешь его Веспасиан? Разве ты так ревнуешь к нему? К призраку, с которым я пыталась освободиться от одиночества. Я понимала, что это не тот выбор. Несколько флиртов на вечеринках с типами, которые так и остались безликими статистами. Ты к ним ревнуешь, спрашивала Ирена. Я думала, что со мной что-то не так. Теперь знаю, что любить надо учиться. Только мне негде было научиться этому, мама не смогла бы помочь, отца я не помню. И тогда появился он. Почему ты называешь его Клавдий, спросила Ирена. Он был дорог мне, отличался от прочих, научил меня любить, хотя я не была влюблена в него. Нам надо было остаться друзьями. У тебя нет причин ревновать к нему. Я никогда не испытывала страсти к нему. Но он был упорным, научил меня любить, я и сегодня некоторым образом люблю его. Говорю тебе, я не была влюблена, это было не то, из-за чего я страдала. Ты – это тот, я знала, что ты существуешь, пойми, так должно было случиться, мы слишком много грешили в предыдущей жизни. Потому и не встретились раньше. Ты настоящий. И какое императорское имя ты присвоишь себе? Знаю, знаю, сказала Ирена. Ты Август. Настоящее, сильное и красивое имя. Я все люблю в тебе, даже то, что мне мешает.

Не помогало. На Руди давило прошлое Ирены, оно заполняло каждое мгновение его жизни. Он просыпался и засыпал, постоянно блуждая в тех испарившихся днях. В общественном транспорте, в прогулках по городу, глядя каждое утро из окна своей комнаты на крутую улицу, перед его глазами возникали все те же картины. Он скрывал от Ирены свои страдания, и только изредка его прорывало, и он камуфлировал гнев юмором. Посещал места, на которых она когда-то, в юности, пускалась в авантюры.

Как ты думаешь, помню ли я дом на Сеняке? Помню только, как в то утро я прошла мимо рынка на Сеняке, но откуда мне было знать адрес? Ты в самом деле ненормальный. И почему ты думаешь, что я не должна ревновать к твоим авантюрам?

После таких перепалок обоих охватывала страсть. Руди умел спровоцировать Ирену на спонтанный рассказ, и тогда, обогатившись сведениями о ее прошлом, предпринимал экспедиции, как некогда в сад деда. В каждом из белградских кварталов был свой запах, своя краска, свой звук, причем в двух вариантах: до Ирены и сейчас, с Иреной.

Он любил и Карабурму, и блоки Нового Белграда, пустоту и серость безликих новостроек, потому что такой была его жизнь до Ирены. Сейчас, когда впервые в жизни у него был человек, которого он любил и который любит его, и у высоток появились души. Но все это время где-то внутри у Руди хранился образец прежнего существования, оберегаемый как ценный экспонат в мемориальном музее. Время «Империала» прошло навсегда, время неуверенного передвижения в мире. Ежедневное присутствие Ирены он ощущал как прочную связь, как тихий стрекот машинки «Зингер» в швейной мастерской собственного театра.

Руди, блуждая по Белграду, постоянно пребывал в двух временах, так как, вспоминая банальные детали одиноких лет в этом городе, он одновременно населял прошлое Ирены. В этой версии одного и того же времени жизнь развивалась роскошными эпизодами, без одиноких прогулок, когда он останавливался под мостом, поднимал взгляд к стальной конструкции, слушал гул автомобилей, а потом садился в трамвай и кружил на «двойке» по границам центра города, точно так, как кружила его жизнь, постоянно на грани возможного возникновения лучшей версии. Регулярно сдавал экзамены на германистике, записывался на семинары, вращался в многочисленном обществе, считался непосредственным и очаровательным типом. Ходил в кино на дневные сеансы, где не стыдно быть одному, когда одиночество – выбор, а не привычное состояние. Ненавидел выходные и праздники, потому что тогда он, как мост по соседству, невидимо напрягался, чтобы выдержать непосильный груз, давивший на него. Для белградской компании он в эти дни как бы пребывал в городе своего взросления, а для редких друзей, которые еще оставались в нем, Руди уже жил полной жизнью большого города. На деле же он, как всегда, стоял на мосту между двумя берегами в ожидании беззаботных дней, равномерного гудения текущей жизни. И тогда появилась Ирена.

Это случилось праздничным первомайским утром, когда, он выйдя за сигаретами, долго бродил в поисках работающего киоска. Вскоре он оказался перед железнодорожным вокзалом. Переходя улицу, остановился на островке безопасности, у остановки «двойки». Здесь он ее и увидел. Она стояла рядом с чемоданом и читала газету. Подходил трамвай. Руди подошел к девушке и помог ей занести чемодан. Она улыбнулась ему и села у самых дверей. Он отошел на несколько шагов. Трамвай мчался по пустой Неманиной улице. На фасадах государственных учреждений висели флаги. Девушка поднялась, когда трамвай приблизился к Юридическому факультету. Руди подошел к дверям и сказал, что тоже выходит здесь. Когда они оказались на улице, он не выпустил чемодан из рук. На вопрос, куда ей надо, она с удивлением посмотрела на него. Здесь, на следующем углу, напротив «Метрополя», сказала девушка.

Фильм, естественно, был черно-белый. Она и Он. Сцена – гарсоньера Ирены, отделенная от двухкомнатной квартиры, в которой жила ее мама. Не было голубей, пристани, буксиров, дебаркадеров. С раннего утра на Бульваре гудел транспорт, грачи гнездились в огромных кронах, после полуночи по улице шли поливальные машины. Все это было потом, когда он увидел темные пятна на оцинкованных перилах террасы, о которые ночами гасил сигареты, прежде чем запустить окурок кончиком указательного пальца в кроны платанов. За спиной, в глубине комнаты, Она, окруженная вещами и предметами, которые Руди долго рассматривает после пробуждения. Потихоньку привыкает к декорациям первого спектакля. Обретает вкус Превера, когда утром выходит на террасу, чувство исполнения и обладания.

Изменение холостяцких привычек, поездки с Иреной в город взросления, первый летний отдых, проведенный вдвоем, выстраивание такого прошлого, каким оно должно быть и каким оно, собственно, и было.

Он так и не сказал Ирене, что она у него первая. Он годами смотрел этот фильм, потому первого раза вовсе не было. Да и первой ночи, которая случилась после полудня в его комнате после прогулки по пристани. Как здесь прекрасно, как будто я в каком-то фильме, сказала Ирена, увидев во дворе террасу. Они поднялись на этаж, прошли мимо нескольких входных дверей, после чего Руди открыл предпоследнюю, с матовым стеклом, забранным стальной сеткой. Он стеснялся того, что снимает комнату в перенаселенной квартире и что поход в ванную и в туалет подразумевает стандартную фразу: первая дверь налево. Этот город еще не принадлежал ему. Он шел по обочине, всегда снаружи, засматриваясь на фасады, разглядывая улицы. И никогда не бывал внутри, потому что стать участником повседневности можно только вдвоем.

Ирена не скрывала восторга от пространства, в котором жил Руди. Она подошла к распахутому окну и посмотрела в сторону пятиэтажного дома на противоположной стороне двора, который разрубал параллельную, тоже крутую улицу. Когда она повернулась, Руди заметил тень, мелькнувшую на ее лице.

В первые недели их связи Руди, изображая равнодушие, подталкивал к разговорам о ее прошлом, делал вид, что воспринимает их несколько небрежно, однако каждую деталь, которую случайно упоминала Ирена, он воспринимал как незаменимый материал. А потом в жестком глиссандо сменялись картины, которые выстраивало воображение Руди после ее слов, сказанных в любовном порыве.

Он ходил в отель «Палас», где Ирена впервые переспала с Калигулой. Делал вид, что ожидает кого-то, то и дело поглядывая на часы, пил кофе в ресторане гостиницы. Удаляясь через небольшой парк в сторону Обиличева венца, оборачивался и еще раз оглядывал фасад отеля, отверстия окон, нежащихся на теплом апрельском полуденном солнце. Он был любим и любил. Впервые. А картины все накапливались. Со скоростью эпилептического припадка возникали проекции приключений Ирены, кадры ее прошлого сменялись так, как их выстраивало ослепление Руди.

Тот певец, Калигула, в своей мансарде у пристани, в соседнем квартале. Да, он помнил Калигулу, его неспешную походку, будто он вовсе не на улице, а на сцене – ходила она туда? Из-за этого мелькнула тень на ее лице, когда она впервые вошла в комнату Руди и выглянула в окно. Да, так, не скрывала Ирена. Из окна его квартиры я видела твою террасу. Руди видел голое тело, руками упершееся в радиатор, и Калигулу, который неспешными движениями входит сзади в крепко сжатые ягодицы. Ирена зажмуривается, а когда на мгновение открывает глаза, перед ее глазами возникает двор, и в его глубине терраса.

Как долго она была с ним? Откуда ей знать, не больше десяти, может, пятнадцати раз. Она помнит, что в то первое утро после ночи с Калигулой, не в его квартире, а в отеле «Палас», по дороге домой она встретила на площади Теразие подружку, которая только улыбнулась, увидев ее в вечернем наряде, усталую, с остатками макияжа, в сетчатых чулках. Руди тоже улыбнулся, но лезвие фразы Ирены оставило не просто след, но целую инсталляцию, которая станет постоянным видением в его сознании. Через несколько дней после этого мимолетного упоминания Ирены Руди, лежа в кровати, мысленно воссоздал то безымянное утро, солнечную Теразие, толпы людей на тротуарах, и в пышущей жаре – потому что это был один из тех майских дней, когда внезапно становится тепло – шла она, Ирена, в свои тогдашние восемнадцать лет, вышагивала, не обращая внимания на взгляды прохожих, бесстыдно, и именно потому выглядела так невинно. Руди заселил то утро: перед отелем «Касина», мимо которого она обязательно должна была пройти, выставил мороженщика, который что-то сказал ей вслед, у кинотеатра «Козара» встретила приятеля, о котором не сказала Руди, потому что он был из тех, с кем она и сейчас встречается, может, она и Руди познакомила с ним, нет, невозможно все это реконструировать. Руди отказывается от болезненной привычки бродить по прошлому Ирены. Ирена – его, чего же он страдает? По своим непрожитым дням? Откуда несет рыбой? Из кухни Германика. Руди поначалу звал его Тиберием. Ирена заметила, что если он хочет знать правду, то она развлекалась с этим парнем, потому что он нравился ей физически, но им обоим было ясно, что это просто флирт, этого вполне хватало. Из всех римских императоров Германик был ей наиболее симпатичен как любовник. Ну, пусть тогда будет Германик. Он тоже был музыкантом, классическим, играл на скрипке. Прекрасно готовил, мастерски жарил рыбу. Когда он был? Она задумалась и, задорно улыбнувшись, сказала где-то одновременно с Калигулой, очень недолго длился этот дуплекс. Мне нечего скрывать, так это было, я чувствовала себя опустошенной, мне необходимо было кого-то полюбить, и я отчаянно искала, и потому, когда появился он, Клавдий, по-братски близкий, такой непохожий на тех разукрашенных, а по сути безликих типов, я поверила, что нашла настоящего. Так и возник этот студенческий брак.

Ирена рассказывала, Руди кивал головой, изображая незаинтересованность, словно все эти рассказы, им самим спровоцированные, его не интересуют. Он скрывал источник возбуждения, спрятанный в собственных фантазиях на тему прошлого Ирены. Да, думал он, неужели это и есть любовь? Или только тоска по тому, чего не было в юности? Откуда стремление прожить прошлое заново, обогатив его присутствием Ирены? Но ведь это его прошлое, его склад, в котором можно восстановить каждое мгновение. Он вызывал это новое прошлое в облике римских императоров, потому что он, Руди, был каждым из них, он выстроил генеалогию связей Ирены, наделил именами римских императоров ее любовников. Три года они безумствовали ночами, замирая в объятиях, но все мгновенно исчезало под воздействием вереницы являвшихся картин, и эти секунды возбуждали его сильнее всего. И тогда он оседлывал ее, швырял по кровати, вздымал ее бедра, массировал языком все ее отверстия, после чего они, уставшие, засыпали. А потом, утром, блеск солнечных лучей на оконном стекле вызывал к жизни запах рыбы, в дверях появлялся полуголый Германик. Нет, он этим не занимается. Зачем описывать любовные похождения этой красавицы? Слушай, Руди, я ведь тоже человек искусства, но, в отличие от тебя, давно нашел себя в нем, у меня нет никаких дополнительных увлечений. Я не отступаю, хотя вовсе не такой храбрый человек. Пойми, жить значит отнимать, но если ты живешь полной жизнью, то и теряя, ты что-то приобретаешь. Вижу, ты не совсем это понимаешь.

Германик исчезает в дверях, день истек. Ночь на Златиборе, первая ночь Ирены с вратарем. Вечер в Будве, вечеринка на Сеняке, не так уж этого и много, с десяток белградских отелей, и если все это пересчитать, то всех страстей наберется меньше чем на год, говорит Ирена. И зачем мне что-то скрывать от тебя, сейчас я счастлива, бесконечно влюблена в тебя, единственного, да, ты должен был появиться, но тебя все не было, наверное, мы много грешили в прошлой жизни. Она так часто повторяла эту фразу, которую Руди ненавидел. Меня это не интересует, мне это ни к чему, орал он, хватал ее за ноги, за бедра, кусал ее плечи и руки, задыхаясь от страсти. Покой длится до следующего мгновения, когда случайная прохожая, ее шаги на улице вызывали видение неопределенного, но такого ясного дня из прошлого Ирены, и готово, о да, это именно та походка, и стоит Руди остановиться перед витриной или присесть на скамейку, как тут же появляются римские императоры, скалясь ему прямо в лицо, шлепая Ирену ладонями по бедрам, щипая ее крепкую задницу и постоянно подмигивая ему. Интимные мгновения отчетливо видны, совсем как кадры только что просмотренного фильма: они сидят за столом, этот незнакомец чистит яблоко, вытирает салфеткой губы и говорит, что не мог поверить в ее девственность, она так легко… Но нет, этому не учатся, с этим рождаешься. Когда это было? Нет, я не лгу тебе, Руди, это на самом деле было в первом классе гимназии, на экскурсии в Златиборе. Наша сборная по ручному мячу каждый год тренировалась там, весной и осенью. А это обычное время школьных экскурсий. До Ирены мне дважды довелось переспать с девственницами, говорит этот безымянный римский император. И пока Руди пытается припомнить его имя, он достает из корзины второе яблоко. Никакой я не соблазнитель, Руди, если бы ты уже был тогда, у меня не было бы никакого шанса. Но тебя не было, Руди, так что стать первым любовником выпало мне. После этого мы так ни разу и не встретились. Я звонил ей, но безуспешно. У Ирены уже был другой парень. Она не любила спортсменов, у меня с ней случайно получилось. Хотя, может, ты и прав?

Нельзя им верить, они это просто так говорят, что тебя, мол, все не было. Слушай, Руди, если тебя там не было, в Златиборе, почему тебя не было нигде? Сколько ведь гор, санаториев. А одних только курортов? Тебе никогда не попадались девственницы?

Хватит, Юлий! Это Клавдий обращался к безымянному, дрожа на лежаке, бледный, обливающийся потом. Не могу больше тебя слушать, кричал он и размахивал ручонками. Можешь не врать мне, я появился после тебя и знаю, она никогда о тебе не рассказывала. Только отмахивалась, когда я хотел хоть что-то услышать о ее первом любовнике. Какое поражение, мой Юлий. Быть первым, но стать забытым. Только со мной она начала отсчитывать время любви. До меня едва ли кто был у нее.

Юлий ухватил третье яблоко. Сразу откусил чуть ли не половину. Подмигнул Руди. На лежаке продолжал дрожать Клавдий, непрерывно воспроизводя в памяти райские дни с Иреной. Скользил дурным глазом по лицам сидящих за длинным столом. Они едва поворачивались в его сторону, так что только Клавдий обращался к Руди.

О некоторых картинах, блуждающих в его мозгу, Руди рассказал Ирене. Немного о километрах ее прошлого, разматывающихся во время его прогулок по улицам, поездок на городском транспорте, на факультетских лекциях. Он верит, что обстоятельства формируют судьбу, что абсолютно одинаковая субстанция на Невском проспекте и парижских бульварах перерастает совсем не в такую историю, что возникает на провинциальных пыльных дорогах Воеводины или Галиции. Ему повезло, переехав в Белград, наконец прорваться в жизнь, которая, как он всегда знал, была предназначена ему. Он заслужил свою историю. Наконец-то рассвело утро Превера. С Иреной, которая туг, рядом с ним, тела которой он касается рукой, проснувшись ночью. В полумраке Руди узнает очертания предметов, одежду, переброшенную через спинку стола, туфли на полу. Он окружен беспорядком, который на каждом шагу производит Ирена; все это помогает Руди обрести чувство уверенности. Он продолжает дважды в неделю ходить на трехчасовой сеанс в «Кинотеке». Теперь он спокойно посещает полупустые утренние трактиры, когда совсем не странно сидеть за столом в одиночестве. Покуривает и попивает кофе в каком-нибудь любимом месте, и каждому видно, что ему приятны тишина и одиночество после бурно проведенной ночи. Ему еще не нравились воскресенья, затянувшиеся часы отдыха и опустошенности, обнимающиеся парочки на набережной, семейные обеды, умытые фасады, за которыми скрываются мрачные истории. Фасад дома, в котором живет Ирена, скрывает историю, которой уже три года, как нет конца. Так думает Руди, глядя с террасы на кипящий бульвар. Каждые два-три дня он возвращается на свою террасу. Он безуспешно пытался найти работу, получив диплом германиста. Откладывал уход в армию. Белград ускользал от него. Он подумывал о том, чтобы уехать из страны. Связь с Иреной уже не входила обязательным элементом всех видов Руди на будущее; она рассыпалась в настолько ожидаемой обыденности.

С тобой нет будущего, говорила Ирена. Тебе двадцать четыре года, а ты все еще мечтаешь стать артистом. Дай мне хотя бы одно доказательство своего актерского таланта. Чего ты хочешь? Всю жизнь жалеть себя?

В такие минуты Руди молчал. Признания Ирены он воспринимал как предательство, потому что любовь требует постоянно следить за чьими-то ошибками и верить, что хандра в жизни обоснуется навсегда. Он регулярно ходил в театры, в оперу, на концерты. Ирена работала экономистом в частной фирме, днями напролет пропадала на работе. Руди по утрам изучал объявления. Это стало его любимым чтивом. Он изучал все: недвижимость, автомобильный рынок, брачные объявления, услуги специалистов, бордели, замаскированные синтагмой «агентство делового эскорта». И вот он натыкается на объявление человека с ограниченными способностями, которому необходимо, чтобы его ежедневно вывозили на прогулку. Так Руди познакомился с Даниэлем Матиевичем, музыкантом, который в пятьдесят лет после автомобильной катастрофы потерял способность передвигаться.

«За нас решают несущественные на первый взгляд вещи»

Каждый из нас всего лишь вагон, с собственным движком или без оного, сказал Даниэль в первое утро на террасе своей квартиры. Он едет по рельсам, ждет на станциях, пересекает перекрестки, останавливается перед светофорами, сигналы которых не в состоянии предвидеть. Его прицепляют и отцепляют, он меняет составы и в конце концов заканчивает в тупике, на рельсах, заросших бурьяном.

Вот видите, Руди, продолжил Даниэль, всю жизнь я остерегался, не думал о текущем времени, а теперь, когда меня постигла беда, стало легче. Несчастье лишило меня посторонних интересов, я как-то слился с ритмами мира, настроение улучшилось, жизнь теперь рассматриваю в целом, я более не пакет «до востребования». Я всегда желал в жизни и авантюризма, и протоптанной дорожки, но такого не бывает. Мне кажется, что только теперь я живу так, как следовало жить. За нас решают несущественные на первый взгляд вещи. Советы – балласт, особенно если их часто повторяют. Чужой опыт неприменим. И потому я думаю, что один ювелир в Пуле воздействовал на меня сильнее, чем мой собственный отец. А сейчас мы вызовем такси.

Руди приходил четыре раза в неделю. Он вывозил Даниэля на двухчасовую прогулку в соседний парк. В солнечные дни они спускались на такси к Устью и прогуливались вдоль реки к Земунской набережной. Это был первый заработок Руди. Он решил больше не брать денег у родителей. Дал в газеты объявление. Стал профессиональным выгулыциком. Вскоре откликнулась знаменитая актриса, потерявшая возможность ходить после падения со сцены. Несмотря на то, что уже два десятилетия она передвигалась в инвалидной коляске, госпожа Мария Лехоткай пленяла жизнерадостностью. Последние два года она интенсивно писала мемуары. Не покидала квартиру в центре города. Двустворчатые двери огромных комнат были распахнуты. Госпожа Лехоткай передвигалась по этому пространству как по какому-то замку. У нее была женщина, ухаживавшая за ней. На объявление Руди она откликнулась из чистого любопытства. Она страстно обожала объявления и потому захотела познакомиться с человеком, который представился в газетах как профессиональный выгулыцик.

Они договорились, что Руди будет приходить трижды в неделю, исключительно до обеда. Они направлялись по боковым улицам к Калемегдану. Позже госпожа Лехоткай предложила встречаться и вечерами. Закрыв глаза, она легко откидывала голову и начинала рассказывать какой-нибудь эпизод из своей жизни. Включив перед этим диктофон. Говорила Руди, что он идеальный собеседник, потому что в его присутствии она в состоянии припомнить практически каждую роль, сыгранную за сорок лет на сцене. И не только роли, но и события, сопровождавшие представления. Так Руди получил дополнительную работу – расшифровывать дома записи и печатать их на машинке. Ему показалось, что он стал собственником еще одной жизни. Он купил диктофон и тайком начал записывать во время прогулок монологи Даниэля.

Он никогда не рассказывал госпоже Марии о своих попытках поступить в Академию. Упомянул только, что гимназистом играл в любительском театре. Он помнил ее фотографию, одну из многих в вестибюле театра, в городе его взросления: Мария Лехоткай в «Госпоже министерше» Нушича. Она улыбнулась и сказала, что всегда любила тот театр. Почему он не продолжил артистическую карьеру? Она уверена, что талант у него есть. Откуда она знает это? Это чувствуется. Какие роли он играл? Он ошибается, если актерское призвание рассматривает как коллекцию различных самих себя. У артиста, как и у всякого человека, есть только он сам, талант актера в том и состоит, чтобы уметь потерять себя в любое мгновение, но никогда до конца. Он пытался написать драму?

Целый год Руди провел, гуляя с ними. Ему казалось, что он играет в двух представлениях. Его повседневность все больше заполнялась госпожой Лехоткай и Даниэлем. То, что он делает, не имеет смысла, говорила Ирена. Найди работу получше. Так ты разбрасываешься. Никак не можешь подвести черту и поставить перед собой цель. Она беспомощно поднимала руки и обнимала его. Знаешь ли ты, как я люблю тебя, обязательно произносила она в таких ситуациях. У меня никогда не было никого лучше тебя, судорожно говорила она. Я никого не любила так, как тебя. И Руди повторял свою мантру. Его перестали сопровождать римские императоры. Прошлое Ирены переместилось в какое-то неопределенное время, исчезли имена, побледнели лики, забылись ситуации, вызывавшие у Руди приступы ревности. Каждый сантиметр кожи Ирены был покрыт его касаниями и поцелуями. Иногда в сознании у него возникала мысль, что Ирена чересчур нормальна, свое вдохновение расходует только в сексе, вне кровати опять возникает повседневность, в которой он по-прежнему остается в одиночестве.

Неужели ты думаешь, что у меня есть план, защищался Руди. Я никогда не выполнял задания. Всегда начинал с одного и того же. Ирена обрывала его, отталкивая рукой. Тогда Руди произносил фразы госпожи Лехоткай. Это легко узнать, это сильнее его. Мне не нужны доказательства. Я знаю, что это именно так. Все равно, когда, но я знаю, что так будет. В таких случаях Ирена обычно уходила из квартиры.

«Не надо волноваться, вы ведь только начинаете»

Молодой человек, брезгливость пагубна, повторяла госпожа Лехоткай. Заборы существуют для того, чтобы их перепрыгивать. Это был комментарий к неприятной сцене, обнаруженной в глубинах памяти, вновь ожившей в тот момент, часть инвентаря одного-единственного дня, растаявшего в далеком прошлом, сформировавшем это лицо с сильными и чеканными чертами, как у индейской женщины. Руди с удивлением слушал госпожу Лехоткай, когда она, зажмурившись, снимала с себя одежду в министерском кабинете, не потому что она хотела того безымянного высокопоставленного чиновника, а просто выбирала средство для продвижения по своему собственному пути. А этот путь в то же самое время принадлежал ее обожателям, этот путь принадлежал и ему, мальчику, запомнившему фотографию Марии Лехоткай в роли госпожи министерши Нушича в фойе провинциального театра.

Бросьте морализировать, вы ведете себя как лавочник. Вам нужны доказательства, что вы живы?

Несмотря на то, что Руди все время молчал, госпожа Лехоткай моментально угадывала его мысли, стоило ей на мгновение открыть глаза. Он не противился, потому что это были его мысли. Только улыбался. Он терялся, не успевал разобраться в собственной истории, не мог до конца быть другим, но все это так наивно и легко, главное, чтобы никто ничего не узнал, спрятаться от себя самого и потом блуждать в чистом состоянии, как лед, плывущий весной по реке.

И Крлежа восторгался моей игрой. После загребского представления «Глембаев», где я сыграла баронессу Кастели, он пришел в гримерку поздравить меня. На следующий день пригласил на обед в «Эспланаду». Предложил остаться в Загребе. А теперь это просто пустые слова, бормотание престарелой актрисы, так вы укладываете эти факты в своей голове. Как испорчены все умные головы. Не возражайте, почему вы постоянно оправдываетесь? Молодой человек, ничего иного нет. Вы ошибаетесь, если думаете, что с таким багажом лавочника сможете чего-то достичь. Запомните, что артисту принадлежит только его внешность. Что вы так смотрите на меня? Вы должны вникнуть в ситуации, которые вам отвечают, использовать любого, потому что вы обогащаетесь, даже причиняя боль. Я вознаградила всех, кого бросила, я на самом деле так считаю. Иначе нельзя. Если у вас нет внутреннего исповедника, который прощает все ваши грехи, тогда вы не годитесь в актеры. Вы слишком Гамлет, чтобы стать актером. Но вы человек театра. Я чувствую это. Инстинкт никогда не подводил меня. Пишите, именно потому, что вы – торговец, хуже тех, кого обвиняете. Скажем, хуже меня. Как вы думаете, где рождается игра? На сцене? В первом ряду партера? В гримерке? Жалости нет ни к кому. Как получилось, что я играла во время немецкой оккупации, а после войны у меня волосок с головы не упал? Вас это мучает? Ну, скажем, я любимица. И так бывает, ничего случайного в этом нет. Еще одна роль, может быть, самая важная? Мораль? Не понимаю, о чем вы говорите? Это не имеет никакого отношения к искусству, это просто алиби для слабаков. Я прекрасно знаю, что обо мне говорят. Важно, что меня не забыли. Столько лет требуют от меня мемуаров. И раз уж я решила их опубликовать, то компромиссов быть не может. Нет места лжи.

Почему вы заранее считаете, что не будете лгать? Неужели все было именно так, госпожа Лехоткай? При пересказе всегда что-то теряется, а кое-что и добавляется.

Что вы хотите этим сказать? Что факты существуют вне интонации, вне дыхания, жеста, взгляда? Что вы за человек, Руди? Хронически зажатый. Почему вы заранее были уверены, что вас не примут? Вы сами себя исключили, а теперь обвиняете других. Вы закоренелый завистник, который выстроил целую космогонию, каждому определил место в своем маленьком, частном универсуме, каждого наделил мерой вины в собственных неудачах. Тем не менее вы мне дороги.

Что вы говорите, спрашивал Руди, не обращая внимания на диагнозы госпожи Лехоткай. На самом ли деле все выученные роли остаются в хранилищах собственного опыта или же это только костюмы в шкафу, хранящиеся в костюмерной на тот случай, если вдруг однажды потребуются в каком-нибудь спектакле после предварительной подгонки? Как вы влезаете во все эти костюмы, как полемизируете с ними?

Хотите сказать, как я не теряюсь? Это не вопрос решения, это так и не так. Неужели все, именно все, вы ставите на кон или где-то в подвалах придерживаете запасной вариант? Я не выглядываю из разных частей самой себя, я всегда именно то, что я есть. И в этот момент нет ничего другого. Вы это готовите для Академии? Мой вам совет, приземлитесь, вы слишком высоко взлетели. А тут, где вы сейчас, никакого риска нет. Нет ни напряжения, ни грехов. Нет осуществления. Ничего нет, кроме морализирования. Зачем вам это?

С какого амвона вы вещаете? Вы думали о том, почему не стали любимчиком? Вы ничего не хотите дарить случайно, вы до грамма рассчитываете, сколько дали, и, что еще важнее, сосчитали, сколько получили. Любимчики все-таки сделаны из другого теста.

Мне всегда мешала пресыщенность театрального мира. Все происходит в нескольких вариантах. Ни одна роль не бывает одинокой, рядом с ней всегда дышат другие. Разве так живут? Вспоминаю, как после представления костюмы оставляли на вешалках, чтобы они проветрились, потом их мамины помощницы возвращали в шкафы. Для каждого представления был свой шкаф. Так и артисты – они из множества шкафов. Я догадывался, что и вне театра жизнь – тоже представление, и у нее есть свои шкафы, в котором соприкасаются друг с другом разные костюмы, часто не проветренные.

Вы не желаете быть в шкафу, засмеялась госпожа Лехоткай. Или же все сущее должно быть в одном шкафу, так? Вы хотите, чтобы ваши расчеты оставались невидимыми. Но вы даже не пытались, потому что вы трус. Я уверена, что вам бы это запросто удалось. Единственная проблема в том, что вы из всего делаете механизм, ничего не отдаете на волю случая. Вам, чтобы просто жить, следует расслабиться. Иначе никак. И почему вы постоянно подчеркиваете, что это мой мир? Мир театра и ваш мир, в который вы не хотите пустить себя. Вам нравится поза исключенного, изгнанного. Так вот, я с первого мгновения вашего появления в моей квартире угадала вашу двойственность. Как будто все, что вы делаете, каждый ваш шаг, каждая мысль имеет свою собственную, иную версию. Знаете, Руди, это заметно. Целая сеть теней не позволяет вам дышать. Вы запутались в ней, не желая считаться с тем, будто думаете, что вы из какого-то другого мира. И это вас все время одолевает.

Что же меня одолевает, госпожа Лехоткай?

Расчеты, мой дорогой. Сколько раз вы мне сказали, что видите все отчетливее других? Но вас можно было бы уважать, если бы вы вообще что-то видели. Если кто-то не входит в расчет, то его и не видят. А вы, Руди? Ваше недовольство исходит из осознания того, что другие работают несравненно лучше, чем это удалось бы вам. Вы неправы. Вы обладаете огромным потенциалом. Я бы сказала, что его хватит на три драмы.

Не надо волноваться, продолжила госпожа Лехоткай. Вы только начинаете. У каждого из нас в душе есть что-то, за что люди забросали бы нас каменьями. Нет, это говорю не я, это баронесса Кастели. Вы читали Крлежу? «Глембаев»? Я никогда не скрывала этот свой органический дефект. Я отлично слышу, что вокруг говорят обо мне. Ничего нового. Что я курва, я знаю уже пятьдесят лет. Тем не менее я вовсе не курва. Так что же делать со всем тем, что есть я? Откажитесь от морализаторства. Выйдите из витрины. Хватит и на вашу долю испорченности, лицемерия, хитрости, стремления к успеху. Не бойтесь, вам хватает всех этих свойств. И что еще важнее – у вас никогда не будет проблем с тем, чтобы оправдать любой поступок, к которому вас вынудят. Однажды, когда вы двинетесь этим путем, все придет в движение, и сам ваш путь тоже. Играть вам уже поздно, но начните писать. Вот, напишите о шкафах. Очень хороший материал для монодрамы.

На чем это мы остановились, спросила госпожа Лехоткай. О да, Дубровник. Лето сорок седьмого? Или сорок восьмого? Тайная связь с генералом Бояничем. Две недели на вилле в Лападо. Утром мы выходили в сад и занимались любовью на скамейке. Потом он оказался на Голом острове. Не из-за меня, из-за Сталина. Говорили, что все подстроил его адъютант, парень влюбился в меня. Нет, я не вступила в связь с тем адъютантом. Да, мы встречались несколько раз, однажды на Локруме, но ведь надо было голову сохранить.

Все так, как только и могло быть

Сохранить голову? Каждый раз, выключая диктофон и печатая услышанное, Руди задумывался. Страницу за страницей он записывал мемуары знаменитой актрисы. Он чувствовал, как пополняется его память. Открываются дверцы шкафов, взволнованные костюмы слезают с вешалок, ему улыбаются знакомые лица, въедливо комментируют. Весь город забился в шкаф театральной костюмерной. Последним в дверях появляется дядюшка Богдан, герой драмы, близкий приятель мамы Руди. Его Руди сделает героем, он и будет произносить монодраму. В белой ночной рубашке, босой, со стаканом в руке и с сигаретой в губах, он меряет сцену шустрыми шагами коротких ног, произносит текст, состоящий из всего сказанного им Руди в нетрезвом состоянии у стойки театрального буфета. Последняя встреча с дядюшкой Богданом случилась в то лето, когда Руди во второй раз провалился на приемных экзаменах в Академию.

Слушай, парень, говорил Богдан простуженным баритоном, все, чего тебя лишает жизнь, превращается в преимущество, смотри на это без страха, отдавайся, пусть тебя несет течение, и не стоит отчаиваться из-за чего-то, боже, как мне жалко самоубийц, сколько юности и красоты исчезло только потому, что верят в неповторимость, запомни, конца нет, всегда есть какое-то окошко, даже самое маленькое отверстие, в которое можно подмигнуть себе былому, и не важно, в каком порядке случается в жизни все то, что тебе предназначено, парень, слушай меня внимательно, забудь про хронологию, все, что ты не получил вначале, ждет тебя в конце, все, что нахватаешь сверх положенного, придется вдвойне оплатить, все, именно все так, как только и могло быть, всего за несколько десятилетий все обернется, и нет больше наших маленьких вечностей наших начал. Горизонты тоже расходуются, парень.

Из окон выглядывали тесные комнаты

Так дядюшка Богдан ходил по сцене, оборачивался, когда скрипела дверца какого-нибудь шкафа, которые словно призраки стояли за его спиной; он подходил, прикасался к костюмам на вешалке, не обращая внимания на то, генеральский ли это мундир, черный ли плащ инквизитора, прозрачные ли одежды заколдованного феей человека или римская тога.

Голос Марии Лехоткай с диктофона возвращает Руди к тексту мемуаров. Дядюшка Богдан остается на импровизированной сцене, в еще не написанной пьесе. Но только завтра Руди спросит госпожу Лехоткай, знала ли она Богдана Тонтича. Какой конец, в пустом театральном буфете с утренним кофе и первой рюмкой виноградной водки он схватился за грудь, как много раз на сцене, и рухнул на пол, на этот раз навсегда.

Больше не было ни одного утра с госпожой Лехоткай. Знаменитая актриса скончалась во сне. Через несколько дней Руди передал ее родственнику кассеты и отпечатанный текст. Через два месяца он уехал из страны, так и не узнав, были ли изданы мемуары Марии Лехоткай. Тем не менее ее смерть каким-то невидимым образом влияла на жизнь Руди. С того момента все завертелось так быстро, словно он движется в пространстве последнего акта, когда незначительный на первый взгляд реквизит, реплики и движения предыдущих актов вдруг как бы охватывает сила неминуемости.

Полдень, духота солнечного апрельского дня, Руди толкает инвалидную коляску по бетонной дорожке от ресторана «Дунайский цветок», ведущей по берегу к пристани на Саве. Даниэль произносил свой монолог, указывая рукой на место в Устье, где полвека тому назад перевернулся пароход, перевозивший пассажиров из Белграда в Земун. Утонули все. Его отец с матерью, которая была на третьем месяце беременности, на несколько минут опоздали к отплытию. Уже тогда, за полгода до своего рождения, я избежал смерти, сказал Даниэль. Руди диктофон не включал. Он все реже тайком записывал монологи Даниэля. Отступления, которые делал Даниэль, дополняя тем самым предыдущие версии своего прошлого, были всего лишь повторением предыдущих рассказов. Ирена права, надо было бы запереться на своей террасе и к осени написать задуманную драму.

И тут он увидел ее. Она сидела под тентом на палубе плавучего ресторана спиной к берегу. Молодой человек рядом с Иреной обнял ее за плечи. Руди почувствовал в груди невероятную тяжесть, потом боль и начал терять сознание. Он удалялся, толкая коляску. По дороге к пристани и позже, во время поездки на такси к дому Даниэля, его чувства ничего более не регистрировали. Вид пустой террасы ресторана, обнявшаяся парочка, серая поверхность реки – картина на экране не менялась. Тихое жужжание, угасающие слова, цепочка фраз, обращенных к Даниэлю. Его странный взгляд при прощании, путь вниз по лестнице, отсчет каждого шага как отдельной временной и пространственной единицы, в которой можно бросить якорь на белом фоне, жевать безвкусную пищу, и чтобы тебя никто не беспокоил каким-нибудь выбором. Констатация изолированных деталей: огромный ночной горшок во внутренней террасе одной из квартир, старинный замок с потемневшим латунным колокольчиком, шахматная доска почтовых ящиков, разворот с безымянной красавицей в витрине газетного киоска. И какой-то прежде неизвестный покой, которому ничто больше не сможет угрожать. Он не спешил, останавливался на пешеходных переходах еще до того, как зажигался красный свет. Окольными путями он продолжит добираться до квартиры на улице Королевича Марко. Останавливается у Главпочтамта. Рассматривает прохожих.

Вся прежняя жизнь Руди отделилась от него и блуждает по океаническим просторам, удаляясь от материка, который перестает быть материком, потому что большая часть оторвалась от меньшей, и то, что осталось, что зовется Руди Ступар, превратилось теперь в пустой остров, в одинокую безжизненную скалу. Так размышляет Руди, решая отправиться еще дальше, еще дольше не подходить к крутой улице Королевича Марко.

Шагая по Безистану, он заметил Рыжеволосую на афише кинотеатра «Козара». Дешевая отечественная комедия, и первый успех молодой актрисы в кино. Он внимательно рассматривает фотографии в витрине и по этим нескольким кадрам решает, что весь мир предал его. С такой же тоской он шесть или семь лет назад стоял в коридорах Академии, напрасно отыскивая свое имя в списках зачисленных. Студенты смеялись на ходу, разговаривали, курили. Креатуры фальшивого рая, думал Руди. У каждого из них есть своя мера таланта. Излишек его хуже нехватки, потому что он неуничтожим, а нехватку можно дополнить. Столкнувшись с подтверждением несомненного успеха Рыжеволосой, здесь, перед афишей кинотеатра «Козара», Руди не только обнаружил, но и признал наличие у себя чувства зависти. Это уже не был минутный прилив беспокойства, непонятные мягкие колючки в груди, на которые он прежде не обращал внимания, уже вызвали сильное чувство глухого бешенства и печали. Появилась и Мария Лехоткай на престоле инвалидной коляски, королева виртуозных компромиссов, великих слов и мелкой лжи, помпезных заявлений и крепких объятий, всего того, к чему стремился Руди, или, точнее, всего того, что, как он ожидал, будет предложено ему, и тогда он сильным жестом отверг бы всю эту груду и показал, что из-за таких вот, как они, мир превратился в империю несправедливости, потому и пропадает страна, в которой он живет, потому что они и есть главная субстанция эпохи гниения и распада. Он не останавливался в этом произвольном пьянящем движении, определяя по дороге домой степень виновности мира. А когда встал на мощеную дорожку, ведущую к террасе в глубине внутреннего двора, почувствовал облегчение от того, что он опять одинок, он, человек одного-единственного шкафа. Он не может ни на шаг выйти из себя. Права госпожа Лехоткай, он должен писать. Он это и делает, гуляя по городу или просто так стоя у окна. Пишет в кровати, валяясь в утренние часы, в душе, ожидая в очереди перед кассой универсама или сидя на скамейке Калемегданского парка. Мир – необъятное панно. Любая улица меняется в течение часа. Всю жизнь Руди поселяется в домах, мимо которых проходит. Иногда хватает незначительной перемены интонации в голосе молодой женщины, стоящей рядом в трамвае, движения руки, взгляда, намека на улыбку, и Руди выходит вслед за ней на следующей остановке и направляется по новому адресу. Эти возможные жизни лежат рядышком в густом ряду, как понятия в словаре.

Поднимаясь на террасу по деревянной лестнице, переполненный неизвестной силой, он опять был в кадре собственной жизни. У того, наверху, есть еще какой-то план с ним, еще со времени первых представлений, когда он с испугом ожидал поднятия занавеса. Если бы он в тот момент подошел к концу своего взгляда, в пространство, раскинувшееся за этим окном в мансарде дома напротив, там, где Ирена провела первую ночь с Калигулой, то встретился бы с усталым протагонистом, израсходовавшим все истории. Погасшая комета после всех этих концертов, успехов, приключений. Руди все еще иногда видит Калигулу, который, пошатываясь, ковыляет по улице. За семью замками своего подсознания Руди чувствует свое преимущество, потому что у него в запасе неизрасходованные истории.

Следующий акт дня, начавшийся с измены Ирены, сталкивает его со смертью отца. Автобус мчался по пустому новисадскому шоссе, равнина разматывалась долгими кадрами скучного путешествия. Атам, в городе взросления, все как будто уменьшилось: улицы заканчивались, не успевая развернуться, углы не соприкасались, из окон выглядывают тесные комнаты, он оборачивался на людей, которые не узнавали его, в десяток шагов переходил улицы и парки, небо давило, как будто весь город уместился под самой крышей неба.

Семь дней он провел в этом удушливом пространстве. Позвонил Даниэлю, сообщив, что его некоторое время не будет в Белграде. Затем набрал номер госпожи Лехоткай. Человек, представившийся родственником, сообщил Руди, что Мария Лехоткай скончалась во сне, под утро. Повесив трубку, он понял, что в тот же день, в полдень, умер и его отец. Возможно, в тот момент, когда он увидел Ирену на террасе плавучего ресторана в объятиях незнакомого мужчины.

На следующий день после похорон Руди получил повестку. Поскольку он уже получил диплом, то не мог более пользоваться отсрочкой от призыва. Ему было велено явиться в конце лета. А потом все решилось со скоростью последнего акта. Мама дала ему часть денег, вырученных за продажу родительского дома, написала родственнице в Будапешт, которая обещала подыскать для Руди жилье. Последнюю ночь в городе Руди провел с Наталией. Уезжая утренним автобусом в Белград, откуда через два дня он отправится поездом в Будапешт, он удовлетворенно констатировал, что мир широк, что ни одни двери в предназначенных ему историях не заперты. Похмельный и не выспавшийся, все еще со свежими касаниями тела Наталии, он отдался приятным воспоминаниям, вызванным легкостью предыдущей ночи. Время от времени он задремывал, поддаваясь усыпляющему гулу мотора и видами, бессвязно сменявшими друг друга, как статьи в каком-то лексиконе.

Вокзал Келети

Был душный июньский полдень, когда Руди прибыл в Будапешт на вокзал Келети. Под высоким стеклянным сводом летали голуби, а внизу, на двух уровнях вокзала, во всех направлениях спешили сотни людей. Самая большая толпа образовалась на ступенях, ведущих к метро. Голос из громкоговорителя выкрикивал слова, которые Руди не понимал. Он не знал даже названий городов. Куда бы он ни повернулся, всюду сталкивался с иероглифами языка, музыку которого любил. Опустив рюкзак и сумку рядом со скамейкой на перроне, закурил сигарету. Этим ритуалом он хотел замедлить ход истории, начавшейся с самого факта приезда. Представление, в котором он главный герой, не станет лучше от того, что оно разыгрывается на сцене незнакомого города, но в воздухе происходит нечто, и во всяком случае, не все равно, зашагает ли он ровными улицами провинциальной Воеводины или широкими бульварами большого города. Ведь декорации тоже создают историю.

На другом конце скамейки сидел крупный человек, возраст которого было трудно определить из-за его тучности. Он как веером обмахивался соломенной шляпой, вздыхал и постоянно повторял: «Ez a meleg, ez a meleg». Руди улыбнулся ему. Толстяк ответил улыбкой и сразу засыпал собеседника потоком слов. Руди выражением лица и слегка поднятыми ладонями показал, что не понимает по-венгерски. «Ez a meleg, ez a meleg», – продолжил толстяк, переведя неопределнный взгляд на стеклянный свод вокзала.

Только через полчаса, попав в квартиру своей родственницы в одном из домов на берегу Дуная, он вновь услышал магическое слово «meleg». Он стоял на веранде и курил, когда из двора, где разговаривали два человека, до него донеслось это упрямое слово.

«Жара», это означает «жара», сказала родственница. Ее муж, венгр из Суботицы, закончил музыкальную академию в Будапеште и уже третий год играет в филармонии на гобое. Он и подыскал Руди гарсоньеру на бульваре Эржебет в доме рядом с кафе «Нью-Йорк». Весьма дешево. Квартиры здесь недорогие, сказала родственница. Директор Института Гете наш приятель, мы рассказали ему про тебя. Узнав, что ты германист, обещал дать тебе работу на летний сезон в их кафе.

Начало лета принесло небывалую жару. Пешт сгорал в желтых облаках испарений. Пляжи на острове Маргит заполнили тысячи шевелящихся голых тел. На раскаленных мостах таял асфальт. Днем город выглядел как проклятый. Сады при кафе и ресторанах опустели. Замер и ветер на холмах Буды. По вымершим бульварам неслись полупустые трамваи. Только на эскалаторах станций метро гоняли воздух вентиляторы, а внизу, в жерле, от духоты можно было лишиться сознания.

Эдина

Руди работал в кафе Института Гете на бульваре Андраши. Раскладывал ежедневную прессу, готовил сэндвичи, варил кофе на аппарате и часто повторял: «Ez а meleg, ez a meleg». Вечером посещал курсы венгерского языка в школе для иностранцев на Октогоне. Сотни слов, которые он ребенком выучил, играя с венгерской ребятней в провинциальной Воеводине, всплывали из бездонного забвения с удивительной скоростью. Каждое утро его удивляло какое-нибудь новое венгерское слово, значение которого он не знал, но оно было здесь, трепыхающееся ночью в сетях сна.

Перед сном Руди у окна комнаты вслушивался в гул города: трамваи, сирены полицейских машин, разговоры в многочисленных кафе. На площади Луйзы Блаха сверкали рекламы. В течение всей ночи не было ни пауз, ни пианиссимо в насыщенной партитуре шума и звуков будапештских улиц. Трепет не покидал Руди с момента прибытия в этот город, трепет, который он воспринимал как признак новой жизни. Он откажется от утомительных намерений и планов и отдастся неистребимой продолжительности в испарине будапештского лета.

По воскресеньям он отправлялся на остров Маргит. Там, на пляже, он познакомился с Эдиной, двадцатилетней парикмахершей. Она работала в салоне на площади Кальвина. Они с трудом понимали друг друга. Английский Эдины был ничуть не лучше венгерского Руди. Тем не менее именно невозможность воспроизводить нюансы открывала широкий простор для маневрирования в общении. Руди вовсю пользовался руками. Иногда у него получалось и на венгерском. Он объяснил Эдине, что ему пришлось на некоторое время уехать из своей страны. Она ничего не поняла. А он и не старался объяснить ей все. Улыбаясь, она показывала мелкие правильные зубки. Короткие светлые волосы, карие глаза и круглое беззаботное личико. У Эдины были маленькие груди, полная выразительная попка и длинные, тонкие, как у мальчишки, бедра.

Руди под конец рабочего времени появлялся в тенистом дворе перед парикмахерским салоном, где было на несколько градусов прохладнее, чем на улице. Глубокую тишину нарушало только гудение кондиционера. Дряхлое здание времен модерна, с четырех сторон окружавшее небольшой двор, за прошедшие десятилетия утратило многие орнаменты на внешнем фасаде, но истинное его состояние можно было увидеть только в этом внутреннем дворе. Перила балконов из кованого железа частично заменили древесно-волокнистые плиты, на влажных стенах выделялись заложенные кирпичом окна, а между первым и вторым этажами висели остатки винтовых лестниц. Где-то в архитектурных архивах наверняка хранится досье на этот дом, его история под определенным номером. Когда-нибудь его отреставрируют, как это случилось с десятками великолепных зданий в узких улочках, выходящих на огромную рыночную площадь у моста Сабадшаг. Отремонтируют и квартиры с высокими потолками и широкими прямоугольными окнами. Накануне первого субботнего вечера в месяце жильцы вынесут часть мебели, кухонной посуды, картонные коробки с одеждой, книгами и прочими ненужными предметами, и всю ночь кучи барахла будут лежать на тротуарах перед домами. Цыгане явятся до старьевщиков и отберут все, что им покажется ценным. Некоторые из этих предметов вскоре окажутся в антикварных лавках и на блошиных рынках, переселятся в другие квартиры, оккупируют новые пространства, в которых станут реквизитом еще одного жизненного цикла.

Почему ты так задумчив, спросит Эдина, выйдя из парикмахерского салона и коснувшись губами щеки Руди. А он не откроет ей обуревающие его мысли, потому что в его голове нет места для такой странной комбинации. Она была смущена, когда он несколько дней назад рассказал ей о своей страсти вселяться в незнакомые дома. Они остановились перед роскошным фасадом напротив ресторана «Кер», где они провели вечер. Руди блуждал взглядом по освещенным окнам гостиной на втором этаже. В свете огромной сверкающей люстры наблюдатель мог увидеть с улицы часть массивного резного дубового шкафа и ряд книг на его верхней полке. Пальцы Эдины прошлись по спине Руди, слегка впиваясь ногтями в выпуклую линию позвоночника. О чем ты думаешь, шепнула Эдина. Кто жил в этом доме пятьдесят лет назад, ответил Руди по-английски. Эдина удивленно посмотрела на него. Она поняла каждое слово, но не их смысл. Разве это так важно? Какое отношение может иметь тот бывший жилец к тебе? Даже если ты все знаешь о нем? Какой в этом смысл? Я никогда не думаю о вещах вне моей жизни. Она несколько мгновений смотрела Руди прямо в глаза, положив ладони на его плечи, словно стараясь прочитать в зрачках все то, что ускользнуло от нее. Подергивание губ открыло ряд мелких зубок. Улыбнулась и пробормотала что-то по-венгерски.

Позже, во время другой прогулки по бульвару в направлении квартиры Руди, Эдина неожиданно остановилась, театрально протянула руки к какому-то освещенному окну и сквозь смех продекламировала по-венгерски целый пассаж, который Руди едва понял. Медленнее, медленнее, просил Руди. Эдина повторяла бессвязные слова, не переставая смеяться. Оскар Бодор, судья, богатая карьера при русской оккупации, трижды ломал ногу, играя в теннис, великий гурман, разговаривает во сне. Каталин Береги, хозяйка салона художественной штопки, вдова, постоянный клиент кондитерской «Моцарт» на бульваре, состоит в любовной связи с портным на улице Доб, который двадцать лет назад в подкладке офицерской шинели нашел пачку стодолларовых банкнот. Все небольшое богатство сумел потратить за несколько месяцев в борделях. Адам Спиро, директор книжного магазина рядом с отелем «Астория», вегетарианец, любитель скачек и шелкового белья, носит дорогой парик, купленный в Вене. А там – видишь вон тот балкон и высокого курильщика на нем? Иштван Фулоп, лучший дантист Будапешта. Его брат, Атила Фулоп, шеф Дирекции по реконструкции Пешта. Живет в частной вилле в Буде, на Кристинавароши. У них есть сестра Вероника. В семье Фулоп она продолжила традицию рантье. Содержит пансион на Балатоне. Питает слабость к фарфору, итальянской обуви и мужчинам.

Руди смеялся и тискал Эдину. Есть еще, есть еще, повторяла она, выкручиваясь из объятий. Когда ей это удалось, она побежала вниз по улице и исчезла за первым углом. Руди бросился вослед, но потерял ее в лабиринте плохо освещенных параллельных улиц, по которым мчались троллейбусы, в квартале, протянувшемся между бульварами Андраши и Ракоци. Он узнавал в ночи тихие площади и углы, потому что, отправляясь на работу в Институт Гете, постоянно выбирал новые маршруты. Он хорошо узнал свой квартал. Привыкал к дряхлым фасадам некогда великолепных зданий Пешта. Весь город спрятался под маской старости и серости. Но внутри этих домов теплилась жизнь. Останавливаясь в горячей ночи Пешта, Руди наблюдал, как накануне полуночи гаснут окна в домах на противоположной стороне улицы. И тогда думал о том, что сейчас где-то начинается жизнь. Следы новой жизни могли сверкнуть наутро в глазах какой-нибудь женщины, мимо которой прошел по тротуару. В духоте лета глаза женщин и девушек сияли странным светом. Ему казалось, что в их глазах все еще трепещет дух Азии.

В гарсоньере Руди никогда не бывало полной темноты. Рекламы на бульваре освещали просторную комнату. Ночами он мог, не зажигая света, читать у окна книгу. На этом месте, в небольшой нише у трехстворчатого окна, Эдина расстегивала на Руди брюки, прижималась к нему и, вздыхая подавленно, требовала занятий любовью. А он с тоской вспоминал приключение на Калемегдане, у стены, когда он настолько перепугался, что отказался, не сумев даже попробовать. Девушка зажгла две сигареты и одну из них сунула Руди в рот. Семь лет спустя ему казалось, что эпизод на Калемегдане случился с кем-то другим. Руди где-то слышал эту историю, как слышал и множество подобных ей. Но это были не его истории. Только Ирена была прошлым, от которого он не отказывался.

Сейчас все было как-то упорядочено, каждое движение придавало ему силу и уверенность в себе, за простыми словами не крылось никакого иного значения. Слова были просто словами. Эдина была сама легкость. Так и должно было быть всегда. Он вслух произнес эту фразу. Эдина поняла только слово «всегда» и потребовала перевести ей все. Его молчание засыпала потоком слов. Незадолго до полуночи они отправлялись на трамвае в Йозефварош, где жила Эдина. В небольшом парке перед какой-то церковью собирались трансвеститы. На окрестных улицах располагались протитутки. Эдина нашептывала Руди их имена и детали биографий, как будто читала личные дела. Это так легко, я все знаю, говорила она. В салоне женщины весь день только и делают, что говорят. Засыпают нас своими проблемами, а мы вежливо улыбаемся, потому что они наши клиентки. Ты не ошибешься, если тайные мысли этих девушек поменяются с мыслями этих теток под колпаками фенов. Все они думают об одном. Так вот, все эти девицы мечтают сидеть под колпаками, иметь свой дом, мужа, им просто снится это. А тетки с удовольствием бы трахались по подъездам.

Руди садился в трамвай на бульваре и возвращался в свою квартиру. Он жил в Будапеште всего два месяца, но его уши привыкли к шуму города, к мелодике глухих протяжных голосов. Его больше не удивляли резкие комбинации цветов в одежде людей, которые тихо и послушно толпами вышагивали по тротуарам, исчезали и появлялись во входах в метро; он привык к названиям улиц и рекламным панно, к необычной орфографии магазинных вывесок, к далекому шуму улиц, долетающему до него, сидящего на скамейке в одном из крохотных парков, которые на плане города кажутся зелеными точками.

Особенно он чувствовал говор улиц по утрам, когда пешком отправлялся в Институт Гете. Широкие витрины универсамов, заполненные импортными товарами, сменялись скромными магазинами и мастерскими из какого-то другого времени. Даже физиономии тех, кто появлялся в дверях этих непрезентабельных магазинчиков, словно говорили о том, что они заблудились, что они родом из минувших лет, что уже в следующее мгновение они безвозвратно исчезнут, как и эта пыльная витрина с металлическими колодками, на которые натянуты красные женские сапожки. За несколько недель обувная лавка, совсем как лягушка из сказки, превратилась в кафе. Руди, ставший свидетелем этой метаморфозы, убедился в могуществе сцены, на которой он однажды в июле ставил набойки на сандалии, а два месяца спустя уже пил там капучино.

Сапожник с улицы Кирайи

Это случилось в первое утро после того, как он перестал работать в Институте Гете. Он вошел в только что открытое кафе «Эклектика». Сел за столик у единственного окна с видом на улицу. На подоконнике широко открытого окна стояло несколько зеленых горшков с бегониями. Ему показалось, что с этими цветами не все в порядке, они не соответствуют помещению, которое темным паркетом, старинными стульями и столами больше напоминает декадентскую атмосферу городского кафе начала века. Вернуть бегонии на веранду деревенского дома или разместить под козырьком железнодорожного вокзала в каком-нибудь городке этой пыльной страны. На противоположной стороне пространства двустворчатые двери ведут в небольшой дворик. Под желтым тентом стоит с десяток столиков. Некогда мрачное, запущенное помещение, в котором в обед отдыхал сапожник, превратилось в сад при кафе. Оттуда в тот июльский день и появился сапожник, когда звякнул колокольчик на входной двери. Вслед за ним вышла женщина, намного моложе, и Руди подумал, что это, возможно, его дочь. Любезно улыбаясь, она мягко проскользнула к прилавку. Прежде чем она исчезла в темной комнате, где наверняка размещалась мастерская, он заметил, что у нее в ушах вата. И что у ее сильного тела прямо-таки девичья талия. Он вытащил из пластикового пакета сандалии и протянул их сапожнику. Тот взял их сильными длинными пальцами. Ладони и кончики пальцев были черными от ежедневного контакта с кожей и клеем, и Руди представил эти красивые руки над клавишами рояля. Сапожник говорил по-венгерски, а Руди, заикаясь, дал знать, что понимает его. И его очень занимало это приятное, благородное лицо: высокий лоб, волнистые седые волосы, полные губы и слегка горбатый нос. По чьей же божественной воле этой дворянской физиономии приходится весь день вдыхать запахи кожи и клея и рассматривать изношенную обувь? Вместо кожаного фартука на нем должен быть фрак. Все в нем говорило, что он настоящий господин. Какое стечение семейных и исторических обстоятельств заставило эту личность лишиться положенной роскоши? Кто виновен в страшной судьбе? Когда и где было принято судьбоносное решение? Или все происходило неспешно, постепенно? Никто ничего не решал. Дни скользили как пальцы по клавишам.

Куда же они уехали, думал Руди. Может, продали мастерскую и отправились в деревню? Или прозябают в провинции? В Кобани? Чепеле? Поток мыслей прервала Эдина. Она громко смеялась, постоянно закидывала голову, делая синкопы в начале каждой фразы. Это было в послеполуденный час предыдущего дня, когда Руди сказал ей, что он актер. Это ее не вдохновило, напротив, гримаса на ее лице отразила доселе неизвестные стороны этой простой души. Она сказала, что если он попробует играть в Будапеште, то всю жизнь ему придется изображать только маргинальных иностранцев. Так что он не разбогатеет. Она редко ходит в театр, хотя одна из ее клиенток, актриса из театра «Мадач», регулярно дарит ей билеты на премьеры. Когда она была маленькой, ей говорили, что она прирожденная актриса. На самом же деле каждый человек актер, каждый играет сам себя, сказала Эдина. На мгновение ее испугал смысл произнесенных слов. Она закурила и остановилась у окна. Скажем, она точно знает, у каких женщин нет любовников, хотя они и разыгрывают из себя удовлетворенных самок. Но кожа разоблачает, кожа говорит, исповедуется, в каждой ее поре кроется какой-то эпизод. Так говорит Каталин, хозяйка салона. Каталин замужем, и любовник у нее есть. Он хозяин казино, влиятельный человек в криминальном мире. Вечерами, когда она остается одна со своими девушками, Каталин раздает им советы, как в жизни не терять времени с нестоящими мужчинами. Она говорила что-нибудь обо мне, спросил Руди. Конечно, только о тебе и говорила, рассмеялась Эдина. Каталин говорит, что ты еще не нашел себя, тебе не хватает опыта. Тем не менее она уверена, что если ты начнешь обживаться, то восполнишь все, что пропустил. Эдина зашлась в смехе. Почему ты так смотришь на меня, Руди? Каталин колдунья. Она говорит, что такие несобранные лучше всех. Руди каждое утро пил кофе в «Эклектике». Лишившись работы в Институте Гете, он стал бродить по городу, как когда-то в Белграде. Добирался до конечных станций метрополитена и трамвая, шатался по пустым окраинам Пешта. Посещал музеи, а вечерами занимался на курсах венгерского для иностранцев. Деньги, которые ему дала перед отъездом мама, он положил в американский банк на площади Кошута. У него был запас года на три проживания в Будапеште. И его не заботило отсутствие работы. Директор Института Гете сказал, что в ноябре откроется вакансия в читальном зале. Проблема была только в отсутствии вида на жительство. Родственница с мужем смогли предоставить ему официальные гарантии для временного пребывания. Но каждые три месяца надо было проходить сложную бюрократическую процедуру.

Каждый шаг настоящий

Наступила осень. Расширился круг знакомств в Будапеште. Руди регулярно посещал вечеринки у родственницы Мариэтты и ее мужа, музыканта филармонии. В их квартире собирались люди тихих профессий: классические музыканты, педагоги, графики, историки, живописцы. В сравнении с миром Эдины здесь он находил желанную неспешность и серьезность. Это были люди с устоявшимся образом жизни, по крайней мере, так ему казалось. Посвятившие жизнь своей профессии, равнодушные к гламуру внешнего мира. Тут не было места для Эдины, и Руди избегал знакомить ее с родственниками.

Утром он спал подолгу. Правда, просыпался рано, после семи, после чего продолжал дремать, покоиться в полусне. В таком состоянии он испробовал всевозможные варианты, был актером, который только в гримерке, перед зеркалом, примеряет личину как костюм, после чего вспоминает роль, которую предстоит играть через час. Хватало нескольких секунд, чтобы выбежать на залитую солнцем набережную Дуная, чтобы почувствовать на губах вкус помады Эдины, запах ее подмышек и кожи, чтобы всем телом почувствовать возбуждение, наступающее при соприкосновении с равнодушием Эдины ко всему, что не входит в ее повседневную жизнь. И как бы виртуозно она не преображалась в одноактных пьесах, умело имитируя перед Руди голоса и жесты десятков увядающих будапештских дам на регулярных терапевтических сеансах воспоминаний в салоне у Каталин, наделяя их тут же придуманными биографиями, Эдина это свое искусство воспринимала как нечто наносное, как убогое развлечение при отсутствии настоящей гламурной жизни, от которой она не собиралась отказываться.

В течение утреннего пребывания в полусне, продолжавшегося по два-три часа, мысли и наблюдения Эдины отражались в сознании Руди более глубоким и сильным эхом, чем в минуты прогулок или за ужином в ресторане, когда она впервые произносила их. Эти не занесенные еще в расписание предстоящего дня противоречивые мысли пробуждали в нем неприятное сопротивление, а иногда и страх перед очертанием очередного вероятного утра. Уже четыре месяца он оставляет следы своего присутствия в артериях города, погрузившись в повседневность, которой еще весной этого года не существовало даже в мечтах. Если он останется в этом городе, то через несколько лет пустит корни, у него будет свое кафе, в котором станет читать венгерские газеты, решать кроссворды во время поездок в метро, проводить летние полдни на пляжах острова Маргит, иногда ходить на матчи «Ференцвароша». Возможно, именно с Эдиной заведет потомство из смешанных существ, которые станут предками некой загадочной особы, ставшей рабом какого-то ремесла, как, например, сапожник с улицы Кирайи, и таким образом он, Руди Ступар, однажды возглавит род, происхождение которого определит фраза: «Мой прадедушка приехал из Воеводины».

Правой рукой он переворачивает подушку, зарывается лицом в прохладную наволочку, пытается вновь уснуть. Убежать от излишних мыслей, которые с самого раннего утра пачкают белизну предстоящего дня. Откуда-то из глубины сцены, без объявления, как это бывает в полудреме, появляется толстяк с вокзала Келети, машет соломенной шляпой и повторяет: «Ez a meleg, ez а meleg». Не в этих ли словах кроется пророчество? Жара первого лета в Пеште исчезла в поздних сентябрьских дождях и ветрах с Буды. Через двадцать лет и он станет поджидать кого-то на вокзале Келети. Годы создадут потаенные трюмы, снабдят их архивом, где хранятся воспоминания о флиртах и путешествиях, о несостоявшихся связях, которые могли бы стать началом совсем иной и точно такой же жизни. Будет не взятая крепость, как тысячи тех, с которыми разошелся на тротуарах улиц Будапешта, как это могло бы быть в любом другом городе. Хотя иностранный акцент и выдает его на каждом шагу, это и есть его мир. Глубины существуют только в больших городах. Утонуть в массах или стать своим. Мысль о месте, где он вырос, моментально пробуждала тоску и возвращала его из преддверий сна в утреннюю белизну. И тогда он включал диктофон. Голос Даниэля в пространстве будапештской комнаты. Словно вещает божество. Многократно повторенные истории формируют прочную основу переживания. Только здесь, среди вещей и предметов чуждого пространства, Руди освобождается от зажима. Чувствует, как наливается силой, потому что перед ним есть цель. Это уже Даниэль. Он говорит, что всегда надо идти туда, куда ведет внутренний голос. Он всегда вспоминал какого-то ювелира из Пулы, который повлиял на него сильнее, чем собственный отец.

Каждую субботу Руди долго беседует с мамой по телефону. Ее советы неприменимы. Все та же интонация, надуманные опасения, занудные пересказы прошлого. Не возвращайся, говорит она. Тебя опять искали. Говорят, что нас будут бомбить. Потом уже в который раз говорит о своем приезде. Мариэтта все время зовет. Ждала, когда стихнет жара. А теперь очень много работы. В ноябре премьера «Мастера и Маргариты». Какие великолепные костюмы сшила. Это представление запомнят надолго. Режиссер полностью переработал Булгакова. На сцене все время стоит вагон, в котором живет Воланд со своими помощниками. Каждый раз они выходят из вагона в новых костюмах. Воланда в инвалидной коляске возит кот Бегемот. Азазелло не расстается с огромным мешком с картами городов, по которым они ездят, ведь они же не вечно в Москве? Да, да, подтверждал Руди, совершенно не понимая идеи спектакля. Мама была в хорошем настроении, как ни старалась скрыть это, считая грехом, что через полгода после смерти отца живет полной жизнью. Иногда Руди допускал еретическую мысль о том, что мамино старание спрятать его в Будапеште имело иные мотивы. В его отсутствие она могла снова устроить жизнь, не оправдываясь перед ним. А если вдруг Руди вернется, то застанет уже сложившуюся ситуацию.

А какие ситуации предваряли его рождение? Об этом он раздумывает, отправляясь после субботних разговоров с мамой в любимое кафе в Буде. К этому ритуалу он прибегает всю осень. Неужели он все еще не приспособившийся парень, каким его видит Каталин? Несколько вечеров назад они сидели в ресторане на пароходе, принадлежащем Золтану, любовнику Каталин. Лицо, на котором было написано столько леденящих мыслей, сияло силой. Лицо убийцы, неумолимого экзекутора, тем не менее пленяющее спокойствием. Он расспрашивал, чем занимается Руди. Прощаясь, предложил через несколько дней встретиться на пароходе и поговорить.

Сидя у стеклянной стены кафе на станции фуникулера и глядя на город, широко раскинувшийся на равнине, он знает, что пока еще все фигуры расставлены и надежно защищены первыми ходами. Партия только начала раскрываться, неправильный ход еще можно исправить, ничего еще не окончательно. Но если перейти во вторую половину дня, когда фигуры перемешаются и достигнут рубежей противника, поздно менять метод. Кто же противник в этой игре? И есть ли вообще этот противник? Или же все еще продолжается игра с самим собой? Тот, существующий, играет против того, каким он хотел бы быть.

Через полчаса в кафе придет Эдина и засыплет его новыми исповедями, сделанными под колпаками фенов. Читатель тишины. Потому что даже когда молчат или всего лишь произносят одну-единственную фразу, пациентки Эдины исповедуются под пьянящим воздействием струй теплого воздуха и запахов химикатов. От ее внимания не скроется ни оговорка, ни краткий комментарий, ни гримаса старой девы, читающей, сидя под колпаком, исповедь знаменитой актрисы. Порочные мысли блуждают как гондолы по мрачным каналам подсознания. Легкий трепет в груди, тепло в желудке, всплески весел и темная, маслянистая вода, в которой тонут воображаемые картины. Эдина безошибочно угадывает социальный статус, семейное положение, наличие любовника, она читает украшения, ткани, ногти, кожу. Она у Каталин любимица. Через несколько лет начнет самостоятельное дело, создаст собственную структуру. И на той карте будет салон в центре города, шикарные рестораны, ночное плавание по Дунаю, поездка на экзотические острова. Мужья и любовники. Завоеванное место в иерархии будет защищено опытом, сотканным из сотен историй, рассказанных в парикмахерском салоне.

Необозримый город

Эдина идет по кафе пленительно легкой походкой. Мгновение она всматривается в легкую дымку, поднимающуюся над необозримым городом. Там ничего нет, говорит она Руди, и впечатывает поцелуй в его щеку. Следуют полчаса в кафе, потом они направляются в один из ресторанов Буды. После обеда обходят бутики в «Мамуте». Руди в состоянии представить, как может выглядеть обычный день в жизни, которую ему предлагают. Пример такого дня ясно очерчен, совсем как Пешт с высот Буды. Никаких сюрпризов, день за днем как ряд клавиш. Дыхание равнины невыносимо ни летом, ни зимой, оно душит и давит, кладбищенская торжественность, редкие прохожие похожи на кипарисы.

Разве не от чего-то подобного он бежал? Модистка в провинциальном городке Воеводины, богатая девушка на выданье, узница салона по пошиву свадебных нарядов. Груды женских журналов, переплетенная пустота. Жужжание мух на летней веранде. Иероглифы черных птиц в зимнем небе. Нигде даль не бывает так бесконечна, как в провинции. Холостяк средних лет влюбляется в модистку. Что-то из его влюбленности в эту девушку просачивается в бесцветные газетные тексты, написанные ночью. Лента пишущей машинки «Империал» натянута между двумя черными колесиками. Всего лишь в сотне метров вниз по главной улице катушки ниток подрагивают в ритме, заданном сильными ногами местной красавицы.

Если принимать во внимание каждую деталь, как это делает Каталин, не осталось бы ни одной непрочитанной жизни, думает Руди, глядя в окно кафе на необозримый город в равнине. Точно подмеченная деталь сокращает путь, оберегает от опасных окольных путей, однако кто знает, в какой ловушке он может оказаться, если убережется от ошибочных решений и поисков? Наверное, в момент рождения меняется расположение звезд, каждому предопределяется путь, который предстоит совершить, независимо от того, портновской ли иглой или клавиатурой пишущей машинки. Понимание, что ничто не случайно в этом городе, что все происходящее с ним должно быть именно так и никак иначе, наполняет его гордостью и силой. Тот, наверху, чего-то хочет от него. Он предначертал ему долгий и непростой путь.

Потому и существуют истории, чтобы утешить и укрепить, думает Руди. Подобную историю он услышал несколько дней назад на вечере у Мариэтты. Его внимание привлекло имя: Радое Лалович. Оно было произнесено с сильным венгерским акцентом и больше напоминало пароль, чем имя и фамилию. Из разговора он понял, что этот человек недавно умер, и по этой причине на вечеринку не пришла Соня. Еще одно имя, которое для слуха Руди прозвучало странно. Он спросил, кто такая эта Соня. Младшая дочь Радое. А Радое? Легенда филармонии. Нет, он не был музыкантом, просто заведовал хозяйством. Уйдя на пенсию, он продолжал дважды в неделю являться на репетиции. Старые филармонисты рассказывали легенды о его умении держать все под контролем.

Весной 1948 года Радое бежал из Югославии в Венгрию. Какое-то время он находился в центре внимания, но позже по непонятным причинам отказался от военной карьеры. А биография у него была знатная. Семнадцати лет он бежал в Испанию, чтобы бороться на стороне коммунистов, потом вступил в Иностранный легион, набрался опыта на африканских театрах военных действий и на третий год войны вернулся в Югославию, чтобы присоединиться к партизанам, и прихватил с собой нескольких закаленных легионеров. Они высадились на берег неподалеку от Улциня, ночью, как мавританские пираты. Прошло всего несколько месяцев, и Радое Лалович стал настоящей легендой. Конец войны он встретил в Верховном штабе Тито. После освобождения получил генеральское звание и стал ответственным за безопасность границ северного сектора. Занимал должность военного атташе в Париже. А потом, во время конфликта с Информбюро, Лалович бежит в Венгрию.

Это факты его необычной биографии. Ее обладатель, объявленный изменником, проведет остаток жизни, точнее, две ее трети, в мирных занятиях управляющего хозяйством будапештской филармонии. Руди не мог понять, по какой причине некий высокопоставленный военнослужащий венгерской армии определил беглого генерала армии Тито на гражданскую должность. Укрыли его здесь на некоторое время, а потом забыли? Или это был его самостоятельный выбор?

Начиная с того вечера Радое Лалович время от времени стал гостить в мыслях Руди. При каждом появлении он приносил с собой всю декорацию: мрачные улицы, огромные панно с портретами героев мировой революции, растянутые на фасадах дворцов Пешта, крепкие посетители ночных баров в униформах, полуголые красавицы, дорожки из красного бархата на лестницах государственных учреждений. Руди чувствовал определенную близость с человеком, который хотя и умер и гниет в земле какого-то кладбища в Буде или Пеште, все-таки продолжает жить земной жизнью. Его биография сопротивляется забвению. Ему было интересно, какое сальдо подводил Радое Лалович через пять, десять или двадцать лет. От родственницы Мариэтты он узнал, что Лалович не только ни разу не побывал в Югославии, но и весьма редко рассказывал о своей предыдущей жизни. Не отвечал на письма ближайших родственников, он окончательно покинул свою страну. Отказался от встречи с родным братом, который в начале семидесятых приезжал в Будапешт. Провести жизнь без родного языка, стать островом в венгерском море. Женился он поздно, на флейтистке Эве Захар. Ему было уже за пятьдесят, когда родилась младшая дочка Соня.

У этого неизвестного человека нет ни лика, ни облика, только имя, произнесенное с сильным венгерским акцентом. Прогуливаясь по улицам Пешта, Руди часто останавливается перед высокими дворцами. Разглядывает высокие французские окна, фальшивые балконы с коваными перилами, украшения на фасадах, витражи на роскошных входных дверях и представляет, как эти великолепные здания стояли на этих же самых местах несколькими десятилетиями ранее, когда здесь проходил Радое Лалович. Эти старые декорации поменяли реквизит. Нет ужасающих панно с портретами вождей пролетарской революции на фасадах зданий, русских униформ, грустных витрин. Со всех сторон доносится конспиративный шепот, давит невидимая тяжесть. Это был другой город, тот, в котором жил Радое Лалович, в котором так же летали птицы, вздрагивали стальные конструкции мостов, любовники флиртовали в снятых на час гостиничных номерах, возникали непредвиденные транспортные пробки в городских тоннелях.

И тогда, подумав о любовной истории своих родителей, которая навсегда останется для него тайной, Руди припомнил исповеди Даниэля в первые дни их знакомства, когда он говорил, что всегда существует Некто. Целая армия заговорщиков движется по лабиринтам сознания. Остаются живыми похороненные, и только подергивание уголка губ, едва заметный тик выдает беспокойство на лице виновницы торжества, тихой старушки с ангельскими чертами. Слезящимися глазами она смотрит на того, с кем провела полвека в удачном браке. Пока перед собравшейся родней они нежно целуются и режут праздничный торт, их подпольные страсти успокаиваются. В семье много слышали о его похождениях в молодые годы, она же всегда сохраняла статус святой. Но и в ее каземате существует некто. Гостиничный врач на южном курорте, разовая инъекция, герой эпизода, тайно включенного в черный фонд прошлого.

Что знает Руди о своем отце? Целые сорок лет остались неизученными, как будто этот человек был иностранцем. И чем эта часть жизни отца, начиная с его рождения, стала более ясной, чем жизнь Радое Лаловича? А мама? Он легко воспроизводит в памяти отцовскую интонацию, с которой тот во время ссоры упомянул ее «мюнхенские годы». Руди играл на террасе, не обращая внимания на повышенный тон их голосов, как бы отсутствуя, но тем не менее сохранив в памяти это событие. Слово «Мюнхен» врезалось в память. Через несколько лет Руди увидел это имя на географической карте. Он скользил пальцем по красной линии железной дороги дальше, на север, произнося вслух названия незнакомых городов.

В каком закутке памяти сохранилось это мгновение? Почему именно эти слова врезались в память Руди? Он не припоминает, чтобы хоть когда-то подумал о том полдне, который сейчас совершенно отчетливым кадром выплыл из забвения, озвученный отцовским голосом. Какую сумятицу он скрывает в себе и можно ли разобраться в этом вне контекста повседневных событий? Он догадывался, что именно появление Радое Лаловича заставило хозяина подсознания вынести на обозрение давно забытую картину. Сколько еще подобных эпизодов хранится в необъятной кладовой памяти? Если собрать воедино весь этот материал, внимательно выслушать все голоса, изучить каждый жест, проследить за брошенными тайком взглядами, то вся предыдущая жизнь окажется единым целым, в котором нет места непредвиденности и случайностям и у каждой костяшки домино было бы свое место.

И потому не случайно закрепился в его мыслях человек, который уже несколько дней гниет на каком-то кладбище. От одного только чувства, что он, Руди, остался в этом городе и начал новое существования, его охватывает тоска. Потому что ни один из вариантов жизни с Эдиной не устраивает Руди. Это ведь все одно и то же; распределение ролей ему хорошо известно, потому что само его появление на этом свете обязано именно такой встрече.

Он помнил нервозные шаги отца ночью, когда этажом выше он измерял площадь, намного превышающую территорию его корпункта. Застряв в клетке провинции, он все время пытался перебраться в Белград, вырваться из городка, в котором пребывал временно, как до этого временно проживал во всех городах, где поселялся его отец, землеустроитель по профессии. После окончания учебы в Белграде на отделении романистики Михайло Ступар неосмотрительно – это он поймет позже – согласился на должность преподавателя гимназии в провинции, чтобы через несколько лет оставить службу в системе просвещения и посвятить себя журналистике. Он постоянно кружил вокруг столицы, в которой кипела единственная жизнь, которой имело смысл жить. Михайло все время мечтал вернуться к той отложенной на время жизни в Белграде. Стоило ему произнести имя столицы, как в голосе начинала звучать тоска, словно вспоминал имя девушки, в которую был влюблен в юности. С годами он отказался от переезда в столицу, окончательно приняв координаты, которые ему предопределила Божья воля. Он даже старался не едить туда, и во время учебы Руди только два раза навестил его. Однако одержимость этим городом перешла к Руди. Еще мальчиком Руди замирал на улице, завидев автомобиль с белградскими номерами, провожая взглядом авто и его пассажиров, счастливчиков, живущих в самом привлекательном городе мира. Он представлял широкие бульвары, забитые транспортом, тысячи спешащих куда-то людей. Он видел этот город и в ночные часы, под дождем, когда лучи света отражаются в мокром асфальте, а по тротуарам как гигантские грибы скользят купола зонтиков. Жерло города вздрагивает днем и ночью, в каждом доме разворачиваются десятки разнообразных спектаклей. И все, что видел Руди в местном театре, всего лишь бледное отражение того, что предлагает жизнь большого города. Однажды, когда он сам приедет в обетованный город, Руди уже не повторит отцовскую ошибку и после учебы не вернется в провинцию, не бросит ту единственную жизнь, которой только и стоит жить.

Звук отцовских шагов навсегда остался в памяти Руди. И только годы спустя он свяжет их с участившимися ночными прогулками в лихорадочные дни накануне премьеры, когда мама до самого утра оставалась в мастерской, строча и перешивая костюмы. Дома воцарялась предпраздничная атмосфера, правда, экзальтированной становилась только мама, а отец умолкал и впадал в дурное настроение. Его «Империал» стучал с перерывами. Он напоминал Руди пулемет. Как будто отец наверху, в своем укрытии, строчит очередями по всему городу. Потому что он неудовлетворен и не реализован, ему предназначался иной мир, так что он, по сути, жил не своей жизнью. И кто знает, что в это время происходило в театральном хранилище?

«Никогда не угадаешь, как сложится твоя история»

Сидя в кафе «Одеон» на одной из красивейших улиц Пешта и ожидая появления Эдины, Руди рассматривает сквозь широкую витрину кафе голые ветви деревьев, которые словно гигантские метлы шаркают по фасадам домов. Если бы он мог выбирать в Будапеште свой адрес, сказал он недавно Эдине, то это было бы здание рядом с кафе «Одеон». Здесь, на тихой улице Земельвайс, в тени огромных крон, в самом центре, но в стороне от толкотни и шума, находится пространство, в котором бы он с удовольствием поселился. Ему понравилась квартира на втором этаже с угловой лоджией и такими большими окнами, что они казались стеклянными стенами. Каждое утро он пил кофе в «Одеоне», а потом, в одиннадцать часов, входил в соседние двери, ведущие в холл кинотеатра «Пушкин». В Белграде он регулярно посещал утренние сеансы. Эдина не совсем понимала привычки Руди. В кино ходят вечером, а днем работают. И почему он не согласился на работу в обменном пункте, которую ему предложил Золтан?

Как предсказуемы контуры жизни, которую бы он со временем создал с Эдиной! Все ее остроумие исчезает в момент произнесения окончательного диагноза, когда минутное озорство глохнет перед канонами мира, который ее породил, ее стремление скрыть скромное происхождение, заменив адрес в Йозефвароше на какой-то более достойный район. Какие авантюры духа скрываются в попытках исправить Божью несправедливость, чтобы освоить координаты, на которых можно было бы жить так, как хотелось. В момент знакомства на пляже острова Маргит Руди очаровали искристость взгляда Эдины, неожиданность ее комментариев, быстрота, непосредственность движений, дерзость, с которой она противоречила ему, настойчиво высказывая свое мнение. Однако после шести месяцев их связи, когда Руди переживал свою неопределенность, он осознал, что его удерживает только тело Эдины. Все время он пытался сохранить состояние, в котором находился после приезда в Будапешт. Собственно, он никуда и не приехал. Он часто переносил отношения между родителями на связь с этой парикмахершей. Эдине же нравилось то, что Руди не похож на ее прежних парней. Этой непохожести Руди предстояло стать всего лишь экспонатом в пространстве совершенно обыкновенной жизни.

В конце декабря они впервые серьезно поссорились. Поводом стала встреча Нового года. Руди отказался провести новогоднюю ночь на пароходе Золтана. Два дня он не встречался с Эдиной, и уже осыпалась инфраструктура общественной жизни. Он опять был одинок. То и дело откладывал решение позвонить ей. Во время короткого препирательства в кафе «Одеон» он был весьма резок. Она вскочила и вышла из кафе. Мысль о том, что новогоднюю ночь придется проводить одному, и не будет прогулки с Эдиной морозным январским утром, и не придется выпить кофе в каком-нибудь кафе в Буде, привела его в дурное расположение духа. И все это время ему было страшно неприятно.

В Институте Гете ему сообщили, что до весны место в библиотеке не освободится. Мама в который раз отложила поездку в Будапешт. Премьера «Мастера и Маргариты» прошла с большим успехом, предстоит показ в Белграде. Тебе ни в коем случае нельзя возвращаться, кричала она в трубку. Тебя искали люди из армии. Похоже, опять готовится мобилизация. Дьявол опустошает Сербию. Это видно и в спектакле по Булгакову. Она подробно поведала историю, которую, кто знает по чьей инициативе, распространяли в театральном буфете. Неубедительной и бессмысленной была эта история, возникшая в чьей-то досужей голове. Когда он слушал ее хаотичное изложение, ему казалось, что мама довольна, что отцовская смерть подарила ей новую жизнь и все в ее жизни проходит по заведенному порядку. Она всегда была на правильном месте, и у нее никогда не было проблем с хронологией. Так, «мюнхенские годы» были в начале ее жизни, а теперь, когда она перевалила за пятый десяток, у нее осталось достаточно сил на еще одну премьеру.

Когда он уже выходил из квартиры, раздался еще один телефонный звонок. Родственница Мариэтта пригласила его встретить Новый год у них, будет много молодежи. Упомянула некоторые имена. Он познакомился с Соней? Она тоже будет. Его ждут после восьми.

Повесив трубку, он увидел в окно прихожей, выходившее во двор, что снаружи метет снег. Крупные снежинки кружились на все более темном фоне. Это имя пробудило в нем любопытство. Он испытывал какое-то приятно чувство, когда произносили имя Соня. Неожиданное приглашение на новогодний вечер предоставило ему возможность маневра в отношениях с Эдиной.

Когда он вышел на улицу, небо было серым и мутным. В полдень машины ехали с включенными фарами. Он спешил встретиться на улице Ваци со знакомым по факультету белградцем, который поступил в аспирантуру Центрально-Европейского университета. И не он один. В Будапешт приехали еще несколько его однокурсников. Так легче всего было избежать призыва в армию, рассказывал знакомый, пока они сидели в кафе «Одеон». Их будет все больше. В Белграде только и говорят, что о бомбардировках. Знакомый упомянул имена тех, кто приедет после январских каникул. Он в Будапеште с октября. Видел его однажды вечером на бульваре с какой-то девушкой. Телефон ему дала его мама. Куда он пойдет праздновать Новый год? Так, значит, он в Будапеште уже освоился. Руди записал телефон и номер комнаты студенческого общежития в Керепеши. Обещал позвонить после праздника. Попрощались на улице. Это была одна из многих ненужных встреч, подумал Руди, отправляясь на автобусе в Буду. Его знакомый во время учебы был расположен к нему, но соблюдал дистанцию. Хваленая белградская открытость не была подтверждена опытом Руди. Потому что это было внимательное отношение к родственнику из провинции, но не искренняя попытка принять его в свое общество на равных правах. А может, Руди просто коридор? Мрачный, длинный коридор без окон, как ему однажды, накануне разрыва, сказала Ирена.

Пока автобус неспешно ехал по заметенным улицам, потом долго стоял перед отелем «Гелерт», Руди размышлял, от кого он унаследовал этот коридор. У мамы после года пребывания в Белграде наверняка бы образовалась толпа поклонников, и она до конца бы прожила свои белградские годы в полную силу, точно так же, как и мюнхенские. А что отец? Может, от него ему досталась осмотрительность? Нервозные шаги и склонность откладывать результат? Подавленность в результате пропущенных возможностей, тоска и неуверенность? И почему он сейчас надумал пообедать в китайском ресторане в Буде, там, где он однажды был с Эдиной? От нее осталось только имя. Как имя оставил после себя тот молодой офицер, который снимал комнату у деда с бабушкой. Мама девчонкой была тайно влюблена в него. Его звали Руди. Позже его перевели на север, в Словению. Вместо того, чтобы в метель ехать в Буду, умнее было бы принять приглашение знакомого по факультету и отправиться с ним в Керепеш, пообщаться с его компанией. Все они из стран Восточной Европы. Никогда не угадаешь, как сложится твоя история, говорила мама. И потому всегда надо плыть на всех парах. Но у него хватит сил в любой момент изменить курс. Он унаследовал это от нее, равно как и реакцию на темные пространства и сознание того, что все случившееся в жизни произошло заслуженно.

Соня

Квартира, в которой живет Мариэтта с мужем Дьюри, находится на Белградской набережной. Мариэтта преподает в музыкальной школе неподалеку от кафе «Одеон». Здание школы стояло вплотную к угловому дому, о котором Руди мечтал как об идеальном адресе.

Тебе не кажется, что здесь слишком шумно, спросила Мариэтта. С утра до ночи здесь царит какофония. Ни в коем случае, воспротивился Руди. Это все равно приятнее, чем трамвай на бульваре. Кроме того, через двор можно входить прямо в кинотеатр. Все самое важное для меня на одном месте.

Дьюри разливал шампанское. На краешке длинного дивана сидела Соня. Руди показалось, что она на несколько лет старше его. Бледное продолговатое лицо, рамка черных волос с челкой, закрывающей лоб, правильный нос, крупные губы, увеличенные помадой, и сияющий взгляд глубоких глаз. Когда она на минуту привстала, чтобы чокнуться, узкое черное платье подчеркнуло ее кошачье тело во всей роскоши. Не сделав ни шага, она опять опустилась на диван. По ходу вечера Руди сумел присесть рядом с ней и начать разговор.

В двух огромных комнатах, разделенных шестистворчатыми застекленными перегородками – широко распахнутыми по случаю праздника, – было десятка три гостей. Разговоры и музыка царили в голубоватом табачном дыму. Мариэтта постоянно приоткрывала окно. Морозный декабрьский воздух на мгновение сковывал оголенные плечи дам.

Свежий пахучий холодный воздух был приятен, снег шел весь день, мороз перед полуночью начал крепчать.

Соня говорила тихо, улыбалась каждый раз, когда Руди ошибался, и тогда она переходила на сербский. Ошибок не совершала, только силен был акцент. Она делала короткие паузы между предложениями, словно предъявляя их на суд собеседника. Но выглядела при этом весьма уверенно. Когда она смотрела на Руди темными глазами, ему казалось, что она угадывает каждую его нарождающуюся мысль.

Руди тоже рассказывал. Припомнил, что в гимназии выступал на любительской сцене, что закончил германистику. Из-за того, что происходит в Сербии, на некоторое время укрылся в Будапеште. На некоторое время, повторила Соня. Мой отец тоже приехал на некоторое время, а остался на всю жизнь. Тогда были другие времена, сказал Руди. Соня быстро поднялась, извинившись, сказала, что ей надо отойти. Направилась к коридору через центр комнаты. Он следил за ее гибкой фигурой, и тогда неожиданно заметил, что Соня прихрамывает на правую ногу. Поэтому она весь вечер сидела на диване, и кто знает, как долго она откладывала поход в туалет. Через несколько минут она вновь появилась, и Руди внимательно проследил за ее походкой. Синкопа правой ноги придавала идеальной фигуре Сони исключительную особенность. Усаживаясь на свое место в углу дивана, она улыбнулась ему, и Руди воспринял это как знак давней симпатии.

В полночь над Будой засверкал фейерверк. Весь вечер Соня и Руди не отходили друг от друга. Разговаривали. Пили красное виланьское вино. В висках у Руди все сильнее бился пульс. Незадолго до полуночи они перешли в маленькую комнату рядом с кухней, где располагалась прислуга. Новый год застал ее здесь. Когда все гости переместились к окнам, выходящим на Дунай, чтобы посмотреть фейерверк, Соня и Руди стояли у окна, выходящего во двор. Они были одни. Руди задержал на мгновение руку Сони в своей, достаточно долго для того, чтобы она улыбнулась ему. Счастливого Нового года, сказала она. Кто-то с хохотом прошел по коридору и погасил свет. Руди с силой привлек Соню к себе. Они целовались в полумраке.

Начинался 1999 год.

Виланьское вино опьянило Руди. Он произносил слова, не успевая мысленно связать их воедино. Он терялся в деталях. Плавал в своем воображении. Думал одно, а произносил совсем другое. Стройный конвой слов рассыпался. Он никак не мог решить, за каким из них надо было следовать. До самого утра он блуждал в открытом море, понемногу теряя корабль за кораблем, но не переставая говорить. Они больше не сидели на диване в гостиной. Меняли места, перемещаясь по квартире. Они были единственной парой, которая не расставалась всю ночь.

Соня была архитектором. Она знала сотни дряхлых домов в Будапеште. Руди сказал, что на него действуют фасады. Рассказал ей о своем придуманном любимом адресе на улице Земельвайс. Хорошее место выбрали, сказала она улыбаясь. Это здание исключительно ценное. Он заходил внутрь? Парадная выложена майоликой, кованые перила на широкой лестнице, а в лифте каждая деталь… Она остановилась, подыскивая подходящее сербское слово, после чего, так и не найдя его, произнесла: «kezmiives». Руди рассмеялся. Ручная работа, сказал он. Твой венгерский лучше моего сербского, заметила Соня. Это долгая история, но однажды я расскажу тебе.

Перед рассветом квартира стала быстро пустеть. Руди тоже предложил уйти. Можно было зайти в «Одеон» на первый утренний кофе. Давай посмотрим твое идеальное жилье, сказала она. Это всего лишь один из моих адресов. И тогда он впервые за ночь подумал об Эдине. Пока Соня с улыбкой отпускала комментарии в адрес его недвижимости, он подумал, где же сейчас Эдина. На пароходе Золтана, всего в нескольких сотнях метров от него? Нашла ли она кого-нибудь? На мгновение он ощутил пустоту в груди, которую не могли

заполнить ни звонкий Сонин смех, ни ее твердый взгляд и прикосновение длинных пальцев, как бы случайно прошедшихся по его ладони. Когда они направились к выходу, прощаясь с Мариэттой и ее мужем, он похотливо оценил взглядом гибкую Сонину фигуру. Легкая хромота страшно возбуждала его, что на лестнице вылилось в страстные поцелуи.

Они долго целовались в темном холле первого этажа, до тех пор, пока не услышали где-то вверху голоса. Включился свет. Кто-то вызвал лифт. Кабина дернулась и поползла наверх. Изношенный механизм стенал и скрипел, словно противился каждому движению. Мутный свет в кабине переливался в витражах и длинных стеклах парадной.

На улице морозный воздух перехватил дыхание. Соня подняла меховой воротник черного пальто и натянула шляпку на самые глаза. Она напоминала крохотного зверька, выглянувшего из дупла. Ее маленькие темные глаза сверкали в ледяном утреннем свете. Руди сунул ладонь правой руки в карман ее пальто и сплел свои пальцы с пальцами Сони. Они неспешно шагали по хрустящему под ногами снегу. На утоптанных участках тротуаров блестела ледяная корка снежного покрова. Руди подумал, что некоему таинственному наблюдателю, который сейчас из окна своей квартиры следит за обнявшейся парочкой, осторожно бредущей по Белградской набережной, Сонина походка не кажется необычной.

Он спросил, откуда у нее такое имя, не сербское и не венгерское. Отец назвал ее так в честь героини одного русского фильма. А ты? Руди ведь тоже не сербское имя? Тайная девчоночья любовь моей мамы. Тот Руди, настоящий, молодой офицер, несколько лет жил в доме, где она выросла.

Моя мама, сказала она, всегда сомневалась в том, что эта Соня существовала только в кино.

Возможно, и настоящий Руди был не просто жильцом, заметил Руди.

Выйдя на площадь Ференчек, они двинулись в направлении кинотеатра «Пушкин». Анонс американского триллера, на плакате крупные кадры. Мода пятидесятых годов. Мрачные декорации воспроизводят город в какой-то социалистической стране. На заднем фоне просматривается громадный капот черной «Волги».

Это «Татра», сказала Соня. А город – Прага.

В зимнем утре появился Радое Лалович. Он вынырнул из тонированных фотографий в витрине кинотеатра «Пушкин» и призраком воспарил над молодой парой, идущей в сторону улицы Земельвайс. Сжимая Сонины пальцы в теплом кармане пальто, Руди рассказал, что он слышал о ее отце. Ему кое-что известно о его необыкновенной судьбе. Наверное, Будапешт с его странным, непонятным языком грустно звучал для ушей сербского генерала. На этот раз Радое Лалович высадился не на песчаном берегу неподалеку от Улциня, а на песке Паннонии. Да, она знает об авантюрной высадке отца вместе с французскими легионерами на улциньском пляже.

Это была очень необычная жизнь, сказала Соня. И у мамы тоже была странная судьба. Ее отец много лет провел в Сибири. Он объездил полмира. Поэтому я такая малоподвижная. Не люблю путешествовать, не люблю даже переезжать. Не выношу сюрпризов. Я выросла в той же квартире, в которой живу сейчас. Приходи как-нибудь, я покажу тебе фотографии дедушки.

На углу улицы Земельвайс она указала ему на заснеженные кроны деревьев.

На втором этаже, в воображаемой квартире Руди, горел свет. Широкие окна без штор демонстрировали часть убранства квартиры.

В этот момент в правом углу окна появился седой старик. Он как будто что-то искал в комнате.

Как же ты постарел, сказала Соня. Что же ты потерял?

Они рассмеялись. Руди стоял, опершись на ствол дерева. Он чувствовал запах замерзшей коры. Снял перчатку и прошелся рукой по серой поверхности. Его охватил восторг, каждая деталь пробуждала в нем нежность. Это его душа фиксирует впечатления. Перед ним раскинулась бесконечность времени, отделяющая его от того старика. Он продолжал растерянно ковылять по квартире и вдруг, заметив на противоположной стороне улицы влюбленную пару, помахал ей рукой. Они ответили ему. И сама мысль, что он все еще стоит на якоре в заливе молодости, переполнила Руди великодушием ко всему окружающему. Он привлек к себе Соню. Ее дыхание пахло влажной древесной корой. Старик неожиданно исчез в глубине квартиры. Сначала погас огонь в лоджии, а потом и все пространство погрузилось во тьму.

Ты живешь один?

Я никогда не бываю один. Во мне так много других. Целая театральная труппа.

И тогда Соня вспомнила, что в нескольких кварталах далее, в направлении Октогона, есть кафе, которое часто посещают актеры из соседнего театра. Там наверняка открыто, сказала она. Найдется компания для твоей труппы. Никто не должен оставаться в одиночестве.

Они остановились перед зданием с необычно широкими окнами. Я с удовольствием бы поселился здесь, сказал Руди.

Нет ли у тебя близнеца в Будапеште, спросила Соня. В парикмахерском салоне говорили о молодом человеке, который любит останавливаться посреди улицы и смотреть в окна, все смеялись, а та девушка, что рассказывала, работает там, салон на площади Кальвина, я уже много лет причесываюсь у них, тебе бы надо посмотреть это здание, оно под охраной, а почему ты не стал учиться на архитектора, ах, но здесь полно народа, говорила Соня, когда они входили в прокуренное кафе, но нашелся свободный столик у окна, тепло опьянило их, я вот-вот засну. Руди окончательно пришел в чувство после неожиданного открытия, о котором попытался не думать, давай не будем сейчас о моем деде, говорит Соня, это долгая история, Руди совершенно отчетливо слышит смех, несущийся из-под колпаков фенов, видит жестикулирующую Эдину, на секунду отошедшую от своей клиентки, поднимает взгляд, как бы рассматривая фасад, да, вот так он делает, рассказывает сквозь смех Эдина, отходит на несколько шагов, чтобы получше рассмотреть квартиру, в которую он въедет, женщины хохочут, те самые, которые бы с удовольствием обнимались в подъездах Йозефвароши, потом все пройдет, как утверждает Даниэль, высохнет, блестит слеза в старческом глазу, но она не от радости и не от печали, а сама по себе, без всяких эмоций, хотя, как однажды сказала Мария Лехоткай, в определенном возрасте уже нет пустого места, в которое стоило бы всмотреться, все уже столько раз повторилось, то ли как водевиль, то ли как трагедия, что это ты так задумался, спрашивает

Соня, постукивая ногтями по мраморной столешнице, Руди ладонью накрывает длинные пальцы Сони, она улыбается, потом второй, свободной, рукой снимает пенку капучино с губы Руди, он внезапно кусает кончик ее указательного пальца, потом заказывает коньяк, в глубине кафе не затихает смех, бесконечный праздник, который длится все эти недели, и вдруг в бешенстве Руди, в его обиде, просыпается острое желание Эдины, а он, держась за руку Сони, узнает в веселом обществе, расположившемся в глубине кафе, артистов, даже если бы Соня чуть раньше не сказала ему, что это кафе напротив театра, каждый жест этих людей повторяется так часто, что они утратили свои собственные, у них нет своих фраз, интонаций, все у кого-то позаимствовано, для них неважен внешний вид, и как им только не надоест все время быть только гостями, даже в собственных домах. Где сейчас Рыжеволосая, ее носатый ментор, эти легкомысленные прозрачные типы из коридоров Академии? Никто из них не дорос до роли, которую сейчас играет он, Руди, кто может сыграть миниатюру с сапожником на улице Кирайи, да так, чтобы ничего не потерять, в каждое мгновение я желаю всего, госпожа Лехоткай, поражения и победы, признания и фиаско, всего этого вашего Крлежианского апломба, и этих ватных шариков в ушах жены сапожника. Или это была его дочь? Пусть все свалено в кучу, иначе нельзя, ничего невозможно выкинуть, важнее всего курсив, время, проведенное в скобках, долгие зимние ночи в примечаниях. Это только вам кажется, что тут нет порядка, потому что мы ничего не вычеркнули, ни эти элегантные руки сапожника, длинные и сильные пальцы, да, перепачканные клеем и кожей, но зато на клавишах контраст будет еще ярче, если все это раскачивается, и командующий переселением тоже шатается, да, моя красавица слегка прихрамывает, но именно этот недостающий сантиметр на правой ноге потерян кто знает когда в результате неправильно сросшейся кости после перелома, наверное, в раннем детстве, может, отец Радое был в это время в пути? Или это с рождения? Кто знает, какой именно предок был настолько великодушен, что увековечил себя в синкопе ее шагов?

Да, да, я задумался, говорит Руди, зачем мы пришли сюда, здесь слишком шумно, надо было пойти в кафе «Нью-Йорк», там тихо и пусто, я живу в соседнем доме, отсюда далеко идти до «Нью-Йорка», говорит Соня, я намного ближе, пошли ко мне. Руди взмахом руки подзывает кельнера. Неожиданное предложение Сони произвело в груди какое-то движение, ему показалось, что веселое общество в глубине кафе сплошь состоит из римских императоров. Неужели тот парень в шляпе, самый громкоголосый, подает ему знак? Он приветствует каждого, кто появляется в дверях кафе. Приветствует и тех, кто собирается уйти. Руди на прощание машет рукой парню в шляпе. Это движение руки, собственно, предназначено не этому неизвестному весельчаку, а растерянному парню в коридоре Академии. Утреннее похмелье путает мысли. Картины меняются, бесшумный занавес открывает сцену, определяющую возможности репертуара. Там, в этой расщелине провинциальной Воеводины, закончено распределение ролей. Ему досталась тоска. Ледяной воздух останавливает дыхание. Достаточно изменить свет, и солнце заливает голые кроны бульвара Андраши, и фасады зданий становятся такими близкими, словно Руди вырос среди них. Или причиной всему теплая ладонь, которую он сжимает в своем кармане? Легкая синкопа шагов бывает чуть острее, чем поспешный стук каблуков.

Я запомню это утро, произносит вслух Руди и обнимает Соню. А внутренний голос нашептывает, что так еще может быть всегда, чисто и свободно. Просто ему надо откорректировать пройденный путь. Какое обилие ненужных текстов, печальные годы, проведенные в скобках, камеры пустых дней. Перемешать все это, поменять сцены местами. Почему всегда в эпизодах? Руди поднимает взгляд к голой кроне, будто этот голос исходит откуда-то сверху. Соня прислонила голову к толстому стволу и зажмурилась. Ее дыхание пахнет снегом.

Неподалеку от Октогона они сворачивают на пустую площадь. Все кафе открыты. Они останавливаются у памятника Листу. Руди поражен рукой музыканта, покоящейся на колене. Посмотри, какие пальцы, говорит он. В них помещается весь мир.

А думал он о своем мире, зарытом в нем самом. В этот момент зашевелился комок зависти, обращенный не к гранитной фигуре Листа, а к Рыжеволосой, образ которой вызвал весельчак в шляпе. Почувствовал, как от мысли о том, что он может выпасть из игры, в нем разливается желчь. И на губах остается горький вкус Сониных поцелуев и коньяка. Он смотрел на огромную ладонь, костлявые пальцы, беспокойную встрепанную гриву прямых волос Листа. Вспомнил отцовские пальцы, ударяющие по клавишам «Империала», вспомнил округлые мамины ногти, похожие на окна корабельных кают, на изящные миниатюрные экраны, всегда в опасной близости от иглы швейной машины. От постоянного давления на металлическую пластину они становятся румяными.

Машина «Зингер» равномерно, стальным якорем иглы погружается в глубины белой ткани. Складки падают, как огромные бурные волны. Равномерный звук всегда доносился издалека, потому что Руди забирался в дальнюю комнату салона, служившую складом.

В полумраке он вслушивался, как где-то неподалеку стрекочет мотор лодчонки. В Руди дышало прошлое, и здесь, перед памятником Листу, он мог безбоязненно открыть двери, потому что для Эдины это были только скалы, которые не угрожали плаванию. Но без них, думает Руди, не было бы ни островов, ни пристаней. Сомнительная мысль, утонувшая во мраке банальностей, остается на таможне. Почему теперь, рядом с этой незнакомой женщиной перед памятником Листу, словно на какой-то инициации, он чувствует, что может все? Внезапно исчезает желчь, и он знает, что именно так должно было случиться. Каждое высказанное слово находит опору в Сониных мыслях.

Что и станет памятью, говорит Руди.

Соня только усмехнулась, она не требовала объяснений. А если бы она, как Эдина, посмотрела на него и, сдерживая смех, спросила бы, что это значит, Руди завел бы длинный рассказ об архивировании всего, что регистрируют чувства. Этот необъятный материал накапливается с каждым мгновением, неважно, в голове ли садовника или ученого, вагоновожатого или музыканта. Исчезает в бездне. И если бы не это, то хватило бы всего лишь нескольких недель, чтобы завалить прожитым каждый свободный уголок памяти. И она больше не воспринимала бы ничего, и все бы исчезло в глубинах, как тонущий корабль. Что-то говорит Руди о кораблях, пока они поднимаются по широким ступеням на третий этаж. Лифт не работает, написано на бумажке, прикрепленной к металлической сетке. Эту деталь он наверняка запомнит. Но Соне он не говорит о том, что пролетает в его голове, просто продолжает рассказ об адмирале Хорти, о венгерских ватерполистах. Соня поворачивается на лестничной площадке и целует его. Руди воспринимает это как напоминание, еще несколько слов, и он совершил бы ошибку. Стал бы горьким, укрытым щитом постоянного проигрыша, привычно считающим, что все могло быть по-другому и лучше. Гибкое тело через полчаса окажется в его объятиях, голое и трепещущее, и прекрасное только потому, что это всего лишь перышко, оброненное в предательскую тьму ожидания.

Мама еще на Рождество уехала к сестре в Шопрон, говорит Соня, открывая входную дверь. Колпак желтой лампы на маленьком комоде, похожий на флуоресцирующую глубоководную рыбу, кажется ненастоящим в утреннем свете, который пробивается сквозь зимние шторы гостиной. Руди оставляет куртку на вешалке. Соня вскоре исчезает в одной из соседних комнат, чтобы появиться с бутылкой коньяка и двумя бокалами. Руди осматривается, впечатлившись массивной мебелью, статуэтками, картинами, лампами, высокими потолками. Как будто он оказался в антикварном магазине и на каждом шагу натыкается на комоды и столики, заставленные различными предметами. Двустворчатые двери между комнатами распахнуты. Он медленными шагами обходит все пространство.

Нет, это не добыча времен социализма, говорит Сона, угадав мысли Руди. Весь дом когда-то принадлежал деду по материнской линии, тому, который пешком обошел пол-Сибири. Его отец, мой прадед, был инженером, строил Транссибирскую железную дорогу.

Соня подходит к керамической печи в углу комнаты. В ней начинает гудеть пламя, и от этого звука уже становится теплее. Пройдя в третью комнату, он увидит в широкое угловое окно фигуру Листа, со снегом на плечах и на прямых длинных волосах. В комнате холодно. Руди отчетливо видит прозрачное облачко пара, вылетающее изо рта. Две стены от пола до потолка закрыты книжными полками. Их разделяет глубокая ниша, поднимающаяся от пола до середины стены. Она похожа на сторожевую будку. В ней – маленький стол и лампа с абажуром из красного перламутра. Под окном – комод, на котором стоит старинный телефонный аппарат с высокой вилкой. Он касается черной каучуковой трубки. Сколько рук держали эту трубку? Сколько голосов, вздохов и смехов просочилось через нее в невидимые сети? После них следовали срочные встречи. А также расставания. Все прошло. Нет больше ни голосов, ни людей. Немота пролегла как мост, которому нет конца. Для истории достаточно и декораций. Мрачные зимние утра, занесенная фигура Листа, теплые перины и мягкое отяжелевшее тело, несущее будущую жизнь. Устоявшийся после пробуждения воздух. Служебный автомобиль с работающим мотором на площади. Устрашающие холлы государственных учреждений нависают над еще не расцветшим днем. А он, двойник Руди во времени, выходит в предутренний мороз. Это не Радое Лалович, точнее, всего лишь один из целого ряда безымянных, составляющих почву, по которой передвигается радостнотоскливый Руди. Сейчас он мог бы часами оставаться в этой нише прошедшего времени, узнавать и радоваться.

Это не его прошедшее время, но он чувствует, как мрачная сила влечет его туда, словно убийцу, возвращающегося на место преступления. И именно близость Сони, обещание ее тела, неминуемость любовного наслаждения, предчувствие лихорадочной похоти, ощущаемой в каждом движении их тел, вплоть до момента, когда они испустят вздохи и запахи, здесь, в этой самой квартире, всего лишь в тридцати метрах от огромной ладони, в которой умещается весь мир, все это опьянило Руди. Как всегда в такие минуты, в нем всплыл человек искусства, тот самый подавленный двойник, который, может, вовсе и не двойник, а просто заключенный. Вдруг исчезают невидимые препятствия, загнанный вглубь бес, происхождение которого не понятно никому. Все кажется далеким, как холмы Буды, отсутствующие на сцене. Но он знает, как создаются горы, фасады дворцов, леса и комнаты блудниц. Шаг за театральной сценой, шаг, который определил все его пути. Руди переполняет легкость. Где-то вдалеке слышен умилительный звук. Это те самые пальцы, огромные, извлекают бесконечное тремоло там, на тихой площади, где целые поколения растеряли свою повседневность. Брюзжит автомобиль, черный и громадный, как какое-то пресмыкающееся, на скамейках сидят старики, дети рисуют мелом круги на асфальте, голуби садятся на памятник Листу. Все происходит одновременно на партитуре этой площади, как в этот миг на всех других площадях и улицах всех городов мира, звучит одна и та же композиция. И пока она продолжается, нет ни до, ни после. Только мосты занесенных над клавишами пальцев.

Когда в комнате появляется Соня и нежно берет его за руку, Руди продолжает вслух произносить набегающие мысли, потому что заключенный в нем получил право дышать.

Но этот памятник Листу вовсе не свидетель того времени, о котором ты говоришь. Он не помнит ни служебных автомобилей, ни ночных арестов. Его установили на площади лет десять тому назад, к столетию со дня его смерти. Пойдем, здесь холодно, говорит Соня.

Все где-то оседает, и все мы там будем

Когда через полчаса Руди в теплой комнате опустил ладони на голые Сонины плечи, ему показалось, что он вдыхает жизнь в скульптуру. И шевельнулось не только ее тело, не только забвение погасило свет в зале, а чувства свелись к контуру сцены – с каждым Сониным движением и вздохом он чувствовал, как его захватывает призрачная территория. Ему все было известно в этом пространстве, озвученном тихим тремоло, доносящимся с площади. Полумрак комнаты, дыхание и шепот, тепло от выпитого коньяка, ломкие члены, белизна живота и грудей. Ладони скользят по плечам любовника, пальцы на спине перебирают четки позвонков. Потом сильнейшая судорога, тела расслабляются в первом такте путешествия. Все знакомое ранее кажется чем-то новым и неповторимым. Вкус слюны, обморок, движения, дыхание. Все идет так быстро, что видения превращаются в запахи, шумы во вкусы. Иногда врата едва приоткрываются. В расщелине света, разливающегося продолговатым треугольником, появляется нагая дева. Мужчина невидим, присутствует только его голос. Это происходило не в комнате. Может, на острове Маргит?

Где же я был в первую Сонину ночь? С прытью коней гуннов разрастается территория, принадлежащая Соне, в которую рвется Руди. Нет хромоты в кровати, Соня двигается ловко, словно через ее постель прошел легион любовников. Не успокоились римские императоры, вон они, разлеглись на ложах в призрачных латифундиях. Неужели это случается только со мной? Моя рука огромна, как у Листа. Соня в этот момент ладонью охватывает яички. Мысли гаснут, остается только колыбель Сониной ладони, в которой тонет Руди. Он опускается в эту колыбель. А потом беспокойство, следуют известные действия, движения, предусмотренные любовным протоколом, кто знает сколько раз повторенные, начиная с первой ночи в какой-то квартире, очертания которой никогда не исчезнут из тайных закоулков памяти. Соня приподнимается мостиком, ее живот приклеивается к животу Руди, она массирует его шею, плечи, затылок. А когда она переворачивается и Руди обеими руками охватывает ее бедра, то узнает в ней крутую задницу Эдины. Наследие гуннов? Врожденная хромота, едва заметная в танцевальном зале, неравномерность шагов на снегу. Глухие вздохи перекрывает сдавленный крик, пальцы сводит, тела словно издыхают, пульс стихает. Инициация новой, не знакомой ему истории, но у него есть память. Соня, прижавшись к Руди, молчит, нежно поглаживая его грудь, живот, и вдруг останавливается. Ее ладонь – якорь, опущенный в его тело.

Когда много лет спустя он мысленно переживал время, проведенное в Будапеште, всегда с удивлением отмечал механизм памяти, который по какому-то непонятному Руди принципу сохранил те дни, пустые и бесцветные, закодировав их в банальных деталях, то ли вкусом миньонов из каштанов с шоколадом в кондитерской «Добош музей» в Сентендре или в облике старика, который сидел в метро рядом с Руди и читал книгу о бабочках, не переставая икать, или в молниеносном взгляде кассирши в аптеке на площади Блаха Луйза, или в водянистых глазах симпатичной старушки в приемной у дантиста на Виланьском шоссе. Недогадливость и монотонность занимали бесконечные пространства памяти, точно копируя детали негативных переживаний. Сами переживания блуждали в ней в самых разнообразных версиях. Он не знал, два или три дня провел в квартире на площади Листа. Они засыпали на несколько часов, потом будили друг друга поцелуями и ласками. Часы бодрствования казались в опьянении и усталости эпизодами сна. Время превратилось в длящийся момент. Появилась возможность вмешиваться как в прошлое, так и в будущее.

Это было в квартире в Буде, на улице Кристинаварош, сказала Соня, взяв в рамку голых рук голову Руди и после каждой произнесенной фразы опуская губы на его лоб. Это здание стоит до сих пор, но на нем нет таблички с надписью: «В этом доме ночью того-то и того-то дня в том-то и том-то году Соня Лалович впервые переспала с тем-то и тем-то». Да, я запомнила это только потому, что это было в Новый год. Ты следователь? Потому что вспоминаешь черный автомобиль на площади. Это было на встрече года Оруэлла. Мне только что исполнилось семнадцать. А сколько было тебе? Одиннадцать. Козероги тут ни при чем. Я родилась в Сочельник. Какой знак? Знак на меня повлиял. Хромота у меня от рождения. Ты Стрелец. Так, значит, мы скрестили рога и стрелы.

Из глубины кафельной печи слышалось тихое, однообразное шипение газа. Тепло разливалось по комнате. Руди чувствовал его, раздвигая темные шторы и рассматривая заснеженную площадь. Часы в прихожей били каждые полчаса. Вскоре все предметы, находящиеся в комнате, после нескольких часов, проведенных в ней Руди, стали хорошо знакомыми ориентирами. Он сам ходил в кухню и делал бутерброды. Дверцы буфета он открывал, придерживая пальцами нижнюю створку, потому что металлическая ручка держалась на единственном шурупе, и когда он впервые взялся за нее, ручка осталась у него в руках. Он останавливался в небольшом тамбуре, связывавшем коридор с Сониной спальней, откуда одни двери вели на застекленную веранду, нависшую над двором. На массивной полке в четыре ряда стояли пишущие машинки. Руди насчитал двенадцать штук. Марки можно было прочитать только на тех, которые не были закрыты оригинальными металлическими или деревянными крышками. На второй день пребывания в Сониной квартире он удовлетворил свое любопытство и на несколько минут вышел на ледяную веранду. Приподняв полотняные чехлы, он рассмотрел марки. «Империала» среди них не было. На противоположном конце полки, в углу, стояла швейная машина «Зингер». Предметы, которые принадлежали неким завершенным существованиям, людям, которых уже нет. И тогда, когда Руди закрывал веранду и трясся от холода, в голове у него молнией пронеслась картина доставки швейной машины «Зингер» из представительства фирмы в Пеште в квартиру покупателя, возможно, даже в ту, где он сейчас находится. Что подавали на обед в тот день? Где в этот момент был сапожник с улицы Кирайи? И все те письма, деловые и любовные, отпечатанные на машинках, которые сейчас, словно двенадцать апостолов, молчат на веранде? Сохранилось хотя бы одно? Желание с помощью этих знаний объяснить мир Руди воспринял как несомненный признак своего таланта. Потому что всего лишь вопрос времени, когда он выйдет из ампулы анонимности и покажет себя в полном блеске.

Быть с какой-то женщиной все равно что пойти в кинотеатр, утонуть в глубинах целлулоида, отправиться за тысячу километров в пространство, на десятилетия в прошлое. В этот момент он не просто единственный посетитель кинотеатра «Лист», но и владелец всего репертуара с первого до последнего сеанса. Инстинктивно он чувствовал, что без этой двойственности, без возможности быть одновременно и героем, и летописцем не может быть большого искусства. Часы экзальтации сменялись днями сомнений. Он думал, почему вообразил себя избранником. Разве не в это же самое время тысячи и тысячи молодых людей, похожих на него, считают себя избранниками? И не только это, они не просто ограничиваются верой в это, они осуществляют свои замыслы. Он вспомнил Рыжеволосую. Припомнил некоторые лица девушек и парней, с которыми сталкивался в коридорах Академии, куда он дважды старался попасть. В чем его избранность? Где золотые рычаги, движители его искусства? Все еще на складе? Но это бывает с каждым, и победы, и поражения. Кто он вообще? Актер? Режиссер? Писатель? Или все еще структура с инвентарным номером на складе провинциального города с бесцветным на первый взгляд бытием его жителей, тайно мечтающая о более интенсивной жизни, но время проходит быстро – прошлое глубоко, а будущее неизвестно. Но всегда приходит время примирения с существующим положением, независимо от того, сидите ли вы в плетеном кресле на веранде загородного дома или на скамейке в парке. Единственная возможность – отдаться сентябрьскому солнцу, которое уже не греет, как в июле, но распространяет золотой свет. И от этого света становится легче и утешительнее.

Жители провинциального города в Воеводине молчаливо дефилировали, мелькали безымянные физиономии, которые он годами встречал на ходу. Они выступали из мрака и опять исчезали. На мгновение Руди осознал себя их представителем в этом театре на площади Листа. Они спасены уже самим существованием в его памяти. Однажды он сдвинет весь этот ансамбль, и возникнет мир из ужасной какофонии и фейерверка красок, из осадка запахов и картин. Страхи и неуверенность заменят свои истинные лица на отвагу и последовательность. Каждый найдет свое место, все женщины, которые у него были и еще будут, их прошлое, римские императоры, фасады и площади, театральные представления, одиночества, квартиры, в которых он жил, и те, в которые он мысленно вселялся, заглядывая в окна с улицы.

И не только женщины, но и все, кого он знал. Что это за коллекция: знакомства всей жизни? Пересмотреть их все, вплоть до самых незначительных рукопожатий, которые просто декорировали случайные встречи двух знакомцев на улице. Стоят в сторонке, улыбаются и ждут, когда знакомцы закончат разговор. Кивки головой при встречах на танцульках, в диско-клубах, в толкучке театральных фойе. Избранница исчезает, оставив на некоторое время пустоту в груди. Кстати, не превратится ли в последующие дни намерение в идею фикс? Или будет досточно того, что обещающее лицо выстроит чарующие дни, в которых будет огромное количество встреч и свершившихся намерений?

Распороть эпидермис. Вот, навалились, как стадо без пастуха – лицами, жестами, голосами или просто именами, как тот мамин предок Лацко, который жил в роще и о котором поговаривали, что он содомит. Поэтому в памяти Руди сохранилась его козья борода и свалявшиеся курчавые волосы. Его в этот момент вызвало к жизни слово «стадо». Хорошо, если каждый момент будет как-то обоснован. Беззаботность, продолжавшаяся уже два дня, определяла в это время мысли Руди. Он все еще держит в руках весь необозримый мир.

Лежа в постели с Соней, он не теряет своего особого статуса изгнанника. С безопасного расстояния Руди рассматривает каждый понравившийся ему интерьер. Нет ничего дальше, нет ничего больше, думал он, обнимая Соню и предаваясь наплывам похоти, когда физический облик становится единственно реальным. Ничего до, ничего после, только белизна живота, пупок и язык, исследующий рельефы тела. Попытка заснуть, мягко обхватив согнутой ладонью изгиб Сониного бедра. Пробуждение, вызванное фелляцией, на грани рыдания, когда его тело содрогается в последней судороге и, как экзотическое растение, испускает слизь, в которой захлебывается крошка-оплодотворитель, тепло берлоги, трепещущий газовый огонек в дверце печки, уличные голоса ночью, смягченные снежным покровом, уверенность, с которой шагает, закутавшись в Сонин купальный халат, знакомство с кухонной утварью во время приготовления бутербродов, чарующий звон бокалов с коньяком, впервые сильный, свободный от прыжка в утро, переполненный легкостью и удовольствием от праздного времяпрепровождения. Не существует ни вчера, ни завтра, а одно только долгое и хрупкое сейчас, которому он отдается телом и душой. Все, что следовало бы сделать, когда-нибудь сделается само по себе. Почему бы не нагрузить будущее намерениями и потерять его прежде, чем оно случится?

Перемены давно вписаны, не только адресом на бульваре Эржебет, баюкающей музыкой иностранного языка, который более не шумит для него, как осенний дождь, а превращается в отчетливые слова, схваченные на ходу, слова, расширяющие его территорию. Другая еда, иные правила поведения за столом, запахи в парадной, молочные лампы в трамвае, синопсисы, с помощью которых решает минутные авантюры на улице, когда тайком провожает симпатичное тело и с улыбкой отвечает на ответный взгляд. И все это где-то оседает. И все будет там. В пьесе, которую непрерывно мысленно пишет, и во сне, и поутру, когда просыпается, отмечая полоску солнца на лакированном паркете; пока представляет все те стопы, что прошли по нему, все те ноги, тела, лица, все те движения и вздохи, слова и вскрики, а это ведь репертуар сцены одной-единственной квартиры в необъятности города. Из-за близости ли Сониного тела, из-за историй, которые они порассказали друг другу за эти два-три дня, или из-за нового пространства, которое постоянно оборачивается какими-то новыми деталями, Руди чувствовал, как в нем вырастают фрагменты, кадры, акты. Возвращались бессвязные картины. Напряжение нарастало в груди, он улетал, словно сам был гостем в ситуации, которая стала чужой, потому что он снова удаляется в божественный угол. Им овладевало неизведанное ощущение, будто он участвует в суете муравейника в тот момент, когда спускается по эскалатору в жерло метро и проскальзывает мимо рекламных плакатов: жемчужная улыбка красавицы, сжимающей в руках новый тюбик пасты «Колгейт», сияющее лицо служащего с коробочкой витаминов, старик в национальной одежде с ноутбуком «Тошиба» под мышкой, реклама Венеции туристического агентства «Арго», длинное «псссстттт», написанное курсивом под разноцветными пластинами презервативов «Дурекс», расположенных в виде детского вибрафона.

Время императоров

Позже он с удовольствием вспоминал пробуждения. А их было много, больше, чем утренних январских часов в квартире на площади Листа. Они спали несколько часов, ровно столько, сколько было необходимо телу, чтобы налиться страстью и силой, и тогда, проснувшись посреди ночи или в серый зимний полдень, лежали в кровати и разговаривали. Как мало надо, чтобы глаз привык к переменам, думал Руди, впервые замечая коллекцию миниатюрных жестяных коробочек с чаем, растянувшуюся во всю длину висячей полки. Неужели этого не будет ему хватать во время пробуждения у себя на бульваре? Некоторое время он будет отыскивать взглядом эту пеструю вереницу на фоне длинных штор, после чего переключится на сенсации известной тональности.

И прежде чем переменить положение, он продолжит разглядывать инвентарь на противоположной стене, ненароком, в полусне, касаясь Сониного тела, и его уносит в какое-то далекое время, в некий неопределенный лень, где многолетняя привычка к присутствию любимой женщины лишена ощущения собственности. Но именно это чувство, которое возникает только при долгой и серьезной связи, чувство обоюдной принадлежности, вызывало у Руди неодолимую страсть к той, которая в этот момент была рядом с ним в кровати. Он мог вызвать это чувство исходя из опыта с Иреной и был готов поделиться им с любой женщиной. Сонина рука на его животе, ладонь, под которой шевелится его мужское достоинство, возбужденное уже самой мыслью о том, что в любой момент может взять это тело, вещи и предметы на пути в кухню и ванную – все это находится внутри квартиры на площади Листа. Вне этого пространства – белизна. Не только белизна снега, но белизна непознанного, пустое маргинальное пространство, откуда время от времени прилетает ледяной воздух. Соня приоткрывает окно, чтобы выпустить табачный дым. В эти мгновения Руди осознает существование внешнего мира. Картина, в которой они с Соней играют главные роли, всего лишь одна из многих тысяч схожих ситуаций, возникающих в этом городе. Каждые несколько часов статическая картина уснувших любовников изменяется по предусмотренной схеме: после поцелуев и нежных касаний, следующих за пробуждением, быстро накаляется страсть; голос становится глухим, движения пробуждают юношеское влечение, волосы прилипают к влажным вискам, расположение фигурок на комоде, упоминание чьего-то имени, моментальное осознание обладания телом, в которое уже вписано присутствие других. Да, да, пришло время императоров, думает Руди. И сразу сбрасывает наваждение, пытается не думать о своих предшественниках. Смятение охватывает его. Быть частью кипящей материи, участвовать в метаболизме огромного города, стать невидимым муравьем, преодолевающим бессмысленные расстояния, руководствуясь намерениями, страстями и амбициями, также бессмысленными. И опять-таки, отделившись, радоваться зимнему дню, быстро гаснущему в ночи, тому, что многие не дождутся утра, что растут кладбища по окраинам города, что и он тоже чей-то предшественник в квартире на площади Листа, что он, похоже, научился радоваться этим бесцветным моментам, течение которых отмечает только шипение газа в печи.

Живешь годы, а все достойное воспоминания умещается в полчаса рассказа, говорит Соня, нежно ощупывая живот и бедра Руди.

И этого хватает. У моего отца багажа не хватило бы и на четверть часа монолога.

В отличие от моего, который едва бы мог поведать десятую часть того, что ему довелось пережить. А мамин отец? Пройти пешком пол-Сибири. Он был врачом, добровольцем в Красной армии. Его отец, мой прадед, строил Транссибирскую магистраль. Четыре года провел на стройках Сибири. Там влюбился и женился. Моя прабабка была русской из Осетии. Она так хотела однажды съездить туда.

Поэтому у тебя русское имя?

Нет, я же сказала тебе вчера, что отец назвал меня в честь героини какого-то русского фильма. Он не запомнил ни названия, ни режиссера, даже фамилию актрисы. Только то, что смотрел этот фильм в кинотеатре «Двадцатое октября» и что главную героиню звали Соней. Интересно, сохранился ли этот кинотеатр?

Да, он существует. А этот твой дед, врач, как он попал в Красную армию?

Летом тридцать восьмого года он отправился в Россию, якобы к родственникам в Осетию. Это мутная история, мама рассказала мне, что за два года до отъезда в Россию он бросил их. Ей было девять лет. Помнит, как ее мама безвылазно, целыми днями сидела в своей комнате. Она превратилась в тень, все время прислушивалась к голосам, раздававшимся снаружи. Но ей было что слышать, потому что ее муж, хирург из Пешта, был вечной темой скандалов, о которых судачили по всему городу. Его свела с ума одна молодая актриса, он совсем потерял голову. Бросил работу в больнице и стал поспешно разбазаривать наследство, которое ему оставил отец, мой прадед, инженер, строитель Транссибирской магистрали. Актриса получила ангажемент в венском «Бургтеатре», и дед уехал вслед за ней. Однако она вскоре бросила его, и он вернулся в Будапешт. Провел несколько месяцев в семье. Была весна. По воскресеньям они ездили на экскурсионном пароходике в Сентендре. А потом, в начале лета, дед уехал в Россию. Никому о себе не давал знать. А потом началась война. Его, гражданина враждебной страны, интернировали на Кавказ. Но поскольку он был хирургом, его призвали в санитарный отряд. Два года он оперировал на фронтах. Ампутировал сотни рук и ног. Я знаю это, потому что он вел рабочий дневник, записывал фамилии и другие сведения о пациентах. Я нашла эту тетрадь, а также пачку писем и фотографий. В конце войны его перевели в Казахстан.

В Венгрию он вернулся только в пятьдесят четвертом. Моей маме тогда исполнилось двадцать пять, за плечами уже был один неудачный брак. Она играла в филармонии на флейте. Она рассказывала мне, как дед, войдя в квартиру, опустил чемодан на пол в прихожей, снял пальто и, как будто его не было всего несколько дней, а не шестнадцать лет, попросил полотенце. В ту ночь он рассказал бабушке все о жизни в России. Он, выросший и живший как буржуй, стал заядлым леваком. Виновником дедушкиной метаморфозы был немецкий художник Герман Фогель, друг Ленина. После Октябрьской революции он занимал высокий пост в большевистской иерархии инженеров человеческих душ. Дед познакомился с ним в Москве. Через несколько лет вновь встретил его в Казахстане, в больнице колхоза имени Буденного, где Герман Фогель умирал от последствий голода и истощения. Потому что этого иллюстратора советской жизни в начале войны, как и всех иностранцев, интернировали далеко за Урал. Он ездил с культурными миссиями, был клоуном пропаганды, как его позже называл дед, постоянно рисовал сценки из жизни обычных людей, которых встречал на бездорожьях Сибири. Он попросил деда после войны передать его жене, которая осталась в Москве, сотню рисунков форматом с открытку, своеобразный дневник его путешествий. Тем временем дедушка влюбился в одну санитарку, она родила ему сына, и он остался жить в Казахстане. Хранил рисунки, на оборотной стороне которых были дневниковые записи. Через три года после войны, во время какого-то хирургического симпозиума в Москве, дед отыскал жену Германа и передал ей рисунки. Во время работы конгресса он каждый вечер навещал ее, рассказывая о последних неделях жизни мужа. Обманывал эту женщину, выдумывал события. Вскоре после этого сумел переехать в Москву, оставив в Казахстане жену и сына.

Что за человек, сказал Руди.

Бросил и жену Германа, вернулся в Будапешт. Он блуждал всю жизнь. Совершал хирургические операции на собственной жизни. Ампутировал часть прошлого, его больше не существовало. Погиб на улице во время беспорядков в пятьдесят шестом, до моего рождения. Они вытаскивали раненых из подвала на бульваре Ференци. Бабушка много лет пыталась отыскать следы его семьи в Казахстане, но потом отказалась от этого. Тот человек менял жизни как номера в гостиницах.

Как его звали?

Кальман Надь. После его смерти бабушка нашла штук двадцать акварелей размером с открытку и несколько рисунков с подписью Г. Фогель. Все они были датированы мартом сорок третьего года, то есть временем смерти Германа. И всюду одни и те же мотивы: деревенские дома, пустые дворы и окна с форточками, из которых выглядывают головы животных, птицы и люди. На одной акварели в форточке можно рассмотреть портрет моего деда: румяные азиатские щеки и рыжая борода. Непонятно, почему дед не отдал эти работы вдове Германа. Может быть, позже, живя с ней в Москве, он отобрал их? Миниатюрные акварели Германа в детстве были моими любимыми картинками. Бабушка регулярно раз в неделю рассматривала их. На обратной стороне были написаны слова, русские и немецкие, в них не было никакого смысла, и потому я думаю, что он рисовал в беспамятстве.

Ты покажешь мне эти картинки?

У меня их уже нет. Примерно в середине семидесятых мама была с филармонией на гастролях в Москве и нашла в доме престарелых вдову Германа. От нее узнала, что в Бремене, родном городе Германа Фогеля, существует его музей. Позже мои родители предложили музею купить эти акварели. Благодаря картинкам, купленным музеем, мы жили весьма неплохо. Нам тайком выплатили большие деньги.

Два года назад я была в командировке в Гамбурге и почти решила съездить в Бремен, в музей Германа Фогеля, но в последний момент отказалась. Мне стало нехорошо от мысли, что я увижу дорогие моему сердцу рисунки выставленными на всеобщее обозрение. Как будто я разделась перед незнакомыми людьми, залезшими в мое подсознание. Я и в самом деле верю, что самые важные решения мы принимаем в согласии с духами предков. Наши склонности также унаследованы, они долго дремлют в нас, чтобы потом внезапно пробудиться. Я неподъемна, не люблю путешествовать, а мои отец с дедом прожили несколько жизней, путешествуя с одного конца света на другой. Однако в собственной медлительности я узнаю сибирские и африканские дали. Как будто я прошла все эти края. Так ясно вижу пляж в Улцине, на который мой отец высадился с французскими легионерами в начале войны.

Соня продолжала рассказ. Руди на мгновение представил катушку ниток, вздрагивающую на «Зингере», как ухо жеребенка. Облик маминой машины напоминал ему лошадиную голову. В полумраке огромной комнаты с голубым огоньком газовой печки, пляшущим в углу каким-то иероглифом, возникали очертания театральной пошивочной. В этот момент Руди почувствовал себя необыкновенно мощным, воспарившим над собственной жизнью. Одним взмахом руки он мог обнять все истории как свои собственные. Перед ним в темноте бушевал океан. Вздымалось волнами будущее. В каком бы направлении он не устремился, ошибки быть не могло, потому что он создает мир своей страстью. И нет никаких сомнений, что этот мир вырастет в его делах. Каждый прожитый день – материал, сложенный в глубинах на хранение. Он не какой-нибудь мистификатор, жонглер, подбрасывающий рассказанные истории как мячики. Бесцветный слушатель семинара в поисках событий. Начало сокрыто глубоко, в запахе влаги, доносящемся из подвала одноэтажного дома в Воеводине, там же фиакры и кружева, дикие гуси в низком осеннем небе, аромат айвы в шкафах промерзших сельских комнат, фотографии предков – чудо аналогии.

Руди шагает в пространствах Сониных рассказов как репатриант. Узнает даже то, что видит впервые. Великодушный жест, которым внутри себя предает Соню будущему одиночеству – всего лишь рефлекс его эгоизма. Алиби для миссии, которая похожа на карточный долг. Каждое утро, стоя в хвосте у кассы универсама «Юлиус Мейнл» на углу Ракоци и бульвара Эржебет, он мысленно перебирает новые очередности и, уставившись отсутствующим взглядом сквозь стеклянную стену на противоположную сторону улицы с аптекой и торговым центром «Кайзере» на площади Блаха Луйза, отмечает, как через десять лет изменится окружающий его пейзаж. И что делать с этим? Что это за диагноз, слышит он злой голос Ирены. Блуждать как юродивый по городу, пялиться на фасады и каждый час отмечать свое присутствие. Или отсутствие. В чем смысл такой избранности? Нет, он не мог объяснить это Ирене. Ломбард, в котором он сам себе выписывает квитанцию. Отмена неверного выбора путем отказа от неизмеримого количества чувствительности, которую не на что израсходовать. Потому как признания его избранниц в том, что их прошлое начинается римскими императорами, вакханалиями без свидетелей, неизгладимыми событиями, на которые невозможно повлиять, ничуть не умаляют боль до такой степени, что можно с рассветом вступить в каждый новый день каким-то иным путем. Куда увела бы его Рыжеволосая? Коридоры Академии? Иная последовательность? Или же именно этот поворот выводит к правильному пути? Только те, с прошлым, умножают его владения. Собиратель процентов с чужих вкладов.

Все для него близко в этом пространстве. Как звали отца твоего деда Кальмана? Арпад. Арпад Надь.

Глубже в ночь предков. Отец Арпада увел бы тебя еще дальше, за кулисы семейной летописи, на грязные дороги Галиции, к речным пристаням, в темноту ночлежек, где зачинают байстрюков. И будут болезни, судороги и страсти, пороки и таланты блуждать по лабиринтам кровотока.

Еще один трамвай в ночи

А Руди путешествовал в лабиринте подземной сети, вылезая на окраинах города как крот, вдыхал ледяной январский воздух, обнюхивал зимний пейзаж. Спал плохо, просыпался среди ночи, после чего часами не мог заснуть. В студенческие времена, накануне экзаменов, боролся с бессонницей, задавая себе вопросы. Паника возрастала, он ничего не мог вспомнить. Засыпал только под утро. И теперь, проснувшись посреди ночи, прислушивался к трамваям на бульваре и припоминал, где, собственно, он находится. Треть жизни израсходована, а он не знает, что поделать с собой. Только в глубинах бессонницы он стал осознавать блудающий курс, которым он отправился, тогда как следовало принять отчетливое решение. Были и минуты просветления: самая незначительная мысль, выросшая из нейтральной картины возбужденного сознания, увела его в фантастические высоты, в холодный мир понятий. Одно-единственное слово, внутренне произнесенное на венгерском, вызывало стих на сербском, выражение стальной силы, острое и несгибаемое. Оно укрепляло чувство, что миры возникают, что каждый творец вызывает космические взрывы. Это тот апогей хаоса, без которого нет осколков и пепла, засыпанных Трои и Помпеи, час, предшествующий одиссее. Вавилонская башня в огне. И в нем возникло сопротивление традиции – стая приматов в заброшенном храме. Он не хотел пить из источников сомнительных классиков, писать стихи на все времена, поощрять святыни. Он хотел убрать катарсис как ковер. Корона в тишине последнего акта. Сдуть пыль с вампирских книг, разогнать парад патетических фраз, вдохновенно изрекаемых приказчиками и пустоголовыми домохозяйками, учениками и солдатами, оболваненными симметрией.

Еще один трамвай, шумный ночной червяк, проползающий под окнами Руди в направлении Октогона. С тех пор, как он три дня назад покинул квартиру на площади Листа, Руди все никак не может освободиться от слов Сони, сказанных на прощанье.

Печальный январский день, запах кофе, тепло большой кафельной печи, неприбранная постель, тумбочки, заставленные тарелками, бокалами и пепельницами, и длинная белая нить нерастраченного времени, вакуум, в котором завтрашний день испустит дух. И существо Соня в этой обыденности, возникшей в часы страсти и историй. Она заполнит своим присутствием каждый уголок прошлого. Потому что Соня в первую очередь была свидетельством того, что он на правильном пути. И что он был на нем, когда блуждал по бездорожью одиночества, тщетно стараясь понять, какое несогласие он таит в самом себе. Его мучило сознание того, что проходят лучшие годы, а он расходует их без любви. Отсюда и взгляд со стороны, с фасада, отсюда опьянение мятежом. Он, собственник отложенной жизни, выстроил тонкую структуру причин и следствий, которая должна была подтвердить его избранность и всякому попутному решению придать ореол стратегии. Ничто не происходит случайно, каждая потеря – залог новой истории, тот, наверху, надумал что-то для него, указав окольный путь. А на этом пути множество искушений, остановок, соглашений с жизнью, наполненной удовольствиями и ежедневными успехами, пониманием и конспирациями. Тем не менее он не может позволить себе застрять в маленькой истории, которая может его поглотить. Комфорт провинции, повседневность, наполненная весельем и красками пряничного сердца. А глубоко под перинами дышат тела, которые однажды, в старости, предъявят счета за собственные слабости и заблуждения, вернутся к нерешенным ребусам молодости, этим неизбежным десертам напрасно прожитой жизни. Это те, кто шел кратчайшими путями, избранники легкости, самоуверенные и успешные, те, кто уважает хронологию и все делает в положенное время.

Но и в этот раз повторилось, в квартире на площади Листа, ощущение полноты, которое он в первый раз почувствовал с Иреной, но одновременно и боязни того, что его одолеет сила тяжести естественного решения. Он больше не будет одинок. У его намерений будут свидетели. Присоединятся обязанности соблюдать сроки, и неминуемое присутствие других вытеснит склонность откладывать окончательное решение. Потому что вымышленная жизнь, к которой он склонен, лишится страсти, ее укротит близость любимого существа. Почитая это алиби за отсутствие находчивости, Руди верил, что очень важно продлить пребывание на невидимой части льдины, потому что когда он наконец выплывет и продемонстрирует себя миру, начнется отсчет его карьеры, расход субстанции, накопившейся в его душе в результате долгого одиночества. Зима молодости для писателя – важнейшее время года. В ней он находится вне координат, которые могли бы определить его место относительно предыдущих лиц, сделать его истинно свободным в героическом периоде мифологии.

«А сейчас мы разъедемся, каждый в свою сторону»

Руди именно в Будапеште отказался от идеи стать актером. Блуждая по городу, обнаружил в себе писательский дар. Он был собственником историй, которые происходили вокруг него. Писательство есть не что иное, как переживание за других. Он провожал взглядом молодую женщину, быстрой походкой исчезающую в мрачном подъезде пятиэтажки на Кристинавароши, или элегантно одетого господина средних лет, который странно оглядывается, прежде чем сесть в такси у отеля на Табано, и с этого момента они становились частью безразмерной памяти Руди. Однажды они всплывут, неизвестно в какой ситуации, чтобы наградить своим внешним видом выдуманного героя. Или не только им, они могут оказаться в центре невероятной авантюры, которая разыгралась исключительно в воображении Руди. Но от этого она не стала менее действительной. Она произошла в результате работы всей нервной системы, полного пробуждения духа, который сам по себе становится чувством.

Он знал наизусть части монологов Даниэля, громко произносил их, передвигаясь по пространству своей квартиры на стуле от «Икеи» с колесиками. Достаточно было отъехать в сторону на метр и увидеть в зеркале собственное лицо, как весь произнесенный текст получал другую визуальную интонация, а когда читал его у окна, то рассматривал фасады на противоположной стороне улицы. И не только это, он изменял текст Даниэля, обогащал его фактами собственной биографии, которая создавалась в этом городе. Этот метр в сторону на стуле из «Икеи» существенно менял оптику повествователя. Отклонение в сторону переносило его на сотни километров к северо-востоку, в приморский городок, в котором вырос Даниэль.

Кассеты мемуаров Марии Лехоткай вместе с отпечатанными страницами он передал ее родственнику,

так что фразы знаменитой актрисы он сохранил только в памяти. Записал их в то утро, часов через десять после возвращения с площади Листа. Не случайно он воспользовался именно этими словами, когда после бессонной ночи в своей квартире на бульваре Эржебет мысленно восстанавливал Сонин комментарий, высказанный на прощание как приговор. Записывая наугад фразы Марии Лехоткай, ту часть, к которой она часто возвращалась в воспоминаниях – что человек искусства никогда не проигрывает, потому что его жизнь вне категорий, которыми руководствуется весь нормальный мир, поскольку материал, с которым этот мир работает, неуничтожим, а человек искусства лучше всего чувствует себя на руинах, что чистое состояние души – мертвое море, губительное для пловца, что он лучше всего чувствует себя во время бури, а не в штиль, – Руди все время заполнял пространства огромных квартир, а у его собеседницы на мгновение появлялись за спиной голые кроны на площади Листа. Огромная ладонь музыканта с растопыренными костлявыми пальцами нависала над клавишами неизрасходованных дней, как летучее доисторическое чудовище.

И вот мощный аккорд. Сейчас мы разъедемся, каждый в свою сторону, говорит Соня. Погладила Руди по щеке. Это движение завершило трехдневный сеанс. Он стоял в прихожей и молчал, как ученик, не знающий ответа. Внезапно вся эта уже ставшая привычной декорация исчезла после одной фразы. Сцена опустела. Тишина снега, черный хлопок ночи. Кончиком указательного пальца Соня прошлась по сухим губам Руди и поцеловала его. В горле у него жгло. От кофе, коньяка и сигарет.

Что я вообще знаю о женской душе, подумал Руди, пока кабина лифта скользила в утробу здания. Лифт за это время починили, что дало ему минутную передышку. Сейчас самое главное – забыть. Попутное припоминание банальных деталей – лучшее лекарство. Использовать их как компресс. Вдохнуть полной грудью ледяной воздух, остановиться под уличным фонарем и осмотреться. Как будто прошел целый месяц. Сколько раз за эти три дня он перераспределил прошлое под гнетом новых историй, сколько раз обежал территорию завтрашнего дня в уверенности, что только от него зависит глубина Сониного присутствия. Обнимая ее, он вдыхал запахи ее тела, узнавал жесты и вкус ее слюны, чувствовал, как им овладевает существо, прошлое которого спрятано за занавесом языка, который пока доступен ему лишь ограниченно, растекшееся по улицам, от которых остались лишь очертания – потому что не портятся только лифты, целые же кварталы достраиваются и рушатся, – и как бы он не желал обладать этим телом, сплестись с ним историями и дыханием, в голове у Руди пульсировала еретическая мысль: надо подождать. Остаться на некоторое время в сторонке. Он узнал тоску, которая проявилась в последние месяцы с Иреной. Ему нужна была связь, которая стала бы материком и океаном одновременно. Пристанью и пароходом. Якорной стоянкой и плаванием.

Как он наивен и глуп! Аутист, не способный представить никакой иной природы, кроме своей. Неспособный с помощью собственного ума сохранить одиночество и при этом не оставаться одному. Для каждой будущей связи определить срок действия и тем самым сохранить свободу выбора. Как будто только он движется по спирали времени, а другие застыли в неизменных ролях, оставаясь только частицей мизансцены в тени. Все это время Соня таила мысли, которые не соответствовали происходящему на сцене. Она касалась губами его шеи и груди, рассказывала семейные истории, улыбалась ему, а в это время внутри у нее разыгрывалось неизвестно какое представление. О чем он никогда ничего не узнает. Шкафы, сказал он вполголоса. И в коридоре, ведущем в складские помещения провинциального театра, показались очертания огромных шкафов. На дверях висели записки с названиями спектаклей. Сколько раз он ребенком проходил вдоль сезона, нанизывая на неспешные шаги весь репертуар. Он узнавал на вешалках некоторые костюмы из полюбившихся спектаклей. Отвратительная смесь нафталина, пота и пыли создавала уникальный запах пронесшегося времени. Он помнил слова, интонации, жесты. Все это перетасовывалось в нем, развивались процессы, он стал подвергать сомнению официальные версии. Мир взрослых открывался перед ним как плохо отрепетированное представление, в котором то и дело становятся заметными огрехи. Противоречия сменяли друг друга. Из-за чрезмерного употребления прошлое изнашивается как костюм.

А сейчас мы разъедемся, каждый в свою сторону. Так сказала Соня. Не от дедушки ли она унаследовала привычку менять жизни как гостиницы? Хотя она сказала, что не любит передвигаться, потому что предки израсходовали лимит путешествий, Соня не монашка, которая из-за физического недостатка терпеливо дожидается своего случая. Нежная синкопа шагов делает ее единственной и неповторимой. Поэтому она так расслаблена в кровати, ее бесстыдство, как и хромота, врожденное. Как же мало хватило Руди, чтобы в его помутненном взоре возникла занесенная снегом крутая улица Кристинавароши, в которой раздаются хриплые голоса парней и девиц. Пьяные и веселые, они направлялись к главной улице. С ними была и Соня. Парень, с которым она провела ночь, на прощание целует ее. Она садится в такси. Над Будой начинается первое утро года Оруэлла. Время императоров. Почему же тебя не было там, Руди? Ты везде отсутствовал. Или это примета твоей особости? Печать взросления в маленьком городе. Ипотека любовной истории модистки и корреспондента столичной газеты.

Дни на площади Листа буду храниться отдельно, как спектакль в шкафу. Хотя, если он и не войдет в репертуар, его костюмы и реквизиты не потеряются в пространстве, где хранятся остатки сыгранных представлений. Потому что внезапность этого январского эпизода, сказочность его актов, магма, в которой сгорали герои, останется навсегда. Экспонаты Помпеи. Пустые саркофаги.

Оборот ключа поставил точку. Он не ожидал такого быстрого конца. Резкий звук, сохранившийся в памяти, смешался со стенанием лифта, погружающегося в глубину здания. С райских высот он опускался вниз, в жерло города. Именно это слово, эпизод, пронеслось в его сознании, когда днем ранее он с Соней поднимался по лестнице в ее квартиру. Он испугался конечности, завершения уже вычерченных траекторий, по которым следовало пройти и тем самым выполнить кем-то начертанный план; сцена давила тяжестью и темнотой, и как бы ни было каждое мгновение с Соней наполнено страстью, Руди чувствовал, что в этой истории не он главный герой. Он понимал, что всего лишь играет в эпизоде. Что-то болезненное ощущалось в атмосфере квартиры, неважно, заходил ли он в неотапливаемую библиотеку или лежал в кровати, вслушиваясь в шипение газа в печи. Призраки населяли это огромное пространство, напичканное мебелью и предметами. Соня жила в осадках историй печальной жизнью отшельницы. Присутствие матери только усугубляло одиночество красавицы с физическим пороком. Так думал Руди. Он любил и одновременно жалел ее. Выстроил версию, в соответствии с которой он сам определит меру присутствия в ее жизни. Он был и в порту, и в пучине, любимец богов. Все увиденные им спектакли, все некогда прочитанное осело в нем. Впервые он осознал себя хозяином. Он был и Гомером, и Одиссеем.

Может, стальная игла «Зингера» опасно приблизилась к краю истории? «Лимбус!» – восклицала мама, слишком сильно потянув за край материи. Резкий звук металла в пустом пространстве механизма. Он полюбил это слово еще до того, как узнал все его значения. Для мамы это была всего лишь кромка, кайма, подрубленный конец платья или костюма. Вне суши провинциального городка Воеводины простирался океан непознатого.

Когда Руди вышел из Сониного дома в зимний вечер, площадь Листа показалась ему видом с новогодней открытки: фасады домов со светящимися окнами, голые деревья, уличные фонари и очертания памятника, похожего на стражника, бдящего в ночи. Добравшись до здания Музыкальной академии, он еще раз обернулся и постарался взглядом охватить всю площадь. Каждый следующий шаг уведет его за пределы этого идиллического пространства, которое показалось ему не просто передышкой, а материком, у которого заканчивается долгое плавание. Как ни странно, боли в нем не было. Она придет позже. Теперь, на улице, он погрузился во внешний мир, оставляя отражения в стеклах витрин, обмениваясь взглядами со случайными прохожими. На углу улицы Кирайи он поискал желтую неоновую вывеску кафе «Эклектика», вспомнил сапожника и его молодую жену. Шагал по расквашенному снегу, который в некоторых местах заледенел. На бульваре дул сильный ветер. Он поднял воротник куртки и натянул на уши шапку. Подошел трамвай. Он отказался от прогулки и побежал к остановке. Пассажиры в полупустом вагоне молчали. И, что еще удивительнее, все они были одиноки. Молчали и те, кто сидел рядышком, каждый занятый своей поездкой, конечная цель которой была далека от бульвара. Молодая женщина в шубе, сидевшая спиной к направлению движения, на мгновение задержала взгляд на Руди и улыбнулась. Он тоже ответил ей улыбкой. Вышел на площади Блаха Луйза. Рекламы на фасадах и крышах зданий призрачно мерцали на фоне низкого неба, обещающего снегопад.

Тянулись пустые и бесцветные дни

Растерянный Руди бродил по улицам Пешта, подумывая позвонить Эдине, или пойти к знакомым на Керепеши, или навестить родственницу Мариэтту и ее мужа, или отправиться ночью в мрачные улицы Йо-зефвароши, чтобы снять какую-нибудь проститутку. Или засесть в кафе на площади Листа, напротив здания, в котором жила Соня, и ждать ее появления. Им опять овладели смутные предчувствия, в которых проходила его юность.

А если вернуться в свой городок? Ни в коем случае, слышал он мамин голос в трубке. Со дня на день нас начнут бомбить. Ты вообще следишь за тем, что здесь происходит? Венгерские газеты пишут об этом?

В ответ Руди бормотал что-то неопределенное. Происходящее во внешнем мире настолько неважно, эффекты света и звука, фильтры, затемняющие взгляд на миллионы малых космосов, проносящихся со скоростью кометы и исчезающих во тьме небес.

Тянулись пустые и бесцветные дни. Падал снег. По бульвару ночью громыхали трамваи. Он просыпался. И думал о Соне.

Сербская Касабланка

Была среда, предпоследняя в месяце марте, было солнце и сумрак, были витрины и автобусы на площади Ференчек, была толпа на улицах после окончания рабочего времени, была Соня в мыслях и вкус только что выпитого в «Одеоне» кофе, был мост Эржебет с сотнями автомобилей, застрявших в бесконечной пробке, было волнение в груди и ощущение того, что в это мгновение он может увидеть все свои замыслы уже осуществленными, было на слуху рыдание матери, был весь город, здесь, на асфальте Пешта, и еще один город, там, далеко, ниже по течению Дуная, так и непокоренный после семи лет, был миф о самом себе, были римские императоры, был он, Руди, шире мира, который был весь в нем, были самолеты в воздухе, были красные двери морга, была половина седьмого.

Ночь он провел перед экраном телевизора, курил, то и дело переключал каналы, слушал взволнованные голоса комментаторов на разных языках, пялился в квадрат призрачного света, в котором пролетали кометы, сверкали взрывы, летчики под прозрачными колпаками кабин, названия городов его страны, произносимые со смешным акцентом, мягкое слово Авиано – военно-воздушная база, с которой один за другим взлетают самолеты, мамин голос в трубке, хорошо, что тебя здесь нет, за меня не волнуйся, бомбят только военные цели, скоро все закончится, и потом полуночный звонок, Сонин голос, только услышать тебя, да, завтра в четыре в «Одеоне».

Через два дня, идя по улице Ваци, на каждом шагу слышал слова своего языка. Больше всего было белградцев. Сидели в кафе, взволнованно разговаривали, он узнавал какие-то лица. Они приезжали с уверенностью, что бомбежки скоро закончатся, снимали квартиры, часами торчали в интернет-кафе. Постоянно натыкался на группы молодежи. Дни были солнечными и теплыми. В киоске рядом с кафе «Жарбо» появились белградские газеты. Директор Института Гете пригласил Руди. Какие-то немецкие журналисты делали репортаж о «сербской Касабланке». Говорили, что из Сербии в Будапешт прибыли более пятидесяти тысяч беженцев. Руди надо было переводить. Снимали в кафе «Экерман». Часть зала освободили, установили камеры. В числе участников были два белградских журналиста, молодой режиссер из Нови-Сада и писатель Константин Иванич. Руди еще студентом прочитал его роман «Эмигранты».

Константин был среднего роста, с большой головой, которую еще больше увеличивали мясистые щеки, с несколько кривым носом и крупными чувственными губами. У него были странные глаза, они обладали уникальным, гипнотическим взглядом. Когда они знакомились, Руди показалось, что этот человек угадывает мысли. После того как они обменялись несколькими словами, Константин заметил, что для переводчика, как и для артиста, проблема не в переводе слов, главное – обладать механизмом, производящим эти слова. Именно в этот момент Руди понял, что предстоящие съемки – спектакль, в котором ему принадлежит важная роль. Он признался Константину, что впервые переводит живой разговор. Не сомневаюсь, что вы отлично справитесь, сказал писатель и опустил руку на плечо Руди.

В отличие от молодого режиссера, который упорно пытался провокационными ответами сбить с толку немецких журналистов, Константин Иванич говорил спокойно. Тем не менее вулканическая энергия двигала его фразами, и только иногда он недоуменно складывал ладони. У него были красивые руки, и хотя нельзя было назвать его симпатичным мужчиной, впечатление, которое он оставлял, перемещаясь по залу и осыпая собеседника потоком слов, противоречило этому факту. Всего через полчаса стало понятно, кому в этой четверке есть что сказать. Он очень резко охарактеризовал диагнозы, поставленные мировыми средствами массовой информации с началом бомбардировок Югославии. В отличие от своих собеседников, которые видели в сербском режиме главного виновника катастрофы, обрушившейся на собственный народ, Константин Иванич с иронией заметил, что на сцене всемирного театра разыгрывается водевиль с доктором Франкенштейном в главной роли. Чудовище, созданное им, сбежало. Но только маски еще не сорваны. Они срослись с лицом. Журналист, явно недовольный языком метафор, требовал простого рассказа и обратился к режиссеру, который четко повторил диагноз мировой прессы. Потом два других собеседника произнесли что-то об ответственности Запада. После отснятого эпизода телевизионщики должны были переместиться в какой-то клуб, где предстояла встреча с группой молодых белградцев. Договаривались говорить на английском, однако немецкий журналист попросил Руди на всякий случай отправиться с ними, конечно, за отдельную плату. Он вытащил из кармана лист бумаги и показал Руди список с несколькими фамилиями. В самом его конце была фимилия Рыжеволосой.

Константин Иванич разговаривал с молодой женщиной с длинными каштановыми волосами, к нему подходили какие-то люди, неожиданно вокруг него образовалась толпа. В какой-то момент их взгляды встретились, он жестом подозвал Руди и познакомил его со своей женой. Марианна, произнесла она протяжным голосом.

Они обменялись несколькими словами. И тут вся компания тронулась небольшими группами из кафе в клуб, где молодые белградцы ожидали съемочную группу немецкого телевидения. Они шли по бульвару Андраши в направлении Октогона, после чего повернули налево, рядом с кафе, в котором Руди встретил с Соней первое новогоднее утро. В этот момент рядом с ним оказалась Марианна. Они отстали от последней группы. Константина окружали немецкие журналисты. Молодой режиссер что-то экзальтированно объяснял, и его голос громко звучал в ночной тишине.

Бессмысленно, сказала Марианна.

Что, спросил Руди.

Все это, ответила она. Если бы мир интересовала наша правда, он не стал бы бомбить нас.

А почему они это делают, спросил Руди.

Чтобы стандартизировать нас, не задумываясь ответила она и посмотрела на Руди своими большими темными глазами. Она, как и Константин, не была симпатичной, но пленяла шармом и силой. Как ты не понимаешь, мы слишком велики для того, чтобы стать резервацией. И к тому же мы не остров. Рано или поздно нам придется принять правила. Поэтому нас и бомбят. А ты? Что ты здесь делаешь?

Руди сказал, что уже девять месяцев живет в Будапеште и все время ждет, правда, сам не знает чего. Это нехорошо, сказала Марианна. Ты слишком молод для того, чтобы сидеть в зале ожидания.

Руди узнал, что Марианна социолог, что некоторое время она жила в Париже, где и защитила докторскую. В Белграде работала ассистентом на философском факультете. Но сейчас все пропало. И хорошо, что случилось именно так. Руди удивила легкость, с которой она бралась объяснить любую проблему. Существует только один мир, Руди. Твой мир. Все то, что вне его, всего лишь материал, который ты используешь в меру своей ловкости и разума.

Ты и людей имеешь в виду?

Прежде всего людей, сказала Марианна. Не могу понять, как молодой человек, такой, как ты, почти год живет настолько рассеянно и чего-то ждет. Здесь, в Будапеште, отличный американский университет. Почему бы тебе не записаться на какой-нибудь курс? Закончить магистратуру? Или ты думаешь вернуться?

Взгляд, обращенный к нему, был острым и мягким одновременно. Никогда Руди не доводилось встречать человека, состоящего из одних крайностей, и в то же время такого твердого и уверенного.

С Константином она уже четыре года. Единственная страна, в которой стоит жить, – Америка. Ты была там, спросил Руди. Да, в прошлом году. Европа – периферия, израсходованная и вся в предрассудках. Только в Америке можно все начать сначала. После лекций, которые читала в «Нью Скул» в Нью-Йорке, я сказала себе – Марианна, ты должна сюда приехать. Ты слышал про «Нью Скул»? Руди неопределенно кивнул головой. Первый адрес в Америке. Не могу уговорить Константина перебраться через лужу. Он – евроцентрист, тянется только туда, где есть его книги. Его переводят во Франции и в Германии, и никуда дальше его не сдвинуть, сюда его просто выгнали события. Я сказала ему, что его задавила тема эмиграции, и не случайно она стала главным мотивом почти всех его романов. Он почувствовал интересную историю. И сейчас хочет воспользоваться ею. Сегодня в мире это тема номер один. Большинство людей на Западе живут хорошо обустроенной жизнью. Когда они читают и смотрят фильмы, то хотят почувствовать нечто похожее на жизнь без правил. Если ты человек искусства, то должен ухватиться за какую-то стороннюю историю. Собственной истории просто не хватает. Константин полагает, что карьеру можно выстраивать без стратегии. Знаешь, Руди, все, что с ним случилось, произошло случайно. И это здорово. Тем не менее он думает, что так можно прожить всю жизнь.

В этот момент они нагнали последнюю группу, которая уже входила в просторное фойе клуба, откуда доносились звуки джаза. Марианна утомила вас, заметил Константин. Нет, напротив, сказал Руди. Мы прекрасно поговорили.

Марианна улыбнулась и ласково поцеловала Константина в щеку. Знаешь, дорогой, Руди отличный парень, но, как и ты, несколько неразборчив. Он верит, что мир обустроится спонтанно.

Зачем вообще обустраивать мир? Не все же такие миссионеры, как ты.

Когда они вошли в клуб, рядом с низкой сценой, на которой играл оркестр, Руди увидел Рыжеволосую. Десять минут спустя он сидел с ней на сцене в компании немецких журналистов и нескольких парней и девушек, составлявших, как и Рыжеволосая, съемочную группу фильма «Свидетели ада». Фильм в минувшем месяце показали на Берлинском фестивале. Немцы, воспользовавшись паузой, включили камеры и микрофоны. Рыжеволосая поднялась на сцену и, улыбаясь, заговорила с саксофонистом. Вернувшись, уселась рядом с Руди и спросила, что он делает в Будапеште. Он не успел ответить, как журналисты начали задавать ей вопросы. Откуда-то нарисовался и молодой режиссер из Нови-Сада, ассистировавший на съемках этого фильма. Разговор начался, все принялись перебивать друг друга, больше всего говорили о Белграде. Это самое замечательное место в мире, заметила Рыжеволосая. Особенно сейчас, бросил реплику режиссер. Политика меня не интересует, сказала Рыжеволосая, зачем вообще говорить о режиме, который таков, каков он есть, мы не хотим быть заложниками, об этом и говорит наш фильм. Любой ценой сохранить нормальную жизнь, более нам ничего не остается. Мы маловато знаем о том, что происходит там, в Косово. Все это срежиссировано, сказал узколицый юноша с тонкими усиками и курчавыми волосами. Вы хотите сказать, что изгнание одного народа также срежиссировано, спросил немецкий журналист. Конечно, дерзко ответил юноша. Вы это знаете лучше меня. В этот момент на сцене появился оркестр, и разговор оборвался. Попозже снимем еще один сюжет, сказал журналист.

Время больших перемен

Светало, когда Руди вернулся в свою квартиру на бульваре Эржебет. В широких окнах кафе «Нью-Йорк» виднелись призрачные очертания пустых столиков. На углу горела реклама универсама «Юлиус Майнл». Первые утренние трамваи мчались по бульвару. Город пробуждался после очередной ночи. По склонам Буды разливалось золотое сияние наступающего дня.

Руди после бессонной ночи почувствовал усталость. Он подумывал было отправиться в пешую прогулку в направлении Октогона, чтобы в кафе «Инкогнито» на площади Листа дождаться, когда на противоположной стороне улицы появится Соня. Но была суббота, нерабочий день. Соня спала до полудня. Он окружил ее вещами и предметами, которые так хорошо помнил, хотя уже три месяца не был в ее квартире.

Он стоял на улице, размышляя, куда направиться. Ночь в клубе вызвала в его душе стильные вибрации. Его заполнила легкость, что-то изменилось в монотонном ритме, которым неделями и месяцами развивалась его жизнь. В мыслях появлялись Константин, Марианна, Рыжеволосая, молодой режиссер, немецкие журналисты, Джордже, его кубинская девушка, блондинистая дебютантка Марина. Все они двигались, развивали стратегии, и только он блуждал, все время ожидая неизвестно чего. Неспешно поднимался на четвертый этаж, входил в квартиру, варил кофе, потом включал телевизор. Переключал каналы, всюду были одинаково экзальтированные голоса комментаторов, вспышки взрывов, ночное небо, испещренное трассами ракет. Он почувствовал усталость. Выключил телевизор, задернул темные шторы и сразу же заснул.

В следующие дни телефон в квартире Руди начинал звонить уже с утра. Директор Института Гете раздал его телефон всем немецким и австрийским журналистам. Руди дергали со всех сторон. День был слишком короток для того, чтобы выполнить все обязательства, которых становилось все больше. Больше не было бесцельных блужданий по улицам Пешта. Он стал составной частью невидимой, но мощной машинерии. Однажды в полдень он встретился с Марианной на улице Надор. Она только что прочитала первую лекцию в американском университете. Никто не знает, как долго все это продлится. В любом случае запишись осенью на какой-нибудь курс. Ведь не собираешься же ты возвращаться в Белград? Она, видимо, решила, что Руди белградец. С каким бы удовольствием он вернулся в этот город, если бы было к кому. Однако воспоминание о провинциальной Воеводине, пустых улицах, низких заборах вокруг дворов, о кладбищенской тишине цветущих садов и долгих, занудных полуденных часах пробуждало в нем тоску. Мост, ведущий в тот мир, был разрушен. Точнее, Руди старался его разрушить.

В те дни разрушили мосты в Нови-Саде.

Руди поставил подпись под какой-то направленной кому-то петицией, пришел в американский университет, расспросил о курсах, сблизился с Марианной, с ее белградской компанией, которая во всей своей массе перебралась в Будапешт. Теперь это наш город, сказала она однажды утром, когда они пили кофе в ресторане на крыше университетского здания. Правда, только временно, потому что нам надо прорываться дальше, в мир. В Белграде меня уволили. Меня больше ничего не связывает с ним. Константин такой странный. Живет в каком-то межвременье, как будто наши координаты не изменились. Ему постоянно звонят немцы и французы, требуют тексты. Я сказала ему, что до начала лета у него должна составиться книга. Проблема в том, что он эту книгу не видит. Говорит, что он не торговец. Какой чудак. Я ему даже название подарила, «Сербскеая Касабланка». Приходи к нам в субботу, поужинаем. Соберется интересная компания, многих ты уже знаешь. Это время большого смятения.

Все следующие дни он повторял это слово, смятение. Внешние события смешали распорядок в камерном мире души Руди. Все стало не так, как прежде. Время от времени он встречался с Соней в «Одеоне», когда она возвращалась домой после работы. Он никак не мог понять мотивы ее поведения. Она твердила, что у нее нет любовников, но отказывалась заниматься любовью. Не могу. Да, было прекрасно, все случилось неожиданно. Оставим это так, как было. Руди мог только догадываться о причинах. Кто знает, какими разочарованиями была наполнена ее прежняя жизнь? Может быть, молодые люди всегда бросали ее? Глубокий комплекс хромоты сделал ее недоверчивой. Она всегда предвидела плохой конец. Отказывалась от повторения подобного. И все-таки раз в неделю они встречались в «Одеоне». Руди многословно рассказывал о том, что происходило в прошедшие дни. Вспоминал новые имена. Соня довольно улыбалась, как будто все это происходило с ней, а не с Руди. Ему казалось, что она смотрит на мир с какой-то неподвижной точки зрения, что новогоднее приключение было всего лишь экскурсией за пределы стен одиночества, на которую она решилась по непонятным для Руди причинам. Ее повседневность сопротивлялась искушениям перемен. А Руди уже неделями жил во времени оживленного движения, и как бы он не переживал за мать, как бы не вздрагивал каждое утро, слушая по телевидению сводки о ночных бомбардировках городов его страны, впервые в жизни не чувствовал себя изгоем, а был частицей мира. Он сблизился со студентами Марианны, посещал ее лекции, переводил немецким журналистам, знакомился с новыми людьми, вечерами сидел с Константином в пабе на улице Кечкемет. Всего двумя домами дальше, в направлении площади Кальвин, был дом, в котором жили Марианна и Константин, а через дорогу, в стильном четырехэтажном доме, жили Джордже и Апаресида, кубинка, выросшая в Восточном Берлине. А если пройти еще метров сто вперед и повернуть влево, то можно было оказаться перед парикмахерским салоном Эдины.

Константин

В тот вечер Константин пребывал в хорошем настроении. Только что он дал интервью швейцарскому телевидению. Они сидели в кафе отеля «Астория». Темная инкрустация, роскошные люстры, зеркала и бесшумные кельнеры. «Астория» была любимым местом Крлежи в Будапеште, сказал Константин. Иштван Эрши рассказывал мне, что в семидесятые годы он часто приходил сюда с Данилой Кишем. Потом из кожаного ранца вынул немецкое издание «Эмигрантов». Экземпляр для вас, может быть, найдете какую-нибудь ошибку в переводе. Руди прочитал посвящение и улыбнулся. В следующем месяце мне предстоит с десяток презентаций в городах Германии. В этот момент в кафе появился высокий мужчина лет пятидесяти с глубокими залысинами. Константин внезапно повернулся спиной к выходу. Только бы он меня не заметил. Похоже, он ищет кого-то, сказал Руди. Точно не меня, но если вдруг увидит, то достанет нас. Ну вот, уходит. Константин опять повернулся лицом к выходу. Это еще тот тип. Когда-то был адвокатом, но уже много лет торгует антиквариатом. Богат, большой женолюб, объездил весь мир, часто бывает в Лондоне у бывшей жены. Я познакомился с ним два года назад на каком-то приеме. Несколько дней спустя он позвонил мне. Попросил прочесть его стихи. Никогда в жизни не встречал более бездарного человека. Он из тех, кто считает, что писателю непременно следует прожить бурную жизнь. Это невозможно было читать. И знаешь, о чем я думал, листая эти глупости? Что же это за женщины, которых могла соблазнить эта ментальная структура? Только полный идиот может вообразить себя поэтом. Глупость сама по себе не страшна, страшно поэтическое воображение, жалостливое сочувствие, это заразное прикосновение. Позже я познакомился с его бывшей женой, с которой продолжил поддерживать связь. Красивая, очаровательная особа. Она перевела на английский его стихи. Сколько трагической серьезности во всем этом. Разве эта женщина когда-нибудь подумала, что он идиот? Мир полон тварей, которые пожирают все, что их окружает.

Константин сделал глоток абрикосовой. А вы, Марианна говорит, и вы пишете? Пытаюсь, сказал Руди. Целая эпоха вершится на этих улицах, сказал Константин. Но этого недостаточно для того, чтобы писать. Сколько дурных романов возникнет в головах вообразивших о себе придурков. Если вы пишете для потребностей эстрады, то нет никаких проблем. В таком случае у вас всегда найдется достаточное количество почитателей.

Я, собственно, хотел стать актером, два раза пытался поступить в Академию.

Все это у вас, Руди, где-то запишется. Вы молоды, не сомневаюсь, что найдете себя. Вам досталось интересное время. Вы не перегружены ипотеками. Понимаете? Я уверен, что на моем месте вы не стали бы сомневаться. По возрасту вы ближе к Марианне, чем ко мне. Она часто рассказывает о вас. Как-то она сказала, что вы прочитали все мои книги. Неужели у вас нет дел поважнее?

Руди скрыл удивление и только улыбнулся. Константин предложил еще один тур истории. Он сказал, что в Америку надо уезжать молодым. Отказался от «Сербской Касабланки» не потому, что оказался моральнее других, а просто это стало бы его поражением. Он писатель, а не публицист, который приспосабливается к сиюминутной моде. Все эти журналисты похожи на стервятников. Обглодав нас до костей, они улетают на другой край пустыни в поисках добычи. Здесь, на наших глазах, сегодня осуществляются маленькие, отдельные стратегии. Все страдают и выносят на продажу собственные мучения. Но бездарные не боятся, они ничего не теряют. Не хочу возвращаться в эту клоаку, но и не желаю ехать в Америку. Ах, оставьте Набокова, кроме всего прочего он писал и на английском. И запомните, писательство требует вас всего, именно всего, и если вы не готовы к этому, тогда торгуйте, рожайте недоношенные литературные тексты, потому что всегда найдутся опечаленные, которые вас в этом поддержат. Единственное лобби, которое существует во все времена и на всех территориях, это лобби бездарей. Все это одна и та же история, толпа всегда есть толпа, без исключения, и это следует принимать. Ты должен быть как толпа, чтобы тебя славили, потому что она славит только то, в чем узнает себя, и совершенно естественно, чем больше ты оторвешься от нее, чем больше станешь отличаться, тем сильнее они будут стараться свалить тебя, или уничтожить, или вовсе не заметить. И только когда пройдут года, когда в живых не останется никого из тех, кто сидел с тобой за одной партой или вырос в одном с тобой дворе, когда не с кем будет сравнить, когда ты умрешь, только тогда тебя будут прославлять и любить за то, чего ты на самом деле стоишь. Не потому, что так решили люди, а потому, что они такими созданы, биологически, чтобы автоматически бороться со всем, что выглядит иначе, что не их сорта. Это, юноша, вопрос выживания.

Выпивка подействовала на него. Он вспомнил знаменитую белградскую актрису, которую встретил на днях на улице Ваци, и удивился, как это никто не замечает, насколько она глупа и бездарна. Объяснил феномен успеха бездарей синдромом утешения тех, кто их проталкивает. Вы всегда найдете тех, кто из-за собственного скудоумия выдвигает подобных себе, которые как черт ладана боятся таланта.

Слушая монолог Константина, Руди думал, почему этот человек вообще занимается эфемерными вещами. Почему его это мучает? Но больше всего Руди смутила та самая фраза Марианны. Он никогда не говорил ей, что прочитал все книги Константина, никогда они не разговаривали и о его литературе. Неужели она так укрепляла самолюбие Константина, подзуживала, чтобы он взялся за новую авантюру? Что он нашел в этой амбициозной и опасной женщине? На ее лекциях Руди испытывал некоторое неудобство, даже сопротивление. Ему мешало сильное стремление Марианны понравиться, любой ценой очаровать студентов. Она говорила без пауз, повышенным тоном, который иногда переходил в крик. Не оставляла простора для диалога. Жила своей ролью, не оставляя сцены, защищенная толстым слоем пудры и грима. Кто знает, что кроется в казематах ее души, думал Руди, глядя, как она обращается с невидимого пьедестала к ним, рабам. Потому что они существуют только для того, чтобы подтвердить ее величие. Он подумал, что Сонин комплекс хромоты ничего из себя не представляет по сравнению с мукой, которую эта женщина таит в себе.

А Константин продолжал говорить, выпивая кто знает уже какую рюмку абрикосовой. Знаете ли вы, что я как-то раз ребенком потерялся в Будапеште? Я был со школьной экскурсией. Помню, как мы остановились перед железнодорожным вокзалом, наверное, это был Келети, и когда я вернулся, автобуса уже не было. Потом полиция отвела меня в гостиницу. Мне кажется, что нынешний приезд в Будапешт – попытка найти в нем себя.

Руди кивал головой и время от времени что-то произносил. Он вспомнил интервью, которое Константин два года назад дал одному еженедельнику. Тогда оно вызвало политический скандал, поскольку были названы имена оппозиционеров с сомнительным прошлым. А вы ведь читаете меня, сказал Константин. И продолжил монолог. Он всегда был далек от всякой власти, посвятив себя литературе, и никогда не упускал возможности выразить свои мысли – в связи с чем Руди и заметил этого писателя, когда приехал на учебу в Белград, – тем не менее в его заявлении было что-то отталкивающее, высокомерное, оскорблявшее даже тех, кто с ним соглашался. Может быть, этот человек ищет способ рассчитаться за свое одиночество, думал Руди. И в своих книгах, и в биографии он был миром в себе, плыл против течения, одинокой фигурой, раздражающей литературную общественность осмеянием посредственности. Тем вечером в «Астории» Руди окончательно понял симбиоз Марианны и Константина. Он был маяком, а она подпитывала его высокомерие, отдаляя самого от общества, от берега, которому он продолжал подавать сигналы.

За ночь свернули цирковой шатер

Проходили недели. Руди перестал посещать лекции Марианны. Обещал ей осенью записаться на курс в университете. Однажды вечером на улице Ваци встретил Эдину. Она шла, держа за руку высокого парня с длинными прямыми волосами. Он был похож на гуннского воина. Она только улыбнулась и кивнула головой в знак приветствия.

Соня с матерью уехала на две недели отдыхать в Шопрон. Ее жизнь протекала за высокими стенами твердо усвоенных привычек, и она определялась неумолимым решением не отдаваться беспокойной влюбленности. В конце она останется одна с горьким вкусом еще одной неосуществившейся возможности. Так она сказала Руди вечером накануне отъезда, когда они прогуливались рядом с Парламентом. Понтонный мост, по которому Руди в новогоднюю ночь вошел в ее мир, был разведен. Она не хотела пускаться в связь, не имеющую будущего. Потому что Руди рано или поздно уедет из Будапешта. Напрасно он рассказывал ей о своем намерении записаться осенью на курсы постдипломного образования в американском университете, что директор Института Гете обещал работу в библиотеке. Между ними разрасталась бездна невысказанного.

Однажды июньским днем спектакль закончился. Бомбардировки прекратились. За ночь свернули цирковой шатер, зверей развели по клеткам, акробаты и жонглеры упаковали реквизит, клоуны смыли с лица грим, и на поляне, где когда-то был цирк, осталась только затоптанная трава и следы от колес. Стоимость квартир в Будапеште резко упала. Беженцы покидали город.

Марианна и Константин готовились к отъезду в Америку. Джордже и его кубинка Апаресида решили еще на некоторое время остаться в Будапеште. В отличие от Константина Джордже вносил спокойствие, он все воспринимал таким, каким оно было. На праздновании дня рождения Апаресиды он долго объяснял, что кто-то должен написать «Сербскую Касабланку». По профессии он, как и Марианна, был социологом, но уже много лет занимался журналистикой. Несколько лет провел в

Берлине. Там и познакомился с Апаресидой. Писал репортажи из Восточной Европы для немецких журналов. Написал книгу о торговле людьми. Договорились в конце месяца устроить прощальный вечер.

Однажды после полудня, возвращаясь из кафе «Экерман», Руди решил обойти книжные магазины на бульваре Музеум. Оказавшись перед зданием Национального музея, он вспомнил, что кто-то рассказывал ему о выставке венгерского интерьера. Внутри посетителей почти не было. Он вошел в хижину, которую тысячу лет назад сооружали по пустошам на тогдашней венгерской территории. Перед ним разматывалась лента времени. Он ходил по средневековым дворцовым комнатам, прошел сквозь корчму, где в тишине сидели случайные посетители с восковыми лицами. Он ускорил шаги, попав в прихожую двадцатого века. Путешествуя во времени, он чувствовал, как переходит от одного себя к другому. Да, права Марианна, существует только внутренний мир. Он долго стоял в масонской ложе, засмотревшись на реквизиты тайного общества. Попав в маленький зал кинотеатра в Пеште, он уселся в последнем ряду. На стенах висели портреты артистов, улыбающихся из глубин небытия. Перед ним желтело полотно экрана. Он различал очертания городов, через которые предстоит пройти, видел мутные тени вещей и предметов в квартирах, где предстояло прожить некоторое время, слышал голоса женщин, которые принадлежали ему. В полумраке кинематографа к нему вернулось ощущение того, что все, именно все, что происходило с ним, таким и должно было быть. Что бесцветные годы учебы – залог бурной жизни, дрожь которой он почувствовал еще ребенком, исследуя театральные кладовые.

Это был тот же самый запах, который волновал его во время спектаклей, а позже на террасе квартиры на улице Королевича Марко, под Бранковым мостом, когда он выходил из трамвая, на плато Калемегдана, где всегда оказывался во время одиноких прогулок, в пустых утренних трактирах, во мраке «Кинотеки». Он вышел из кинотеатра в Пеште, разойдясь с пожилой парой иностранцев, шептавшейся на каком-то нордическом языке, и вошел в класс. Географическая карта на стене демонстрировала Венгрию до Трианонского мира. Он коснулся рукой глобуса. На следующей карте в какой-то канцелярии Венгрия была намного меньше. Серая краска бывших территорий принадлежала Королевству Югославия, Румынии, Украине. В конце он оказался на кухне пятидесятых годов. Такие он видел в Воеводине во времена своего детства. Алюминиевая посуда, плита с жестяной трубой, ящик для угля, длинная кочерга, три ступки разного размера, связка сушеного перца, застекленный шкафчик.

Когда он вышел на улицу, над городом пламенел летний закат. Он прошел мимо отеля «Астория» и далее по улице Ракоци в направлении дома. Уже не слышались на каждом углу слова на родном языке, в кафе и садах при ресторанах не встречались знакомые лица. У некоторых биографий нет даже дворов, услышал он голос Константина. Они сидели в кафе «Кер» на улице Шаш. Предчувствуя, что это, скорее всего, их последний разговор с глазу на глаз, Руди рассказал Константину, что больше года назад в Белграде он был профессиональным выгулыциком инвалидов. Писатель внимательно выслушал его. Нет, почему он считает, что надо было начинать раньше? У каждого свой путь. Важно только, чтобы было что сказать. Как узнать это? Излишний вопрос, сказал Константин. Почему он считает, что необходимо состоять в обществе подмастерьев? Строить карьеру означает прежде всего прислушиваться, не обижаться, не знать, в какой момент можешь пригодиться. А это ведь оковы. Так легче всего пропасть. И больше тебе нечего сказать. Писательство – раскопки, вид археологических работ. К некоторым моментам приходишь только в результате беспощадного разоблачения самого себя. То, что он рассказал ему о Даниэле, о Марии Лехоткай, всего лишь факты, которые можно и придумать. Но литература – не пересказ. Невозможно придумать несрежиссированную субстанцию, которая будет единственным залогом дара. Этот запах пыли на сцене, шкафы с костюмами и реквизитом, эти долгие поиски самого себя и есть единственный, настоящий путь. И неважно, сколько это продлится, пока мир в себе не превратишь в слова. Обрабатывай собственный сад, сказал Вольтер. Но ведь у некоторых биографий нет даже двора. Говоря это, я имею в виду захватывающие картины, которые возникают до того, как появится потребность описать их, нарисовать или скомпоновать. Сад – это единство. А мы – люди из подвалов.

Это первое лицо множественного числа, которым он ввел Руди в мир литературы, определило направление следующих дней. В торговом центре напротив вокзала Нюгати он купил ноутбук «Тошиба». Всю зиму, спускаясь на эскалаторе в метро на станцию «Блаха Луйза», он проходил мимо старика в национальном костюме на рекламе, несущего под мышкой ноутбук японского производства. И теперь, сидя в трамвае по дороге домой, разглядывал возникающие фасады, рекламу, витрины магазинов, безымянных людей на тротуарах Пешта. «Meleg, meleg», – слышал он голос толстяка на станции Келети, приехав год с лишним назад в этот город. И не случайно именно в ту минуту появился незнакомый человек. Жара, жара, повторял он про себя слова, которые в то июньское утро принял за приветствие.

Ты все уже видел

Потихоньку удалялся вокзал Келети, гигантские мачты Непштадиона с гроздьями прожекторов, высокая ограда кладбища Керепеши. Через несколько секунд показались аллеи, геометрические ряды зеленых поверхностей, под которыми уже год покоилось тело Радое Лаловича. Весной этого года они с Соней были на этом кладбище. На обратном пути он предложил ей зайти к нему на чашечку кофе, однако Соня отказалась от предложения. Она положила руку на плечо Руди и сказала, что кофе они выпьют в «Одеоне».

Руди сидел у окна в поезде «Бела Барток». Облачное сентябрьское утро, мелкий дождь, колонны автомобилей, купола зонтиков на тротуарах украшали сцену города, который он покидал. Добрый дух в образе директора Института Гете помог Руди получить годовую немецкую визу. Вечер накануне отъезда он провел с Джордже и Апаресидой в пабе на улице Кечкемет. Марианна только однажды позвонила им из Америки, сказал Джордже. Она сообщила, что у них с Константином все в порядке, она преподает в небольшом университете близ Нью-Йорка, Константин пишет книгу «Сербская Касабланка». Спрашивала о тебе. Я сказал ей, что ты вскоре уезжаешь в Мюнхен, и она просила передать, что ты уже не настолько молод, чтобы так разбрасываться. Руди на мгновение показалось, что Марианна с ними и резким голосом привычно раздает советы. Она терпеть не могла отговорок, и если кто-нибудь из собеседников давал ей отпор, то не успокаивалась, пока не убеждала его в ошибочности взглядов. Он вспомнил, как однажды она сказала ему, что еще не встречала человека, который бы так тщательно планировал каждый свой день, как Руди, а теперь уже вся следующая неделя выпала из его планов. Будущее тоже планируется, нельзя так просто плутать по следам случайностей. Ты не бутылка в море, а сознательная личность, которая должна знать, к чему ведет каждая из дорог.

Может, он и в самом деле бутылка, брошенная в море? Или же прав Константин, который в тот вечер в кафе «Кер» сказал ему, что настоящий художник черпает из собственной прожитой жизни? Писательство всегда взгляд назад. Ты все уже видел, контуры окончания видны в самом начале.

Он вернулся в вечер, когда Константин напился и пребывал в хорошем настроении. Вот, посмотрите на парочку в том углу. Руди осторожно обернулся. Молодой человек с глубокими залысинами, бледной кожей и большими темными губами с восхищением смотрел на собеседницу, которая живо жестикулировала, заглядывала ему в лицо, как будто убеждая его в чем-то. Все время говорила только она. Что мы видим, спросил Константин. Неуверенного в себе парня. Вам не обязательно знать хоть что-нибудь о его жизни. Достаточно просто посмотреть на него. Он станет живее всего, когда умрет, и чем мертвее, тем будет живее. Он еще не верифицировал свою жизнь, еще не пришел к себе, но уже проделал половину пути, потерявшись в мире внешних вещей.

Константин говорил путанно, прерывисто, делая долгие паузы, во время которых только улыбался и подмигивал в сторону парочки в углу. В какой-то момент вытащил из кармана свернутый лист бумаги и положил его на стол. Постучал указательным пальцем по бумаге и продолжил говорить. Руди едва удавалось связать фрагменты, относящиеся к таким разным периодам жизни Константина. Вот и бомбежки закончились, произнес он задумчиво. Все опять продолжится. Кое в чем Марианна, видимо, права. Ты ведь не одинокое дерево посреди поля. Потому что всегда есть какая-то побочная история, в которую ты можешь свернуть. А ты их не учитываешь, считая компромиссами. Я всегда жил вне главного течения, для меня разрушение – нормальное состояние духа. Меня никогда не вдохновляла постоянная занятость. Годами я пытался участвовать в конкурсах, не было новинок, которые я бы не попытался использовать. Двадцать лет спустя я создал свой тип колонки. Но все-таки нет во мне желчи, зависти, злобы из-за того, что я ко всему шел окольными путями. Где-то я сильно согрешил. Какая небрежность, что я не присоединился ни к одной стороне. Позже, с первым романом, пришел успех. Потом Марианна.

Хорошо с нехваткой, сказал Константин. Излишества опасны. Я всегда был высокомерен по отношению к пробивным людям. Несчастные существа, думал я. Сколько труда и умения положено зря, сколько самообмана и лжи. Бедняги, которые только рабским трудом добиваются чего-то, да и тогда это не чего-то, а просто ничто. Еще при жизни обрушивается сооружение, созданное ими путем уступок, мимикрии. Они не способны коснуться мира и тишины красоты, живут в постоянном напряжении, ожидая встречи с тем, чего они якобы желают. Вспоминаю, учился я с одним парнем, чистым и грубым, приехавшим из какого-то сада. Он любил Чехова. Писал пьесы еще во время учебы. Какая амбиция, но ничего из него не вышло. Лицо у него постоянно было сведено судорогой, и все принимали это за уверенность. Он весь был в поисках путей, ведущих в белградские круги, используя с этой целью женщин. Потом писал эссе, критику, но на самом деле его ничто не интересовало. Тем не менее он не пропал, бросил якорь в министерстве культуры, там и продолжает пребывать. Я был виноват перед ним. В одном интервью высмеял его. И зачем? Верю, он искренне любил Чехова. Но любви тоже надо добиться, Руди. Потому что надо учиться любить. И не переживайте, что еще не нашли себя. Только берегитесь амбиций. Это болезнь, которая съедает сама себя.

Он поднял со стола сложенный лист бумаги и медленно развернул его. Я всегда бежал, никогда мысленно не оставаясь на территории пребывания. Прошлой зимой ехал поездом в Берлин. Поезд долго стоял на станции Хоф. Занесенный снегом пейзаж напомнил мне Дивачу. Вы когда-нибудь были в Диваче? Руди кивнул головой, Константин надел очки. Две недели назад я получил это письмо от одной приятельницы. Она художник, живет в Белграде. Я прочитаю вам.

«Дорогой друг, жизнь – лес, страшный и мрачный. А по этому лесу человек бредет сквозь символы, которые пристально следят за ним. Я знаю, вы прекрасно читаете символы, так что не сомневаюсь в вашем выборе. Именно об этом хочу сказать вам. Конечно, меня радует ваше решение оставить страну, но должна сказать то, что должна сказать по своей должности. А ведь я сентиментально отношусь к вашему творческому существу, но только в том смысле, что эгоистично люблю ваш редкий для нашего времени талант. В этом таланте кроется вся ваша сила творческой здравой грубости, презрения к посредственности. Думайте как хотите, но именно это вызывает мою симпатию к вам. И если я могу хоть на секунду выразить какое-то сомнение, а вам покажется, что я отказываю вам в дружеской поддержке, то это не потому, что не люблю, как бы сказали вы, “переливание крови”. Я этого, видите ли, не люблю и у себя. Думаю, что этого никогда не произойдет со мной. Тем не менее вы наверняка сумеете найти силы, чтобы совершить нечто подобное. Я же – остаток старого волшебного мира. Вы, вероятно, знаете это. Так что представьте, какую жертву я приношу, посылая вам это письмо. Желаю счастья, ваша Диана».

Все проходит, задумчиво произнес Константин. Остаются ккие-то здания, парки, кладбища, предметы. Сменяются хозяева, ничего не остается. Собственно, остаются картины, статуи, книги, симфонии.

Он уже был там, куда следовало прибыть

Поезд скользил по мосту по направлению к Буде. Справа показалась Цитадель, лесистые склоны, серый фасад отеля «Гелерт» у подножия. На другом берегу Дуная, на равнине, поднимались здания Белградской набережной. На мгновение мелькнул остров Маргит, мосты и Парламент. А потом он погрузился в монотонный пейзаж районов, построенных в пятидесятые годы. Вид вызывал какие-то другие мысли. Низкие дождевые облака давили. Ехали медленно. Он не мог распознать ни улицы, ни город, ни самого себя. В жерле прошлого потеряны воспоминания, смешались костюмы и маски, видения и люди. В нем разрасталась территория, поселялись призраки из давно услышанных историй. Лица без облика, только мысли о каком-то полудне в швейной мастерской, жужжание мух на террасе дома в провинциальной Воеводине, гул голосов, затихающий с поднятием занавеса. И хватило тонкого луча солнца, пробившегося сквозь серое небо, чтобы Руди мгновенно осознал всю красоту существования. Он уже был там, куда следовало прибыть.

Еще одно начало

Первые дни после приезда в Мюнхен Руди провел в пансионе «Фиделио» неподалеку от железнодорожного вокзала. Вечерами улицы тонули в трепещущем неоне и музыке, доносившейся из ресторана и баров. Проститутки стояли на углах или прогуливались перед отелем с почасовой сдачей номеров. На каждом шагу он слышал слова своего языка. Встречал группы темноволосых юношей. Весь район принадлежал иностранцам.

Связь с Институтом Гете помогла легко зарегистрироваться в полиции. Он получил временный статус беженца, нашел гарсоньеру в пригороде Мюнхена Пазинге. Все время он рассматривал мир вокруг себя с расстояния, как будто все это происходит не с ним, а с героем, о котором он пишет. Включая утром ноутбук и глядя в

окно, он видел там нечто постоянное: прямоугольник кирпичного фасада здания напротив. Сквозь прозрачные шторы просматривались очертания жильцов. Он наугад записывал мысли, вызванные дыханием внешнего мира. Не бывает ни одного мгновения, в котором бы ничего не происходило. Все, что было, продолжает существовать и далее. Проходя в Пазинге мимо кладбища, он часто вспоминал Радое Лаловича. В нескольких кадрах он выстраивал трассу, которая вела от пляжа в Улцине к аллее кладбища Керепеши, где бывший испанский боец, легионер, генерал и заведующий хозяйством будапештской филармонии обрел место вечного покоя. На этой трассе единственным четким ориентиром была квартира на площади Листа. А когда уже в следующее мгновение приближался к ограде кладбища маленького городка, в котором вырос, и пытался найти холмик и крест на могиле отца, Руди старался понять, почему этот незнакомец, Радое Лалович, так часто появляется в его мыслях. На это ему отвечал Даниэль, всегда одной и той же фразой, что один ювелир из Пулы оказал на него большее влияние, чем собственный отец. Гуляя по мюнхенским улицам, Руди думал, существуют ли еще адреса, знакомые его маме: модный салон по изготовлению свадебных платьев, дом, в котором она жила, места, которые посещала по вечерам. Живы ли еще мужчины, с которыми она занималась любовью? Что скрывалось за ширмой «мюнхенских лет», которые однажды в ссоре с мамой упомянул отец?

Говоришь, Мюнхен, хочешь там попробовать, спрашивала мама, когда еще в августе он сообщил ей о своих намерениях. Тогда мне надо как можно скорее приехать в Будапешт. Неделю спустя она появилась в квартире Мариэтты и Дьюри. За минувший год она помолодела, движения стали быстрыми, лицо дышало свежестью. Новая роль шла ей. Там, в городке провинциальной Воеводины, она вновь переживала «мюнхенские годы». В Будапеште она пробыла три дня. Провожая ее на вокзал Келети, Руди почувствовал, что за такое короткое время они исчерпали все, что хотели сказать друг другу. Конечно, он не собирается возвращаться, пока не объявят амнистию для беженцев. А до этого момента пройдут годы, сказал Руди. Будем видеться в Будапеште, сказала мама. Знаешь, твой дед в молодости часто приезжал сюда. Пешт был городом для времяпрепровождения, большим театром.

Руди не сомневался, что его мама живет в этом театре. В пятьдесят она выглядела лет на десять моложе. Новые декорации превратили ее в другого человека. Или же эта инакость всегда тайно существовала в ней? Потому что чем были ночи премьер, как не проявлением этой чужеродности? И тогда следовали резкие слова, которыми они обменивались с отцом, когда она под утро, словно фея, появлялась в квартире. Весь день в корпункте были слышны нервные шаги и стрекотание «Империала». К вечеру напряжение между ними спадало. Они сидели в гостиной и разговаривали.

А сейчас, в Мюнхене, ему этого недостает. Он вновь оказался в ловушке одиночества. После Будапешта, где в течение года его повседневность была наполнена событиями, надо было справиться с еще одним началом. Вся прелесть неясного ожидания, которую он испытывал в течение дня, таяла, когда он всматривался в дом напротив.

Знаешь, ребенком ты отказывался слушать конец сказок, которые я тебе рассказывала, сказала мама за обедом в пештском ресторане «Карпатиа». Стоило мне приблизиться к концу, как ты требовал вернуться к началу. А если я отказывалась, ты начинал плакать. Не помню, сказал Руди. Сколько мне тогда было? Ты был совсем маленьким, два или три года. Позже ты перестал это требовать.

На следующий день она уехала. Возвращаясь пешком с вокзала Келети, Руди почувствовал, что беспокойство накануне новой истории – а Мюнхен был именно новой историей – выросло из первых лет жизни, которые он не помнил. Осталась только тоска, запечатленная в интонациях, движениях, очертаниях вещей и предметов. Если бы он мог за короткое время, как сторонний наблюдатель, рассмотреть какую-нибудь картину из тех первых лет своей жизни или вызвать к жизни мгновение, когда перед грозой внезапно захлопывают окно, касание материнской руки, которое вносит в его мысли непонятное беспокойство, отцовский голос в глубине квартиры, звуки ночных шевелений в спальне, все то, что предваряет воспоминания.

Привычный кирпичный фасад дома напротив, который он каждое утро рассматривал сонным взглядом, превращался в бездонную память, мотивов которой он не мог понять. Только неуверенный след чего-то, что он не узнает. Пустые склады двухлетнего ребенка пополняют великолепные утра провинциальной Воеводины. Шаги на террасе, бегонии, собачий лай, щекотная поверхность ковра под стопами ребенка. Пестрая ткань так близко. Она навсегда остается в детских глазах. У историй нет конца.

После четырех недель пребывания в Мюнхене он нашел место кладовщика в универмаге «Херти». Каждую субботу после закрытия он выносил со склада одежду, которую декораторы надевали на пластмассовые манекены. Они меняли их положение, создавали в витринах новые мизансцены. Запах тканей, подушечки с булавками, как в швейной мастерской его матери. Надежность знакомого мира. И потом глубокое сомнение в том, с ним ли все это происходит. Неужели он в такой мере заперт сам в себе? Мир в мире. Из мюнхенской обыденности Будапешт казался простором, в котором он придерживался твердых координат.

Он часто вспоминал Марианну. Что бы она сказала сейчас? Что бутылка брошена в море. Чего ты ждешь? Зачем ты положил деньги в американский банк? На черный день? Никогда не позволяй себе играть всеми картами. Опасайся плавающего курса. Ты вообще знаешь, чего хочешь? Жизнь не кинотеатр. Но и в таком случае ты сам выбираешь фильм, который хочешь посмотреть. Или просто желаешь погрузиться в мрак зала? И ждешь. Оставаясь спутником самому себе.

Все это где-то оседает, произносит про себя Руди. Может, в пестром узоре ковра было записано то, что должно неминуемо случиться? И эта запись сопровождает его, неудобство, вызванное касанием босых стоп щекочущих ворсинок. Он разглядывает линии ладоней. Контурные карты. Без названий и дорог, только очертания материка, предназначенного ему. И бескрайние воды. Он неважный пловец. Никогда не мог преодолеть боязнь воды. Однако плывет под полными парусами. Нет на его курсе ни одного острова. У историй есть конец. Ирена, Эдина, Соня… Выйти из себя самого, сбросить панцирь, освободиться от ритмов «Зингера» и «Империала». Мы люди подвалов, слышится голос Константина.

Он ходил по складам универмага «Херти», загружал каталку товарами, поднимался и опускался на грузовых лифтах. Через несколько недель уже знал каждый уголок этого лабиринта. Однажды оказался в помещении, куда сваливали мертвых кукол. Так их называли декораторы. Были они тут без суставов, скрюченные как пугала. Какой-то художник выкупил старых кукол. Полдня Руди выносил со склада в подвале пластиковых покойников и грузил их в машину. Материал, думал он. Материал для каких-то инсталляций. Возвращаясь вечером в Пазинг, он рассматривал на станциях метро рекламу. Опять в жерле. Поменялись границы и формуляры, флаги и гимны, и все время за фасадами, в невидимых квартирах, повторяются частные истории, дышат тела, взрываются и затихают.

Сжавшись на сиденье у окна в вагоне линии направления на Пазинг, Руди чувствовал пагубность непринадлежности. Тем не менее любая ситуация, которую он мысленно создавал, вскоре расплывалась, он оставлял надуманную обыденность, не успевая окончательно домыслить ее; собственно, останавливаясь, как в детстве, когда он в панике требовал от матери вернуться к началу сказки, которую она ему читала. Непрерывное in medias res. Утро по Преверу. Она и Он. Жизнь в одном кадре. Потом занавес опускается. Далее следующий акт, тезис, извлеченный из какой-то иной истории. Быть выше жизни. Артист, который не бросает свои роли. Блуждая по ночным улицам Мюнхена, он измерял шагами белградские и будапештские дали. Мальчик пальцем ведет по красной нитке железной дороги. Продвигался на север, меняя отели, поезда и женщин.

Станция Пазинг. Выходит в ночь, частица движущегося множества. Сверкают взгляды, каждый где-то в другом месте, улицы узнают пешеходов. Усталость птичьей перспективы. Погрузиться глубоко в собственную тьму. Пестрые узоры ковра превратились в события, пейзажи и людей.

Все дороги принадлежат ему

Тинде, венгерка в отделе парфюмерии, два года назад приехала в Мюнхен из Будапешта. Где он выучил венгерский? Жил в ее городе? На бульваре Эржебет. Она выросла на улице Пушкина. У Тинде были короткие волосы и настолько правильное лицо, что она была похожа на куклу: большие карие глаза, длинные ресницы и полные округлые губы. Если бы она вошла в витрину и замерла в любой позе, ее не отличили бы от куклы. Тинде смеется, когда Руди говорит ей об этом. Несколько лет она работала кукловодом в детском театре. Потом окончила курсы косметологов. А он? Сбежал от войны? Актер? А что тогда делает здесь? Прошло время немого кино. Он мог бы играть отрицательного героя с Балкан.

Я словно в поезде, думает Руди. Там рассказывают вымышленные автобиографии. Становишься тем, кем хочешь быть? Собственником нескольких жизней. В настоящий момент на линии Пазинг – Мариенплац. Его движение определяет траектория, по которой он следует ежедневно. Или оказаться где угодно, воспроизводя все ту же обыденность? Нет никакой разницы, в Мюнхене ли он, в Будапеште или в Белграде. Словно поплавок следует за ним его склад, и, где бы он ни оказался, всегда играет один и тот же спектакль. Кукла, которой управляет ситуация, не в состоянии закрутить собственную историю.

Тинде скрестила ноги. Подол короткой юбки поднялся выше колен, открывая белизну бедра. Сколько глаз следило за ней из засады на улице Пушкина? Опустить ладонь на ее колено. Откуда сейчас взялась картина сумерек в Гаване? Вызвана музыкой из бара «Фламинго», где он провел предыдущий вечер. В темных углах сверкнули улыбки девушек и ножи сутенеров. Мир расширяется. Все дороги принадлежат ему. Он всегда хотел быть оторванным от всего, чтобы жить в истории, у которой нет конца. Все это только эскизы, только предложение жизни, которой следовало бы жить.

Тинде живет в Фельдафинге, маленьком городке на озере Штарнберг, в получасе езды от Мюнхена. Четыре дня назад она пригласила его вместе прогуляться в воскресенье. Часами они бродили вдоль озера, блуждали по лесным тропинкам. Тинде показала ему Розенинзель, остров с маленькой церковью и несколькими домиками между столетними кипарисами. В летний сезон можно на лодке перебраться в этот райский уголок. Меня не привлекают пустые места, сказал Руди. Я люблю, когда меня окружает шум, кипение голосов, движение улицы. В сумерках они отправились ужинать в итальянский ресторан.

Наутро он встал рано. До ухода на работу оставалось два часа. Включил ноутбук. Он не только не знал конца, но и пропустил начало. Он шел по длинной улице Пушкина, не обращая внимания на углы, мрачные парадные и широкие зарешеченные окна первых этажей. Ущелье, вырубленное в печальных фасадах пятиэтажек, построенных по правилам сомнительной эстетики во времена, когда Сонин отец, бродяга Радое Лалович, приехал в этот город. В час, когда надо было выгружать из грузовика рулоны ковров и заносить их в помещение, обмениваться фразами с кладовщиками, глаза которых все еще были мутными от выпитого предыдущим вечером пива, Руди косился всевидящим оком на улицу, которая и не была улицей Пушкина, а только интонацией, подходящей для истории, наконец-то зародившейся в глубинах трюма, рассыпным грузом, который следовало разнести по определенным адресам. Длинная горизонталь продолжилась пустой дорогой в провинциальном городке Воеводины. Картина песчаного пляжа, на который перед рассветом высаживаются легионеры, представилась ему, когда Тинде стояла на берегу и смотрела на огромные кипарисы Розенинзеля. Отсюда был только шаг к аллеям кладбища Керепеши, где лежит тело Сониного отца, шаг до воскресных театральных утренников для учеников. Его охватило чувство, что он – свидетель всего задуманного им, хозяин официальной версии. Его взгляд схватывал каждую мысль, возникавшую во время прогулки с Тинде. Кристально прозрачный зимний день приблизил снежные очертания Альп по ту сторону озера, их темные лесистые подножия, где стоят замки Людвига Баварского, фантаста и мечтателя, латифундии римских императоров, терраса дома на улице Королевича Марка, холоднющие склады универмага «Херти», коридор белградской Академии, где он впервые почувствовал горький вкус поражения. Запах жареных каштанов из киоска в бухте, откуда летом перевозят экскурсантов на Розенинзель, распространился по улице Пушкина. Шаг стал увереннее, таяло сомнение в непреодолимости препятствий. И страх перед исполнением. Потому что раскопки начались тем же утром. Он нанизывал предложения. Глянув на часы, обнаружил, что наступило время обеденного перерыва. На служебном входе универмага «Херти» появились знакомые физиономии кладовщиков и продавщиц. Руди продолжил рокады, перемещал фигуры, выстраивал игру. Из окна углового здания на мгновение появилось улыбающееся лицо Богдана Тонтича, такое, каким он его запомнил во время последней встречи в театральном буфете. Ведущий актер провинциального театра, ответственный за спектакль «Мюнхенские годы», время от времени гостит в монотонной жизни мамы Руди ночами после премьеры. Состарившийся артист крикнул сильным баритоном: «Слушай, парень, расслабься, пусть течение несет тебя, конца нет, всегда есть какое-то отверстие, в которое ты можешь подмигнуть прежнему себе. Последовательность не нужна, поимей хронологию. У кого-то начало бывает в конце».

Шкаф? Наконец-то дверцы распахнулись. И Руди заглянул в глубину.

Услышал голос Марии Лехоткай, приглушенный пыльными костюмами. Слова терялись в темноте. Райские острова. Нет, это не Розенинзель, а Локрум. Ночь с молодым адъютантом. На рассвете появляются стены Дубровника. Баронесса Кастели на обеде с Крлежей в «Эспланаде».

Руди прикасался к реквизиту. Стеклянные глаза препарированного фазана вызвали в памяти водянистый взгляд Даниэля. Он молча смотрел на него с престола инвалидной коляски. Мир был озвучен резкими ударами «Империала». Кончик иглы «Зингера» вонзался в складки материи.

Когда он поздним вечером выключил ноутбук, смена Руди уже покинула универмаг «Херти». Тинде ехала по шестой линии в направлении Фельдафинга. Кладовщики пили пиво в одном из пабов у Изартора. Все это происходило во внешнем мире, там, где происходит бесконечное сложение и вычитание, где слова служат для заполнения ампул пустых часов, а герои постепенно превращаются в декорации.

После ужина в итальянском ресторане Руди проводил Тинде до ее квартиры. Несколько раз во время полуденных прогулок он помышлял схватить ее за руку и поцеловать. И всегда отказывался. Не потому, что недоставало храбрости. Напротив, приглашение вместе провести воскресенье подразумевало флирт. Он был охотником, постоянно держащим на прицеле добычу. Даже тогда, когда Тинде вспомнила известного музыканта, с которым встречалась время от времени. Может, этим она провоцировала его на решительные действия? И не случайно подчеркивала это «время от времени»? Прогуливаясь по тропинкам вдоль озера, Руди почувствовал, как его настигает такая знакомая история. Он с большим удовольствием прервал бы прогулку и вернулся в Пазинг, но боялся обидеть Тинде. Он повторял все те же фразы, с помощью которых завоевывал Эдину на пляже острова Маргит. Не было усилий, существовала только праздная легкость, лишенная возбуждения. Мы люди подвалов, слышал он голос Константина. И тогда вспоминал Соню. Катакомбы, в которых проходило его взросление. Эта жизнь была близка ему, словно своя собственная. Он узнавал долгие утра, исполненные предчувствием. Он перемещался в расплывчатое будущее, начинающееся за первым углом и тянущееся к далеким берегам. Видел вечерние города, когда смешивается свет угасающего дня с блеском неона, а желание составляет с исполнением собственной истории смысл жизни. Он прибыл в эти города. Познакомился с площадями, темными углами, за которыми открываются параллельные улицы, манящие своей глубиной. Шум автомобильных колес по мокрому асфальту, витрины, улыбчивые лица проходящих мимо женщин, вся эта вечерняя карусель существовала сама по себе, не волнуя своей близостью взгляды Руди.

Походка у Тинде была легкой, как у серны. И она рассказывала ему о детстве на улице Пушкина. Однажды она целое лето была кондуктором на детской железной дороге, которая узкой колеей связывала холмы Буды. Отправители поездов, начальники станций, контролеры, кассиры – все это были дети. Только машинисты были взрослыми. Последний раз она была в своем городе в прошлое Рождество. А где провела новогоднюю ночь? На частной вечеринке в одной квартире в Буде. Утром они пошли кататься на детскую железную дорогу. В ресторане на холме Янош протрезвлялись кофе. Было солнечно, и у подножия холма простирался в морозном воздухе город.

Видимость из окна квартиры Руди в Пазинге становилась все лучше. Взглядом он достигает белградских мостов, коридоров Академии и далее. Движется легко, границы фрагментов распространяются как панорама города с холма Янош. Перед ним открывается ущелье, проделанное голосом Тинде. Всему этому предшествует взгляд, остановившийся на желтом кубике почтового ящика, когда он предыдущим вечером ждал в Фельдафинге поезд, меряя пустой перрон неспешными шагами. Вид кучи писем в темноте ящика не давал ему покоя во время поездки в Пазинг. Его забавляла идея написания романа, в котором всезнающий повествователь проследил бы пути, по которым следуют письма, преодолевая расстояния между двумя адресами – отправителя и получателя.

До востребования: Будапешт, Мюнхен… Следить за красной линией железной дороги. Оттолкнуться от пролога.

Адрес отправителя на обратной стороне конверта.

Мама: покупка гостиной, о чем она сообщила ему в одном из регулярных субботних разговоров, вызвала перестановку во всей квартире. Часть мебели только передвинули, в результате чего значительно изменилось освещение; открылся угол, который ранее скрывал массивный шкаф, что вызвало облегчение, похожее на конец любовной связи, которая давно уже была в тягость. Мама продолжала пользоваться старыми названиями, и на карте квартиры все еще существовала комната Руди наравне с отцовским шкафом. Его вещи были раздарены родственникам, однако кое-что сохранилось. Возможно, его старое пальто было переделано для какого-то спектакля, так что дух отца время от времени шагал по сцене. Разве не она любила повторять, что миром правит дьявол, а бог всего лишь прислуживает ему? Фраза, которой Богдан Тонтич начинал все свои монологи в театральном буфете. Мама восприняла эту мудрость как алиби, как аппликацию на костюме для еще одного спектакля. Она жила как грабитель банков, у которого всегда есть план «Б», и в конце ему всегда удается сбежать на экзотический остров. Ночь была холодной, скажем, не работало отопление, и неизвестный герой переночевал в отцовской зимней пижаме. Мебель появилась позже. Карта квартиры была соотнесена с островами, о которых Руди ничего не знал. Широкое кожаное кресло особенно нравилось новому жильцу. Неспешная жизнь провинциального города иногда ускорялась в связи с усиленной работой желез. Непредвиденное движение вызывает возбуждение, мгновение, когда свет лампы под темным абажуром гасит скуку повседневности, и весь мир сводится к кубатуре трепещущего тела, к нескольким словам, которые не умирают при повторении, потому что каждое прикосновение меняет их значение в этом лихорадочном общении.

Ирена: после абдикации Руди на престоле меняли друг друга новые императоры. Он, Август, уже прошлое, торс в музее любовников Ирены. Руди не мог представить, чтобы появился кто-то, чье правление было бы дольше его властвования. Потому что пророчицу следовало казнить за слова: Ты не живешь жизнью, жизнь с тобой случается. Он только усмехнулся в своем воображаемом существовании. Диагноз Ирены еще больше укрепил его в мнении, что он – избранник, что все, что он делает или что с ним происходит, имеет некий скрытый смысл, который однажды откроется, что без одиссеи нет Итаки. Да, только ты живи своей жизнью, сказал он Ирене, не подозревая, что они больше не увидятся. Он не пришел за вещами после прогулки с Даниэлем, когда увидел ее на палубе плавучего ресторана в объятиях неизвестного мужчины. Он так хорошо помнил форму пятен на оцинкованной жест террасы Ирены, следы погашенных окурков, катапультированных щелчком указательного пальца в кроны платанов. Мысль о римских императорах все еще вызывала легкое напряжение в груди. Он так и не простил ей хронологию.

Соня: когда я была маленькой, то верила, что герои ночью выходят из книг, как совы покидают свои дупла. Однажды я тайком заменила письма, которые только что написала мама. Смотрела, как она аккуратно заклеивает конверты. Потом она велела мне одеться. Мы отправились на прогулку. Внизу, на площади, она остановилась на мгновение, чтобы опустить письма в почтовый ящик. Много лет спустя я узнала, что мамина сестра в Шопроне ужаснулась ее исповеди перед близкой подругой, жившей в Сегедине. Они долго не разговаривали.

Адреса, события

Руди уволился с должности кладовщика в универмаге «Херти». Днем у него опять не было обязательств. Проснувшись, он оставался в кровати. Но разве межвременье не есть единственная форма, в которой пребывает всяческое существование? Человек на пешеходном переходе мысленно уже перешел дорогу. И не только перешел, но и уже направился дальше. В гостиничный номер, где его ожидает жена друга. Вчера обе эти пары договаривались во время ужина: да, в следующие выходные можно будет съездить покататься на лыжах. Чем крепче стены выглядят снаружи, тем больший хаос царит внутри. За узкими прорезями бойниц кроется взгляд страсти. Все эти люди на улицах, в метро, ресторанах, магазинах и конторах, перед окошками почт и банков ничего другого и не делают, как только вожделеют. Тело послушно следует усвоенным кодам привычек и обязательств, а душа пребывает в борделях. Трюмы – хранилища неизрасходованных возможностей. Настоящая жизнь там.

Однажды в мыслях он встретился с Марианной, в толпе на улицах Нью-Йорка. Она повторила фразу Ирены, после чего удалилась. Несколько мгновений спустя он оказался под стальной конструкцией моста. Высоко вверху шло живое сообщение с Новым Белградом. В буфете на углу сидел Константин. А этажом выше он увидел старика с улицы Земельвайс, стоящего у окна. Как ты постарел, услышал он Сонин голос. Это было первым январским утром. А сейчас год на исходе. Каждая минута населена эпохами, все пути уже пройдены. Поэтому ошибшийся герой стучится в ворота сказки, в которой он не участвует. Когорта римских императоров нарезала короткими правлениями время молодости Ирены. Неудача с Тинде той ночью не возобновила тоску, напротив, никогда шаги Руди не были такими легкими. Он спешил по пустым улицам Фельдафинга на последний поезд, собственно, возвращаясь к началу своей истории. Как можно дальше от того полудня, покрытого татуировками бессмысленных фраз, предусмотренными улыбками и касаниями. Повтор скучного спектакля прерван в кровати Тинде. И наряду с неудачей – облегчение. Как будто он во второй раз покидает здание Академии.

В вагоне он украдкой читал заголовки в широко развернутой газете, которую держал пожилой человек, сидевший напротив. На сиденье рядом с ним лежала черная шляпа с широкими полями. Когда за две станции до Пазинга неизвестный спутник свернул газету, взял шляпу и, кивнув Руди головой, направился к дверям, поезд неожиданно остановился. Голос из репродуктора оповестил пассажиров, что несколько минут поезд простоит в ожидании сигнала семафора. Человек со шляпой осмотрелся в пустом вагоне. Руди посмотрел в окно на ночь. Красный свет семафора задержал на стартовой позиции пассажира, который вскоре покинет вагон. Корона непредвиденной паузы перенастроила и мысли тех, кому еще было довольно далеко до своей станции. Вдалеке, на каком-то параллельном пути сноп света обозначил конец этого короткого межвременья. Поезд тронулся и вскоре разошелся с составом, пролетевшим мимо на полной скорости. Так пройдет все, что сковывает меня, подумал Руди. Внезапно он оказался на одной из узких улиц с мрачными фасадами, которые протянулись по обеим сторонам бульвара Ракоци. Может, это улица Пушкина? По узким тротуарам шли куклы со склада универмага «Херти». Они были голыми. Равномерное вздрагивание вагона напомнило Руди монотонную работу швейной машины. Когда он опускал руку на металлическую пластинку со стилизованной надписью «Зингер» под горизонтальной деревянной плоскостью, мама на мгновение переставала нажимать ногой на широкую педаль. Она наклонялась и целовала Руди в голову. А потом опять неспешно приводила в движение механизм, большое колесо и маленькое колесико, слившиеся в объятиях благодаря резиновому пояску. По каким-то причинам мама, несмотря на наличие электрических машин, пользовалась механической. Ее звук призывал Руди. Все эти свадебные платья и юбки надо было научить ходить. Так думал Руди. Мама движениями стоп накручивала расстояния, которыми предстояло пройти моделям. Позже, глядя на представления, он верил, что движения актеров определяются костюмами, которые они носят.

В нем есть педали. Они толкают его далее, по двойному пути, где у него нет своей истории. Потому что то, чего он хочет, есть Он и Она из стихов Превера, из отечественных фильмов шестидесятых годов и более поздних театральных спектаклей. Вздрагивают педали. Руди готов перескочить в какую-нибудь другую историю. Поэтому в нем возникает желание играть. Потому что по окончании спектакля, сыгранного кто знает в который раз, назавтра он входит в другую роль.

Адрес создает событие. Каждое утро мюнхенской осенью он ехал пригородным поездом от Мариенплац в Пазинге до Мариентплац в центре города. И потом, по окончании рабочего дня в универмаге «Херти», по той же линии в обратном направлении. С одного и того же на то же самое. Такие ему выпали адреса. Пробить мембраны коридора, свернуть в какое-нибудь параллельное течение, пусть хоть через окно полуподвала. Найти выход, маленькую форточку, как говорил Богдан Тонтич в театральном кафе в то лето, после первого провала Руди в Академии. Когда утром, после десяти он зашел в кафе, Богдан уже был там. Он выпил первый стаканчик и ждал собеседника. Выше голову, парень, это не конец света. Войди в воду и плыви. Ты один и потому так мучаешься. Никто не оказывает влияния на твою жизнь, ни плохого, ни хорошего. Это дело не проходит. Не даешься, потому что не боишься. Но помни, пропущено только то, чего мы не дали. Когда ты разорвешь этот зачарованный круг, в тот же момент все к тебе вернется. Поимей ты эту хронологию. Время идет не по прямой линии. Если хочешь спастись, должен разбить скорлупу.

Это больно, парень, но иначе нельзя. Кто сделал такой шаг, тот заново родился.

Сколько раз он останавливался посреди улицы и стоял так под прикрытием единственной роли, которая упорно преследовала его, произнося мысленно слова Чехова: «И остановиться где-нибудь далеко-далеко в поле и стоять деревом, столбом, огородным пугалом, под широким небом, и глядеть всю ночь, как над тобой стоит тихий, ясный месяц, и забыть, забыть… О, как бы я хотел ничего не помнить!»

Но Руди помнил. Как давно сказала ему Ирена: все, что он помнит, существует только в его голове. Сколько императоров прошло через ее постель? Текут дни, и однажды, вне всякого сомнения, его место в цепочке любовников Ирены окажется где-то посередине. А она всегда будет для него первой. Вертится маленькое колесико и большое колесо, то, что есть, и то, чего он хочет. Эмоции инвалида, так ему сказала однажды Ирена.

Накануне Рождества он впервые снял деньги со счета в американском банке, небольшую сумму, которой хватит на месяц жизни. Его защищала импозантная цифра, означающая его богатство. Дом деда с бабушкой, превращенный в число, залог двух или трех лет нормальной жизни. И ему казалось, что он расходует сумерки городка, в котором вырос, жужжание мух на террасе, запахи и слова, скрип дощатого пола, далекий собачий лай, влагу на стенах, иероглифы пестрых ковров. Стукнуться головой в стену. Пусть в нем распадутся ткани. Весь этот надуманный порядок. Фальшивый декор семейной идиллии. Завтраки, сервированные в лоджии после весеннего равноденствия. Он купался в утреннем свете, сдувал сахарную пудру с теплых оладий.

Мама склонялась и целовала его в голову. Невинным касанием уст стирала следы долгих ночей после премьеры. Накрахмаленная скатерть без пятен, покрывала и кружева из журналов. Засыпанный колодец в саду за домом. Мурашки ползли у него по коже, когда приближался к этой маленькой крепости, заросшей бурьяном, с венчиками мха на деревянном срубе. Запах застоявшейся воды пробуждает тоску. Осторожно шагая, мальчик выходит из сада.

В тот вечер он отправился в бар «Фламинго». Сидел за стойкой и пил виски. Подошла высокая брюнетка. Перламутровый гребень улыбки. Руди угостил ее выпивкой. Сильный славянский акцент. Тонкий нос, полные губы, карие глаза. Как зовут? Рената. Он знал, что это ненастоящее имя. Приехала с Востока, как большинство девушек этого квартала. Чем он здесь занимается? Международный конгресс психиатров. Девушка многозначительно кивнула головой. Меня зовут Аттила, живу в Будапеште. Ни разу не была в Будапеште, сказала Рената. Сколько просишь за ночь, спросил Руди. Зависит от желаний, сказала она. Закурила сигарету. Прикидываешь? Он не прикидывал. Только с улыбкой склонился над миром Марии Лехоткай, у которой все так легко: приглушенное хихиканье как перья с крыльев ночной птицы, пошлое скольжение в полуоткрытые двери гримерки, удовольствие, доставленное телом молодого адъютанта в саду дубровницкой виллы. Вместилище души использует золотые рычаги преображения во всякую другую роль, в которой еще больше проявится она, Мария Лехоткай, неважно, говорком ли баронессы Кастели или словами Аркадиной. Тишина из Чехова. Ночь, крик чайки.

Маску его улыбки Рената восприняла как особое пожелание, о котором она узнает только тогда, когда они голыми лягут в кровать. Произнесла цену. Он кивнул головой. Поднялись по деревянным ступеням за кулисы, во тьму театра. Подними зад, еще выше, нам, гуннам, нравится приподнятая задница, кобыла ты моя. Он говорил по-венгерски. Желтые обои гостиничного номера шевелились в такт движениям, изображая воображаемую степь. Он скакал мощно, тело сильное, как у побесенелого легионера. Какой фейерверк, какая роскошь, путь спермы, мантра, на которой покоится красота мира. Напишет ли кто-нибудь когда-нибудь симфонию путешествия, которое началось, когда человек слез с дерева? Альбом предков в тысячелетних ночах. Варвар, перепрыгивающий полыхающие стены Рима. Крик добычи, не успевшей убежать. Как твое настоящее имя, повторяет он шепотом. Сжимает пальцами мягкую кожу Ренаты. С каждым движением увеличивает расстояние между потным животом и мягкой задницей, так что вдруг чувствует, что конец члена почти выскочил из влажного нутра тела Ренаты. Миром правит дьявол, возгласил хриплым баритоном Богдан Тонтич. Бог всего лишь подпевала. Доброты не существует без храбрости. Если выдержишь, станешь тем, что ты есть на самом деле, парень. И Руди со всей силой вонзился в тело Ренаты. Наконец-то он стал творцом собственной хронологии. В квадратуре гостиничного номера повторялась история мира. Он будет актером, будет тем, кем пожелает. Но не статистом, как Даниэль. Он будет режиссером, творцом собственной истории. Если уж не может, как Ирена, выйти в мир, он впустит мир в себя. Той ночью он понял, что смысл творения – безумное стремление к удвоению; трепетание над тем, что было или что могло быть. И каждый раз при этом появлялась Ирена.

Переполненный бешенством от того, что не был ее первым римским императором, он уходил в ночь, в бордели у Главного вокзала. Город вибрировал, дышал освещенными окнами, голубыми отблесками телевизионных экранов. Воспоминание о царапине, сделанной ногтем, более звук, чем след, голое колено девочки, с которой сидел за школьной партой, витраж на шкафчике в чьей-то кухне, вырезанной из конфигурации забытой квартиры, плакат с пальмой в туристическом агентстве, пыльная улица городка и желание, вечное желание и боль, потому что жили все другие, кроме него. И всегда слова. Сколько слов выбросили на ветер римские императоры, сколько движений навсегда отложилось в зеркалах, сколько обстоятельств, заполнивших повседневную жизнь Ирены. Слова, движения, отношения: грязное белье дня, протекающие инсталляции, уснувшие дети, вся эта космогония. Признание Ирены в том, что месяцами злилась из-за одного своего парня, потому что не могла любить его, и только потом поняла, что злостью она мстила ему. Но что это за месть, если тот парень все время имел ее тело, их движения сотворяли архитектуру безымянных дней, призраком проносились в поле зрения своих знакомых. И понимая, насколько все это бессмысленно, Руди ходил мрачный, как в воду опущенный, страдая из-за этой божеской ошибки. Он не ревновал к тем, кого она любила, а к отношениям с особой, которая по воле обстоятельств оказалась в ее близости. Существует только то, что произошло в его голове. А в этой голове Ирена живет так, как он видит ее. В этой голове живут и пираты, которые имели ее.

В ранние часы бар «Тринидад» почти пуст. Две пары в полумраке, кельнер занят протиркой большого зеркала над стойкой, темноволосая девушка с короткими курчавыми волосами на высоком табурете у стойки. Ее голые плечи блестят под синим светом, будто она нырнула в глубокую лагуну какого-то экзотического острова. Подойти, завязать разговор, предложить выпить, договориться о цене, подняться за ней в комнату, отстав на метр, чтобы еще разок взглядом оценить ее фигуру, и желание окрепло в нем, он почувствовал радость охотника при виде добычи, которая не уйдет от него, – все это не приносит Руди желанного удовлетворения. Только когда удалось удивить девушку непривычным для ее профессии вопросом, его охватило возбуждение.

Почему странно то, что он путешествует по миру и сочиняет путеводители? Марокко? Там он еще не был. Она родилась в Марокко, выросла в Марселе, уже год, как приехала в Мюнхен. Пока еще плохо говорит по-немецки. Для ее работы это не очень важно. Она ошибается, слова очень важны, все начинается со слов. Нет, это не так, сказала она, подняв бокал с коктейлем. Взгляд это все. Что она видит, спросил Руди. Неужели то, что она видит, можно описать не только словами? Девушка схватила его за руку. Улыбнулась, словно говоря: вот видишь, можно и без слов. Без слов и без имени, сказал Руди. Меня зовут Сали. Прадедушка по отцовской линии был французом. Как снимаешь город? С чего начинаешь? Рынки и кладбища, сначала посещаю эти места. Скажем, Марсель, там я ни разу не был, но помню по какому-то фильму узкие улочки, по которым на автомобиле катит Ален Делон. Фильм цветной, старая копия, краски не насыщенные. Или это было на рассвете? Кадры были в красных тонах. Ален Делон мчал по пустым узким улицам. За ним гналась полицейская машина. Он выскочил на набережную. Она напомнила мне Триест, город, в котором я вырос. Ты итальянец? Нет, словенец. Сали кивнула головой и, сжимая предплечье, другой рукой коснулась его бедра. Пойдем наверх. Я все расскажу тебе о Марселе.

Он глотал губы Сали, нюхал песок Африки, наслаждался ее кожей, еще один всадник в борделе «Тринидад». Со всех сторон, из тьмы времен вырастали ветви предков, языки пламени, горевшего в объятиях Руди. Французский дед выпустил семя в неизвестно чью утробу. Фальшивый дед подарил ей только семейное имя. Тот, настоящий, умер, наверное, в каком-то тихом местечке в Голландии, в доме на берегу канала. Он никогда не узнает, откуда у нее такая слабость в сумерки, привычка пить чай из экзотических трав. Бесшумные лодки плывут еще со времен египетских династий, разнося семя, тени пирамид. На дальних берегах возникают дворцы в колониальном стиле, жемчужные улыбки туземок гасят страсти потерпевших кораблекрушение, кипение в котлах, в паху.

Мой прадед не был французом, говорит Руди, зажигая две сигареты, передавая вторую Сали. Он был русским. Строил Транссибирскую железную дорогу. Потом через Одессу приехал в Триест. Одесса, говорит Сали. Какое красивое имя. Где эта Одесса? Это русская Касабланка. Или, скорее, русский Марсель. На Черном море. Ты на самом деле пишешь путеводители? И живешь этим? Да, живу путешествиями. В Мюнхен приехал по приглашению издателя, который вскоре напечатает мой путеводитель по Триесту. А где живешь? В поезде. Я все время в пути.

Повторить кадр входа в «Тринидад». Камера движется. Вновь раннее утро. Пустой бар. Сали сидит у стойки. Замечает его. Поднимает в знак приветствия правую руку. Я думала, ты уехал. Когда выйдет путеводитель по Триесту? Или попробовать с какой-нибудь другой историей? В этом случае только проводник спального вагона на линии Брюссель – Мюнхен. Сколько возможностей. Постоянно менять маршруты. Связать Копенгаген с Мюнхеном, Брюссель с Будапештом, Париж с Веной. Нигде не бросать якорь.

В последнее время он часто приходит в банк, снимает со счета солидные суммы. Расходует песок с улицы городка в Воеводине: аккумуляция монотонных жизней в виде наследства. Путешествие капитала. Сокращенные удовольствия его дедушки откладывались на банковском счете, чтобы он сейчас мог расходовать его в своих историях. Пока был молодым, этот человек часто ездил в Будапешт, предпринимал побеги из провинции и тратил в борделях возможные накопления. Об этом рассказала ему мама в тот день накануне возвращения, когда они гуляли по бульвару Ракоци. Позже, во время обеда в ресторане «Карпатиа», она рассказала Руди, что у него в детском возрасте была странная привычка откладывать конец историй, которые она рассказывала ему перед сном. Едва заметив, что история подходит к концу, он требовал начать все сначала. Иногда даже со слезами.

Город на краю небытия

Он уже видел все. В каждом фрагменте задуманной жизни он уже был. Книги? Зачем читать, если в них давно нет ничего из того, что его мучает. Провалы души, ужасающие черные облака, солнечные поляны, айсберги, топящие «Титаник», мороз Патагонии. Сутра до вечера он путешествовал по этим пейзажам. Книги пишут в голове, потому что ни одна мысль там не может завершиться, сходятся параллели, нет подводок к разработке выводов, только разлившиеся краски без каких-либо границ. Одно только вчера сегодня завтра на улице Земельвайс в Пеште, которое просматривается в кронах платанов, пока он гуляет по паркам Мюнхена. В волнах Исара исчезает тоска, остается только некоторое благородство бытия. И воспоминание о том несчастном проклятом городе на краю небытия, где каждые сто лет по улицам Дорчола шествуют привидения. Говорят, там бывали даже кентавры, но давно и неточно. Всесилие Дуная, чудотворная вода Святой Петки на Калемегдане, эхо битвы за Царьград.

Все это одна большая история, говорил Константин пьяным голосом в кафе отеля «Астория». Зачем вообще пишут романы? Разве только для того, чтобы мы знали о том, что существуем? Разве не лучше распылиться по чужим жизням? Согреться улыбкой давнего знакомого, приласкать на ходу взглядом кого-нибудь, подарить любовь и понимание везде, где сможешь, в этой орде, которая ползает на четвереньках в своем недержании, шлифовать собственными шагами улицы города, который через сто лет не увидит ни мельчайшей частицы того, что в нем существует сейчас. Из всего этого, Руди, я помню только улицы, не те, неизмеримые в Дубровнике, но в Белграде, на которых меняют асфальт каждые десять лет. Почва, которую я топчу, мой единственный дом, ни одна стена в комнатах не запомнит меня. И тогда я становлюсь участником чего-то большего, о чем можно рассказать, я всегда один, без детей и без никого, со своим отцом в сердце, это не патетика, голый факт, с отцом, который прошел албанскую голгофу 1915 года, с прабабкой черкешенкой, о которой я никогда ничего не узнаю, как и почему она спустилась с Кавказских гор. Такими я вижу их, гуляющими по городу внизу, по городу, который я никогда не любил, который насквозь ошибочен и именно поэтому правилен, потому что, Руди, запомни, невозможно избежать ошибок, как бы ты ни старался и как бы силен ты ни был. И потому ошибочный город подходит более всего.

Кому нужен путеводитель по этому городу? Почему Триест, а не Белград? Он даже не родился, как Константин, в этом ошибочном городе. Годами он его завоевывал, прежде чем туда вообще попал. Он фиксировал взглядом номера автомашин в своем городе, когда ранним утром из них перед фасадом театра выходили белградские артисты. Он смотрел, как они свободно ходят по пустым улицам, разговаривают, их жесты свободны, речь ясна. А когда поздно вечером, после спектакля, они покидали сонный город, Руди отправлялся вместе с ними в далекие квартиры, в шумные рестораны и с каждым их отъездом приближался к тому городу, в который когда-нибудь попадет и он. Уже тогда он вел тайную жизнь в Белграде. Он был Он. И была Она. В обыденности провинциальной Воеводины возникал опыт, взятый на вооружение в будущем.

Вперед, только вперед. Он ходил в бордели, как когда-то в театр. Тратил деньги, полагаясь на все еще солидный счет.

Да, я проводник. Меня зовут Эмиль Лам. Я как поезд, появляюсь из разных направлений. Кто знает, из каких направлений я создан. Это не безумие. Полное восприятие расписания движения есть исполнение. Безумно стоять на семафоре между двумя станциями. Или как на мосту, взглядом уже в глубинах воды, которая манит, мутная и незнакомая. Но я, Руди Ступар, уже не на мосту, где разрываются в сомнениях, непрерывно думая о том, какой берег лучше, независимо от того, где покойнее, в тиши провинциальной ночи или в блеске огней большого города.

Выдержи взгляды парочек, когда сидишь за ужином в каком-нибудь ресторане, прежде чем как охотник выберешь участок леса, где начнешь охотиться за добычей. Некоторые звери уже знают тебя, как та марокканка. Она всегда машет тебе рукой, когда ты появляешься в «Тринидаде». Избегаешь ее? Не хочу повторять все ту же историю. За каждой ролью кроется мелкий расчет, фасад, хорошо скрываемый подвал. Кнуты и кайла, холодные комнаты интерната, изнасилованные в кладовках послушницы, возведенные на фундаментах унижения. Пристойные граждане несут в себе слепых путников, ожидающих случая. Когда прозвучат ратные трубы, будет выписано отпущение грехов за все прошлые и будущие преступления.

В начале третьего месяца нового календаря Руди познакомился в баре «Маэстро» с молодой боснийкой. В имени Нела, таком европейском, без конкретных координат, он распознал корень: Санела. Пекло, из которого она вырвалась, еще не остыло. В Боснии больше никакой гид не нужен, сказала Нела несколько в нос. Это все равно что отправиться в Трою. Ты хоть знаешь что-нибудь о Трое, спросил Руди. Я хотела учиться на археологии. И еще не отказалась от этой мысли. Похоже, выберусь отсюда.

На следующий день Руди пришел в «Маэстро». Прождал Нелу до полуночи. Пил терпкое сицилийское вино. Кровь пульсировала в висках. Испытывая от этого удовольствие, начал путешествовать. С каждым новым бокалом было легче перемещаться. Описывал в путеводителе город и все его улицы, на которых жил. Встречал кукол из универмага «Херти». Смирившись с топографией таких одинаковых дней, начинавшихся утренней поездкой в трамвае из Пазинга в центр города, Руди становился все ближе к решению поехать на север. На его счете все еще хватало золотой пыли Воеводины. Он тронулся дальше.

В тот вечер Нела не объявилась в «Маэстро». Сицилийское вино пульсировало в висках. Он посмотрел на часы. Еще можно успеть на последний поезд в Пазинг. Или остаться в «Маэстро»? Отвести в комнату эту высокую украинку. В «Тринидад»? Нет, Руди расплачивается и спешит на Главный вокзал. На углу два негра разговаривают с толстой проституткой. Добравшись до вокзала, он бегом спускается по ступеням в жерло метро. Реклама молодой баварки в народной одежде с кружкой пива в руке вызывает в памяти старика с ноутбуком «тошиба» в будапештском метро. Мир покрыт знаками. Жизни существуют для того, чтобы на некоторое время, пусть на секунду-другую установить в вечности космоса порядок, разрушающийся с каждой смертью. Но что-то все-таки остается. Нет такой цифры, которая в состоянии отразить все остатки всех существований, уместившихся в серой, на первый взгляд, повседневности. Сапожник из Пешта с руками пианиста, сонные женщины под колпаками фенов в парикмахерском салоне Каталины.

В пустом вагоне шестой линии в направлении Туцинга Руди вытирает потный лоб. Добравшись до квартиры, включает ноутбук и короткими фразами вызывает из шкафа Богдана Тончича. Слушай, парень, говорит он хриплым баритоном, все, чего лишит тебя жизнь, преврати в преимущество, смотри вперед без страха, расслабься, пусть тебя несет течение, не стоит отчаиваться из-за чего-то, запомни, конца нет, всегда есть какое-то окно, хотя бы просто отверстие, в которое ты можешь подмигнуть себе, прежнему, и неважно, в каком порядке происходит в твоей жизни все то, что тебе назначено, парень, слушай меня внимательно, поимей ты эту хронологию, все, чего ты не получил вначале, ждет тебя в конце, за все, что захапаешь сверх меры, заплатишь вдвойне, и нет больше наших маленьких вечностей с самого начала. Горизонт тоже можно растратить, парень.

Он мог остаться в Будапеште и точно так же вернуться в свой город. Его город? Призрак Белграда, который путешествует с ним. Уехать на север, как обитатели Колхиды. Искать золотое руно. О жителях Колхиды рассказывал ему Богдан. Он упоминал и кентавров под стенами Белграда. Перескакивал с темы на тему, легко, без начала и конца, просто фрагменты, рассказанные хриплым баритоном, и взгляды, которыми он вписывал в память собеседника даже то, чего не произносил, но подразумевал.

Руди отказывается от актера в себе

Над Пазингом рассвело еще одно утро. Дал о себе знать первый трамвай. Шум воды в трубах. Город потягивался после сна движением ранних прохожих по улицам. До поздней ночи на голубоватой поверхности экрана всплывали призраки.

Друзья? А были ли они? Марко Дувич. Из семьи герцеговинских колонистов. Слово «колония» навсегда сохранит ироническую интонацию голоса бабушки. Колонисты после войны заняли пустующие дома «фольксдойчей». В одном таком доме с широкой верандой, увитой виноградом, жил Марко, главный герой детства Руди. Позже, в гимназии, неразлучным другом стал Франтишек Менцл. И Йован Джерич. Оба они исчезли. Франтишек уехал в Прагу, а Йован – во Францию. В вузе друзей не было. И позже тоже. Только знакомые и коллеги.

«Псссттт… Дюрекс!» Реклама в будапештском метро. Он расходовал презервативы как сигареты. Калейдоскопических цветов. Вибрафон, составленный из таких разных эрекций. Близость к предметам и вещам вписывает новые возбуждения. Поздними утрами знакомые возникают словно грибы по трактирам и буфетам вокруг рынка на Мариенплац. Художник из Колумбии, украинский писатель, горшечник из Умбрии, кинооператор из мюнхенской кинотеки, поэтесса из Эстонии. Руди отказывается от актера в себе. Писатель. Автор нескольких пьес. Сейчас пишет роман. Путеводитель по универсальному городу. Эстонка роется в сумке и на минуту выкладывает на стол книгу «Мастер и Маргарита».

Ах, Булгаков, говорит Руди.

Да, да, перечитываю его в пятый, может, в шестой раз. Люблю его, потому что он ничего не выдумывает.

Как это, спрашивает Руди.

Когда не хватает контакта с людьми, с Богом, тогда выдумывают, говорит эстонка. Большинство контактирует только со своими кишками. Живут в подвалах, как крысы. Трусость – худший порок. Вот суть этой книги. Знаешь, кто это говорит?

Профессор Воланд.

Дьявол существует для того, чтобы карать за этот наихудший из пороков – за трусость. Иисус – любовь и милосердие, он не может карать. Так что и дьявол – праведник. Потому Понтий Пилат и страдает из-за того, что, струсив, осудил Иисуса, а ведь прекрасно знал, кто он такой, и страдал из-за этого, но все-таки осудил его. Как существуют четыре стороны света, так и у Булгакова есть четыре принципа мира. Это божественность, истина, искусство и любовь. Вся книга основана на этом. От таких книг я никогда не откажусь.

Мало таких книг, сказал Руди.

Вполне хватает. Сколько их написали Толстой, Гоголь, Чехов…

Джойс, говорит украинский писатель.

Нет, нет, машет рукой эстонка. Он уровнем ниже, потому что пишет только о людях. У него нет Бога. Он всего лишь приготовишка, мрачный и невоспитанный парень, не знающий настоящей любви, не говоря уж о возвышенной, божественной.

Примерно в полдень в трактирах вокруг Мариен-плац появляются муравьи государственной администрации – служащие Ратхауса и городских министерств. Мир финансов, бритые лица, ухоженные руки, гримасы и жесты, сведенные к поднятым бровям, значительное шевеление указательным пальцем, растянутые в ироничную улыбку губы скрывают сотни операций со счетами. Никаких предположений, озабоченных лиц, помятых воротничков, только ясность и обязательное исполнение утренних задач. Человеческие рыбки во тьме подземных вод. Но бывают моменты, когда за титулами, иерархией и функциями возникают маленькие жизни, в которых кормят канареек, навещают мам, приводят в порядок коллекции марок, в которых существуют имена, а не только визитные карточки, вычищенные зубы, остановленные в пищеварительном тракте газы, сломанные зубочистки в карманах, жизни, в которых имеют место травмы и страхи, случаются часы, когда клетки чистятся от обязательного лицемерия.

В кафе «Меркато» встреча с директором будапештского Института Гете. Случайность или перст судьбы? На следующий день Руди посещает его на рабочем месте. Юная служащая провожает его в кабинет на третьем этаже. Директор будапештского Института Гете сердечно здоровается с Руди. На стене карта мира, красными кнопками обозначены города, в которых есть филиалы. Руди переводит взгляд с карты мира на большую карту Германии. Рядом с названиями городов приколоты миниатюрные флажки. Следующей осенью переезжаю в Гамбург, говорит директор. А вы? Планируете вернуться в Белград? Как ему объяснить, что до любого немецкого города легче добраться, чем до Белграда? Все еще пребываю туристом, законы не нарушаю, нигде не работаю. Не произношу фразу, которая звучит как тяжелый диагноз: Я турист, путешествующий по собственной жизни. Все время разговора в моей голове прокручивается немой фильм. Кадры семи белградских лет. И ужасное стремление осуществить на премьере вариант, столько раз сыгранный на репетициях. Что-то не так с мизансценой. Или, может, свет неудачный? Все, чего хочу, уже давно существует. Всю жизнь стараюсь избежать неверного движения и от этого вечно попадаю не на тот путь. По Константину, ошибки – знаки высшего порядка. И потому открою все свои камеры, нет ничего более осмысленного, чем проветрить все закутки собственной души. И сразу легче. Может, однажды и я приеду в Гамбург, говорит директор. А я бы ему сказал, что совершенно неважно, где я, в каком городе, в какой ситуации, важно только то, как я отношусь к себе, каково мне, когда я один. И тогда мне хорошо. Писатель не тот, кто умеет писать, а тот, кто испытывает неодолимую потребность писать. Это уже Константин.

Да, пишу пьесу, которая все больше превращается в роман.

С Гете происходило обратное, говорит директор. «Фауст» поначалу был задуман как роман.

Руди решил, что наступил подходящий момент, чтобы поговорить о продлении визы. Весь этот пятнадцатиминутный разговор о литературе был только введением. Так директор поймет настоящую причину его визита. Он машет рукой. Сделает это, когда придет время. С визой проблем не будет. Я провожу вас, говорит он, заканчивая разговор, и ведет Руди по лабиринту на первый этаж.

Таким я себе представляю Пентагон, замечает Руди. Директор только улыбается.

Снаружи Руди ожидают широкие мюнхенские улицы. Он решает пешком дойти до центра города, потом заглянуть в книжный магазин на Шеллингштрассе. Потом в «Меркато», может, встретит там эстонку. Я освободился от забот по продлению визы. Золушка, которая никогда не потеряет туфельку. Никуда не тороплюсь, до полуночи еще целых полгода. Тем не менее надо подстраховаться. Некуда мне возвращаться, потому что я еще никуда не ушел. Если все сложится таким образом, то здравый разум поведет себя весьма необычно. Как вообще можно уехать совсем? Обрывки кто знает чьих мыслей блуждают в моей голове. День такой теплый и солнечный, словно уже май. А ведь еще только середина марта. Мартовские иды. Как раз сегодня убили Цезаря. Какая бессмыслица – сегодня. Этого не существует. Дело уговора, конвенция, заключенная, чтобы не погубить. Добрый старый Гераклит. Он покойник. Это всегда надо подчеркивать. Покойный Гераклит, покойный Микеланджело, покойный Наполеон. Бескрайнее царство мертвых. Весь мир – огромный некрополь. Ах, как весело на этом кладбище.

Когда он добрался до «Меркато», обеденное время уже прошло. Трактир был почти пуст. Сел за стол у окна.

Несколько минут спустя появился Вернер, кинооператор из «Кинотеки». Сегодня я угощаю, сказал он. Получил отличную работенку. В следующем месяце переезжаю в Гамбург. Ты слышал о том сладком квартале Санкт-Паули? Получил место в порнокинотеатре. И еще будем снимать новые фильмы. Вот это работа. Хочется севера, простора, океана. Здесь так душно, тесно. Я родился в Баварии, но мой отец датчанин. Всю жизнь плавает по Штарнбергскому озеру. Весьма клаустрофобское занятие. Представь себе, капитан озерного флота!

Руди улыбается. Это все я, и этот его отец, капитан озерного флота, теперь становится частицей моего театрального ансамбля.

Есть люди, которые живут по принципу озера. Понимаешь? Что бы ни делали, они на озере. Никаких каналов, по которым можно уплыть дальше. Что толку, что он родился в Дании, где большое только море. Нет, это не я сказал. Один наш поэт давно написал, что в Дании большое только море. Я никогда не был в Дании.

Так-то лучше, сказал Вернер. На озере не заблудишься. Там все рядышком.

Ты уже второй человек за день, который сообщает, что переезжает в Гамбург.

А ты? Чем ты живешь, Руди? Прости, что тебя спрашиваю.

Пылью. Да, да, не смейся. Живу наследством, которое потихоньку трачу. Вплоть до недавнего времени я был капитаном озерного флота. Ладно, не капитаном, простым матросом. И тогда я нашел канал, который, если бы не война, так бы никогда и не обнаружил.

А ты вообще когда-нибудь работал?

Был кладовщиком в «Херти». Кельнером и переводчиком в Будапеште. В Белграде выгуливал инвалидов. Изучал актерское ремесло, но уже после первого курса ушел из Академии.

Завидую тебе, сказал Вернер и дал знак кельнеру принести еще пива.

Почему?

Потому что ты свободен.

А ты разве нет? Вот переезжаешь в Гамбург, будешь заниматься любимым делом. Разве это не свобода?

У вас, писателей, много жизней. Все, что напишете – ваше прошлое.

Смотря как пишешь. Можно писать и без происшествий. Совсем корректно. И с успехом.

Не совсем понимаю.

Настоящие переживания не выдумать. Хочу сказать, что невозможно уберечься от того, что только и имеет смысл делать. Такое не проходит. Процесс идет только при высокой температуре. Душа писателя как домна. Сначала надо разжечь огонь. И больше не гасить его. Я никогда не завидовал профессиональным писателям. Потому как что это такое? О чем пишут профессионалы? Выдуманные истории, которые никогда с ними не случались? Вживание. Да, но только в рамках, предложенных голой жизнью. Истории для меня всегда клетки. Я имею право только на ту историю, в которой нахожусь сам. Она и есть мой единственный мир.

Капитан озерного флота, произнес сквозь смех Вернер. Никак не могу понять тебя. Где нас застанет, там мы и остаемся навеки?

Ты не можешь выбирать то единственное, о чем можешь писать. Ты только можешь стать избранным. Теперь понял?

Дамский танец.

Да именно так. Только этого можно достичь исключительно внутренним ростом. Как зародыш, пережить эволюцию. Человечества.

Слушай, вся мудрость в том, есть ли тебе что сказать или нет.

Конечно. Только часто те, кому нечего сказать, постоянно говорят, а те, кому есть что сказать, – молчат.

И поэтому ты злишься? Ошибаешься. Все дело не в том, чтобы кому-то что-то доказать, просто надо делать то, что умеешь делать. Каким бы стал мир, если бы все были первыми скрипками? Такой оркестр не сможет существовать. Ты как будто рассердился на весь мир, Руди. Всегда стараешься заранее обеспечить себе положение. С чего бы это? Не знаю, что ты пишешь. Не знаю даже, какая у тебя клетка. Ты только что вспоминал голую жизнь. А какова твоя голая жизнь?

Писатель, у которого нет понимания подкладки и лица, сути вещей, о которых он пишет, остается на уровне формы, на уровне начального писательского курса. Он пишет вещи в стиле «а он мне говорит: открой окно, и тогда я открыл окно». Это не литература.

Я понимаю, но что тогда, по-твоему, лицо? Что подкладка? Ты все время говоришь, что такое «нет», но молчишь о том, что есть «да».

Я пока что говорю о голой жизни.

Ты это делаешь как по приказу, оборвал его Вернер. В чем разница? И тебе кто-то говорит открыть окно, и ты его открываешь. Голая жизнь была бы, если бы у тебя не было наследства, которое сейчас тратишь. Ты бы и в океане огородил территорию размером с озеро, где все было бы у тебя под рукой. Мне кажется, ты слишком много думаешь о том, чего не должно быть, что в жизни не так. Почему ты не остался в «Херти»? Каждый день работал в магазине, вечерами ходил на пиво, жил голой жизнью. Если ты акробат на трапеции, то разве аморально иметь страховочную сетку? Она ведь бережет твое собственное искусство акробата.

Сначала я должен потратить наследство. Осталось не так много. Сам ведь говоришь, что без наследства у меня будет голая жизнь.

Поезжай в Гамбург, на океанский берег. Вот там голая жизнь.

А ты был когда-нибудь в Белграде?

Нет. Но я знаю Вену. Два года назад я провел целый месяц в Будапеште. Это города клаустрофобии. Как и Мюнхен. Ты никогда там не можешь остаться сам с собой. Там так душно. Какой там Дунай, это озерные города.

Белград не озерный город, сказал Руди.

Как объяснить ему, что Белград – океан? Что здесь, в Мюнхене, я тоже плыву по океану? Поменял только воду. А город остается. Водяной знак на белой бумаге.

В Белграде великолепная кинотека, сказал Руди после долгой паузы. Из всех видов тьмы я больше всего люблю темноту кинозала. Этот пучок света, тихое жужжание проектора.

Вернер молчал. Посмотрел на часы и сказал, что ему пора. Его ждет девушка в кафе на Максимилианштрассе. В его вечере есть смысл. Вернер не одинок. Я всегда с трепетом ждал того момента, когда компания начнет расходиться, еще в белградские дни ему страшно было оставаться в одиночестве. Каков диагноз профессора Воланда? Неопределенность, отсутствие корней, согласие быть всюду и нигде, одиночество? Как раз и навсегда решить жизнь? Могу ли я сделать это? Может, одиночество и возникает от того, что не могу определить желания?

Приближалось время ужина, и трактир постепенно заполняли посетители. Вернер и Руди допили пиво.

Да, Гамбург, тихо произнес Руди, когда Вернер направился в туалет. В замутненном взгляде утреннего тумана вырисовывался неизвестный город, на километры растянувшийся вдоль берега. Он увидел бесконечные доки, портальные краны, корабли. Появилось хорошо знакомое ощущение. Она и Он. Новое плавание. Занавес поднимается. Полумрак еще одного начала.

Улица Серебряного мешка

В июне Руди переехал в Гамбург.

Не существует птичьей перспективы, с которой можно охватить взглядом пейзаж, город, жизнь. Это всегда перспектива совершенно определенного фрагмента, ограниченного пределами:

Веранды, увитой виноградом.

Стола с модными журналами в модном салоне мамы. Костюмов на театральном складе.

Террасы на улице Королевича Марко.

Стеклянной крыши вокзала Келети в Пеште.

Полумраком Сониной квартиры на площади Листа. Устоявшегося воздуха утренних поездов.

И потому не было квартиры в Пазинге, только кирпичная стена здания напротив, ребус, перенесенный на экран ноутбука. Руди вышел из себя, он ехал, переместившись в расширившуюся перед ним перспективу. Исчезла точка, якорная стоянка, с которой он, забившись в самого себя, наблюдал за миром. Воспоминания о ситуациях, в которых он пребывал сам: Руди и солнце, Руди и город, Руди и улица. Воспоминания прерываются отъездом в Белград, потому что Белград был воспоминанием до того, как он приехал в него.

Я всегда был иным, всегда стремился аннулировать это, уничтожить себя. Ужасная необходимость быть таким, как окружающие, никого не повредить, постоянно во внутренней борьбе, которую смирял приспособленчеством. Почему я не мог сказать себе – иди, ищи, найди то, что подходит тебе? Женщину, друзей, страну, город… Вечная дремота, потому что не знал, что поделать с собой. Никогда не знал. И в этом никто не виноват. Впервые в жизни мне хорошо, потому что делаю только то, что имеет смысл, я это чувствую. Не унижать себя приспособленчеством, трепетом. Вечером выйти из гостиницы. Не случайно ли мой первый гамбургский адрес: улица Серебряного мешка? Что спрятано в этом мешке? Засунь руку поглубже. Поищи Вернера в кинотеатре «Лолита» на площади Ханс Альберс. Нет, Гамбург не воспоминание.

Он стоял у открытого окна и курил. Долгие июньские сумерки тонули в неоне Санкт-Паули. Он был в самом центре, на Репербане, в гостинице «Альт Хамбург» на улице Серебряного мешка. Он только что сунул в него руку и теперь перебирает сокровища, уже не думая о том, что вытащит из него. Вчера позвонил маме, да, я переехал в Гамбург. Мюнхен душит, здесь же я на океане, может, вскоре переберусь через лужу. Работаю над диссертацией. Здесь, в Гамбурге, на славистике. На какую тему? Озерный флот профессора Воланда. Не шучу. Что тебя удивляет? Вы все еще играете «Мастера и Маргариту»? Вот видишь. Могли бы приехать со спектаклем на гастроли в Эстонию? Ну ладно, не могу же тебе все объяснить по телефону. Нет, я не еду в Эстонию. Нет, я не пьян, никогда таким трезвым не был. Да так, моя девушка из Эстонии. Ее зовут Мелике. Ничего серьезного, это просто мои мюнхенские годы. Как это – не понимаешь?

Сигнал в трубке некоторое время держался на слуху. Она и в самом деле не поняла намек. Неужели она забыла отцовскую фразу? Двадцать лет эта фраза, сказанная таким тоном, как призрак живет в моей голове. Я ведь не хранил в голове ничего случайного. Я не коза, чтобы равнодушно пастись возле разрушенного храма. Прошлое надо открыть и окончательно освоить. Кто это сказал? Даниэль? Или же все-таки Константин?

Перед будкой стоит молодая мулатка. Он придержал перед ней дверь, она одарила его улыбкой, и Руди был окрылен, и собой, и окружающим его пространством. Кипение Репербана, по эстакадам несутся желтые вагоны городской железной дороги, в глубине пейзажа скользят корабли. Километрами тянутся причалы на Эльбе. Река желтая, как Паннония.

И пропущенное тоже составляет биографию

Пересказать жизнь? Меня никогда это не интересовало, говорит Вернер за ужином в индийском ресторане в Альтоне. Остановиться на поляне и восхищаться недостижимыми вершинами Альп. Или смотреть в океан? Как это пересказать? Бессмыслица. Что вообще означает монументальное произведение? Чья это жизнь героическая? Цезарь, Ганнибал, Наполеон, Гитлер, Сталин. Все равно. Что в этих жизнях монументального? Меня всегда нервировали произведения, которые сжато описывают жизнь. Существую только кадры, Руди. Бесконечная вереница кадров, текущая без начала и конца. И наши судороги придают ей какой-то высший смысл, как будто нам от этого будет легче.

Конечно, нам будет легче. Мы же не амебы. И разве одно и то же Цезарь и Платон, Наполеон и Бодлер, Сталин и Толстой? Все возможности в нас самих, и все дело в обстоятельствах, которые заставят их мутировать в Гитлера или в Теслу. Если вообще существует нечто, что в состоянии развиваться.

Кто такой Тесла?

Эдисон.

Ах, так. Я и не знал, что его настоящее имя Тесла.

Да нет, махнул ладонью Руди.

Ты или внутри, в кадре, или тебя нет. Целого, собственно, не существует. Не знаю, понятно ли я выразился?

Не совсем.

Значит, ты не понимаешь меня. Вот ты сейчас в Гамбурге. Существует гостиница, в которой ты живешь. Улицы, люди, которых ты встречаешь. Все то, что предшествовало Гамбургу, более не существует.

Не так, сказал Руди. Все, что было, находится в том одном-единственном кадре. Мы ведь движемся и внутри себя самих?

Ты это делаешь как-то поверхностно. Из-за желания охватить все целиком от тебя ускользают события. История подходит к концу. Пока ты жив, истории, собственно, и не существует. История есть только у мертвецов. В конце подходит кельнер, подводит черту и выписывает счет. Если ты трезв, то тут, собственно, нечего и считать. Но если ты опьянел от наслаждения, твое нёбо балдеет от вкуса, кровь бурлит, ты ничего не помнишь, потому что ты просто живешь.

Кельнер является ежедневно. По крайней мере, в моем трактире. Окончательный счет – нечто иное.

Каждый твой счет выглядит как окончательный. Ты не можешь одновременно быть внутри и снаружи.

Есть и такие события. Ты считаешь, что только у мертвецов есть история. Каждый день умирает одно неосуществленное завтра.

Нет, просто я думаю, что без забвения целого нет того одного-единственного кадра, о котором ты говоришь. Невозможно быть тотально счастливым. Увеличь панораму, хотя бы на мгновение. Единственный кадр не может стать фильмом. Теоретически – да, но это будет ужасно скучный и бессмысленный фильм.

Ты сам сказал, что вчера, снимая порно с молдаванкой, ты все время чувствовал, что гостиничный номер исчезает. Оставались только ее взгляды и движения.

Ты злишься, Руди. Именно потому, что вся она была в том мгновении, ее прошлое проявилось со всей силой. Слушай, ты просто невероятный человек. Мне никогда не доводилось видеть человека, настолько оторванного от самого себя. Целостности не существует. То, что ты называешь целым, всего лишь бесплодная попытка ничего не упустить от контроля. Пойми, что пропущенное – тоже составляет биографию, оно тоже богатство. Неужели ты думаешь, что игрок теряет больше, чем тот, который никогда не ставил в рулетке?

Вернер посмотрел на часы и сказал, что ему пора на вокзал. Приезжает Мелике. Она остается в Гамбурге на несколько дней. Он нашел квартиру? Нет, пока еще в гостинице. Так он быстрее израсходует наследство и наконец станет жить голой жизнью.

Привет Мелике, сказал Руди.

Он только кивнул в ответ на предложение сходить куда-нибудь втроем. Проводил взглядом Вернера до выхода из ресторана. Откуда взялась Мелике? При упоминании ее имени он почувствовал легкую обиду, которая после ухода Вернера полностью завладела его мыслями. Он ничего не заметил во время тех посиделок в Мюнхене. События шли мимо него, обтекали его, словно он все время живет на дне мешка. Не случайно его первым гамбургским адресом стала улица Серебряного мешка.

Хорошее название, все войдет в этот мешок. И наследство, которое я рассыпаю как песок. Наконец-то и я достигну дна, заживу голой жизнью. Но как на него опуститься? Я давно заведен, пружина никак не может выпрямиться. Наверное, вне моей головы существует еще какой-то мир. Как попасть в него? Или туда можно добраться, только когда развяжешь мешок, впустишь мир в себя? Надо как можно скорее найти квартиру. Жизнь в гостинице отчуждает. Я не гость. Я не постоялец. Я матрос. По крайней мере, матрос озерного флота, но все-таки матрос. Что бы на это сказал Вернер? Матрос береговой охраны? Я капитан дальнего плавания. Просто не могу избавиться от мыслей, которые постоянно одолевают меня. Слишком долго я стоял на якоре в себе самом. Все время плыву и тащу за собой пристань как мешок, вместо того чтобы наконец вырваться на простор. Поэтому и Белград, и Будапешт, и Мюнхен всего лишь репризы.

Все так скучно, потому что недостает этого кадра: Она и Он. Впереди меня ничего не ждет. Но как тогда угадать? Жить каждый день только для себя. Так думает Вернер. Почему только в конце разговора он вспомнил о Мелике? Каждый раз, когда мы встречались в «Меркате», она в основном обращала внимание на меня. С Вернером едва разговаривала. Тот толстый горшечник из Умбрии, Альфредо, как он заикался той ночью в своем ателье на берегу Исара. На рассвете он сказал, что эстонка влюблена в меня. Почему я не попытался на следующий день? Как я глуп. Ничего не вижу. Нет, нет, я вижу, но не уверен в том, что вижу. Heap течет так, словно вся нежность переселилась в волны. Поэтому немедленно на Эльбу. Нет, сначала в агентство. Подыщите квартиру неподалеку от порта, с видом на Эльбу. Можно и на канал. Только чтобы что-то текло под окнами.

Мелике

Через три дня поезда надземной железной дороги гремели на уровне окон квартиры Руди. Он лежал на кровати и курил. Жизнь не ботанический сад, а поле боя. Реплика из забытого спектакля. Он висит в воздухе как эстакада, разрезающая вид на здания противоположной стороны улицы. Из окон тех домов видна Эльба, причалы и корабли. С какой скоростью он нашел квартиру! В агентстве ему предложили несколько гарсоньер неподалеку от порта. Весь день он обходил свои вероятные адреса. Видимая часть предложения – пространство квадратов в сорок с мебелью, цветами на балконах, занавесками, лифтом, лестницей. Тем не менее существует и невидимая часть, дорога, которой он подходит к своему укрытию, люди, которых он ежедневно встречает, вид из окна, воздействующий на настроение, близость ночного бара или гостиницы с номерами на час. С квартирой приобретается вся топография и, собственно, определяется судьба. Сведений об эстакаде в агентстве не было именно из-за круглосуточного шума поездов. Когда он встал у окна огромной комнаты, разгороженной тонкой перегородкой на спальное и рабочее помещение, то понял, почему цена оказалась такой низкой. Каждые несколько минут раздавался грохот вагонов, и вся квартира погружалась в полумрак. После обеда он покинул гостиницу на улице Серебряного мешка. В тот же вечер вышел из квартиры, чтобы как зверь обнюхать окрестности, прежде чем направиться на Репербан для встречи с Мелике. Вернер сегодня был занят. Руди предложил ей посмотреть новый фильм Полански.

Ты опоздал, сказала Мелике. Этот фильм он снял три года назад.

Я знаю, сказал Руди, не успел посмотреть его в Будапеште.

Ты ничего не потерял.

Не нравится тебе Полански?

Не знаю. Недавно в мюнхенской кинотеке я посмотрела фильм «Ребенок Розмари». Знаешь, мне понадобилось много времени, чтобы понять, что именно меня раздражает в современных чувствительных фильмах. Теперь я знаю. Это действующие лица. Все они мертвы. А живые фигуры, носители энергии жизни, доставляющей истинную радость, по определению отрицательные личности. Это у Тарантино, это у Полански. «Ребенок Розмари» бессмысленный фильм, «Бал вампиров» – водевиль, к тому же еще и мрачный. Я не понимаю, почему такие люди становятся модными. Мне нравится кино с добрыми, живыми людьми, которые дрожат, но ничего не разрушают. Поэтому люблю Альмодовара. У него все горят, как в греческой трагедии, и могут быть добрыми, плохими, глупыми, умными, пропащими, успешными, такими, как все обычные люди, но все они живые, и всем им чего-то надо. И они не скрывают, чего именно им надо, они это показывают, даже если у них ничего не получилось, они этого не стыдятся.

Хорошо, я посмотрю этот фильм без тебя, сказал Руди.

Я никак не могу понять, как бездельникам удается вырваться на первый план благодаря отличной комбинации болезни с отсутствием совести. Если бы Полански оставался веселым, ничего бы не получилось, но поскольку он больной и поверхностный, то легко удовлетворяет большую часть представителей интеллектуальных кругов. То же и в литературе. Знаешь, я не могу найти себя в этой новой литературе, в ней нет людей вроде меня, нет моих дилемм и моего мира, в ней все протекает мимо. В кино я еще есть, даже в посредственном. Если не я, то какие-то периферийные моменты, которых я касаюсь, но и которые касаются меня, в том смысле, что я хочу с ними познакомиться. А также познания основ искусства, по крайней мере литературы, театра и кино, и я хочу узнать что-то новое, какую-то новую часть мира, познакомиться с чем-то, чего я не знаю. Но чтобы понять, надо видеть действительность, не в смысле реализма, а в плане функционирования человеческого существа, всех его механизмов. Современная литература занимается или простым описанием, что меня никогда не интересовало, или какими-то вымышленными, несуществующими героями, и это не имеет ничего общего с действительностью, что весьма сомнительно, даже если и интересно. Меня не интересуют выдуманные личности, когда все еще полным-полно неизведанного в характерах людей. Поэтому я люблю Мэн Л о. Ты смотрел его фильмы?

Нет, стыдливо признался Руди.

Ты должен посмотреть их. Это чистая социальность, а я испытываю отвращение к социальности, при этом такие люди глупы и не осознают себя. Этого я тоже терпеть не могу. Однако я люблю его мир. Они все отстраненные, неприятные, тупые, несчастные толстые дети, безвыходность, а ты чувствуешь возвышенность человеческой души, неиспользованные возможности, которые погасли не настолько, чтобы не воссиять в любой момент. Это пригашенные костры в людях. Он сделал вивисекцию человеческого аутизма, и ты отчетливо видишь, как все функционирует. Под всеми слоями ты чувствуешь, как пульсирует старая добрая, все еще такая же человеческая душа. Для такого нужна чувствительность, ты должен почувствовать другого, и нужна память, чтобы все расставить надлежащим образом.

Когда ты едешь в Таллин?

Послезавтра. Наверное, не скоро поеду на Запад. Все здесь в сущности одинаково. Сейчас я это понимаю, по крайней мере у меня нет иллюзий. Хочу свою площадь, свою библиотеку, центр там, где ты, только это имеет смысл. Давай пройдемся. Потом можно будет где-то поужинать.

Они направились через широкую площадь к озеру Альстер.

И здесь озеро, заметил Руди. И начал рассказывать, как совершенно случайно, после разговора с Вернером, захотел приехать в Гамбург, на океан.

Девочкой я усиленно занималась улучшением мира, сказала Мелике. В школе я всегда была заводилой. Презирала старательных и послушных. И сегодня, читая книги, сразу узнаю, кто из авторов был одним из тех старательных и послушных. Я даже не дочитываю такие книги. Как вообще можно заставить себя писать? Эти скучные американские семинаристы, вооруженные терпением, но без происшествий. Я презираю корректность, бессмысленные усилия сохранять оригинальность формы. Мир полон жонглеров. Имеет смысл только то, чему невозможно научиться. А за это надо платить. Тут мелочью не рассчитаешься. Люблю Гоголя, Булгакова, Газданова. Все они заплатили за свое искусство.

Как заплатили?

Жизнью. Знаю, это звучит пафосно.

Ты пишешь на эстонском?

Стихи. Статьи – на русском и немецком. Моя мама немка, отец – русский. А я эстонка.

Ты спала с Вернером?

Да. А почему это тебя интересует?

Мелике остановилась и тупо уставилась на Руди.

Ну что, а теперь разбежимся? Как ты думаешь? – спросила Мелике.

С ним ты тоже разговариваешь о твоем Мэн Ло? Или вы читаете Булгакова?

Ты почему-то злишься на меня.

Зачем ты вообще пошла со мной?

Мне нравится разговаривать с тобой.

А с Вернером? Что тебе нравится делать с ним?

Какой ты глупый, Руди. Два месяца в Мюнхене стоишь в сторонке и наблюдаешь. Ты мне даже знака не подал, что я тебе интересна. А теперь обижаешься. Не понимаю.

Может, я стеснителен и неловок.

Да нет, еще какой ловкий. За эти два месяца ты дал мне знать, что я тебя не интересую. И при этом был весьма убедителен. Однажды вечером у Альфреда ты сказал мне, что тебе не хватает наших семинаров. Ты сам установил характер наших отношений, а теперь злишься.

А ты в самом деле думала, что я равнодушен к тебе?

Нет, сначала нет. И потому меня нервировало твое поведение. В конце концов я поверила, что тебя интересую как собеседник. Поэтому я и приняла твое приглашение.

А теперь?

Что теперь? Больше нет «теперь». Теперь уже завтра.

Возвращаешься в Таллин?

Я уже сказала тебе.

Пойдем куда-нибудь поужинать?

Я не голодна. Но пива можно выпить.

Руди предложил спуститься в паб на берегу озера. Дорожка вела сквозь парк, освещенный лампами, спрятанными глубоко в кустах. Они походили на гигантские грибы. На темном участке тропинки Руди ухватил Мелике за руку. Она уклонилась. А когда он попытался обнять ее, она резко сказала, что это не имеет смысла, ведь не станет он портить семинар. Руди развернулся и направился назад, к бульвару.

Какое заблуждение. Ты опять, парень, запутался в хронологии. Знакомая интонация. Богдан Тонтич так бы он прокомментировал эту нелепую сцену. Потому что ты сам этого хотел, испортить все, не дать возможности исправить ситуацию, подвести черту, оплатить счет. Клиент пьян, поэтому можно кое-что приписать к счету. Но я еще не напился. Куда сейчас? На Репербан? В порт? Что я потерял в этом городе? Голую жизнь? Чушь. Переписать пьесу с самого начала. Только вступительные сцены. Постоянно выводить на сцену новых героев, не позволить действию развиваться. Лучше всего я чувствую себя в прологе. Как здесь прекрасно. Люди какие-то другие, стройные и прозрачные, любуются океаном. Никто никому не принадлежит. Где это я оказался? На дне серебряного мешка. Потихоньку выстроить день. Наслаждаться деталями, как антиквар, заботливо взять в руки каждый предмет, внимательно осмотреть его со всех сторон, под разными углами, не спешить включать в коллекцию. Пусть чайник без крышки, с надтреснутой ручкой. Еще только десять. Сначала домой, принять душ, потом, освежившись, отправиться в жизнь. Начать с походки, с наступления, с взгляда. Я отдаюсь сразу, неправда, что я слишком сдержан. Я как будто прозрачен. Как мало было бы недоразумений, если бы мысли были заметны, как цвет волос. Насколько больше любви. Никто бы не посмел лгать. Да, я лгал Мелике. Лгу с тех пор, как помню себя. Боюсь конца истории. Всегда быть в начале. Да, походка у меня другая, более естественная. Надо постараться быть естественным. Каждый вечер предает утро. Ни один план я не выполнил до конца. Не курить, не ложиться рано, быть решительным с женщинами, медленнее перемещаться в пространстве, не быть простодушным, меньше говорить. Не пугаться. Я в Гамбурге. Два года назад я в мыслях даже не мог представить эти улицы. Я сохранил себя для этого. Я никогда не выбирал, меня всегда несла стремнина. Легче всего свернуть, передохнуть в безумии. Я постоянно открыт, топчу луг, ненавижу кусты.

Зверь в ночной пустыне

Под утро Руди вернулся в квартиру другой походкой. Он прошелся по Репербану, услышав на ходу, как какой-то пьяный моряк зовет некую Алису, остановился на углу у бара «Акантус», обменялся парой слов с негритянкой в белых полотняных сапогах и шортах. Она улыбнулась на его вопрос, откуда она здесь, совсем близко, ближе Эльбы. Она живет в отеле «Мирамар», там лучший зимний сад, она готова показать его. Внезапно взыграла кровь, голова закружилась от резкого запаха духов. Жоржетта, из Сенегала, хотя ни разу в жизни там не была. Лезвия жемчужных зубов. В холле «Мирамара» пальма, агавы, тропические кусты. А тигры есть, спросил Руди. Жоржетта хихикает. За стойкой подвижная маска, улыбается, принимает чаевые. В руке уже держит ключ. Слой грима и пудры утончается, на мгновение демонстрирует скрытый возраст. Огромный оазис накрывает пустыню.

Свет он не выключил. Уловить все контрасты: свои пальцы на темной плоти, красные трусики «танга», сверкание сережек в густых завитках волос. Только на мгновение в голове у него мелькнула мысль, что он постоянно показывает кому-то себя, что он в гамбургском отеле «Мирамар». Легкий обморок от возбуждения, нарастающего при каждом прикосновении. Жоржетта не сняла сапоги. Присела на краешек кровати, изогнулась всем телом и широко раскинула руки. Он сжал ее пышные ягодицы. Кончики пальцев утонули в мягком: кувшинка на поверхности темной воды. Он сдерживался, чтобы не сразу нырнуть в глубину. Хриплые вздохи Жоржетты, уже на каком-то неизвестном языке. Симфония вздохов и хриплых голосов. Вавилонский бордель, понятия и слова на том же уровне, ни до, ни после, одно долгое, непрерывное сейчас. Погружается в глубину тела, нет больше ни одной мысли в нем, а только бесконечное пространство, частицей которого он стал. Зверь в ночной пустыне.

Утром он прошелся по зимнему саду. Маска дремала за стойкой. Серая пенка зари поднималась над Эльбой, окрашивая в голубоватые тона далекие городские кварталы и корабли в порту. Первые утренние машины будили спящий город. Придя в квартиру, он долго не мог заснуть, не из-за поездов, грохочущих на эстакаде и каждый час затенявших комнату, а из-за мыслей, которые возвращали его на два года назад, в то время, когда под окнами его квартиры на бульваре Эржебет проходил трамвай шестого маршрута. Древние желтые вагоны. И в Гамбурге вагоны метро желтые. Они похожи на гусениц. Вылезают из-под земли и быстро расползаются по линиям эстакад над крышами домов. Он вспомнил Эдину, Соню… Попытался извлечь их из хронологического хранилища памяти мюнхенских проституток. Какое прошлое. Заселить пустые белградские годы лицами, которые просуществовали в его жизни несколько часов. Он погружался в сон, перебирая в слабеющей памяти голые тела девушек, их голоса, движения, гостиничные кровати. Потихоньку выкарабкивался из очередного дня.

Наконец поймать собственный шаг

Пробуждение под грохот надземной железной дороги. Когда-то это были почтовые трамваи. И они, сейчас такие далекие, белградские. Утренние толпы на Бранковом мосту, рынок на Зеленом Венце. Сремская улица выходит на Князь Михайлову. Отражение в витринах магазинов движется все быстрее, он теряет его в коридорах Филологического факультета. Он все еще на границе той жизни, которую предстоит прожить. Без прошлого. Оно придет с Иреной.

Деньги тают быстро. Самое позднее через год счет будет на нуле. Если даже удастся продлить пребывание, работу будет трудно найти. Какой нонсенс, быть германистом в Германии. Попытаться разнорабочим в порту, где-нибудь на стройке? Это, наверное, и есть голая жизнь. Участвовать в каждом кадре повседневности, как говорит Вернер. Присоединиться к его порнокоманде, отрывать корешки билетов в кинотеатре «Лолита». Стать маской за стойкой какой-нибудь гостиницы на Репербане. Вот возможности пропасть. Идти до конца. Неважно, в каком направлении. Или, как Мелике, вернуться туда, где и должен быть? Театральный буфет. Стать в провинции человеком с биографией. Пока что это только фрагменты. Иначе и быть не может. В каком таком порядке мне в голову приходят мысли, которых вообще не должно быть там, где они есть? Как они возникают? Во всяком случае, приходят из чьей-то головы, а не рождаются сами по себе. Рисуют схему гобелена, который мне предстоит вышить. Я больше не хочу так. Мне нужно чистое, белое полотно. Долой мысли! Хорошо проветрить голову. Не могут вечно одни и те же корабли привязываться к моим пристаням. На будущее, как только опознаю лазутчика, без раздумий выкину его, не позволю отравителю шастать в моей голове. Как угадать, чего мне захочется? А зачем вообще это знать? Я так далеко зашел, вот я и в Гамбурге. Могу и дальше. Я человек искусства. Какой счет, какой вид на жительство. Я могу и без этого. Как говорит Богдан Тонтич, всегда найдется какое-нибудь отверстие, сквозь которое можно смыться. Дождаться однажды и этого конца. Вкусить сладость поражения. Не как до сих пор, только дрожу, сам не знаю отчего. Наконец-то увидеть, как это будет, когда все дойдет до нуля. Может, это так волнительно, что больше не захочется ничего другого, а только лететь в пропасть? Начать сразу. На Репербан. Нет, нет… В Альстерский парк, посмотреть лебедей.

Был вторник. Смотрел лебедей в парке. Мысль лазутчика, проникшего в этот мир, появилась облеченной в плащ ревности, вызванной появлением на дорожке молодой пары. Это было что-то иное, взгляд блондинки, левой рукой обнимает парня за талию, они не видят окружающего мира. Или там, внизу, на террасе паба, девушка, вылитая Ирена, ждала кого-то, оборачивалась, ее взгляд несколько раз останавливался на Руди. Он прошел мимо, вместо того чтобы сесть за ее стол. Запереть на засов белградские годы, реактор, постоянно излучающий обиду, боязнь неудачи. Тоска в коридорах Академии навсегда обосновалась в его чувствах. Стеснительность защищается одиночеством. А что предшествовало ей? Когда впервые он застеснялся матери? Отца? Жужжание «Зингера», стук «Империала». Без особой боли. Тишина акварели. Марля и бумага. И можно сшить любой костюм.

Не могу быть слугой привычкам. Все восстает внутри. Нет универсального костюма, который можно использовать в любой ситуации. Ах, я узнаю тебя, лазутчик. Всего лишь шаг до недовольства. Капкан ждет. Войти в механизм, питать его заработками, экономией, заранее застраховаться от неожиданностей, как будто жизненные ценности вовсе не те неожиданности, непредвиденные случаи. Чем на более широком уровне работает механизм, чем жизнь вместо какого-то туманного хаоса принимает формы конкретной задачи, тем все это становится бессмысленнее. Только вкус песка во рту. Лебеди так красиво плавают. Начать новый фрагмент, еще сегодня же вечером, не утомлять себя целым. Механическая кукла начинает понимать, что не хватает смазки в шарнирах и швах, она боится заржаветь. Тоска нарастает каждое утро, срок годности все короче. Отворачивает голову от реальности. Бессмысленно занимается чем угодно, никак не влияя на свои дела. Эта дорога ведет мимо жизни. Реальность механической куклы отрицает наличие души. А душа отрицает механизм. Огни Репербана не вписаны никуда. Их невозможно предусмотреть. Как и зимний сад гостиницы «Мирамар». Не буду описывать. Хочу жить. Наконец обрести собственный шаг. А что если их несколько? Конечно же, он не один. Один шаг для прибытия, другой шаг для ухода, третьим поднимаемся наверх, четвертым спускаемся, шаг для сближения, шаг для бегства… Как волнителен этот туманный хаос, который я хочу упорядочить, отменить. Стать как тот лебедь. Забыть свое собственное третье лицо. Отдохнуть от императива второго лица. Стать первым лицом. Только я, пусть хоть и в множественном числе.

Сегодня вечером мы вышли не по плану. Попытались. Поезда были точны, плюс-минус пару минут. Экран «тошибы» светился. Мы хотели малость, полетом ангелом, осмотреть палубы буксиров на Эльбе, проникнуть в открытые окна кубиков квартир. Не получилось. Но это не значит, что мы отказались от идеи. Просто не вышло. Мы сгорали от желания обнять пейзаж, быть во всех и со всеми. Это не великодушие. Наша душа соткана из другой материи. Если бы можно было не опускать занавес, продлить действие, в котором мы существуем, неважно, в каких костюмах расхаживаем по сцене, не уставая от аплодисментов – люстры погашены. Публика дышит, Она и Он спят, над Эльбой светает, видения в нас, стога снов укрыты бессонницей. Мы блуждаем походкой лунатика.

Ночной обход города: бары Санкт-Паули, пустые поезда, склады в порту, опоясанные каналами. Спуститься к Альтоне, и далее, в тихие кварталы вилл с черепичными крышами. Законсервированное время гугенотов. Еще глубже, в века карнавалов и войны крестоносцев. Прозрачные лица северян, морщины покорности.

Частная больница в глубине парка. Под утро кто-то уходит, шаги не слышны, только облачко пара раздвигает губы. В комнате дежурной сестры светло – горизонтально семь букв: город в Анатолии; три – имя гитариста Сеговии; два по горизонтали – гигантское дерево в Северной Америке. Смена в семь. Время последнего обхода.

По пустой улице скользит черный лимузин. В памяти шофера оседают фразы из доверительных разговоров, капает вода в подземных пещерах. Нет, ты только представь, сколько космосов дышит рядом с тобой. И ты хочешь обо всем этом узнать. С ума сойдешь от этого. Сколько перегородок, секций, направлений. Выжимки из стихов, перламутровые амулеты, пещерные рисунки Альтамиры. В городе Ганзы все откладывается веками. Чердаки ломятся от добычи. Тюки хлопка, деловая древесина, мешки зерна, пряности, китайский фарфор древних династий. Подвалы тонут. Зеркала помнят. Щурятся близорукие глаза, счета, дрожащие руки ростовщиков. Беги вовремя. Вблизи стихи не рассмотреть.

Каждый день начинаешь жизнь сызнова. Сколько вероятных встреч парит в воздухе. Молодой человек в поисках любви. Так назывался один из романов Зингера. И продолжает так называться. И ты все еще молодой человек. Утренний кофе. Вид на Делфт. Шагалов скрипач на крыше. Все это мое. Интересно, другие тоже постоянно сопровождают свои намерения разговорами с самим собой? Голос нейтрального рассказчика тоже мой. Лучшая часть меня – снаружи. Среди других моих я есть тот, за которым я слежу. Представь, как это ужасно, остаться без этого голоса. Петух с окровавленной головой, следы боя на песке ринга. Дрезина на сибирской магистрали. Может, когда-нибудь начать оттуда? Из какого-то неопределенного времени, без четких пространственных координат. Только магистраль и бесконечная тайга. Космос, зачатый во взгляде ребенка с чувствительными струнами.

Может, я слишком далеко зашел? Мне была предназначена пыль городка в Воеводине, а я вот добрался до океана. Подними занавес, представление начинается. И не важно, что ты опять делаешь первый шаг.

Кинотеатр «Аполло» в Альтоне. Новый фильм Мэн Ло. Может, войти? Последний вечерний сеанс только что начался. Отзыв Мелике, совсем короткий, несколько кадров в Альстерском парке, потом улицы Таллина. Углы, площади и фасады, кто знает когда взятые в долг. Краешек широкого декольте хлопчатобумажной майки открывает полные груди кассирши. Два выдающихся рельефа тела. Места не нумерованные, говорит она. Неразмотанный целлулоид ее истории принадлежит кому-то другому. Его глотает мрак зрительного зала.

Покинув через два часа кинотеатр «Аполло», Руди с облегчением вдохнул свежий воздух. Не только потому, что покинул темный зал, но и избавился от плесени замка, в котором происходило действие фильма Мэн Ло. История о стороже, который на протяжении многих лет еженощно все тем же маршрутом обходит залы дворца, превращенного в музей. Жизнь в гробнице вызывает мысли, которые провожают его во внешний мир. Лица с портретов оставляют более четкий след в памяти, чем те, кого он время от времени встречает во время остатков жизни вне замка. Тоскливая история завершается в момент, когда последний собственник замка – молодой граф, погибший на дуэли, портрет которого висит на парадной лестнице – внезапно начинает говорить в углу спальной хранителя музея, с того места, где много лет стояло зеркало, которого там сейчас нет. Присутствует все, все остается там, где пребывало годами.

Воздух насыщен озоном, улицы мокрые от дождя, который, очевидно, выпал во время сеанса, шуршание автомобильных шин, блеск рекламы и свет фар, освещенная летящая улица – весь этот космос проваливается в еще одну ночь, наполненную ожиданием. Руди тонет в калейдоскопе гамбургского вечера, продолжая мысленно оставаться в пространстве фильма Мэн Ло. А оттуда всего лишь шаг до квартиры на площади Листа в Пеште. Из какого-то залива Сониной семейной истории всплывает музей, и уже в следующее мгновение взволнованная память находит имя художника, акварели которого были картинками ее детства. Герман Фогель. Он навсегда закрыл глаза в Казахстане, в больнице колхоза имени Буденного, там, где врачом работал дедушка Сони, Кальман Надь. Сельские дома, пустые дворы и окна с форточками, в которые выглядывали головы животных, птицы и люди. Соня сказала, что на одной акварели разглядела портрет своего дедушки. Она росла с этими миниатюрными акварелями. И не только выросла с ними, но ее родители тайком продали их музею в Бремене, что дало им возможность достойно пережить русскую оккупацию.

До Бремена поездом всего час или два. Завтра отправиться в путь. Осмотреть музей Германа Фогеля. Художник по фамилии Птица. Какая перспектива. Он с настоящей высоты смотрел на мир. Далекий, но такой близкий.

Руди прогулялся по Репербану, выпил пива в баре, обменялся несколькими словами с парнем за стойкой, угостил выпивкой девушку, которая вдруг оказалась рядом с ним, сказал, что уезжает на два-три дня, а после возвращения найдет ее. Собирается недалеко, в Бремен, завтра рано утром, он художник, осматривает музеи. Что пишет? Чужие окна. Да, она правильно расслышала. Присваивает их, вдыхает в них новую жизнь. Почему она решила, что он вор? Взглядами не крадут. Взгляд только продолжает, достраивает, обновляет. На севере другой свет, там небо ниже. Меня зовут Руди. А тебя? Алиса. Однажды ночью на Репербане я слышал твое имя. Какой-то матрос звал тебя. Два месяца назад, я тогда только приехал в Гамбург. Ты думаешь, я – девица с Репербана? Она засмеялась и опустила ладонь на колено Руди. Знаешь ли, я работаю без сутенера, совершенно самостоятельно. Не припоминаю, когда в последний раз была на Репербане. Я разрабатываю текстильный дизайн для фирмы, которая изготавливает галстуки и платки. Придумываю рисунки. Для этого необходимо вдохновение. Я нахожу его в перемене окружения. И поэтому ты сегодня здесь? Именно. А ты завтра утром едешь в Бремен.

И прежде чем Руди умел произнести следующую фразу, Алиса сказала, что его рука – не рука художника. Я матрос. Как найти тебя в следующий раз? Очень легко, я дам тебе свой телефон. Это не пальцы моряка, сказала она, когда Руди записывал ее номер. Все равно, кем бы я ни был, через пару минут стану просто рисунком.

«У веселого сапожника»

Почему я ушел? Чтобы придерживаться плана? В Бремен можно поехать и в другой день. Странная девушка. Не проститутка. Что же ей, одной, надо на Репербане? Мне показалось, что она нетерпелива. Наверняка ждет кого-то. Надо было дать ей закончить встречу. Она подошла ко мне. Какой жест. Уйти от такой особы. Кто знает, что я упустил? Позвоню ей через несколько дней, когда вернусь из Бремена. И почему надо ехать именно утром? Все накалываю в памяти, вместо того чтобы просто записать. С мамой не разговаривал почти месяц. Я просто ставлю над собой безумный эксперимент. Пересаживаюсь из одного горшка в другой. Блуждаю, никак не могу пустить корни. Как будто на это можно решиться. Голая жизнь, как сказал бы Вернер. Если я продолжу с этим, то потрачу все деньги за год. А потом? Ничего, вернусь. С сумкой, полной образцов.

Он вновь почувствовал опьянение, сладкое волнение матроса на палубе выходящего в море корабля, неясные очертания причалов во времени, которое еще предстоит потратить. Он был спокоен, исполнен силы, разлит по эскизам будущих событий. Каждый вид, ухваченный его взглядом, переполнял его красотой, каждая мысль существовала сама по себе. Ребро Адама, из которого сотворят Еву.

И он уже ехал местным поездом, за окном мелькал монотонный пейзаж равнины, рощицы, давно покинутые зверьем, только листья, скрывающие зайцев и птиц, никаких сюрпризов, сказки, израсходованные с самого начала. Сейчас это интермедия, которая длится необыкновенно долго, симметрия существует только в завершившихся жизнях. В соседнем купе мы заметим молодую женщину, читающую газету и время от времени бросающую взгляд в окно, ее мысли нам недоступны, в отличие от скрещенных ног, розового следа над левой коленкой, когда она наконец встает и отправляется в вагон-ресторан. Проследим за ней. Но нет, мы отправились на Бремен, и поэтому только до туалета, где мы со спущенными брюками вызовем в воображении иную конфигурацию и, опершись левой рукой на молочное стекло окна, быстро прокрутим целлулоидную пленку памяти, выбирая только то, что не осуществилось. Струйка спермы приносит облегчение, напряжение в груди отступает, наступило время для сигареты. Мы курим в коридоре и ждем, когда вернется дама из соседнего купе. Но ее все нет. Она появится только перед Ганновером, улыбнется на ходу, возьмет сумку и быстро направится к выходу из вагона. После нее остается горький запах духов, назовем их «ганноверская осень». Мы проследим за ней еще несколько мгновений, пока она не исчезнет в подземном переходе перрона.

После Ганновера пейзаж еще печальнее, только какие-то пучки деревьев, оставшиеся от леса. А два или три века назад здесь водились олени, волки и лисицы. Разбойники поджидали в засадах одинокие экипажи, дезертиры прятались в пустых бревенчатых домах, кого-то зачинали в насильственных объятиях. Мы не смирились, пульс бьется, возбуждение нарастает, найти незнакомку, чистый лист бумаги, на котором можно написать любые намерения. Достаточно тела, остальное мы напишем сами. Передвижной гарем. Есть и мертвые. Но мы об этом не знаем, в памяти не стареют и не умирают.

В Бремене холодно. Идет дождь. В воздухе осень. На широкой площади перед вокзалом Руди ловит такси. Отель «Фленсбургер Хоф», здание в ряду красных кирпичных строений, каких много на каналах в гамбургском порту. Первое впечатление печальное, холод календарного лета. На ресепшене любезная девушка в светло-голубом платье, словно сошедшая с полотна голландского мастера, сообщает, что музей Германа Фогеля в Ворпсведе, в двадцати километрах западнее Бремена. Три раза в день туда отправляется автобус. Она предлагает ему поехать завтра рано утром. В предстоящие дни ожидается солнечная и теплая погода. Она отводит его на этаж. Номер с видом на улицу. Руди открывает окно. Дождь прекратился. На севере небо очищается. Его цвет становится серо-голубым. По пустой улице скользит трамвай. Идеальный вид, ничего лишнего, всего хватает. Мгновение переполненности обычными вещами, свидетельством того, что предложен бескрайний мир.

В любом случае посетите Шнор, говорит девушка с ресепшена, там все выглядит как триста лет назад. Она демонстрирует ему на плане города густое переплетение маленьких улиц у самого берега Везера. По дороге в Шнор Руди заходит в паб «У веселого сапожника», заказывает за стойкой пиво и листает путеводитель по Бремену. Останавливает взгляд на фотографии узкой улочки Шнора, по которой он пройдет через каких-то полчаса. Потом опять зайдет в паб «У веселого сапожника» на пиво. Название паба говорит о том, что некогда здесь была сапожная мастерская.

Да, это суть каждой истории, каждого существования, случайный, на первый взгляд, след обстоятельств. Искусство не выдумывают, искусство замечают. Что у нас есть в этом ребусе? Сапожник, клавиши, женщина. И пальцы, которые все это свяжут. Только здесь, в Бремене, мы нащупываем тропинку, которая связывает такие различные предметы. Как все это, в сущности, просто. Еще один глоток пива. Поприветствуем открытие. Поднимите выше стропила, плотники. Да, да, мы попали куда следует. К веселому сапожнику.

В то же время на другом конце стойки румяные щеки, маленькие веселые глазки рыжеволосого бородача, который поднимает кружку и приветствует Руди. Подходит к нему и предлагает сесть за соседний столик.

Меня зовут Арно, говорит бородач.

Внезапно новая краска вечера. Будто весь паб наполнился разговорами и дымом. Арно в настроении. Открывает черный кожаный футляр и угощает Руди сигарой.

Настоящие кубинские, говорит Арно. Я недавно вернулся из Гаваны. Отдыхаю на Кубе уже четвертый год. Секрет в том, чтобы ездить туда одному, говорит он с лукавой улыбкой.

Руди берет сигару, нюхает ее, потом закуривает от длинной спички.

Что вы делаете в Бремене?

Проездом, говорит Руди. Завтра еду в Ворпсведе. Я писатель. Пишу пьесу о Германе Фогеле. Хочу побывать в его музее. А вы живете в Бремене?

Нет, в Гамбурге. Но здесь я вырос и потому часто приезжаю.

Я в начале лета приехал в Гамбург.

Проездом?

Точно.

У вас отличный немецкий.

Я учил его. В Белграде.

Ах так, вы из Сербии.

Арно поднял руку и дал знак кельнеру принести еще пива. На правой руке у него огромный перстень с черным камнем. Одет он заметно: темно-зеленый твидовый пиджак, лиловая рубашка и переливчатый галстук, цвет которого определить невозможно. Короткая рыжая борода и щетинистые седые волосы выглядят несколько дьявольски. Однако глубокий приятный голос и ясные сияющие маленькие темные глаза действуют на окружающее его пространство расслабляюще. Трудно определить его возраст. Когда он говорит и то и дело вздымает руки, выглядит лет на десять моложе особы, в которую превращается, когда смиренно, почти без движений слушает собеседника.

Пора мне идти, говорит Руди в момент, когда Арно подает знак кельнеру принести еще пива. Завтра в восемь у меня автобус в Ворспеде.

Музей не убежит от вас. Я могу отвезти вас на машине. Спасибо, мне хотелось бы самому посетить Фогеля. Понимаю. Он похоронен в Казахстане.

Да, но картины в Ворспеде.

Кельнер приносит пиво, они поднимают кружки и чокаются.

Успешно поработать, говорит Арно. А с чего это вы занялись Фогелем?

Благодаря коллекции миниатюрных акварелей на почтовых открытках, которые он рисовал в конце жизни.

Да, перед концом каждый делается искренним, когда больше нет причин что-то скрывать. В это краткое время мы становимся сильнее обстоятельств, сильнее мира, который всю жизнь ограничивал нас какими-то правилами.

Были и такие, которые так жили всю жизнь. Например, Гойя.

Арно сверкнул глазами.

Гойя, почти выкрикнул он. Его «капричос» – библия живописи. С него началась современная живопись. Но это неважно, да и я не художник и не критик. Я всего лишь знаток человеческих лиц. Настолько оголенную сущность я ни у кого до Гойи не встречал. А повидал я много, поверьте.

Этот человек безумен. Полностью изменился. Кто он такой? Чем занимается? Весь вечер говорит, но так и не представился. Спросить его? Нет, пусть сам скажет. И чего он делает в пабе один? Если вырос здесь, то где же его друзья, знакомые? Как будто только и ждал, к кому бы прицепиться. Чудак.

Это лица, которые вы встречаете в жизни, не умолкал Арно. Когда я смотрю на портреты его современников, то понимаю, что они живут совсем другой жизнью. Натурщиков Гойи мучают те же проблемы, что и нас.

Простите, а чем вы занимаетесь?

Сложный вопрос, остановился Арно. Два года изучал живопись, потом экономику. Сомнительная последовательность, не так ли?

Я бы сказал, необычная.

Когда я отказался и от экономики, дядя предложил мне работу в своей косметической фирме. Три года назад он умер. Сегодня я руковожу фирмой.

Вы косметолог?

Можно сказать и так, засмеялся Арно.

Мне пора, сказал Руди и полез за бумажником.

Нет-нет, это я вас пригласил. Впрочем, надеюсь, это не последняя наша встреча. Вот моя визитка. Хотелось бы увидеться, когда вы вернетесь в Гамбург. Если будет что-то надо – я к вашим услугам.

Спасибо. У вас есть связи в полиции, улыбнулся Руди. Мне скоро придется продлевать вид на жительство.

Думаю, тут проблем не будет. У меня есть знакомства в городских властях. Все сводится только к гарантиям.

И вы смогли бы предоставить их мне, несмотря на то что мы только что познакомились?

Почему бы не помочь вам, если я могу это сделать. Кроме того – он опять сделал короткую паузу, – подобные встречи не случайны. В жизни есть периоды, когда организму требуется передышка. Подводится черта.

После короткого раздумья он продолжил.

Сегодня вечером вы стали для меня внешним знаком того, что жизнь, как и вода, всегда найдет путь. Единственная мудрость – не поддаваться искушениям практичного ума. Нет, я не о Канте. Я имею в виду, что наконец-то оказался в ситуации, когда живу так, как всегда мечтал жить. Я относительно богат, имею достаточно свободного времени. Только в праздности сталкиваешься с самим собой.

Не кажется ли вам, что излишняя праздность опасна?

Нет, потому что я считаю, что праздность не вибрация, ни в коем случае не безделье. Вы никогда не останавливались на улице с желанием обнять людей, которые как заведенные мчатся мимо вас, обнять их, сказать слова, которых им так не хватает? Завтра вас ждет Герман Фогель. По моему мнению, он был в большей степени просветитель, а не художник, в сущности, он был тем, кем только и мог быть. Вы знаете, что у него был собственный вагон, в котором он путешествовал по Европе? Он был богатым, сыном фабриканта, и хотел улучшить этот мир.

По правде говоря, о Германе Фогеле как о художнике я не знаю ничего, сказал Руди. Я ни разу не видел ни одной его картины. Просто мне известны некоторые моменты его жизни.

Как вы решили заняться его биографией?

Случайно. В Будапеште я познакомился с особой, в жизни которой Герман Фогель сыграл важную роль. Может, мы закажем еще по кружке?

Конечно, вам не обязательно садиться именно на утренний автобус. Для осмотра музея вам хватит нескольких часов. И в любом случае загляните на железнодорожный вокзал. Его проектировал Фогель.

Сохранился ли вагон Фогеля?

Нет, в музее есть только несколько фотографий. Ему было уже за пятьдесят, когда он отправился в Россию на поиски новой жизни. Женился, родил сына, который сейчас живет в Москве. После начала Второй мировой войны Фогеля как иностранца интернировали в Казахстан. Умер он в нищете. Рисовал до последнего дня. Его акварели напоминают мне «Капричос» Гойи.

Ради них я и приехал в Бремен, объяснил Руди.

Что же это за особа, в жизни которой Фогель сыграл такую важную роль?

Девушка, прадед которой строил Транссибирскую магистраль. И у него была своя вторая, русская жизнь. Его сын был врачом в больнице колхоза имени Буденного, где Фогель умер. Обстоятельства сложились так, что миниатюры, которые хранятся в Ворпсведе, попали туда через Будапешт. Девушка, которую я упомянул, выросла на миниатюрах Фогеля, они были для нее чем-то вроде азбуки.

Невероятная история.

Обычные истории никому не интересны. Это даже не истории, а просто сообщения.

Вы сказали, что пишете пьесу о Фогеле.

Это пока что только идея. Его вагон очень заинтересовал меня. Наверное, вагон – идеальный дом.

Не думаю. Рельсы определяют направление. Вы живете в движущемся гробу. Разве это свобода? Представьте только, сколько возможностей кроется в гостиницах и пансионах. Впрочем, Герман Фогель вовремя отказался от вагона.

Ворпсведе

Действие первого акта должно происходить в вагоне, думал Руди, направляясь в полупустом утреннем автобусе в Ворпсведе. Просторный салон с четырьмя окнами, в которые видны различные пейзажи. Они не только невозможны на таком маленьком пространстве, но и каждый пейзаж изображает другое время года. В кресле спиной к публике сидит Фогель. С правой стороны мольберт с нетронутым полотном.

Он не выспался. Поэтому не мог пойти дальше первой сцены. В полночь он ушел из паба «У веселого сапожника». Ходил по пустым улицам Бремена. Коллаж вечера с Арно завершился в гостиничном номере, когда, освобождая карманы, рассмотрел визитную карточку: Арно Кроненберг, директор. «Парадизо».

Адрес на периферии Гамбурга. Наверное, только сад и огромный шатер. Цирк «Парадизо»? Звезда вечера, иллюзионист Арно. Движением руки приглашает зрителя из третьего ряда подняться на сцену. Тот, смеясь, отказывается. Следующий – молодой человек в пятом ряду. Неуверенно поднимается на сцену. Через несколько минут Арно приводит его в состояние, в котором возможно любое путешествие. На верблюдах он пересекает степи Казахстана, путешествует в комфортабельном вагоне по сибирской глухомани, сидит у костра под звездным небом Карелии.

Автобус сворачивает на узкую дорогу, ведущую сквозь лес. Появляются первые дома Ворпсведе. Разводной деревянный мост с полотна Ван Гога. На другой стороне канала простирается равнина. Руди выходит у железнодорожного вокзала. Пустые перроны. Кадр как в кино. Только что побеленное здание с тремя входами, для пассажиров первого, второго и третьего класса. Зал первого класса пуст, на столах фарфоровые сервизы, синие плюшевые портьеры, белые стулья с бирюзовыми сиденьями. Во втором сидят японские туристы. Руди входит в зал ожидания третьего класса. Лавки без спинок, длинные столы, у прилавка два молодых человека в рабочих комбинезонах. Заказывает двойной эспрессо. Снимает с полки местную газету. Перелистывает ее, после чего дополняет первую сцену пьесы о Германе Фогеле. Вместо того, чтобы сидеть в кресле спиной к публике, художник смотрит в зал. На коленях держит развернутую газету и комментирует новости. Покушение в Сараево. Европа погружается в войну. В России начинается революция. Не хватает пятого окна с цифрой, указывающей на текущий год. Вся жизнь в вагоне. В оконных рамах меняются пейзажи. В последнем акте только кровать и одно окно с годом смерти. Художник лежит и бормочет. Свет на сцене гаснет. Слышен только стук колес удаляющегося поезда.

Полчаса спустя в музее Германа Фогеля скрипит паркет под ногами Руди. Коллекция фотографий прослеживает линию жизни художника: сад семейного дома в Бремене, группа детей на зимнем отдыхе, молодая пара на пустой набережной в Остенде, студенческие дни в Дюссельдорфе, картины парижских бульваров, колония художников в Ворпсведе. Березовый замок, написано под фотографией музея. Первоначальная версия здания – одноэтажный сельский дом на опушке. Мансарду построит новый владелец. Набросок воображаемого сада: качели, оранжерея, розовые кусты, огромные гортензии по обе стороны лесенки, ведущей на террасу, далее мебель, сервизы, бокалы, лампы, приборы, вазы, красочные шкатулки. Каждый предмет в Березовом замке выполнен по эскизам Фогеля, даже украшения и платья его жены, детские игрушки. На одной из фотографий художник держит на коленях близнецов. Панно с набросками, цитаты из писем и дневников, эскизы, плакаты, градостроительные планы. Равнинные пейзажи, тишина канала, портреты маслом. Гравюры с густым орнаментом. И далее в родных краях. Здание железнодорожного вокзала в Ворпсведе. Вагон Фогеля в тупике. Руди внимательно рассматривает фотографии, запечатлевшие интерьер вагона: салон, снятый с трех точек, ванная, спальное купе. Над кроватью полка с книгами. Замок на колесах. Можно начинать путешествие.

Изменение регистра: коллекция апокалиптических рисунков. Восточный фронт, Галиция, 1917 год. Сожженные села, разбитые распятия, призрачные лица, застывшие в крике, голые кроны, усеянные гроздьями ворон. Потом Берлин, плакаты Красного Креста, художник на сцене зала конгрессов в обществе Максима Горького. Следуют коллажи, серия экслибрисов, книжные иллюстрации, портрет Ленина, макеты рабочих поселков за Полярным кругом.

Новый остров: фотография молодой женщины и мальчика двух лет на балконе московской квартиры. На заднем фоне – золотые купола Императорской церкви.

Поезд на маршруте Москва – Самара. Путешествия Фогеля. Синие горы, караваны в сумраке, чайхана в Туркменистане, женщины в паранджах на рынке в Ура-Тюбе, обстановка в жилых домах Карелии с огромными кирпичными печами и двухэтажными кроватями, базары и сады Ташкента, пристань в Ашхабаде на Каспийском море. Опять в Москве. Агитатор рабочего Интернационала. Серия плакатов. Парад на Красной площади.

Начинается Вторая мировая война. Интернирование на Кавказ, затем еще дальше, в глубину азиатского континента. Казахстан. Больница колхоза имени Буденного. Акварели на почтовых открытках. Неполные адреса: имена и города, нет названий улиц. Окна барака с цветами, птицами, бородатыми физиономиями мужиков. На последней акварели изменена перспектива. Наблюдатель в интерьере, в открытое окно видно ночное небо, по которому плывет корабль.

Если бы я был героем какого-нибудь романа и только бы и делал, что переселялся из одной авантюры в другую. Но я не герой. Хотя любая жизнь, сконцентрированная в стенах музея, волнует. Эта история с Фогелем, маргинальные следы которого остались на площади Листа в Будапеште и еще кто знает где, существовала бы и без моего приезда сюда, и никогда бы не заглянул в паб «У веселого сапожника», и если бы остался в Белграде. Что-то бы все равно нашлось, где бы я не жил. Главное – двигаться. Быть живым. Всегда эти сравнения, перепроверки. Может, иначе нельзя? Бегство – попытка нового начала, возврат фигур на прежние позиции. Но тем временем фигуры изменяются, и начало становится просто новым актом. Спектакль развивается, каким путем не пойдешь. Еще два часа до отправления автобуса на Бремен. Какой человек. Не случайно его фамилия Птица. И я не случайно Ступар. Фамилия могла бы стать и такой – Ступор. Ходил бы всегда по одному маршруту, из дома на работу и обратно. А так, будучи Ступаром, ступаю дальше, что-то меня гонит, какая-то интрига, комбинация хромосом, генетическая формула. Со мной все в порядке. Я всегда перескакивал с романа на роман в этом скучном течении сознания. Как скучно быть островом, не делать попыток построить лодку и плыть в пучину. Объявить того, каким я сегодня являюсь, окончательной версией, сосредоточиться на защите вместо того, чтобы, оставаясь незавершенным, двигаться дальше.

Да, вагон как сцена. Все так прочно и понятно. Проблема в интриге. Поймать тот самый момент, когда все внезапно переплетается, когда жизнь стремится взорваться. Табличка на моем вагоне: Белград – Будапешт – Мюнхен – Гамбург. По той же трассе обратно. В тупике окончательно прозреть. А может, все-таки отказаться от пьесы? Шагнуть глубоко и далеко. Если бы нам объяснили, что человек иногда рождается не на том месте, то, возможно, что-то можно было и сделать. Как, например, рождаешься не в той семье. Эволюция открывает истину, где бы она не произошла. Место рождения как константа уравнения личности. Возможно, изменив константу, получится направить собственный вагон в другом направлении? Москва – Самара. В пятьдесят начал новую жизнь. Понятно, раз он Птица. Уже завтра следует отыскать директора Института Гете, виза заканчивается. Если не удастся продлить – тем же путем назад. Давно не звонил маме.

Арно

Руди приехал в Гамбург вечерним поездом. Всю дорогу заучивал варианты возвращения. Кто-то всегда был свободен и ждал его возвращения. Однажды это была Наталия. Хотя еще в Мюнхене он обменялся с ней письмами по электронной почте, Наталия по требованию сценария бросила в Нови-Саде жениха и стала спутницей Руди. Разве в этих пыльных местах можно что-то делать, кроме как ожидать?

Все случилось очень быстро, ровно столько, сколько идет поезд от станции Дамтор до Санкт-Паули. Огни Репербана открыли новые пути, новые возможности. Перед тем как заснуть, он на едином дыхании сочинил фрагмент. Долгая провинциальная ночь, которая тянется и после рассвета, формирует фигуры, всегда чего-то недостает. При свете восковой свечи тени делаются отчетливее и яснее. Жизнь, которой следовало бы жить, остается где-то в другом месте. При осознании этого что-то меняется. Поднимается уровень воды, возможны острова. Вырваться наконец. Выйти из шкафа. Запах «ганноверской осени». Найти на Репербане незнакомку из поезда. Алиса? Куда я засунул ее телефон? Как все ускоряется, стоит отменить расстояния. Все оказывается в одном месте. Завтра утром позвонить Гете.

В этот раз будет непросто продлить визу, говорит директор Института Гете. Может, только на три месяца. Надо бы заявить, что вы дезертир.

А если нет, то что тогда написать в заявлении?

Разве вы не от призыва бежали?

Да, но я покинул страну легально. Я не дезертир.

В вашем случае это единственная возможность получить вид на жительство.

Хорошо. Когда мне прийти к вам?

В четверг после десяти.

Ну и тип. Или у меня просто истек срок годности? Я больше не интересен. Если бы я вошел в систему, запросто принял бы предложенные условия, вот вам и выход. Эти маленькие предательства, отступление на шажок, другой. Приспособиться к общепринятому. Неважно, где я, здесь или там.

Куда сейчас под этим дождем? Один и тот же город. Собственно, ничего не изменилось. Кислород израсходован во время сна. Арно? Надо бы ему позвонить. Причем немедленно.

Вы не забыли меня?

Напротив, я только вчера вспоминал вас. Такая случайность, встретил приятеля, который работает в полиции!

Потому я вам и звоню. У меня проблемы.

Все решим. Чем сейчас заняты?

Ничем.

Пообедаем вместе? Я как раз направляюсь по делам в Альтону. Предлагаю встретиться в час. Ресторан «Пуэрто Рико». Это сразу за вокзалом Альтона.

В пешеходной зоне?

Точно. И не переживайте, мы решим вашу проблему.

Все зашевелилось. Как в тот вечер «У веселого сапожника». Арно появился с огромным черным зонтиком.

Заказали паэлью и красное вино. Руди коротко изложил ситуацию. Требуется написать заявление о том, что он дезертир. Он не хочет. Он не нуждается в социальном пособии. На счете у него достаточно денег, чтобы прожить год.

Этого им недостаточно. Кто-то должен поручиться за вас и подвергнуться риску в случае возникновение непредвиденных обстоятельств. Деньги вы можете спустить за ночь в казино. Ваша страна относится к определенной категории, в соответствии с которой нет разницы в том, уголовник вы или деятель искусства. У вас нет права быть свободным. Вы – особый случай. Из-за таких, как вы, не станут открывать отдельные рубрики. Здесь и яблоки должны быть стандартизованы. Неважно, какой у них вкус. Впрочем, и Фогелю не удалось избежать последствий исключительных обстоятельств. Его судьбу определил тот факт, что он был иностранцем.

Я такое заявление все равно не напишу.

Решим вопрос и без заявления, сказал Арно. Я поручусь за вас. Мой приятель в полиции наверняка устроит это.

Арно поднял бокал и чокнулся.

У вас там опять что-то творится. Я смотрел вчера новости, что-то готовится.

Телевизора у меня нет, газеты я листаю редко. Да, хотят отменить результаты выборов.

Как дела с Фогелем?

Я все еще нащупываю проблему во мраке.

Раз щупаете, значит, не во мраке. Но я должен вам кое-что сказать.

Он умолк, словно ожидая разрешения Руди продолжить. Руди улыбнулся и кивнул.

Вы не случайно зацепились за Фогеля, начал Арно. Пока человек молод, он постоянно ищет какие-то тайные знаки, указывающие, что он на правильном пути, постоянно сравнивает себя с другими. В ваши годы я не вылезал из кинотеатров. Верил, что мне назначена особая миссия, что ничего случайного нет. Каждое утро, валяясь в кровати, я проживал жизнь до самого конца. Это же проделываю и сегодня.

Мне тоже нравится утренний сон, пока снаружи протекает банальная и скучная жизнь.

Вы это видите так, потому что, как мне кажется, вы одиноки. У меня в фирме работал один ваш соотечественник, чуть старше вас. Днями напролет он говорил только о политике. А вы так равнодушны, словно не от мира сего.

Господин Арно, у меня свой мир. Фогель мне ближе, чем этот ваш мой соотечественник. Время и место рождения невозможно выбрать, но все прочее – да.

Что же это «все прочее»?

Сама жизнь. Не хочу, чтобы кто-то стал хозяином моей жизни. Поэтому и не стану подписывать заявление, поэтому и уехал из страны.

Вот потому я с удовольствием и помогу вам, произнес Арно с улыбкой. Бюрократы во всем мире одинаковы, все они стремятся отменить жизнь. Видите ли, величайшая ценность жизни в ее непредсказуемости. А суть бюрократии в том, чтобы предусмотреть все, в том числе и жизнь. Чем вы живете?

Трачу небольшое наследство.

А потом?

Ну, это уже завтра. Найду какую-нибудь работу.

Нелегально?

А как иначе? Впрочем, могу в любой момент вернуться.

А стоит ли вам возвращаться только потому, что не сможете найти работу? На вашем месте я бы не стал ждать, когда это небольшое наследство закончится.

У вас есть предложение?

Я мог бы устроить вас в свою фирму.

Но ведь я не имею никакого отношения к косметике.

Для косметики такого рода вам будет нужен только хороший желудок.

Так что же такое эта ваша фирма?

С давними традициями. «Парадизо» существует уже девяносто три года. Это самая старая фирма в Гамбурге, которая занимается подготовкой к вечному упокоению.

Не понимаю. Вы похоронных дел мастер?

Именно так. Я руковожу фирмой с тех пор, как умер дядя. У нас девять сотрудников. Мы, как и смерть, работаем в три смены. И очень неплохо зарабатываем.

И что за работу вы мне предлагаете?

Подготовка к похоронам предусматривает омовение трупа, затем его облачение и гримирование. Рутинное дело. В некоторых случаях, когда получаем тело от патологов, надо применить знания, чтобы привести покойника в пристойное для похорон состояние. Но это не часто случается. Наши клиенты в основном из числа тех, кто скончался дома, те, о которых говорят, что умерли естественной смертью. После констатации смерти и заключения патолога начинается наша работа. Когда после обработки мы доставляем их в часовню, наши покойники выглядят как уснувшие.

Во время жизни в Мюнхене я некоторое время работал на складе универмага «Херти». Переносил манекены, раздевал и одевал их. Мы их не мыли, просто влажной тряпкой протирали от пыли.

Вы должны прийти в «Парадизо» посмотреть, как это выглядит.

Может, уже сегодня?

Почему бы и нет. Два часа назад я получил покойника в Альтоне. Это был дирижер. Они, как правило, долгожители. Господину было девяносто четыре года. На год старше «Парадизо». Редко доводится увидеть улыбку на лице покойника. Семья попросила сохранить это выражение. Поэтому мои сотрудники сначала сфотографируют его, чтобы улыбка не исчезла в ходе обработки. На такое просто не способны в больничном морге.

Эта работа в некотором роде реставраторская, продолжил Арно после короткой паузы. Каких только пожеланий не высказывают скорбящие. Один господин принес нам недавно фотокопию Венеры Боттичелли. К фотографии приложил парик. После обработки в гробу оказалась совершенно другая особа. И правда, она выглядела как Венера.

Вы сами обрабатываете?

Нет, только контролирую. Вы быстро привыкнете к трупам. Работа, как и любая другая.

Неужели?

Смерть – часть жизни. Вечная жизнь бессмысленна. Приходит время, когда остается только тело. Это мгновение одиночества тела, когда миновал ужас умирания, представляет собой естественное окончание, подтверждение существования Бога. Я воспринимаю это как общий и высший порядок, правильную систему. Наша единственная проблема состоит в том, что мы не в состоянии понять эту систему и потому злимся и твердим, что Бога нет. А Бог – просто все, но только не случайность. Бог – это и наша встреча «У веселого сапожника». Герман Фогель открыт в Будапеште, и это требует, чтобы вы продлили свое пребывание здесь, потому что иного места пребывания нет, точно так же как в следующее мгновение ваше существование не примет другое направление. И не стоит рассчитывать, что будет лучше. Это бессмысленно. Никто вам ничего не сделает, если вы будете жить на полную катушку.

Так что же не Бог?

Отказ. Безвольное состояние, когда вы оказываетесь всего лишь в шаге от одиночества тела.

В этот момент кельнер принес заказ. Арно поднял бокал и чокнулся. Руди почувствовал, как его охватывает вдохновение, все пути открылись, ему захотелось вскочить, обнять этого дивного человека и сказать, что у него никого нет ближе его. Но сказал только, что один театральный актер в городе, где он вырос, повлиял на него сильнее отца.

Ничего удивительного, заметил Арно. Близость познается в мгновение, когда вы не подавлены повседневностью. Близость, выросшая из привычки, вовсе не близость. Это симбиоз. Мы не осознаем, насколько привитые эмоции определяют нашу жизнь. Поэтому очень важно выйти из зачарованного круга привычек, потому что только тогда вы обретаете жизнь, которой стоит жить. И никогда не поздно сделать это. Эту жизнь никто вам не подарит. Ее вы сами должны завоевать.

«Парадизо»

Через полчаса они отправились из Альтоны на машине Арно в «Парадизо». Какие краски, думал Руди, бордовый «мерседес», белые кожаные сиденья, пестрые галстуки, пастельные рубашки. Этот человек защищается красками. Арно во время поездки все время рассказывал о кварталах, по которым они проезжали. Гамбург долго был датским городом. «Парадизо» находится в Гросс Борштеле. Когда-то там были леса и аллеи для верховых прогулок.

Проехали через колонию дачных домиков с маленькими садиками и попали в квартал вилл в северном стиле с красочными черепичными крышами. Руди с отсутствующим видом слушал комментарии Арно, иногда спрашивал что-то, только чтобы подавить тоску, которая пробуждалась в нем. Только раз в жизни он видел мертвеца. Отец лежал в квартире, на кровати, в которой и умер в то утро. Потом увидел его в часовне. Подошел к открытому гробу, наклонился и поцеловал его в лоб. Вернувшись домой с похорон, остановился перед зеркалом в прихожей и обнаружил на подбородке светлое пятнышко пудры. Он потер его ладонью, но удалить пудру без воды было невозможно. Он прошел в ванную. При свете неоновой лампы над раковиной лицо Руди казалось призрачно-белым. Ребенком он любил стоять в дверях ванной и смотреть, как бреется отец. Сначала он снимал бритвой пену со щек, после чего переходил к подбородку. И только в конце снимал пену над верхней губой. Эту последовательность сохранил и Руди. Липкая пудра отливала серебристыми тонами. Он рассматривал свое лицо. Актер снимает грим после спектакля.

Где-то в глубине квартиры в говоре гостей выделяется хриплый баритон Богдана Тонтича. Как здесь красиво, сказал Руди, когда машина проехала по деревянному мосту. В двух метрах под ним протекал ручей, дикие утки гнездились в траве. Эта дорога ведет к кладбищу, сказал Арно и остановил автомобиль перед трехэтажным домом. Окна первого этажа были закрыты фиолетовыми шторами. Над входной дубовой двери висела вывеска с крупными буквами: «Парадизо». Справа от входа – широкий двор, два черных «мерседеса» модели «караван» с фиолетовыми занавесками, точно такого же цвета, что и шторы в окнах первого этажа.

Этот голос принадлежал не Богдану, он умер раньше отца, подумал Руди. Чей же тогда голос слышал он, смывая в ванной светлое пятно пудры с подбородка? Что-то не так с хронологией? И опять Богдан, да, хронология, слово, которое он часто использовал, объясняя, что за все ухваченное вне границ придется платить вдвое.

Это Франц, представил Арно крупного мужчину с мясистыми щеками, появившегося на входе. Крепкое рукопожатие, белоснежные вставные зубы. Похож на евнуха. Запах химикатов. Или только кажется? В просторном холле, облицованном мрамором, в самом дальнем углу металлическая полка, на которой в три ряда лежат гробы.

Руди мой приятель, сказал Арно. Он писатель. Возможно, некоторое время поработает у нас. Скажи Бруно, что мы придем минут через двадцать.

Потом повернулся к Руди и предложил выпить в кабинете кофе. А там, в продолговатом помещении с двумя письменными столами, стояла у шкафа с картотекой худая блондинка.

Хельга, представил Арно свою сотрудницу. Она улыбнулась и протянула Руди руку. Твердое рукопожатие, ничуть не слабее, чем у Франца. Теперь уже совершенно отчетливо слышался запах химикатов. Глаза Хельги были голубыми, как стекло, нос слегка вздернут. Помада была в цвет штор.

Принесите нам кофе, сказал Арно и указал рукой на угол рядом с дверью, где стояли круглый низкий стол и три кожаных кресла. Можно и по рюмочке коньяка.

Руди кивнул головой. Да, коньяк бы не помешал.

Зазвонил телефон. Арно снял трубку. Известный господин Карасек на проводе. Арно отказался от дешевого предложения, дважды подчеркнул, что подметки должны быть кожаными, ни в коем случае не картонные. Тем временем Хельга принесла кофе и коньяк и удалилась из кабинета. Арно закончил разговор. Поднял рюмку коньяка и чокнулся.

С недавних пор мы работаем с новым поставщиком, господином Карасеком, сказал Арно. Наши клиенты преимущественно зажиточные люди и не допускают, чтобы людей хоронили в картонной обуви. Обувь всегда является проблемой, когда покойника переодевают для погребения. Стопы распухают, нужны туфли на размер, а то и на два больше. В последний путь отправляются в сапогах-скороходах, пошутил Арно. Идеальный размер – сорок четвертый.

Обувь вы покупаете заранее?

Мы держим только мужскую обувь, причем исключительно черную. Женские туфли, летние, мы легко переделываем, но с зимней бывают проблемы. Потому и просим семью покупать самостоятельно. Мужчин, как правило, хороним в темных костюмах. Подбор цвета женских платьев неизмеримо сложнее, и мы не в состоянии предложить нашим клиентам адекватную женскую обувь.

Руди выпил коньяк. Тоска, которая постоянно возрастала в пути от Альтоны до «Парадиза», резко отступила. Вот и наша жизнь, мысленно произнес он, и налил себе еще немного коньяка. Арно улыбнулся, себе он больше не может позволить, потому что за рулем. Через час надо возвращаться на машине в город. Самое главное – двигаться, каждая дорога куда-то ведет. Это опять был голос Богдана. Нет конца, парень, конец наступает, когда остановишься, разведешь мост, запрешься в башне, потому что пока идешь, существует какое-то окно, пусть даже маленькое окошко, в которое можно подмигнуть себе прежнему. Неужели это Руди улыбается растерянному парню? Самому себе до Будапешта, Мюнхена, Гамбурга? Себе на белградской пристани, когда с пустотой в груди разглядывает стальную конструкцию моста, а в это время по Карагеоргиевой улице гремит трамвай, бурлит жизнь? Светящиеся в ночи окна, и те, неосвещенные, темные дупла, за которыми вечно кто-то спаривается. Вызывающий отвращение у самого себя, суфлер, не осмеливающийся появиться из укрытия и заговорить своим собственным голосом. Что это был бы за день, если бы я не появился в Альтоне, не позвонил бы Арни, не поехал бы в Ворпсведе, не пустился бы? Снаружи только вывеска «Парадизо», внутри – весь мир.

Это работа, как и любая другая, говорит Арно. Открываете ящик холодильника, и появляется труп. Огромный карандаш, который писал себя, всю свою жизнь, пока она не закончилась.

Пойдемте, я хочу увидеть «Парадизо».

Пруд, это было первое слово, зафиксированное сознанием Руди, когда они спустились по лестнице в нижний уровень подвала, в помещение с просторным прямоугольным бассейном, наполненное тяжелым запахом химикатов. С двух более длинных сторон, у самых бортиков, стоят длинные столы. На одном из них лежит голое мужское тело, покрытое желтой морщинистой кожей. Его только что вынули из бассейна. Худой юноша в темном комбинезоне и зеленом прорезиненном фартуке вытирает губкой отекшее тело, правая рука которого свесилась с каменной столешницы. У юноши на руках хирургические перчатки. Арно представил его, Бруно только кивнул головой и продолжил работать.

Наш дирижер, сказал Арно.

Бруно или мертвец, подумал Руди. Этой немой симфонией дирижирует Бруно. Он целиком отдается своему делу. Толстый Франц стоит рядом со шкафом и что-то ищет в его выдвижном ящике. Вынимает несколько щеточек и две стеклянные посудинки, опускает их на стол у головы покойного. Потом пододвигает металлическую вешалку, на которой висит черный костюм, завернутый в прозрачную пленку.

Лицо старика с опущенными веками и полуоткрытым ртом, маска пустоты, которой Бруно, заканчивая обработку, ловкими пальцами формирует улыбку. На столе черно-белая фотография, портрет покойника.

Руди подходит к бассейну, в котором лежат два трупа, оба спиной вверх, так что сразу невозможно определить их пол. Но внимательно приглядевшись к головам, на одной из них он обнаруживает плешь. Тело мускулистое, широкоплечее, пропорциональное. Атлет, подумал Руди. На другой голове длинные пряди седых волос, расплывшиеся по поверхности воды, вялые бедра, наросты на руках и икрах, словно в теле нет скелета, а само оно сформировано из белой массы, готовой рассыпаться при касании.

Отравилась лекарствами, говорит Арно и подходит к Руди. Семь дней пролежала мертвой в квартире. Похороны на следующей неделе, будет дожидаться их в холодильнике.

Как здесь холодно, говорит Руди.

Надо было что-нибудь накинуть. Впрочем, мы сейчас выходим.

Руди прощается с Бруно и Францем кивком головы. Оба они заняты облачением дирижера. Только сейчас, когда он обратился к ним со словами, они отвечают ему. Бруно даже улыбнулся и поднял руку, в которой держит галстук-бабочку.

Похоронят его во фраке, говорит Арно. Пойдемте, я вам покажу кое-что.

Арно отводит Руди в другой конец помещения, в углу которого стоит огромный холодильник. Он напоминает ларь. Сбоку два ряда по три ящика. Арно тянет за ручку среднего ящика в верхнем ряду. Появляются голые стопы с крупными кривыми пальцами. Механизм ящика опирается на широкие колесики, скользящие по глубоким желобам на дне холодильника. Арно останавливает ящик на уровне живота мертвеца. Усохший пенис на слипшихся бедрах.

Этот ждет государственных похорон, уже четыре дня в холодильнике. Первый человек Торговой палаты Гамбурга. Сладкая смерть в одной из гостиниц на Репербане.

Вытащите до конца.

Арно вытаскивает ящик. Показывается лицо с мясистыми щеками и короткой седой щетиной, широкий нос и толстые губы.

Пойдемте, говорит Арно и закрывает ящик.

В кабинете, пока Арно ищет какую-то документацию, Руди выпивает еще один коньяк.

Вечером встречаюсь с приятелем из городской полиции. Может, он закажет встречу уже на завтра. На всякий случай дайте мне ваши паспортные данные. Напишите здесь, говорит Арно и протягивает Руди небольшой блокнот.

В кабинете неожиданно становится светлее. Дождь прекратился, облака поднялись, потоки солнечного света прорвались в «Парадизо».

Вы полагаете, я смог бы у вас работать?

Конечно. Стоит попробовать, говорит Арно. У меня постоянно работают только Бруно и Франц. И шофер Дитер. Остальные приходят и уходят. Но до этого надо привести в порядок ваши бумаги.

Арно разглядывает написанное Руди.

Я как раз еду в те края. Отвезу вас прямо домой.

От «Парадизо» до квартиры, от квартиры до «Парадизо»

Путь от «Парадизо» до квартиры, от квартиры до «Парадизо» повторится сотни раз. В поле зрения попадают фасады, углы, площади, парки, части переходов подземной железной дороги, которые он ранними утрами преодолевал быстрыми шагами, сиденья двухэтажных автобусов, физиономии пассажиров. Он был нотой в симфонии города. Передвигался, удивлялся, ловил собственное вдохновение, легкие вздымались как паруса, мачта тела колыхалась во время грозы, хотя день был солнечным и без дуновения ветерка, но это только казалось незнакомцу, сидевшему напротив в вагоне подземной железной дороги, кому-то, кто уже будет забыт на следующей станции, и как все это началось, разве можно определить начало, только новый абзац в тексте, написанный дыханием, ходьбой, занятиями любовью, когда меняются намерения и страсти, прочные рамки, в которые можно включить небрежный взгляд, а как прекрасно отдаться, заметить то, что обычно проходит неотмеченным, сломать целое, которого, правда, нигде нет, эту видимость, созданную заблуждениями, потому что так было легче, бежать за нарисованной воображением картиной, размахивая, как живодер, проволочной петлей. Первого такта не существует, всегда и всюду только новый абзац. Скажем, появление «У веселого сапожника». Что-то его подтолкнуло войти именно в этот паб, а потом все завертелось, потому что должно было завертеться. Он одолел препятствия, доверившись хаотичным джунглям в себе, джунглям, полным ошибок и заблуждений, или же он так видит, пока каждым новым шагом оценивает смысл предыдущего, вместо того чтобы идти, куда ведет дорога, он – сила, которая меняет рельеф. И откуда у него стремление стать каналом, укрощенной водой, которая шумит по обозначенному пути в бетонных берегах, когда жизнь едина и неделима? Любая жизнь. Молодость, старость – это все глупости, их не существует, это лишь клетки, потому что все вырастает из них, до и после, и только они единственные, и это навсегда. Чем будет жизнь без этого? Любое уравнение неверно, единственный смысл в поиске, шаги, которые привели его к пабу «У веселого сапожника», и задолго до этого была терраса на улице Королевича Марко, был пустырь в Новом Белграде, по которому он бродил после второй попытки в Академии, были прогулки с Даниэлем, было прибытие на вокзал Келети в Пеште.

Ходи, Руди, ты только ходи

Как давно это было. Я только складываю слои, едва прикасаясь к чему-либо, и всегда поступаю так, насколько знаю себя. Поймать мысль и не позволить ей усохнуть, наблюдать в щели, смотреть, куда меня все это приведет. Лживый проводник возьмет деньги вперед и вместо того, чтобы перевести через границу, оставит меня в лесу, а после меня появится второй, третий, а за ними еще пойдут. Какая передовая сегодня утром, надо было прихватить газеты, почитал бы их, не знаю, что это за газеты, какие-то местные, появившиеся в пригородном поезде, забытые на сиденье, никогда не беру их в руки, потому что брезгую, все равно что пить воду из чужой бутылки, а вот сегодня утром мне не противно, может, потому что она была испещрена фломастером, словно ее читал дотошный пенсионер, с первой до последней полосы, кроссворд решен до конца, вот, наверное, наездился, и потом цифра обведена несколько раз кружком, и так вот, удивляясь, все чертил карандашом, 7872 профессии существует сегодня в мире. Невозможно все их перечислить, и только несколько их исчезло, и сколько новых возникает, но все цивилизации питаются, повара вечны, и мойщики трупов тоже. Я всегда занимаюсь чем-то другим, и так будет всегда, не раздумывать, хорошо это или нет, вот так. Мой первый труп уже был обозначен, тело лежит на столе, а шаги откуда-то снизу, отцовская журналистика, его ночные шаги, стук «Империала», и теперь в «Парадизо» – журналистика, настоящее слово, это аккредитация на том свете. Бруно молчит, никогда ничего не комментирует, долго изучает фотографию, после чего мастерски, всего несколькими четкими движениями придает требуемое выражение. Брить – самое легкое, пройдешься машинкой как по тесту. Кожа не дышит, предварительно надо тряпкой убрать влагу после купания, чтобы мертвеца было легче одеть, ногти покрывают бесцветным лаком. Франц время от времени произносит слово-другое, говорит: слушай, старик, ты никогда не выглядел так здорово. Обязательно проверить карманы, и если что-то находишь, то Хельга вызывает родственников. Потом в поезде разглядываю пассажиров, что у них в головах творится, когда направляются к столу. Есть люди, которые всю жизнь чего-то боятся, говорит Франц. В итоге умирают в собственных комнатах, потому что боятся лифтов, опасаются толпы, им страшно летать на самолетах. У них кожа другая. А есть такие, что шастают по джунглям, залезают на Гималаи, открывают другие континенты, летают в космос. Я уверен, что тех, кто прячется в четырех стенах и лишает себя жизни, больше, чем тех, кто погиб, подвергая себя опасности. Франц сегодня рта не закрывал. Он уже семь лет занимается этой работой и говорит, что еще ни разу не видел себя во сне на столе в «Парадизо». Чего только не случается во сне, но мойщик трупов не снится никогда. Одна девушка бросила его, когда он рассказал, где работает, и с тех пор он говорит всем, что работает в геологическом институте. Слушай, малый, говорит он мне сегодня утром, говори женщинам, что работаешь в музее, но вспоминай про «Парадизо», если только не захочешь моментально избавиться от них. Бруно уехал в Австрию на выставку похоронных принадлежностей. У нас сегодня было жарковато, доставили четыре трупа. Одна красивая девушка, перерезала вены. Кристина Тиз, написано на деревянной пластинке, привязанной бечевкой к большому пальцу правой ноги. Обычно я не смотрю на имена, потому что все начинается с имени. Но тут я не устоял. Зачем она это сделала? Такая красивая, стоило только преодолеть кризис, удалиться от самой себя на некоторое время. Работая, я все время думаю, прокручиваю старые фильмы, чтобы не снимать новые. Говорю себе, слушай, ты погружаешься, стань якорем, упавшим на самое дно, так тебе будет спокойнее всего. Гудят глубины, хоры мертвецов, без паники. Так мне легче, во втором лице. И не только Франц, но и Стелио, и Вацлав разговаривают сами с собой, я слышал, как Вацлав говорит: Это ты, Ваци, отлично сделал, тебе бы египтяне позавидовали. Поэтому и я говорю, ты, Руди, уехал, не спрятался в кустах, как раненый зверь, не зализываешь раны. Кристину выкупал, причесал, одел, после чего Ваци сделал свое дело, Дитер завтра отправит ее в часовню. Все именно так, как и должно быть. Кружка пива так хороша, подожду немного, пока пена осядет, не люблю хватать губами пустоту. И тогда большой глоток. Больше не думаю параллельно, теперь одно за другим. Если Фогель, то до конца, и только Фогель. Дрожать, не отказываться. Все принадлежащее мне где-то существует. Труднее всего сохранить эту настоящую линию, не свернуть в сторону. Вернуться к началу, избежать перемен. Как Даниэль. Всю жизнь только констатировать. Быть слугой своим возможностям. Это я толково заметил. Все так хорошо складывается, что-то выстраивается, идти до конца. Нет дороги без сапожника. Сначала был тот, на улице Кирайи, длинные пальцы как у пианиста, его молодая жена с ватой в ушах. Видишь, как все обернулось той ночью «У веселого сапожника». Еще далеко до картонных ботинок. Ходи, Руди, ты только ходи. Я где-то здесь, между первым и вторым лицом, на площадке между этажами. Нас много, и потому мы, все мы – это он. Таков он, потому что в жизни не слишком-то занимался собой. Какая верность пути, какое вдохновение, и разве важно, откуда он отправился после того, как сумел одолеть стрелки? Пока доберусь домой, забуду все, что хотел записать. Слова без посыла – пустая скорлупа. А посыл невозможно забыть, но и вспомнить не могу. Приезжаю, и они вспоминаются сами. И поэтому ходи, ты только ходи. Ничто невозможно перескочить, жизнь надо пройти. Это та оборотная сторона хронологии, которая вечно стережет тебя. Я исполнен силы, я спокоен. Спокойнее не бывает. Какая разница, в «Херти» ли я или в «Парадизо». Манекены там, манекены здесь. На столе все видно, любая шероховатость кожи, суставы, шрамы, ревматические пальцы, наросты, тихая работа артрита. Это снаружи. Не хватает шифров банковских счетов, электронного адреса. В Швейцарии есть три интернеткладбища. Урну носишь с собой, а на сайте покупаешь участок, ставишь памятник с фотографией. Арно говорит, что это будущее мертвецов. Вчера мы прогулялись по одному такому кладбищу. Настоящий лексикон покойников. Одним кликом откапываешь кого пожелаешь. Не только данные с памятника – имя, даты рождения и смерти, – но и вся биография. Пепел можешь носить и в перстне, говорит Арно. Да, дорого, но спрос большой. Изменяется структура углерода, и пепел мертвеца превращается в алмаз. Могила в перстне. Путешествие от одной структуры углерода к другой. Это и есть вечность, навсегда. Зависит от того, как посмотреть. И что сможешь увидеть. Но это вечность не волнует. Больше не волнует и меня. Кто знает, что нас ждет после станции Углерод? Люблю розовые фасады. Отель «Мирамар». Поискать Жоржетту? Алиса. Куда-то я подевал ее телефон. Вывернуть все карманы. Долой мысли, которые требуют немедленного воплощения. Пойти на Репербан, и что там попадется в сети. Смеркается. Ночь опускается на динозавров, на ганноверские леса, на Эльбу. До завтрашнего утра все фасады будут одинаковы. Когда ты на улице, то все равно где – на Репербане или в Казахстане.

Только прямо, на Репербан

На станции Берлинер Тор Руди пересел на другую линию городской железной дороги. Только прямо, на Репербан, говорил внутренний голос. До станции Углерод целая вечность. Она там. Как он мог потерять бумажку. Выйти из капсулы. Настоящее слово. Этой ночью написал целый трактат о капсуле. Только для себя. Так и надо впредь, прямо из нутра, не связываясь с целым. Труп на столе. Каждый раскапывает собственную историю. Сейчас это та самая голая жизнь, о которой говорил Вернер. Где он сейчас? Сын капитана озерного флота снимает порнофильмы. Я мою трупы. И у меня хорошо получается. Все кипит вокруг меня. Так всегда, просто из капсулы этого не видно. Что-то затянулось. А вот и Вернер. Вместо Алисы, именно он сегодня вечером оказался в моих сетях. Нет, я не сверну. Прямо на него. Окликнул его, я и в самом деле могу все. Ходить по воде? Привет, Вернер! Руди, ты ли это?

Вошли в первый попавшийся бар. Руди он показался знакомым, о да, тут я был с Алисой, чего только этим вечером не случается, поверь, я за минуту до нашей встречи думал о тебе, поверь, говорит Вернер, каждый раз, проходя по улице Серебряного мешка, я думаю, куда же подевался этот парень, как у тебя дела, тратишь наследство, а зачем, думаешь, в этой цифре 7872 нет чего-нибудь для меня, не понимаю, что за цифра, да я просто говорю, сколько профессий существует, найдется ли что-нибудь для меня в этом мешке, ах так, работаешь где-нибудь, дела идут, конечно, дела идут, райская работенка, нелегальная, по-черному, ну, не совсем так, скажем, полулегальная, черно-белая, а у меня цветная, но по-прежнему по-черному, знаешь это местечко, да, а почему, ищу одну женщину, Алису, здесь с ней познакомился, телефон куда-то подевал, не проститутка, сказала, что дизайнер, да, да, Руди, она и так могла назваться, но это неважно, Вернер, хорошо, порасспрашиваю парня за стойкой, пожимает плечами, понятия не имею, говорит парень с вытатуированным якорем на предплечье, это уже хороший знак, этот якорь, я на правильном пути, в ту ночь какой-то пьяный матрос кричал: Алиса, Алиса, избавиться от Вернера, как он надоел, значит, не хочешь сказать мне, чем занимаешься, Руди, голая жизнь, Вернер, мне пора идти, ночная смена, ах так, стройка, да нет, ночной санитар в больнице, все легально, оформил бумаги, дай как-нибудь знать, Руди, меня всегда найдешь в кинотеатре «Лолита».

Теперь уже точно на улице, Руди поднимает взгляд к вывеске над входом: «Магеллан Бар». На сегодня хватит. Спустить паруса. Иногда достаточно просто посмотреть в небо и быть в ладах с самим собой.

Алиса, во второй раз

Через три дня после встречи в Вернером Руди, прибираясь в квартире, нашел конверт с билетом до Бремена. Машинально смял его, но потом развернул. Кроме билета там был клочок бумаги с телефоном Алисы. В тот же вечер он уселся за стойкой «Магеллан Бара», парень с татуированным якорем узнал его, улыбнулся в знак приветствия. Алиса запаздывает. Руди пьет уже вторую кружку пива. Куда пойти, если Алиса не появится? Может, в кинотеатр «Лолита»? Или просто прогуляться по Репербану? Что-нибудь да попадется в сети. Сколько времени прошло с той ночи с Жоржеттой в отеле «Мирамар»? Два месяца он не спал с женщиной. Мысленно движется назад, припоминая имена мюнхенских проституток. Опять обратная хронология. В воскресенье позвоню маме. Нашел работу в музее. Нет, уже не эстонка. Нет, не читаю газеты. И ты не читаешь, иначе бы знала, что я уже не с Мелике. Все изменилось, мамин голос звучит прелестно, сейчас у тебя свое пространство, я выкупила папин корпункт, я знаю, ты мне об этом

сказала в прошлый раз. Планирую ли я вернуться? Поговаривают о всеобщей амнистии, многие уже возвращаются, теперь это другая страна. Руди чувствует, что она скрывает новую связь, мама обеспечила себя, приспособила гардероб к новому сезону. Ты знала Марию Лехоткай, чего это ты о ней вспомнил, да я не раз встречалась с ней, она гастролировала в нашем театре, недавно опубликовали ее мемуары, надо будет купить, слышала, она никого не пощадила. И мама все говорит, готовясь к большому юбилею театра, ставим «Случайных людей» Боровчика. Ставить опять будет Кокан.

Он не заметил, как Алиса вошла в бар, только появилась в зеркале над стойкой, ее рука такая теплая, взгляд сверкает, да, он был в Бремене, да, осмотрел галерею, разве матросы делают это, конечно, подбирают дизайн. Этим взглядом он может сказать все, с удовольствием схватил бы ее за задницу, двумя руками, губы дрожат, одолевают непристойные мысли, иначе зачем она пришла сюда, сразу приняла его приглашение, она тоже выпьет пива, жажда мучает, весь день рисовала, прошлое бунтует по поводу каждого нового шага, понимаешь, без багажа, только вырезка, важно только то, ради чего я пришла, в ком-то обнаруживаешь, значит, что ты существовал и существуешь, будь ты матрос, художник, да кто угодно, передо мной не надо выкручиваться, конечно, я знала, что ты позвонишь мне. Пойдем, говорит Руди. Татуированный протягивает счет. Якорь на предплечье шевельнулся.

Почему у тебя так холодно? Привык, работаю в холодном помещении. Она повернула колесико термостата на четыре деления. Холодное помещение? Работаешь в леднике? Или ты мясник? Садовник? Где рисуешь? На палубе, говорит Руди. Эльбу отсюда не видать.

Он постепенно снимал с Алисы одежду. Насколько легче раздевать, чем одевать. Когда тело еще влажное, ткань постоянно цепляется, распухшие безразмерные суставы, под тяжестью все сваливается. Хуже всего с пальцами, застревают в рукавах. Поэтому перед тем, как начать одевать, их стягивают резинкой, как пучок морковки. На спине татуировка синего трехголового дракона.

Слов не было. Хриплые вздохи, шумные движения, скрип кровати. Алиса на четвереньках, голова на подушке, глаза закрыты. Ладони Руди закрывают головы дракона. Средняя, самая большая, смотрит на него, распахнув челюсти, готовая в любой момент проглотить его. Целует Алису в шею, плечи, прихватывает зубами ее кожу, кусает дракона.

Что-то снилось, где-то был

Проснулся под утро. Небо было еще темное, тишина, звезды еще не погасли, далекие огни на востоке съедают ночь. Ему что-то снилось, он где-то был. Если сразу не припомнить сон, он потеряется. Редко бывает, чтобы в уходящем дне вдруг в сознание вторгается картина из сна. Вторжение. Как волнует это слово. Монголы на быстрых конях мчат по бескрайним просторам, рушат и жгут все, что оказывается на их пути, убивают и насилуют. Ребенком он мечтал стать невидимым. Только так можно быть свободным. Это осталось у него, попытка стать невидимым. Монголы грабили, когда им хотелось, не скрывали свою похоть. Он следил за мамиными клиентами невидимкой. Монголы явились в воображении, чтобы не думать об Алисе. Она ушла в полночь. Как дух. Отказалась остаться на ночь. Я должна выспаться в своей кровати, чтобы нормально работать. Он проводил ее до дверей, поцелуй в щеку, увидимся, когда вернусь из Линебурга.

Она и Он. Должно быть, можно и по-другому. Совершенно неузнаваемо, без багажа, без поражения. Тесная история моего взросления. Выложить себя кому-то, всю эту радость, только этого хочется. Как только приблизишься, все выглядит иначе. Кто эти люди? Я весь состою из крайностей, весь обуян одной мыслью. Как могло случиться, что не узнал ни отца, ни матери, что они скрывали, все скрывали, жизнь сложилась так, как получилось, как только могло, не иначе, и тогда воздвигся шатер, это не моя история, растоптать все эти декорации, как монголы.

И тогда он припомнил сон. После слова «монголы». Он стоял на сцене. Внизу, в партере, раздавался смех. Он обернулся, чтобы посмотреть, над кем смеются. Никого, кроме него, не было. Он шагнул вперед, но с ног свалились ботинки. Он двигался смешно, потому что публика смеялась. Может, смеются потому, что он забыл текст? Или только потому, что на сцене он один? Одиночество становится смешным, если это не ваш собственный выбор. Он никогда не хотел быть в одиночестве. Всегда Она и Он.

Через полчаса он окунется в буйство дня, на столе его ждет немая история. Только название написано на деревянной табличке, привязанной к большому пальцу ноги. С начала работы в «Парадизо» очертания стали яснее. Он не остается снаружи, не пересказывает свою историю. Он не Даниэль. Он Руди. Не сидит, а ступает. Поэтому он Ступар. По утрам словно читает чужой текст. Его удивляет фраза, которая появилась тут неизвестно как. Попала из какой-то другой головы. Раздается как гонг в холодных пространствах «Парадизо». Франц, молчаливый Бруно, Хельга, архивариус, книги регистрации покойников. Арно, шофер Дитер, Стелио, Вацлав… Ансамбль «Парадизо». Все они заняты своим делом. История развивается. Губки, полотенца, пудра, лаки, щеточки, помада. И все время музыка. Совсем тихо в холодном помещении. Скарлатти, Бах, Альбинони, Телеман, Гайдн, Моцарт, Чайковский, Рахманинов. В «Парадизо» концерт не прекращается. Каждое утро Хельга программирует музыку на весь день. Руди больше всего нравятся фортепианные концерты. Звуки только маркируют пространство, в котором все двигаются по-другому. Симфониям здесь тесно. Труп на столе пробуждается под мощное крещендо.

Приплывают обломки кораблекрушения. И так годами лежат в песке памяти. На лодку не хватит. Тот старик в народном костюме с «Тошибой» в руках, в жерле будапештского метро. Разве я донесу его до стола? Только здесь исчезает вес. Пустая комната с голыми стенами. Она и Он. Наследник маленькой истории, перегруженный провинциальной ипотекой, в постоянном недоумении от фальшивых счетов. Безотказно принимает их с пробуждением дня, пока стены еще голые, прежде чем он собственными шагами измерит расстояние между вещами в гостиной, прежде чем пройдет мимо Геркулесовых столбов входных дверей и вырвется в темноту парадной.

Мама и папа. Счета оплачивали отдельно, каждый свою ложь, свою иллюзию. Все, абсолютно все между ними было связано молчаливым уговором. Не увертывались. Были семьей, когда шла речь о покупке бытовой техники, телевизора, автомашины. По воскресеньям на Палич. Прогулка вдоль озера. Только раз все трое отдыхали летом. Маме мешало солнце. Она в конце августа уезжала на курорт и возвращалась накануне открытия сезона. Никогда в то время, пока они с папой были на море. Так у нее получалось еще две-три недели свободы. По образцу «мюнхенских лет». В тот день в Будапеште, за столом ресторана «Карпатиа», возник вопрос. Она только улыбнулась. Ты знаешь, что мы с папой были такими разными. И ничего больше.

На столе в «Парадизо» ты лежишь сам. Без семьи. От комнаты отказался, ключ сдан, багаж на ресепшене, гостиничный бой вызывает такси. Счет за страх непотребно высок. Щеточкой убрать морщины тоски в уголках губ. Чуть больше пудры. В зрачках ничего не отражается. Вам все простили. Единство одиночества, в которое вы внесли свои инструменты: машины «Зингер» и «Империал». Вы так и не постигли меры, вечно были на размер или два меньше. Поэтому ваши останки такие роскошные. То, чего вы желали, настолько больше и шикарнее того, что вы смогли. И это мое единственное наследие? Не расходуемое. Он без Нее. Она без Него.

Моцарт, Бах, Скарлатти… Неизменные номера «Парадизо». Я знаю, что скажу, когда в следующий раз встречусь с Алисой. В холодном пространстве исчезает тоска, боязнь чужих счетов, освобождаешься от ипотеки, оплаченной взносами трусости. На каждом шагу подписываешь договор о пересечении улицы. Это Константин? Нет, нет, это я. Руди, который звонит Рыжеволосой сразу, на следующий день. Руди, у которого битые стаканы наполовину полные и никогда не бывают полупустыми. Руди, который не отказывается. Могло быть и так. Не растягиваться на причале. Без запасных вариантов. Мажорный аккорд хорошего настроения. Раскрыться во всей роскоши полной силы и слабости. Как Веспасиан. Сколько мощных императоров. Все карты выложены на стол. Ты мне надоел, Руди. Мне отвратительно это твое познание собственного выбора. Ты тащишься, вместо того чтобы скакать с высоко поднятой саблей, как монголы. Где сказано, что нельзя иначе, так, как ты пожелаешь? Структура создается, но и изменяется. Вместо того, чтобы раз и навсегда выбрать двор, такой, где много не знающих снисхождения детей, ты стараешься укрыться подальше. Отшельник на террасе дедова дома. А если и встреваешь в игру, то всегда только как помощник шерифа или предатель. И никогда не как шериф, который знает, что дважды два – четыре. Не подходишь к девочке не потому, что идет дождь, а потому, что она тебе нравится. Не боязно это показать. Но, скорее всего, потому что так легче. И отсюда усталость, постоянные поиски убежища. Ты подписался под манифестом неучастия. Голая жизнь – не согласие, но выбор, который делают совершенно сознательно.

Карусель

Больше всего времени ты проводишь сам с собой. Не так ли?

Несоизмеримо много.

Тогда ты должен прекрасно знать себя?

Именно так.

Вовсе не так. То, что снаружи видят другие, обнажено, без грима. Образец ткани, из которой соткана душа. Эндоскопия покажет истинное состояние, понравится это тебе или нет. Не сомневайся в результате. И не пытайся выйти из себя. Какую бы ты дверь не открыл, из нее выхода не будет – все они входные. Ты тонешь все глубже. И будь доволен, что тебе есть где утонуть.

Но и я вижу других лучше, чем они сами себя.

Твоими глазами. Это самая прекрасная карусель, все вы летите, касаетесь на лету, весь мир вертится. Понимаешь ли ты, как прекрасно жить? Каждый день – чудо. Почему у тебя сегодня каждый день завтрашний?

Я постоянно кружусь. Нет, карусель – неважная метафора.

Ты не ответил мне.

Где-то надо остановиться, передохнуть, осмыслить позицию, с которой буду писать, с которой стану просто наблюдать, жить. Сделать выбор. Шар теряет высоту, корзина стала слишком тяжелой, чтобы продолжить полет, надо что-то выбросить.

А ты не хочешь ни от чего отречься. Не так ли?

Так. Но сейчас у меня уже нет времени. Выхожу на следующей станции, Либекерштрассе.

Я сказал тебе, что не можешь выйти. Перестань паниковать. До Либекерштрассе еще две остановки. Когда метро остановится, ты опять куда-то войдешь. Ты богаче на четыре трупа, которые сегодня окончательно обработал. Через пару месяцев станешь начальником смены. Ты заметил, как Франц ревнует тебя?

Это не моя проблема. Через пару месяцев я буду далеко от «Парадизо».

Собираешься вернуться?

Планы не строю, но знаю, что буду уже в другом месте.

Тебе станет лучше?

Будет иначе, а это уже хорошо.

Ошибаешься. Будет все то же.

Либекерштрассе. Я выхожу.

Входишь.

Хорошо, вхожу.

Да. Так уже лучше.

Как он надоедлив. Все бы ему только расспрашивать. С дивана бы не вставал. Трубочист с мотком проволоки на плече. Сверлит, все время сверлит. Я слишком много позволил себе. Каждый защищается, возводит укрепления. А я опускаю мост. Что же они не открывают?

Кто это они? Идиот! Арно? Ты же видишь, что сам ослеп, думает, что составил жизнь по-своему. Почему же тогда пьет?

Потому что так сложилась жизнь.

И это ты называешь жизнью? Несчастный, бежит сам от себя. Трус, который постоянно возвращается на место преступления. Ходит по музеям, восхищается мастерами, а когда надо было сделать выбор, предпочел омывать мертвецов.

Но ведь и это выбор. Что ты об этом знаешь?

Вместе мы узнаем больше. Пошли дальше. Франц? Животинка, чавкающая, когда ест. Вацлав? Вылупился сам из себя. Откладывает деньги и мечтает, вернувшись в Прагу, создать собственный «Парадизо». Хельга? Она тебе нравится? Несколько старовата. Это тебе нравится. Все возьмет на себя. Рассчитываешь стать ее последним берегом? Прикидываешь? Ты бы женился на ней. Наконец что-то окончательное. А что с Алисой? И Мелика может вернуться? Настоящий гарем. В любой момент можно начать с нескольких мест. Камикадзе ждут. Но оплодотворяет только один сперматозоид. Только один.

Что ты хочешь этим сказать?

Пора понять, что блуждание несерьезно. Где-то ты должен определиться. Не можешь постоянно только рассматривать возможности.

Почему?

Потому что ты хронически неудовлетворен. Постоянно откладываешь исполнение. Она и Он? Это твое заблуждение. Ты ничего не решишь, постоянно откладывая.

Не злись. Мне очень хорошо. Я столько всего пережил с тех пор, как уехал из Белграда. Мне есть о чем написать. Я почувствовал голую жизнь. Во многих местах. Ничего этого не было бы, если бы я вдруг решил чего-то, просто так, вдруг. Я пишу. Получается хорошо. Пишу почти ежедневно.

Ты бормочешь. Так-то ты пишешь.

Нет, не бормочу. Я изучаю язык, на котором однажды смогу сказать все, что пожелаю.

Ну вот! Почему однажды? Почему не сейчас?

Потому что нет. Потому что я другой. Потому что это я.

Ты слышишь голоса?

Голоса?

Тех, кого обрабатываешь. Они рассказывают тебе о чем-то?

Штайнштрассе. Я выхожу.

Входишь.

Да. Вхожу. Еду на Эльбу.

Тогда поезжай до Месберга. Зачем тебе Эльба?

Посидеть, сощурившись, на солнышке.

Они не щурятся. Их нет.

Когда сощурюсь, тебя тоже нет.

Только тогда я и существую.

Хорошо.

Конечно же хорошо, ты ведь не клевер.

Нет.

Почему же тогда ведешь себя как цветок клевера, который перед дождем сворачивается? Зачем щуришься?

Чтобы тебя вызвать. Ты же говоришь, что в такой момент тебя становится больше всего.

Это точно. И не только меня. Еще много других. Не одинокий голос, а целый хор. Но почему ты щуришься? Хочешь всю жизнь так прожить?

Чего тебе надо?

Чтобы ты не щурился. Чтобы ты всегда был ты. Без перерывов.

Месберг. Здесь я вхожу.

Так, парень. А теперь прямо на Эльбу.

Что это ты надумал?

С тобой все так разговаривают?

А это важно? Даже если только ты, ты и есть ты.

Не могу же я жить вне себя?

Конечно. Потому я и спросил тебя, слышишь ли ты голоса, когда их обрабатываешь.

Да. Я разговариваю с ними.

Слушаю. А что сейчас, чего молчишь?

Это всегда только два голоса. Мама и отец. Неважно, кто лежит на столе. Все начинается весьма банально.

Что-то узнаю. Вчера это был некий Михаэль, умер на шестьдесят шестом году. Как и мой отец.

От чего он умер?

От неудовлетворенности.

Это диагноз?

Инфаркт. Но я знаю, что он отказался.

Откуда знаешь?

Внешний вид сохранился. Кожа эластичная, без признаков болезни. Мог прожить еще десять лет.

А мама? Когда ее слышишь?

Видишь ли, после нет ничего. Она всегда появляется с этой фразой.

А где ты? На чьей стороне?

Между.

Поэтому ты на Эльбе. Был Дунай, потом Исар.

И опять будет Дунай.

Не важно, где ты. Двигайся.

Куда?

Скажем, в Сибирь. На дрезине. Двигай рычагом вверх-вниз. Радуйся, что мчишься. Посмотри, как велико и прекрасно то, что ты хочешь охватить.

Иной раз я испытываю только ненависть.

Ненависть?

Видишь ли, после ничего нет. Каждый раз я вижу это на столе.

Ошибаешься. Ты не ее, ты себя ненавидишь. Ее в себе.

Это одно и то же.

Не так. Это две различные личности. Ты когда-нибудь испытываешь ненависть к отцу?

Нет. Он такой слабый.

Ты жалеешь его?

Да. Потому что он отказался.

Не разговаривай больше с ними. Прекрати ненавидеть и жалеть. Ты – не они. Твоя история намного больше.

Ты думаешь?

Знаю.

Как мне войти в свою историю?

Сначала выйди из их истории.

Значит, все-таки выхожу.

Да. Выходишь.

Не плыви чужим курсом

Нет, это не бегство. Взять обеими руками хлеб, положить его на доску и отрезать ножом кусок. В любой момент быть на своем месте, не спешить в до или после. Если Алиса, значит, Алиса. Ты любишь то, что она есть. Или не любишь. Если лебеди на Альстерском озере, то лебеди. Понедельник не начало, возвещенное тимпанами, это еще одно подведение черты в попытках поиска курса. Не плыви чужим курсом. Ты не капитан озерного флота. Ты в океане. Каждый день – бесконечность. У каждого есть своя мера неоткрытых островов. Ты хотел без ошибок. Без начала и без конца. Просто блуждать. Плыть нетронутым. Но длительность – не история. Тебе мешает закольцованность. Говоришь, она надуманна. Ты ошибаешься, Руди. Ты должен сам начертить свои карты. Курс плавания не наследуется. И почему всегда Она и Он? Почему не Руди и Алиса? Руди и Мелике? Руди и Рыжеволосая? Почему ты всегда винишь тех, кто сам пришел к тебе? Не озаботились тем, достаточно ли тебе того, что у них есть. Где ты потерял гири? Вот ходишь и волочишь цепи, чтобы тебя случайно не уволокло в дорогу.

Когда ты впервые постеснялся своей матери? Отца? Из-за чего? От своего имени? По какому праву? Ты думаешь, это был не только Богдан Тонтич. Конечно же, это был не только он. Твоя мама не считает. Она живет. Что в этом плохого? Отец отказался. Так, вероятно, ему было легче. Ты, по крайней мере, знаешь, что на столе нет ничего. Там лежат рассказанные истории. Аморально появляться в прохладных помещениях «Парадизо» без истории. Говоришь, весь городок знал, чем она занималась. А что же она делала? Жила в своей истории. И кто же тут аморален? Тот, кто живет, или тот, кто отказался?

Никто у тебя ничего не отнял. Всегда и во всем это был твой выбор. И поэтому не путайся с Алисой. Хочешь искусать дракона? Тогда кусай. Какое тебе дело до того, что она постоянно ездит в Линебург. У нее там кто-то? У нее и ты есть. А сколько их у тебя? Целый гарем. Тебе нравится Хельга? Скажи ей об этом. Скажи ей что угодно. Чтобы омыть ее. Она замужем. Почему это тебя беспокоит? Твоя мама тоже была замужем.

Слушай, неумно то, чем мы занимаемся. Этой историей с самим собой. Она скучна, поверь мне. Не бывает пропущенной жизни. Каждый день неповторим. Поэтому, парень, влезай на дрезину. Рычаг в руки, и качай. Вверх-вниз. Езжай, Руди.

Внезапно трупы «Парадизо» исчезли, как пластмассовые манекены универмага «Херти». Побледнели пастельные галстуки Арно Кроненберга, очертания драконьих голов на спине Алисы, неоновые огни баров на Репербане.

Был Руди.

Однажды мартовским утром он вышел из метро под стеклянный свод Главного железнодорожного вокзала Гамбурга.

«Невидимый мир»

Два часа до отправления поезда. Чемодан и сумку он оставил в камере хранения, какое-то время сидел на террасе вокзального кафе, выпил три капучино, потом купил в книжном магазине газеты, после чего долго искал, что бы почитать в дороге.

Билет Гамбург – Суботица в один конец. Две пересадки, в Нюрнберге и Будапеште. И далее несравненно более короткий путь, чем дорога Фогеля в вагоне Москва – Самара. Мы сказали – несравненно, потому что оттуда всего лишь шаг до Казахстана, до колхоза имени Буденного. Существует и другой вагон, без таблички, движущийся в направлении, о котором знаешь только ты. Не важно, в каком мы лице. Те, из газет, вечно хотят, чтобы это были мы, даже если это ты или когда это он и когда это я. Пропусти первую полосу, а еще лучше – начни с конца, для начала разгадай кроссворд. Сколько сотен кроссвордов составил папа, но сам не сумел разгадать один-единственный – собственную жизнь. Хорошо, пропусти кроссворд. И папу, и маму.

На самом дне стеклянной полки, среди книг о кислотных дождях и антологии индийских сказок, тонкий зеленый переплет, белые буквы: Штефан Гурецки – «Невидимый мир». Он снял книгу с полки. На корочке фотография: очертания человека на трамвайных рельсах, в перспективе уходящих в темную ночь и исчезающих за далеким углом. Фасады напоминают белградскую улицу, по которой он часто ночами возвращался домой. Открывает книгу, первая фраза: Он страдал от известного нервного напряжения, которое в течение последних лет полностью захватило его ум. Инстинкт в этот раз не обманул его – он нашел подходящее чтение, которое поможет скоротать часы, проведенные в поезде. Он отложил книгу до Ганновера, чтобы начать чтение после него. До Будапешта целый день езды. И еще ночь до Суботицы. Выйдя из магазина, наугад открывает зеленую книжечку. Внизу страницы: …жил в Европе между войнами, в Европе без границ, в мире, который всего лишь антракт между двумя спектаклями. Жил в структуре цирковых династий, в мире «Юлиуса Майнла», эмблема которого – голова негра в красной шапке – сопровождала его во всех путешествиях.

Поезд тронулся. Мелькают фасады из красного кирпича, на мгновение появляется серая поверхность Альстерского озера. Следующая станция Гамбург-Альтона. В купе он один, на сиденье у окна, по ходу поезда. Первую фразу мы знаем наизусть. Прочитаем ее еще разок. Страдал от известного нервного напряжения, которое в течение последних лет полностью захватило его ум. Кондуктор на минуту-другую прерывает чтение, выходит из купе, закрывает двери. Руди входит в «Невидимый мир».

Его звали Фабиан Мазурски. Его могли звать Мартин Конрад или Лео Рупени. Под любым именем он прошел бы все тот же путь. И неважно, в каком городе, в каком государстве он был занесен в книгу регистрации новорожденных. Потому что по соседству говорили на корейском и болгарском, а также на немецком и венгерском или итальянском, французском, русском. На одном углу в мире Фабиана пели на неаполитанском, на другом в сумерках рычали львы. Запах печенья с миндалем и имбирем, которое пекла фокусница Жизель, много лет спустя он увидел в пекарне Домодоссолы. Да, он мог видеть запахи, благодаря этому свойству он принадлежал к миру цирка, он умел ходить по краешку каждой мысли, которая проявляла к нему наклонность. Отец поздно вечером приводил его к клетке со львами. Он садился совсем у самой решетки и, затаив дыхание, смотрел на отца, который терпеливо готовил зверей к представлению, пока не добивался от них точности, от которой Фабиану делалось тоскливо. Мама тренировалась до обеда. Но и трапецию он тоже не любил. Свое место он нашел среди жонглеров и рано показал способность работать с кольцами, мячиками и булавами. Когда много лет спустя он устроился в «Ветроп», некоторые его способности удивили комиссию. Он подхватывал тарелки, когда они неминуемо должны были разбиться, пробирался меж столами вагона-ресторана, демонстрируя идеальную гибкость тела.

Это был его первый полдень в железнодорожном общежитии «Мирамара», где останавливались стюарды «Ветропа». Он грыз печенье с миндалем и имбирем, пытаясь пройти по поселку Барасани. И как бы он ни старался точно запомнить порядок расположения вагончиков, окружавших огромный шатер, постоянно что-то возникало на его пути, нечто, что относилось к предыдущей географии варьете «Рош». Но все равно, оказывался ли он в мире «Барасани», «Рош», «Аполло» или, много позже, «Олимпии», «Брандини», «Каролли», всегда находилось пространство внутри круга, пространство Ноева ковчега, и тот бескрайний внешний мир, в котором непрерывно менялись афиши. Фабиана вновь и вновь удивляли формы городских автобусов и трамваев, запахи и формы печенья, шум уличных разговоров, цвета банкнот, первые полосы газет в киосках. Путешествовать по миру внутри собственного мирка, менять школы, в которых преподают на незнакомых языках. И только начинал вникать в значение слов, останавливаться в тени фраз, как его перебрасывали в другой язык, хотя он все время находился в кругу около огромного шатра, где жонглеры, клоуны, акробаты, фокусники, дрессировщики говорили на жаргоне, смеси всех языков. Да, жаргон был главным принципом, безумием Вавилонской башни, настоящим ульем. В плотности этого мира не было периферии, куда, как на каком-то складе, сваливают все то, что портит картину мира. Карликов очень много, они живут не только в сказках и не только в преданиях Бессарабии и Трансильвании. Они ходят по стойбищам «Орфея», «Медрано», «Барасани», «Каролли», «Ренцо», поселяясь во временах существования славных цирковых династий, которые роднятся между собой и существуют некоторое время, в котором единственным точным сведением является только дата смерти. Кровное родство сводилось к слову «кузен». Прошлое создавалось много позже, создавались легенды, вырастали стволы подвижных родословных лесов. На фасадах домов в городах, сквозь которые они прошли, долгое время выцветали их плакаты. Но прежде чем исчезал всякий след присутствия «Орфея», «Ренцо», «Алътхофа» в забытых городишках, начиналась мечта, в мысленные тетради вписывались яркие строки…

Забытые места? Руди на мгновение опустил раскрытую книгу на сиденье рядом с собой и уставился на пейзаж. То, что он видит в окне вагона, сливается с картинами забытого городишки, в котором он вырос, там, где родились первые стремления и первая тоска, запахи и шумы. Там, где отмечено расстояние между Ним и Ней.

Не случайно «Невидимый мир» всплыл в вокзальном книжном магазине в тот момент, когда он отправился в путь. В глубине стеклянной полки осталась трещина между книгой о кислотных дождях и индийскими сказками. По следам Мазурского – в новые главы.

Он жил в Европе между войнами, в Европе без границ, в мире, который всего лишь антракт между двумя спектаклями. Жил в структуре цирковых династий, в мире «Юлиуса Майнла», эмблема которого – голова негра в красной шапке – сопровождала его во всех путешествиях. В этом мире нет границ. Но однажды, во время лондонского сезона, они каждые шесть недель возвращались в Германию и оформляли новые визы. Он не обращал внимания на препятствия, создаваемые бюрократами, которые направляли жизнь в определенном направлении, где не бывает сюрпризов. Расписанный по рубрикам, он получал пропуска для передвижения по миру вне циркового мира. Ночью он слушал рев львов и был где-то в Африке. Отец занимался дрессировкой поздними вечерами, соблюдая ритм жизни зверей. Как тот монгол, который только на ночь стреноживал лошадей. Дневник Фабиана менялся каждый год. Менялись школы, занятия на языках, которые он едва понимал. На стенах висели портреты – серьезные лица с бакенбардами. Но это было позже, в период «Орфея», когда он сам начал обучаться искусству дрессуры. Невидимый бич внешнего мира щелкал в воздухе и направлял его движение.

Год в Южной Америке с «Барасани» в финансовом отношении был весьма успешным. Но в тот год его родители разошлись. Герман Мазурски отправился в большое турне по Испании с цирком «Кроне». Мама, Матильда Мазурски, акробатка, родом из знаменитой династии Арпад, ушла из профессии. И тогда на сцене жизни Фабиана появился Густав Клепер. Знаменитый импресарио, в тетради которого были адреса кандидатов во всей сумрачной Восточной Европе и далее, вплоть до сибирской тайги и монгольских степей. Маленького роста, с седыми бакенбардами и черными глазами, которые живо бегали, как будто их бросили в кипящее масло, Густав Клепер, разменявший шестой десяток, обожал артисток, их тела, парящие под куполом циркового шатра. Он много лет был влюблен в Матильду Мазурски, и когда она после развода с Германом решила отказаться от трапеции, появился Густав Клепер. Он отвез ее с сыном Фабианом на свою виллу на берегу Вердонского озера. Густав время от времени отправлялся в длительные путешествия, объезжал окраины мира и возвращался оттуда с товаром, который быстро находил покупателя. Минда, девушка с тремя грудями, или Дулат, мальчик с огромным носом, который как хобот свисал над губами, стали собственностью варьете «Аристон». Клепер проводил на своей вилле с Матильдой и ее сыном Фабианом месяц-другой, после чего опять уезжал, путешествовал по Южной Америке в поисках товара, который будет удивлять публику в цирках и варьете.

А потом, вернувшись из долгого путешествия по Азии, лег в кровать и на следующее утро не проснулся. После смерти Клепера объявились наследники. Матильда с Фабианом оказалась на улице. Мальчика она пристроила к пиаристам, а себе вынесла приговор с помощью большого количества снотворного. Фабиан провел у пиаристов три года, после чего в восемнадцать сбежал из школы. Несколько лет спустя, блуждая по просторам, люди в которых не были такими сполоченными, как в цирковых кругах или в холодных залах пиаристской семинарии, Фабиан устроился стюардом в «Ветроп». Мир опять стал единым. Он катался по рельсам от северных берегов до южных морей, подавал знаменитые чаи и кофе, накрывал завтраки в вагоне-ресторане «Ветропа». Скучал в дни отдыха, проводя праздные часы в каких-нибудь общежитиях.

Слух Фабиана сохранил фразу в скорлупках нескольких языков, фразу, которую повторяли учителя физики: «Если бы у меня была точка опоры, как говорил Архимед, я бы перевернул мир». И в школах, где он учился, помнил эту фразу, потому что видел эту точку опоры иначе, он знал, что это не метафора, что в воздухе существуют точки, с помощью которых возможно все. Годы, проведенные в «Ветропе», были годами поиска точки опоры. Сначала на линии Кельн – Будапешт. Позже его переводят на более теплые линии: Марсель, Генуя, Венеция.

Теперь он ночевал в общежитии «Адрия» неподалеку от будапештского вокзала Келети и утренним поездом отправлялся в сторону Кельна. Погружался в облака слов родного языка. Кружевной польский его детства и тягучий венгерский матери опять объединились, и даже после десяти лет в «Ветропе» он иногда ловил себя на том, что считает на польском.

Но в тот вечер в Будапеште, впервые оказавшись в затонах памяти, в которых возник его родной язык, впервые оказавшись в городе, который воспринимал только на слух – потому что та зима в Шопроне, в семье матери, давно растаяла, – теперь его корявый венгерский становился все более гибким. После каждой поездки он чувствовал, как у него в наслоениях памяти пробуждается новый язык. Он мечтал добраться туда, откуда нет возврата. Ночами он бродил по темным улицам в окрестностях вокзала Келети. Ему казалось, что из личной жизни он перебирается в бесконечность безличного. И его это радовало. Он опустошал резервуары, удаляя из них даже осадок. Любую деталь, любое слово, любое лицо он хотел воспринимать как в первый раз, и тогда однажды ночью он отправился в бордель, и все было как будто в первый раз. Не с чем сопоставить, не устранить различия, потому что если это в первый раз, то и сравнивать не с чем. Прохладное майское утро, Фабиан спешит из общежития «Адрия» в направлении вокзала Келети, входит в вагон «Ветропа», по спине ползут мурашки холодной ночи, он с удовольствием смотрит на солнечный луч, ползущий по зеленой поверхности стола рядом с окном. Вырезать квадрат вагона-ресторана и перенести его в какое-то похожее утро, приблизительно с такой же температурой на каком-то вокзале в Монтевидео, там, где отец во время турне с цирком «Барасани» впервые встретил ту, из-за которой бросит Матильду и затеряется в паутине турне.

На линии Кельн – Будапешт Фабиан Мазурски с трепетом находит силу в иероглифах вновь обретенного родного языка, забытого за долгие годы, проведенные в доме Клепера, и позже, в пиаристской семинарии, во времени, связанном с вагонами «Ветропа». Он бродил по Будапешту в поисках новых привычек. Однажды вечером, разволновавшись до слез, он увидел негра в красной феске, товарный знак империи «Юлиуса Майнла». Мысленно раздвинул занавеску, вздрагивавшую на втором этаже, точно над входом в магазин «Юлиус Майнл», дорисовал в пространстве комнаты некие очертания мебели, озвучил квартиру шумами, голосами, скучными гаммами, которые кто-то из детей заучивает на пианино. Или это этюды Черни? Он добился великолепного вида, живет фрагментами, освободился от террора целого, которое сквозит в презрительных взглядах таможенников, пустых рубриках гостиничных анкет, в тетради, куда он заносит расходы. Наконец-то он смог, не прикасаясь, ощутить дрожь женского тела там, высоко, под куполом шатра, и стал силен в этом обладании, совсем как Густав Клепер. Он спокойно сдвинул с окна занавеску, и в этом движении была его целостность, он ничего не начинал и не заканчивал, это было движение счастья, ощущаемого интуитивно, всего лишь при глубоком вздохе. Возможности выстроились перед закрытыми дверями, которые защищали его от беспокойных перемен. Он бросил якорь во времени, которое, возможно, так никогда и не наступит, потому что где-то на этом пути настанет ночь, когда он, совсем как Густав Клепер, уснет в последний раз. Войдет в узкий тоннель, из-за легкой кривизны которого выход не виден, но все еще рисуется в идиллической рамке, и тогда все погаснет, и, может быть, последним звуком станет звонок на руле велосипеда какого-то ребенка, упорно звонящего и не решающегося въехать в глубину тоннеля. Только звук, но не рука, лежащая на руле велосипеда, не палец, непрерывно нажимающий на рычажок звонка.

Здесь, в Будапеште, на двадцать восьмом году во время прогулки по вечернему бульвару Ракоци он познакомился с Рекой Толди. Отсутствие возможностей позволило ему начать разговор. Ее удивил сомнамбулический иностранец, который как будто выучил венгерский язык по какому-то учебнику, и она соглашается на совместную прогулку, а затем и на ужин в «Карпатии». Цыганский оркестр времен «Барасани», или позже, во времена «Орфея»? Возможно, «Каролли», спросил он Реку. Да, похоже, это период «Каролли», сказала она с улыбкой. Во время ужина он опытным взглядом стюарда ловит ее движения, фиксирует их. Кружева на блузке пришиты ниткой несколько иного оттенка, черный лакированный ремешок часов скрывает глубокий шрам, запах цветочных духов непозволительно силен. Они были последними посетителями «Карпатии», окруженные на некотором расстоянии цыганским оркестром. Выходят в ночь, Фабиан останавливает такси. Провожает Реку до ее квартиры в одной из поперечных улиц Элизабетвароши, выходящей на бульвар. Произносит «Корут» и приближает лицо так, что смог почувствовать дыхание Реки. Поцелуй в такси, пожатие руки и фраза: «Карпатия – имя парохода».

Река стояла рядом с такси, одной ногой на тротуаре. Он держал ее руку, ни единым жестом не намекая на новый поцелуй. Другой рукой коснулся ее волос и сказал, что через четыре дня опять будет в Будапеште и что станет вечером ждать ее в «Карпатии».

Возвращаясь в общежитие «Адрия», он опять оказался в мире неограниченности, в мире, окруженном ярко окрашенными вагончиками, там, где смешиваются многие блюда, где говорят на десятках языков и часы жизни состоят из препирательств и любви.

Ганновер. На перроне толкучка. Он медленно протирает глаза. Просыпается от «Невидимого мира». Фабиан, Матильда, Густав Клепер… Они так отчетливо существуют, совсем как три молодых человека, входящих в купе. Смеются. С тишиной покончено. Сегодня утром на террасе вокзального кафе в Гамбурге тоже была троица. Он смотрит в окно. Может, в толпе на перроне увидит ту женщину из поезда в Бремене. Запах духов «ганноверской осени». Поезд трогается.

Мотаясь на линии Будапешт – Кельн, Фабиан не мог определить, когда он уезжает, а когда возвращается, где та точка опоры, на которой он может на мгновение остановиться, собраться с силами для нового шага, рассмотреть с этой точки мир, выработать стабильное мнение, сравнить с ним другие взгляды, потому что без такой точки мир существует только в других взглядах, которые в связи с недостатком того самого основного взгляда не являются другими, без этого четкого взгляда все, что он видит, на самом деле как бы и не видит, не хватает координат, не хватает Йойо, паука, растянувшего сеть в углу их вагончика цирка «Барасани». Часами Фабиан, стоя в углу, разглядывал Йойо, который движениями идеального акробата передвигается по своему пространству, не обращая ни малейшего внимания на внешние передвижения, потому что путешествовал цирк «Барасани», а с ним путешествовал и Йойо, дом внутри дома, путешествие внутри путешествия. Но тогда, по утрам в «Барасани», а потом в «Орфее» и «Каролли», Фабиан сидел в темноте шатра и смотрел на маму, тренирующуюся на трапеции, как безошибочно она определяет точку, в которой концентрируется вся сила, и элегантно отдается движениям тела, опираясь всей тяжестью на шест партнера, как впитывает сотни затаившихся дыханий, вздохи зрителей, за которыми следует крещендо оркестра. И тогда – головокружение в тишине, головокружение, оборванное резким ударом оркестровых тарелок. Аплодисменты. С противоположной стороны пустого шатра сидит Густав Клепер. Владелец точек опоры. Таинственный импресарио, снабжающий европейские и американские цирки чудесами из глухих краев Восточной Европы. У него широкая сеть осведомителей, его взгляд охватывает все, вплоть до монгольских степей, в любое мгновение он знает потребности по крайней мере двадцати самых больших цирков мира и безошибочно готов удовлетворить любой их запрос. Он обожал акробаток, фигуры которых успокаивали его душу, потому что вечное окружение из уродов, постоянные поиски ошибок природы требовалось компенсировать бальзамом. И Густав Клепер добивался этого, часами наблюдая за репетициями акробаток. Всегда в движении, в поисках ошибок, он мог по несколько недель кряду проводить с каким-то цирком. Останавливался в шикарных отелях, тратил баснословные деньги на развлечения в сопровождении многочисленной свиты, курил сигары и пил коллекционные вина. Менял женщин как галстуки. Небольшого роста, мелкий в движениях, как будто внутри его крутился тяжелый шар, какой-то перпетуум-мобиле все время двигал этот маленький организм. Ночами, которые он проводил в попойках, любил рассказывать о событиях, пережитых во время своих путешествий, как и где нашел женщину с тремя грудями, юношу ростом почти в три метра, четырехлетнего мальчика, который за это время прошел весь путь биологического развития, и все это делал, успокоившись красотой какой-нибудь акробатки. А поскольку он умел месяцами идти по следам, ведущим его к ошибкам, к уродству, к добыче, так и годами мог следить за акробатками, знакомясь с их любовными приключениями и дожидаясь своего часа. Потому что самым мощным оружием Клепера было терпение, молчаливая ловушка, в которую рано или пздно попадет его добыча.

С Матильдой, этой прекрасной венгеркой, за которую дрались европейские цирки, он познакомился еще во времена «Барасани». Это было еще в эпоху колониальных лавок, кускового сахара и молока в бочках, во времена, когда в немецких городах, где они задерживались надолго, в витринах колониальных лавок выставляли таблички: «Gab's noch alles often». Его действия всегда были стандартными, потому что он знал, из какого ядра парк развлечений вырастает в варьете, в какой момент провинциальное варьете превращается в серьезный цирк. Он дружил со знаменитыми цирковыми династиями, был одновременно советником и импресарио, безошибочно совершал обмены, находил способ убедить обе стороны в том, что от таких обменов они только выигрывают.

«Поначалу все вертится как карусель, это сердце всякого варьете, и очень важно, с какой скоростью раскручивать историю, – говорил Клепер. – Позже автодром, и обязательно дом ужасов. И тут наступает мгновение, когда появляется самый сильный человек или хотя бы самая толстая женщина. И чтобы кто-то ел стекло и живых мышей. И недостаточно целой конюшни пони, пары тигров или слонов, важна деталь, скажем, дрессированная утка. Но утку еще никто не сумел выдрессировать, а без какой-то мощной детали невозможно превратить провинциальное варьете в серьезный цирк. О да, важен клоун. Но еще важнее чудовище. Люди хотят увидеть ошибку природы, желают столкнуться с уродством, увидеть во мраке шатра то, что их миновало. Как все-таки Бог был милостив к ним в момент рождения. Оказаться с глазу на глаз с ошибкой природы утешительно. Однажды в Армении я нашел мужчину с головой льва, все лицо его заросло тонкими нежными волосами, а вместо носа настоящая львиная морда. И печальные глаза, как две темные миндалины. У этого мужчины был сын, маленький львенок, и жена, совершенно нормальная женщина, но сердце у нее было львиное. Неделями я торговался с ней, пока все трое не оказались по ту сторону Атлантики, в цирке “Родриго”».

На вилле на Верданском озере у Густава Клепера была коллекция фотографий людей-ошибок, которую он собирал десятилетиями и потом продал. И альбом с акробатками.

Он родился в Делоне, маленьком городке километрах в пятидесяти от Ленца. А взросление в маленьком городе невозможно без заранее определенного списка опытов, которые в дальнейшем определят природу отношений с метрополией, каковой Ленц уже был во времена молодости Клепера. Раковина родного места замеряла шум океана Ленца. Внутри записывались привлекательные продукты стремлений провинциала, которого рок маленького города снабдил такой необходимой силой, что однажды он, выброшенный в мир, безошибочно одолеет все искушения, с которыми придется столкнуться. Он нес в себе координаты Делона, контуры домов и улиц, по которым ходил каждый день, здание почты с канделябрами у входа, бюст поэта в городском парке, лица торговцев на главной и единственной улице, и эта знакомая география раз и навсегда врезалась в его память, навсегда сохранив чувство ориентации. Годы в Ленце он измерял попытками поступить в академию живописи, он утопал в рисунках, в сотнях рисунков и картах, которые складывал в своей квартире под крышей, откуда простирался вид на город, мосты и широкую Ленне, что поворачивает под острым углом.

Густав Клепер сидит в полумраке шатра.

Молодые люди шумят. Смеются. Руди прекращает читать. За окном проносятся густые леса, потом цепочка населенных пунктов. Появляются роскошные фасады из темного кирпича. Нюрнберг. Всего десять минут до отправления поезда «Ференц Лист» на Будапешт.

Он проталкивается сквозь толпу на перроне. Вновь в поезде. Сиденье перед ним пустое. Руди расстегивает рюкзак. Перекапывает все до дна. Нервозно вытаскивает вещи. Возможно, книгу он в спешке засунул в боковой карман сумки. Но там только газеты. Невидимый мир Стефана Гурецки остался в мюнхенском поезде. Он не может припомнить, что случилось с книгой. То ли положил ее на соседнее сиденье, куда один из тех трех молодых людей опустил рюкзак, то ли забросил на металлическую решетку над головой? Не все ли равно, книги нет. В отчаянии он закуривает и разглядывает пейзаж. Фабиан Мазурски, Река, Матильда, Густав Клепер пропали на полпути. Вагон-ресторан «Ветропа» на линии Кельн – Будапешт, ресторан «Карпатия», эмблема «Юлиус Майнл», шум разноязычных голосов в цирках, с которыми путешествовал Фабиан Мазурски.

Руди пытается забыть его, листая газеты. Безуспешно. Мало что можно узнать из заголовков. Незнакомые физиономии, имена, политические аферы. Отказывается. Смотрит в окно. Потихоньку утихает гнев из-за забытой книги. Все пути открыты. Закрывает глаза. Где-то в бездорожье появляется дрезина. Начать с середины.

В поезде с Мазурски

Пассау. Еще шесть часов до Будапешта.

Что же в итоге случилось с Фабианом Мазурски? Остался ли он в вагоне «Ветроп» на линии Кельн – Будапешт или же, наконец, где-то вышел? Вошел! Может, сам Бог сделал так, чтобы ты забыл книгу, чтобы путешествие осталось незавершенным. «Карпатия» – название корабля, который не принял призывы о помощи с «Титаника». Вот как все сложилось. Я обедал с мамой в том же самом месте. И именно там она рассказала, что я ребенком начинал плакать, как только приближался конец истории. Сразу к началу, как можно дальше от стола в «Парадизо». Наконец заговорить всеми голосами, выпустить их из плена на волю. Выйти из вагона на перрон вокзала в Суботице, после этого еще два часа автобусом до барака, где все началось. Выпить кофе в театральном буфете. Обойти хранилище. И, конечно, навестить кладбище. А потом?

Линц. Я в Австрии.

Поезд скользит по границе промышленной зоны, совершая широкую дугу вокруг города. В вагоне больше нет ни одной знакомой физиономии. Разве все поменялись после Нюрнберга? Если бы я мог не обращать внимания на такие глупости! Только вперед, сквозь туннели, через мосты, не останавливаться на полустанках, мы ведь не почтовый поезд. Именно так.

И Штефан Гурецки прошел этим путем. «Карпатию» не придумать. Не придумать и утро Марии Лехоткай на террасе виллы в Лападо. Объятия молодого адъютанта. Римские императоры Ирины. Прямой вагон до Дрездена на белградском вокзале. Ложка из «Восточного экспресса». Это уже Даниэль. Жив ли он? Постоянные поиски убежища в чужой истории. Может, он покончил с собой на своем престоле контролера планеты.

Я как орган. Продуваю все трубы.

Будапешт. Kezmuves. Ручная работа. Отсюда началось путешествие на край себя. Мир покрыт знаками. Все кишит, как под микроскопом.

Стервятник. Все это – я. Кого ты постоянно убеждаешь? Себя? Кого ты представляешь? Какое время? Поколение? Никого и ничего.

Если поспешите, поймаете ночной поезд на Белград, говорит кондуктор.

Огни вокзала Келети. Где-то неподалеку пансион «Адрия». Дышать и слушать себя. Ловить.

Меня будут звать Руди.

Кое-какие другие рассказы

Богдан Тонтич

Я невысокий и коренастый, с большой головой и крепким членом. Итак, глубокая ночь, время без фотографий и портретов. Без свидетелей. Только пульсирующая артерия. Старик, низкорослый и кривоногий, стоит посреди двора, обеими руками держит шланг, вздувшийся от напора воды. Это мой дед. Поливает двор, прежде чем припечет солнце. Передвигается медленно и уверенно.

В этом дворе я вырос. Дядья и тетки, огромная семья, мой дед держал гостиницу, в четырнадцать я уже драл горничных. От него я унаследовал походку. Сцена заменила двор. Мой отец тоже невысокий, коренастый и головастый, но походка у него другая, шаткая и неуверенная. Мы с дедом выступаем неспешно и с достоинством. Энергия – константа нашей генетической формулы.

Короткие толстые пальцы, вцепившиеся в конскую гриву, муде дышат в седле. Безымянный предок из русских степей. Я нарек его Иваном. Ангел-хранитель.

Стоит забыть текст, как он мне нашептывает в ухо слова. На сцене, в кровати, за столом в трактире, на пляже. Без этих слов мир бы в ад превратился. Да, все в голове. Нет ничего из чужих голов. В момент, когда заберешь, оно твое, в тебе родившееся. Я – сумма всех сыгранных ролей. Они остаются во мне, даже когда их снимают с репертуара. Сезоны складываются в года.

Первый утренний кофе пью в одиночестве. Зимой на кухне, летом на террасе. Просыпаюсь рано, вылезаю из кровати и заглядываю в себя. Какие там пейзажи, просто чудо. Начало дня исключительно мое. Допускаю к себе того, кто приходит первым. Я всегда жил без плана, расслаблено, как в отеле. В конце, когда подводится черта, каждый получает ровно столько, сколько заслужил. Божий счет не подправишь. Важно как можно раньше себя распознать. Хотя и никогда не поздно. Не годится только с самим собой разойтись, никогда не встретиться. Говорю тебе, забей на хронологию, все, чего не получишь вначале, будет ждать тебя в конце, за все, что лишнего зацапаешь, придется заплатить вдвойне.

Ребенком я рассматривал карты, Азию чаще всего, в ней я бы сразу потерялся. А исторический атлас, какое это было безумие, все эти изменения, минувшие века, границы, государства, ночами напролет следил за славянскими племенами на Балканах. Как это все смешно, из-за нескольких долбаных десятилетий жизни на земле нагромождать массу обзоров и расчетов, убивать жизни, не знаю, поняли вы меня? Убеждаешь себя и других вместо того, чтобы следить, как растет травка, слушать тишину. Остановишься где-то в поле и стоишь там как дерево, под широким небом, всю ночь смотреть, как над тобой плывет месяц. Да, это Чехов. Но это и ты, и я, и все мы. Как здорово, что кто-то был тобой до тебя и что кто-то будет тобой и после тебя.

Видишь, я сам себя быстро нашел, наверное, из-за того двора, в котором вырос. С трех сторон дома с террасами. Стоит повернуться лицом к улице, как ты в театре. Оглядываюсь, засекаю передвижение горничных, как охотник, неслышными шагами следую за добычей. Приглушенный смешок, и мы уже в перинах. Плыву в постели. Каждый раз так. Без контекста, in medias res.

Женщины любят тех, кто не разыгрывает из себя, которые такие, какие есть. Никакого грима, парика и накладной бороды, никаких котурн, деревянных мечей. Им нужна передышка. Пауза между актами, длиной в год. Скажем, твоя мать. Вспоминаю, как она пришла в театр. Ты еще был ребенком. Какая энергия, жар-женщина. Мастерски перешивала костюмы. Но жизнь совсем другая штука, в ней переделками не поможешь. Она и не пыталась.

Не надо только о морали. Что в этом плохого? Разве лучше было ворочаться в кровати и звать другого? Восхищаться собой, потому что выстояла? Так надо было поступать? Что ты за человек, Руди? Неужели ты такой же, как отец? Он все, что угодно, считал собственным выбором. Какой извращенец. Всегда кто-то иной был виноват во всех его бедах. Делал вид, что ничего не замечает. Умолкал накануне премьеры, видно, думал, что разбудит у твоей матери угрызения совести. Для него жизнь Джурджи началась с их знакомства. До этого ничего не существовало. Да, да, мюнхенские годы. Этим он как бы сказал все. Но и у него были какие-то свои годы, белградские или новисадские, все равно. А если у него их не было, почему за это вообще кто-то должен отвечать? Меньше всего Джурджа, с которой у него, как ни кинь, были какие-то свои годы.

Какую поддержку ты получил от дома? Не пытайся в самом себе примирить стороны. Всю жизнь на ветер пустишь. Ты наивен, но ведь не глуп. Безумием можно добиться всего. Если же изображаешь безумие, то это другое дело. Но ты на самом деле безумен, без всяких реквизитов, это чистой воды безумие.

Мама

Мюнхенские годы? Это тебя мучает, душа моя. У каждого из нас свои фантазии. Скажем: Она и Он. Чего ты боишься, милый мой? Почему их не примешь в себя, Его и Ее?

Моя фантастическая мечта – заняться любовью с неизвестным мужчиной. Безымянность возбуждает. Не видеть даже лица, пусть зайдет со спины, положит руки на плечи и возьмет тебя. Я пропадаю, в этот момент в голове нет ни единой мысли, нет и не хочу их, и не допущу. Отдаюсь. Еще девочкой меня трясло в кровати, когда представляла себе безымянного. Иногда только запах, отвратительный, иной раз голос. В первый раз – какое разочарование! И потом все одно и то же. Я думала, что со мной что-то не в порядке. Первый раз я кончила в поезде. Ехала на море, одна. Когда он положил мне руку на плечо, едва не упала в обморок.

В Мюнхене, примерно к концу второго года, я была несколько раз в публичном доме. Правда, точно не помню, пять, шесть или семь раз. Недалеко от моей квартиры был бордель. Каждый раз, проходя мимо, я едва не теряла сознание от мысли о том, что могу войти туда. На моем курсе училась одна венгерка, мы с ней часто гуляли вместе, однажды вечером она отвела меня в бордель, в котором иногда подрабатывала. Можешь думать что угодно, но я получила удовольствие. Очень хорошо помню первого, это был итальянец, маленький и толстый, за сорок лет. Он тяжело дышал и постоянно повторял: Белла, белла миа. Как чудесен тот миг, когда незнакомец оценивает тебя взглядом, когда понимаешь, что он выбрал тебя, и я таю. И потом, в кровати, каждый раз все по-другому, я ничего не играла, каждый раз все было сильно и до конца.

С Богданом, да, я помню. Я принесла ему в гримерку костюм, и когда повернулась, чтобы уйти, он сказал: Подожди. Я встала как вкопанная. Он подошел к дверям, повернул ключ, и только тогда обнял меня. И позже, каждый раз так, молча, только подойдет, как тот незнакомец в поезде, зажмет меня, и все меркнет, и я сгораю от удовольствия.

Нет, я не утратила свои фантазии. Мечтаю о публичных домах с мужчинами. Сидят в гостиной, улыбаются и ждут, когда их выберут. И каждый может стать моим, стоит только захотеть.

Богдан Тонтич

Забыл кое-что сказать тебе по поводу ревности. У моего деда был рецепт: чем больше детей, тем меньше ревности. Мы, Тонтичи, хорошо плодились. Как только пузо начинает расти, ревность пропадает. Избранница ходит, носит в себе новую скульптуру. Эта медленная, ковыляющая походка отяжелевшего тела наполняет покоем.

Они наследуют походку нашей красавицы, начиная с главы нашего рода Тонтича, мифического Ивана, который грел муде в седле. С каждой новой беременностью слабеет сопротивление. Семя определяет ритм. Мужчина должен быть дрессировщиком. Апорт. Это каждой женщине нравится. Табун диких лошадей. Тонтичи всадники, укрощают своих кобыл каждую ночь. А когда открываем ворота, то не боимся, что наш табун разбежится. Наши красавицы уходят только тогда, когда мы сами этого пожелаем.

Константин Иванич

Где я? Это неважно. Не место пишет биографию. Поэтому я и не успел закончить «Сербскую Касабланку». Неделями мучился в тишине студенческого городка. Марианна уходит утром на занятия, а я, как шелкопряд, извлекаю нить из себя самого. Единственно тяжело писать, когда лжешь, когда нет сил раскрыться. Когда ты не в состоянии говорить из настоящего себя. Писательство – раскопки, подход к себе с противоположной стороны. Хор – это то, от чьего имени ты пишешь, а не соло одной только его части. Как с этим бороться? Для начала, быть искренним перед самим собой. Маленький большой шаг. Я понял это, работая над «Сербской Касабланкой». И потому отказался быть в мире с собой. А я всегда хотел заплатить за что-то. Отсюда постоянное недовольство. За это я хотел заплатить? Ты будешь смеяться. Ух, какое извращенное тщеславие. Так и платил я именно за то, что был не как другие. Хорошо, не как большинство других. За то, что у меня нет стратегии, за то, что единственное, во что я верю – это талант. За то, что не продавал, не торговал. А ты скажи мне, разве это не высшая форма торговли? Именно так, вроде бы не торгуешь, а на самом деле в глубине души, прячась от самого себя, выписываешь счет, намного хуже всех своих предыдущих. Ты настолько тщеславен, что перешагиваешь через все, не оглядываешься, потому что ты сильный. Сила? Откуда она? Сила приходит к нам с границ, из мрака, сила – продукт накоплений прежних жизней, он создается веками и составляет архетип всякого существования. И не важно, существует ли понимание этих предшественников, героев зон подсознания, авторов синопсисов, по которым живут в полной роскоши свободы выбора. Они присутствуют в особенностях, привычках, предчувствиях и вдохновениях, в темных сторонах инстинкта. Как я это здорово сказал.

Ты не можешь пропустить ничего, что тебе предназначено. Не сомневайся в расписании движения. Рельсы определяют путь. Вот, пиши о Транссибирской магистрали. Это твой заповедник невозможного. Не знаешь, чего хочешь, мучаешься, что-то не дает тебе покоя. Для этого чего-то нужна вся жизнь.

Марианна

Не слушай его, Руди. Какая Транссибирская магистраль. Он всю жизнь только и делает, что переезжает. Эмоциональный инвалид. Потому и говорит тебе, что не важно где. Только подумаешь, что он наконец открылся, а в итоге выскальзывает из рук как слизняк, стоит только подойти к нему. Никого он не любит. Я всегда была для него тягловой силой. И постоянное чувство вины за то, что недостаточно люблю его. Величайшая возможность быть близкими во всем – в сексе, в эротике, в желании, влюбленности – ничего! И вот парадокс – чем меньше секса, тем больше посвященности. Как замена. Правильно говорил мой отец – симбиоз. Но и тут ты не знаешь, с чьей стороны больше самолюбия. То ли с его, все вокруг него вертится, то ли с моей, потому что я, по его мнению, чистая конструкция. Ты понимаешь, что все это не любовь, а ее замена? И кто, по– твоему, человечнее, я или он? Конечно же, он, и намного. На чьей стороне спусковой крючок был? Наверное, на моей. Он взамен недополученной любви начал защищаться всеобщим признанием и почестями, держась, в своем стиле, в сторонке. Наверное, другие сами должны это увидеть. А я вместо любви, которую ему якобы не дала, взвалила на себя заботу о нем и педагогический, так сказать, научный подход. Положила его под микроскоп и вместо того, чтобы любить, изучаю его в мельчайших деталях, каждый нерв, каждую мысль. И это должно было стать целью моей жизни. А его – доказать, что он достоин любви, что все обязаны любить его, и в итоге я в конце концов тоже полюблю его. Потом он все это забывает, изначальные импульсы, и механизм продолжает работать сам по себе. Мне так повезло, что он не хотел мириться с этим и постоянно возникал. Через какое пекло мы прошли в Америке. Признаюсь, если бы все было спокойно, я бы как лошадь тащила все это до конца жизни, одинаково питаясь своим превосходством и своей подавленностью.

Год он мучился с этой рукописью. Еще в Будапеште я подарила ему название, «Сербская Касабланка». Он отказался, и не потому, что не может лгать, просто не сумел найти формулу, с помощью которой сохранил бы свою непохожесть на других, а всем, опять-таки, читал лекции о своей неподкупности и морали. Так что вся его проблема состояла в том, что не сумел найти подходящий способ солгать. Тогда он и стал мне противен. Я оставила его. Потому он тебе и рассказывает о том, что не место пишет биографию. Подумай только. Это говорит он, который весь состоит из своих окрестностей. И что же он тогда пишет, если не описывает место? Сколько раз он мне говорил, что если бы родился в Америке, то писал бы по-английски и стал всемирно известным писателем. Какой лицемер. И еще читает другим нотации.

Герман Фогель

Ты хочешь украсть мою жизнь. Знаешь, я всегда презирал биографов. Паразиты, питающиеся чужой жизнью. Как ты можешь почувствовать кого-то родным, если не чувствуешь его мук? Хорошо, в этом что-то есть, в узнавании, но ты не можешь жить в целлофане. Не можешь усвоить чужую жизнь как вакцину. Это аморально. А биограф именно такая аморальная душа, слабое существо, обманщик. Проживает бурную жизнь, красоту трагедии за чужой счет. То, что в другом есть сила, в нем проявляется как слабость. И думает, что достаточно описать другого, чтобы исправить свои недостатки.

Спрашиваешь, как обстоят дела с циклами? Открытие новой жизни? Это не игра. У вас, биографов, вся жизнь на ладони, вы видите связи там, где их нет, принижаете интуицию, объясняете необъяснимое, делаете все, чтобы утихомирить совесть.

Это окно мучает меня. Ты это хорошо почувствовал. Ты хочешь открыть замысел, первоначальную модель, из которой возникла эта картина. Вся жизнь – замысел. Исполнение всегда губит задуманную цель, это все равно что воду решетом носить. Течет, но хоть что-то удается донести. Ха-ха, в вечность! То окно именно таким и было, как и пойманная фотографией молодая женщина и мальчик двух лет на фоне золотого купола Императорской церкви. Она врезалась в мою память, я носил это изображение в себе, изменял его, кусочек одинокого неба в момент моего счастья, и я не знал, что с этим поделать, с этим счастьем, которое нарастает во мне, и я видел все, без слов и картин, только взрыв, и спасение в гибели. Печально, когда тебе нечего терять, потому что у тебя ничего и не было. А у меня было, в каждое мгновение, всю мою прожитую жизнь.

И тогда однажды вечером это всплыло, слилось ночное небо Карелии в Казахстане и окно московской квартиры в бараке колхоза имени Буденного. Вагон стал кораблем. Ноевым ковчегом. Какой эгоизм, двигаться как улитка и все свое носить с собой. А всюду потоп, куда ни глянь, что ни поделаешь – поток несет тебя. Нет прямого пути, точного расчета. Красота жизни в непостоянстве.

А ты хочешь ехать по моим рельсам. Сам построй собственную дорогу. Запомни, единственная биография – автобиография.

Мария Лехоткай

Ты мне понравился в первый же день. Какой бы мы могли стать парой. Мы немного разминулись во времени, но мне это не мешает. Знаешь ли ты, что во время наших прогулок я представляла, как сосу твой член. Я чувствовала, как он пульсирует в метре от моих губ. На Калемегдане столько укромных местечек. Только бы ты где-то остановил коляску, расстегнул ширинку, и я бы его взяла целиком. Да, именно так, как в саду виллы в Дубровнике, тем утром с молодым адъютантом. Тебя это удивляет? Пробегись по своим мыслям. Я свои мысли от себя не прячу. Что плохого в том, чтобы в коляске помечтать о хорошем члене? Желание и в старости не утихает.

До чего же ты скучен. Хочешь, чтобы я рассказала о своих любовниках? О своих связях. Да, я трижды была замужем. И всегда было одно и то же, один любит, другой согласен быть любимым. Да, я всегда была той, что соглашалась. Нравилось, что по мне сходят с ума. А потом все время мучительно доказывать, что и я их люблю. Я их, конечно, тоже любила, но влюблена не была. Ну, это все лишнее. Тот, который удовлетворяет другого, любит меньше, а тот, который мучается, не любим, так что влюбленность и согласие составляют пару. Потом все это переворачивается, потому что каждый добивается своего. Что тут скажешь, любая связь – катастрофа, кроме той, в которой люди на самом деле любят, но кто знает, что такое эта настоящая любовь, пока она с тобой не случится, а когда она случается, тебе никакого ума не требуется, потому что ты уже все знаешь.

Рыжеволосая

Это была совершенно враждебная среда – приемные экзамены в Академии, первая встреча с устрашающей толпой, разползшейся по катакомбам. Как будто я всю вечность терялась и блуждала, а ведь так было только в первый день. Уже назавтра за каждым углом нас ждали такие близкие пространства. И далее – полумрак, неон. Вхождение с июньского солнца в подпольный осажденный город. Я думала, что все, кроме меня, прекрасно знают, зачем они здесь. До судорог в желудке боялась, что меня разоблачат и навсегда выкинут из этого общества избранных.

Первая встреча с тобой… Не помню точно, какая-то благость, удовольствие, теплота, которая разливается в теле. Уверенность. Заметила, что ищу тебя взглядом, и если не вижу, то начинаю бояться, что больше не увижу тебя. Ты выглядел незаинтересованным, как будто случайно оказался здесь, как будто ты на грани такой скуки, которая вот-вот перевесит и уведет тебя отсюда навсегда, без капли сожаления.

В этих поисках и трепете прошла неделя. Экзамены начались неожиданно, мы были в разных группах, и я не могла простить себе, что не успела обменяться телефонами. Внезапно не стало места для сближения в вечерние часы, после занятий, напряженность и расслабленность одновременно, пересказывание, мгновения близости, от которых наутро не оставалось и следа. Каждый день мы начинали сначала, каждое утро ты возвращался на стартовую позицию. Но ты, по крайней мере, был здесь. Сейчас почти не было возможности встретиться. И я волновалась одинаково и за тебя, и за себя, примут ли тебя, останешься ли ты с нами. В списках я безумно разыскивала наши имена, мое и твое. Твоего не было. Я десять раз перечитала списки, снова и снова, не веря, что тебя в них нет. И тогда я увидела тебя, собственно, почувствовала тебя за спиной. Вся моя паника уместилась в те несколько фраз, которыми я пыталась достучаться до тебя, чтобы вместе с бумажкой, на которой был написан номер моего телефона, втиснутой в твою ладонь, внушить тебе необходимость позвонить мне.

Хотя я знала, что ты никогда не позвонишь. Не верила, но знала.

Ирена

Спрашиваешь, сколько императоров было у меня после тебя. Достаточно. Правда, царствовали они намного короче, чем ты, некоторые всего по несколько недель. Потребовался год, чтобы найти подходящее правление, которое продолжается по сей день. Похоже, это именно то, что требуется. Он музыкант. Похоже, мы суждены друг другу. А ты? Я частенько задумываюсь, пытаясь припомнить, когда было так, что я ловила себя, как говорил ты. Это было еще до императора Августа. Да, ты не забыт, от тебя я веду отсчет времени. Очень глупо, что ты не объявился. К чему такая злоба, как будто я виновата в том, что наш цикл закончился. Столько нам было отмерено. Позже я узнала от твоей хозяйки, что у тебя умер отец и что ты уехал из Белграда. Странно, что ты не пришел за вещами. Это на тебя не похоже.

Рыжеволосая

В Будапеште я страшно разозлилась на тебя. Все было хорошо в моей жизни, но стоило мне увидеть тебя, как все мгновенно вернулось, хотя я давно перестала думать о тебе. Меня охватила тоска, такая беспокойная печаль. А потом сразу злость. Почему все, что происходило со мной, прошло мимо тебя? Я наказывала тебя игнорированием, громким смехом, флиртом, явной демонстрацией жизни, которая не имеет с тобой ничего общего, и наслаждалась твоим недоумением. В тот момент, когда ты ушел, потому что постоянно куда-то спешил, свет погас, не стало ни смеха, ни жизни.

Ненавижу Будапешт. Он отнял у меня возможность забвения. Нет, конечно, уже нет ни злости, ни печали. Только время от времени я чувствую себя ужасно беспомощной. Потому что это был твой выбор, и я иногда сомневаюсь, что ты им удовлетворен.

Эдина

Осел ты где-нибудь наконец?

Соня

Я обо всем этом забыла. Нет, вообще не было ничего такого, как ты это изображаешь. Хотя, возможно, мы придаем словам разное значение, может, ты так и полагал, но только мы это воспринимали каждый по-своему.

Я не похожа на человека, который бы что-то просчитывал? Ну, так я научилась. Вы меня же и научили.

Что произошло? Ради бога, ты просто хотел вселиться. Влиться в контур моей жизни, перелиться как жидкость из одного состояния в… Нет, даже не из состояния, состояние всегда одинаково, я уверена. Ну, не знаю, нет у меня нужды заниматься тобой. Вытаскивать, пережевывать. Хочу, чтобы кто-нибудь занялся мной, чтобы открыл меня. Чтобы вместе идти дальше.

Ты хотел, чтобы мы продолжили жить моей жизнью, но при этом ни в чем не отказывать себе. Всегда иметь под рукой нераспакованные чемоданы. А мне моя жизнь надоела. Хочется новой, другой жизни. С тобой это было невозможно. Ты слишком слаб. Откуда я знаю, почему? Зачем мне ломать голову над этим? Я женщина чистая. Не выношу двойных стандартов. Поэтому мне нравится легкая литература. В ней нет места сомнениям. Все ясно обрисовано, описано, рассчитано, как на чертеже. И эмоции как следует выражены, потому что наша душа – кладовка. Надо ведь в каком-то порядке складывать припасы. Чтобы было понятно, на какой полке стоит варенье, а где маринованные огурцы и помидоры. У тебя же все перемешано, все существует одновременно. Я всегда была в твоей кровати не одна. Всегда ощущала присутствие других женщин. Потому что ты постоянно куда-то вселяешься. Каждая душа жаждет покоя и порядка, а ты неспособен узнать родственную душу. На самом деле ты бежишь от родственной души, и всю жизнь будешь блуждать, как летучий голландец, потому что ты безумен. И я не случайно вспомнила про нераспакованные чемоданы. Я хорошо знаю, кто такие распутники. У них нет своего пути, потому что все пути принадлежат им.

Моя самая любимая писательница – Варя Арпад. Я знаю, ты ничего не слышал о ней. Но в каждом киоске в Будапеште лежат ее книги. Если бы ты почитал ее, то понял бы, о чем я говорю. Недавно она опубликовала коллекцию рецептов «Сто самых любимых». В одном из интервью она сказала, что пишет, как готовит. Роман – это гуляш, точно известно, сколько надо мяса, а сколько картошки положить в кастрюлю. Так вот, ты не моя мерка, я это чувствовала, ты слишком непостоянен. Мне нужна территория, а не плот.

Мама

Не так уж мне и легко разговаривать с тобой об этом, но, с другой стороны, ты так похож на меня, и у тебя есть потребность слиться с кем-то в касании. Никогда ничего невозможно было добиться от тебя словами, только ласками, поцелуями.

Только ты слегка перепуган. Как получилось, что ты стал таким неуверенным, как я позволила этому совершиться? Иногда я думаю, что была слишком занята собой, но как можно было иначе? Я была бы не я без своих каникул. Кто бы посмел требовать от меня этого?

Жалею ли я, что вышла за твоего отца? Я устала от поисков. Думала, что со мной что-то не так, раз все время чем-то недовольна. Мне хотелось порядка. Я поверила, что этого можно добиться, приняв решение.

В чем мой грех?

Да, наконец-то я живу по-своему. Но я не успокоилась, потому что ты продолжаешь блуждать. Я не сумела добиться, чтобы ты поднялся в жизни хоть на одну ступень выше меня.

Хотя откуда я знаю. Разве я понимаю тебя? Только догадываюсь. Ну, может, так и должно быть.

Ирена

Хорошо, я обманывала тебя, не такое уж ты для меня законченное обстоятельство, как я думала, завершенный цикл. Тут есть одно большое «но». По правде говоря, это был лучший секс в моей жизни. Несравненно лучший. Потому что между нами все было сексом. Каждое прикосновение, каждое дыхание – чистая эротика. А это дело непривычное. Напротив.

Почему у нас не получилось?

Я больше не могла переносить такое недоверие, эту стену, которую ты постоянно выстраивал между нами, твою крепость, которую ты ежедневно выстраивал в борьбе со мной. Почему? Ты вел себя так, словно я какая-то лихорадка, которой ты заразился, от которой нет лекарства, и единственное, что тебе оставалось, ждать, когда она пройдет сама.

Вот я и прошла! И лучше ли тебе стало в жизни?

Точнее было бы спросить тебя – полегчало ли тебе в жизни?

Радое Лалович

Мой отец был строителем. Он всегда говорил, что легче построить, чем достроить. Сколько я домов после себя оставил. Люблю пустошь, на которой своими шагами могу отмерить место, где надо заложить фундамент, где сам буду мешать бетон и возводить этажи. В ту ночь, когда мы, восемь легионеров, высадились на пляже в Улцине, я верил, что строю последний дом. Один я уже оставил в Испании, второй – в Африке. Я больше не был наемником, авантюристом, я воспринял идею. Первые несколько недель в партизанах мы отвечали за экзекуции. Это был обряд, как и всякий другой. Страдали ли невинные? Конечно. Но суть в том, чтобы принести в жертву и невинных. Невозможно умилостивить богов войны, принося в жертву только отбросы. Всю войну я чувствовал вдохновение, верил в мир, который мы строили. Сразу после войны начались переделки, это уже был не тот дом, что строил я. Потому и бежал в Венгрию. Они подозревали меня, проверяли целый год. Я учил язык, влюбился, построил последний дом. В пятьдесят шестом в Будапеште началась революция. Я сделал отличный ход. Иначе и нельзя было. Не можешь быть выше идеи, которую носишь в себе. Я не встал на сторону революции не только потому, что верил в вечное присутствие русских, просто я всем сердцем желал этого.

Рисунки Фогеля продала моя жена. Она сделала это тайком от меня.

Что я мог сделать? Заявить на нее? Отправить ее в тюрьму? Я и так многих туда отправил. Кроме того, я уже был в таком возрасте, когда трудно подыскать женщину. И времена изменились. Все немножко оттаяло.

Не так-то просто было отправить в тюрьму. Я многих поимел, потому что они верили, что я могу что-то сделать для их арестованных мужей. И кое-что я делал. Половина филармонии воспользовалась моими услугами.

Нет, я их не шантажировал. Они сами предлагали себя. Когда доживешь до определенного возраста, начинаешь понимать, что времени у тебя больше нет. И тогда хватаешься за все. Зачем упускать в эти грустные дни десяток минут страсти. Снаружи трезвонят трамваи, гудит метро, толпы движутся во всех направлениях, и куда ни глянешь, дороги становятся все короче, все уже помечено, никаких сюрпризов, а всего в метре от тебя, на диване – тело. Тебя влекут глубины неизведанного. Величайшее чудо – собственная голова. Всегда найдется какое-то местечко, которое обнаруживаешь впервые.

Ирена

Мои любовники? Ты настаиваешь? Что ж, могу свободно сказать, что мне их личности не интересны, лучшее их свойство состоит в том, что они присутствуют в моей голове, в укромных уголках моего сердца. И не удивительно, что они не могут забыть меня, если я для них – лучшее (или худшее, к этому все сводится), что было в их жизни. Помню, какими они были прекрасными и пустыми. Один все время нашей связи рассказывал, как он однажды два раза поужинал в Триесте. Можешь представить, рассказывал со всеми подробностями, а я слушала и думала, зачем мне все это надо. Тем не менее мы пробыли вместе почти два года, сама не знаю, почему. Вообще интересно, почему мы не можем объяснить многие серьезнейшие поступки в своей жизни. Наверное, мы постоянно находимся в плену привычек.

Отец

Все время что-то надо было скрывать. Моя мама была толстой. Носила шляпы, одевалась экстравагантно. Говорила громко. Каждое ее появление вызывало улыбки, на улице прохожие оборачивались за ней. Я стыдился этих взглядов, по губам читал комментарии. Мне хотелось исчезнуть. Старался отойти на шаг-другой в сторону. Она хватала меня за руку, тащила за собой. Позже моя отчужденность стала нарастать. Я останавливался у какой-нибудь витрины и краешком глаза следил, как она удаляется решительными шагами, кивает большой головой, то и дело обмениваясь с кем-нибудь приветствиями. И без остановки хихикает. Хуже всего было летом, на пляже. Она выходила из кабины в купальном костюме, который едва удерживал эту груду мяса. Мне хотелось от стыда провалиться сквозь землю из-за ее тучности, огромных суставов, из-за красных пятен с внутренней стороны бедер, которые тянулись до колен. Мне казалось, что весь пляж следит за тем, как она входит в воду.

Единственным способом держать ее подальше от школы было стать отличным учеником примерного поведения. Одновременно следовало избегать участия в школьных мероприятиях. Я рано научился симулировать самые разные болезни. Мамина дебелость определила интенсивность моих общений с друзьями. Я редко ходил к ним в гости и еще реже приглашал их к нам.

Но если уж она не сможет похудеть, то я надеялся, что когда-нибудь она из-за своей массы утратит способность передвигаться и целыми днями будет сидеть дома. Однако моя мать была здоровой женщиной. Когда я мальчиком впервые побывал на похоронах, то измерил взглядом пропорции маминого тела, которые намного превышали объем гроба. И я злился, понимая, что с каждым днем она будет становиться все толще. И не найдется гроба, способного вместить ее тело.

Джурджа была красивой и стройной. Рядом с ней я наконец-то вздохнул свободно. Но ненадолго. Опять пришлось что-то скрывать. Она была необразованной. Однажды она спросила меня, какой писатель лучше, Шекспир или Прометей? Под Троей был Архимед, а не Ахилл. Почему это сомневаются в существовании Гомера, но все убеждены, что он был слепым?

Я не верю в высший порядок этого мира. Это всего лишь утешение для тех, кто не может принять неправду и хаос. Бог равнодушен. Я – нет.

Фабиан Мазурски

Я вынес цирки в мир, складываю их рядком. Во мне от каждого жанра есть что-то, но ни одним из них я не овладел до конца. Могу обернуть змею вокруг шеи, войти в клетку со львами, сделать двойное сальто в воздухе, скакать задом наперед, жонглировать пятью шариками. Тем не менее я ни дрессировщик, ни акробат, ни жонглер. Я постоянно в движении. Я сам по себе цирк в миниатюре. Ты должен состоять из чего-то. Только у идиота нет подвала. Трупы со всех сторон. Ужасно воняет. Не перестаю убираться. В цирке жизнь как в витрине, все всем известно. Телам тесно, как в поезде. При каждом движении кого-то задеваешь. Иду дальше, к следующему углу. Натыкаясь на проблему, решаю ее по клоунской методике. Всегда чего-то не хватает. Иначе жизнь не была бы жизнью.

Тибор Толди

В то утро я был в «Парадизо». Предполагаю, что ты был один, иначе не стал бы разговаривать со мной. Позже, когда пришел тот толстяк, ты замолчал. Ты и с другими мертвецами разговариваешь? Пробуждаешь биографии? В моем случае ты не угадал, я замерз сам. С первого же слова, когда ты приветствовал меня по-венгерски. На языке, с которым я вырос. Все, что со мной впервые случилось в этой жизни, было на этом языке. Я перестал разговаривать на нем в пятьдесят шестом. Наверное, тебя тогда еще и на свете не было. Потом только во сне, и только если я был один. Ты сразу заметил утолщения на пальцах правой руки. Ты слышал меня. Ты сжал правую ладонь так, как будто держишь компостер. Сегодня они совсем другие, лежат в ладони как влитые, как рукоятка ножа, но в мое время они натирали руку, оставляли мозоли на мизинце и безымянном пальце, сначала краснели суставы, потом появлялся волдырь, а когда кожа затвердевала, заканчивался первый год на железной дороге.

Только после этого ты прочитал имя на табличке. Думаю, ты перепугался. Тибор Толди, шепнул ты. Ты еще что-то сказал на непонятном мне языке, упомянул какие-то венгерские имена, улицы Будапешта. Ты был явно взволнован. Постоянно повторял: Mein Gott. Кого-то я тебе напомнил, что-то тебя обеспокоило. Но это проблема живых. Когда перейдешь на другую сторону, то понимаешь, что покой, к которому ты всю жизнь стремился, все-таки существует. Только когда столкнешься со смертью и воспримешь ее как нечто естественное, только тогда можешь начинать жизнь.

Марлиз Шварц

Никто не смотрел на меня так. Прежде чем заметить следы уколов на моих руках, ты сказал: Куколка, в тебе слишком много всего. Тогда ты взял отчет патолога. Не знаю, что в нем было, кроме констатации передозировки. Может, все-таки есть какие-то данные, curriculum vitae или что-то в этом роде, иначе ты не смог бы узнать мою профессию. Я поняла, что и ты актер без постоянного ангажемента. С таким акцентом можешь играть только отрицательных героев, наемных убийц с Востока, авантюристов, матросов… Тогда ты перешел на свой язык, я сказала бы, на славянский язык. Болгарский, словацкий?.. Не знаю.

Потом ты долго молчал. Внимательно вслушивался в каждое мое слово. Уверена, что ты меня слышал. И знаешь, что было странно? Полное понимание, ощущение, будто в тебе все происходит в том же порядке и с той же интенсивностью, что и во мне. Знаю, что это невозможно, две особы не могут до конца, без остатка слышать одна другую с теми же чувствами, придавая этому то же значение. Такого не может быть. Каждая история при обмене что-то теряет и что-то приобретает. Не могут существовать две одинаковые интерпретации, нет несопоставимой фактографий. Но все-таки именно так оно и было. Ты одел меня именно в той последовательности, как я сама одевалась в жизни.

Незнакомец

Почему ты упорно называл меня Даниэлем? У меня одного не было таблички. Меня вместо одного из городских моргов по ошибке отправили в «Парадизо». Без документов. Меня зовут… Не знаю, не могу припомнить, хотя мне кажется, что оно тут, в прихожей сознания… Все это результат падения, я думал, что смогу удержаться. Не помню, как это случилось, наверное, я был пьян. Сильный удар по затылку. Может, кто-то напал на меня? Мгновенно у меня помутилось сознание. Ах, все это в нем. И имя, и почему я оказался в том месте, кого я ждал, и ждал ли я вообще кого-то, чем я в то утро завтракал, сколько выпил в течение дня, вся моя жизнь, все тут, просто не могу припомнить. Но знаю, что я не Даниэль, знаю, что у меня не было жены, которая мысленно выбрасывала в мусорный бак бутылку вина еще до того, как мы ее допили. Не было такой жены в моей жизни. Хотя какая-то похожая, вроде ее, была… Не могу вспомнить… Но точно все не так, как ты говорил. Я не был дирижером, не играл ни на одном музыкальном инструменте. И зачем ты сажаешь меня в коляску. Я не инвалид. Вот если бы я выжил, то, может, и стал бы инвалидом.

Если у меня нет имени, то это не значит, что можешь приклеить к моей жизни все, что тебе вздумается. Раздели это на других мертвецов. Да, я не знаю своей истории, не могу ничего вспомнить, но язык, на котором говорю, не позабыл. Если бы я был с какого-нибудь парохода, то о моем исчезновении бы объявили, я знал бы, как меня зовут. И говорил бы еще на каком-нибудь языке. Может, я портовый рабочий, может, меня ограбили, но у меня ведь не руки музыканта. Упорно навязываешь мне чужие истории. Откуда знаю? Ну, что-то сохраняется, что-то сдвигается. Например, вкус чая, если я с Транссибирской магистрали. Не знаю, что такое дрезина. Какой-то инструмент? И разве дорога не построена давным-давно? Видишь, сколько всего во мне сохранилось. Достаточно, чтобы мне перестать быть безымянной куклой. Говоришь, вены у меня появились от стояния на ногах. Хорошо, пусть буду кельнером. В вагоне. Но откуда «Восточный экспресс» на Транссибирской магистрали? Да я готов кем угодно стать, только не называй меня Даниэлем.

Константин Иванич

Я никогда не стремился к славе, только к уважению и авторитету. Но к этому у нас приходят только через эстраду. В это болото я не влезал. Только эстрада дает силу, потому что в нашей провинции не бывает ни уважения, ни настоящего авторитета. Там восхищаются дутыми большими отцами, которыми могут быть или сенильные старцы, или эстрадные ничтожества. Я всегда равнодушно относился к эфемерности, к позе, хотя сейчас, когда карты не только розданы, но уже и в основном сброшены, все больше верю в то, что в заливах этого мира аутистов я не понимал, как функционируют эти механизмы.

Единственная проблема – желудок. Есть он у тебя или нет его? И тут не поможет биография. Потому что в ней есть все, кроме желудка. Нигде не пишут, какой у кого желудок. О том не принято знать. Желудок – мягкое место, которое прикрывается броней, неважно, черепаха ты, еж или человек искусства. И потому, если у тебя желудок чувствителен, не обвиняй в этом других. Проблема не в морали, а в желудке. Нашу судьбу определяет живот.

Мелике

Бывает мгновение, когда все, что у тебя есть, надо подвергнуть сомнению. В шаге от дурдома все вещи видишь отчетливее. Ни перед кем не извиняешься. Мама – единственная женщина средних лет, растерянная, не готовая смириться с расходами. К кому-то надо в долговую яму влезть. С этой целью дети существуют. Им жизнь выстраиваем, расставляем все по местам.

Нет больше сил одолевать расстояние от своего места к стихам. Угловатость мира проявляется в тончайших комбинациях слов, которые всегда здесь, в тебе. А каково на этом месте? Какое облегчение. Каждый приходит к тому, от чего он трепещет. И нет проблемы, если ты там, где всегда и должен был быть. Проблема в несогласии с самим собой. Один из миров следует исключить.

Тепло и у Кафки. Крик отчаяннее звучит в ледяном бездорожье, в отчужденности. Метафизический страх в нас зарождается в детстве. Я узнавала это в других людях и в панике бежала от них, лучше уж мелодрама, банальность, чем оголенность, перед которой я разрушаюсь.

Ты узнаешь меня? Да? Так кто же я? Ты хороший. Я тебя сразу узнала. Я не похудела, просто устала. С детишками очень непросто, спать не дают. Нет, не случайно, я сознательно выбрала. Мне хватает вкуса, чтобы не распространять второразрядные стихи. Не оскорбляй меня, я лучше, чем кто-либо другой, знаю их недостатки, знаю все их тонкости, несущественность… Какие-то обобщенные сентиментальные исповеди, без следа. А это не моя история. Разве что никто тебя не подготовит, никто не скажет, как тяжело… Нет, не жалею, это прекрасно, просто я устала. Голова не мытая. Извини, я тебя не ждала. Правда, ты последний, кого я ждала. С учетом того, как ты исчез. О, я не глупа, ты все сделал для того, чтобы я ушла. Как будто все это неважно, как будто ничего не было. Ты сделал смешной мою веру в познание. В силу литературы. В историю, ради которой живешь. На самом деле смешно. Я вовремя поняла. Лишилась неминуемого разочарования. Я должна быть благодарна тебе. Боже, какой глупой я была… Так лучше. Так правильно. Только выспаться, и все будет в порядке. Для этого меня и привели сюда. Здесь хорошо. Могу спать. И детям лучше будет. Однажды, когда я вернусь.

Отец

Я поселился в маленькой истории. Точнее, меня поселили, потому что выбирал не я, меня просто предусмотрели. Научили меня быть таким. Я никого не хотел оскорбить, без разницы, был ли то собеседник в поезде или коллега в редакции. И так я стал хроникером малых миров. Все под боком, так сказать, через дорогу. И все известно. Никаких сюрпризов. Ничего не случается впервые. Собственно, событий не существует, потому что не творятся безобразия. Мне всегда было проще никого не беспокоить. По существу, все это одно и то же, просто провинция более скромный вариант большого мира.

Джурджа обманывала меня и до Тонтича. Трудно сказать, кому было тяжелее, ей, которая все делала для того, чтобы я узнал, или мне, поскольку я решил ничего не замечать. Когда что-то случается, чтобы оно просто произошло, событие должно увенчаться признанием. Тем самым утверждается новая реальность. Следовательно, от меня зависело, приму я это или нет. Я был тем, кто всю ситуацию держит в своих руках. Я был режиссером спектакля, в котором участвовал сам. Герои не были предоставлены сами себе.

Немыслимо было начинать новую жизнь, отдать тело Джурджи другим, оказаться в ситуации, когда новые обстоятельства создадут новые правила. В маленьком городе подобное невыносимо. Наличие у нее любовников не отдалило меня, а лишь усилило мою страсть. Потому что когда я в Джурдже, это мы, и никто более. Только я всю ночь лежу рядом с ней и могу взять ее, когда захочу. И я безумно брал ее. Только я был ее повседневностью. Да, я делил ее тело с другими, но во время стольких действий она была только моей. Никто, кроме меня, не следил за ее действиями, когда она сушила волосы, покрывала лаком ногти, гладила, пекла печенье, убиралась в доме. Вечно перед премьерой она в спешке разбрасывала предметы по всему дому. Я следовал за ней, убирал вещи на места. Только я знал, в каком ящике она держит белье, в какой коробке украшения. Я все делал, чтобы отдалить ее от мгновения слабости, когда она была готова признаться мне во всем. Я укреплял ее. Предложил ей задуматься над тем, есть ли кто-то и у меня. Создал рамку, в которую Джурджа вошла как в западню. Она была моей пленницей. Расплачивалась за флирты полным подчинением. Мы никогда не спешили, вся ночь была нашей. Обеими ладонями она сжимала мое лицо и шептала: Душа, душа моя, какой ты хороший.

Только мне она родила ребенка.

Мало сказать – трепет, это было настоящее безумие. Девять месяцев паники. Вечерами мы отправлялись на прогулку. Встречали знакомых, всегда одни и те же вопросы: когда? А мне слышалось: от кого? Перед сном, делая вид в кровати, что читаю, смотрел, как она кремом натирает живот. Гнал от себя предательские мысли, в которых крылось сомнение. Всего шаг до ненависти. Боязнь мгновения, когда весь мир узнает правду. И мысль о том, что любой в какой-то момент может стать убийцей.

А когда ты родился, когда я узнал эти длинные ушные раковины, родимое пятнышко, спрятавшееся в правой брови, и тогда, шаг за шагом, я имел Джурджу так, как никто другой ее не имел. Она никогда более не оставит меня. Ты мой. Не только в свидетельстве о рождении, ты мой вне всякого сомнения, мой в испуганных движениях, в голосе, взгляде, в неуверенной улыбке. В тебе смешались Джурджа и я. Нет того объятия, той страсти, которая могла бы возобладать над жизнью, которую ты вдохнул в ребенка, потому что все забудется, флирты и страсти, унижения и побеги, но мы будем продолжаться в тебе, твое потомство будет нести наши черты, и чем сильнее мы будем стираться в памяти, тем крепче будем связаны, две неразрывно сросшиеся ветви в архитектуре семейного древа.

Даниэль

Ты не можешь вот так просто переписать меня. Неужели ты думаешь, что я не знал, как ты все время записываешь меня? Мне нравилось, что моя истина умножается, что она куда-то уходит, распространяется как секта. Потому что мы и есть секта. Когда мы сами с собой, совсем внутри, мы такие разные, как будто не из одного материала. Но отправившись в мир, мы становимся похожими, группируемся по привычкам и профессиям, по порокам и другим особенностям.

Трудно все это выдержать – быть одному, хочется найти родственную душу, хотя бы в романе, увидеть кого-то, кто не согласился на консенсус. В кино такого не бывает. Поэтому мне больше нравится театр. Да, часто меня раздражает конец, все как-то разрешается, хотя так надо, следует накормить зрителя развязкой. Сколько раз я уходил со спектакля, как только чувствовал, что дело подходит к развязке. Ведь не бывает жизни как в пьесе. Но это принцип принадлежности к группе, даже если они пришли к исповеди, хотя в этот момент надо достичь высокого «до» собственной души, бросить карты на стол, удалиться в неизвестном направлении, следуя исключительно за движением пальца по карте – им бы только резюмировать жизнь, хоть как-то определиться, чтобы превратить бесконечность в определенный адрес. Если бы не это, мы бы рассыпались, но мы и без этого разбежались, мы, достойные существования. Разве линия, проведенная пальцем, может стать единственным воспоминанием о том, кем мы могли стать?

Нет, ты не посмеешь просто так переписать меня. Выбрось пленки. Зачем они тебе? Ты не переписчик, ты избранный. Ты следуешь за своим пальцем. Знаешь ли ты, какое в этом величие? Ты переносишь эмоции, проходишь путь от винограда до вина. Ты понимаешь меня? Да, наверняка понимаешь. В этом разница между нами. Я никогда не сходил со своего наблюдательного поста, а ты ступаешь, мой Ступар.

Она

С тобой я могу все, потому что ты моя сконцентрированная любовь, а любовь – бог.

Душа моя, когда мы однажды встретимся, не жалуйся, что этого не случилось раньше. Почему ты нее встретил меня вовремя? Что такое – вовремя? Ну, понятно, поначалу мы блуждаем. Связываемся не с теми людьми. Важно то, что не остаемся с ними до конца жизни. Мир полон симбиозами. Большинство из них ошибочно. Поэтому расстаются те, кто не может смириться с ошибкой, кто любой ценой идет дальше, не закрывает глаза, кто противится сам себе. Не бойся, я здесь, мы не можем разминуться.

Он

Ты великий коммивояжер, ты не отказался. Вот мы и встретились. Пока еще только Ее недостает. Мы с тобой не встреча, мы слияние. Смысл путешествия в том, что к цели приходит кто-то другой. Наверное, такое происходит и тогда, когда движешься по кругу? Ты опять вернулся в свой городок. Тут нет бог знает чего, но пространства безумия необозримы. Ты в жерле.

Пиши. Только так ты сможешь догнать упущенные жизни. Но не для того, чтобы стать счастливее, а чтобы признать свои поражения, несчастья, просчеты, тоску… Только так взойдет красота.

Здоровье – маска болезни.

Исходи из этой фразы. Однако немного измени ее, чтобы звучала как диагноз.

В первом лице?

Писательство всегда – первое лицо. И когда ты Богдан, и когда ты Ирена. И когда ты Герман, Даниэль, Соня, Марианна, Константин, Мария Лехоткай. Кем бы ты ни был – пишешь свою историю.

От Даниэля?

Почему именно от него?

Я записывал его, у меня есть материал, живая речь, прямо как для театра.

Не думай сейчас о форме. Пиши, все равно что. Рассказ, монодраму, роман.

Не могу начать без названия.

А оно есть у тебя?

Записки из жизни провинциала.

Начало у тебя есть?

Я болен. Сомнений нет.

Продолжай, неплохо. Если правильно организуешь, все пойдет в дело.

Это будет в конце.

Content

Драган Великич
Русское окно

От переводчика

Русское окно Роман-омнибус

Записки из жизни провинциала

Поезда

Жить незаметно

Алиса

А ведь могло быть и так

Она и Он

Мама

Отец

Отложив в сторону прочее

«Империал»

«Зингер»

«Я вырос в маленьком городе»

«Это прошлое существует только в твоей голове»

«За нас решают несущественные на первый взгляд вещи»

«Не надо волноваться, вы ведь только начинаете»

Все так, как только и могло быть

Из окон выглядывали тесные комнаты

Вокзал Келети

Эдина

Сапожник с улицы Кирайи

Каждый шаг настоящий

Необозримый город

«Никогда не угадаешь, как сложится твоя история»

Соня

Все где-то оседает, и все мы там будем

Время императоров

Еще один трамвай в ночи

«А сейчас мы разъедемся, каждый в свою сторону»

Тянулись пустые и бесцветные дни

Сербская Касабланка

Время больших перемен

Константин

За ночь свернули цирковой шатер

Ты все уже видел

Он уже был там, куда следовало прибыть

Еще одно начало

Все дороги принадлежат ему

Адреса, события

Город на краю небытия

Руди отказывается от актера в себе

Улица Серебряного мешка

И пропущенное тоже составляет биографию

Мелике

Зверь в ночной пустыне

Наконец поймать собственный шаг

«У веселого сапожника»

Ворпсведе

Арно

«Парадизо»

От «Парадизо» до квартиры, от квартиры до «Парадизо»

Ходи, Руди, ты только ходи

Только прямо, на Репербан

Алиса, во второй раз

Что-то снилось, где-то был

Карусель

Не плыви чужим курсом

«Невидимый мир»

В поезде с Мазурски

Кое-какие другие рассказы

Богдан Тонтич

Мама

Богдан Тонтич

Константин Иванич

Марианна

Герман Фогель

Мария Лехоткай

Рыжеволосая

Ирена

Рыжеволосая

Эдина

Соня

Мама

Ирена

Радое Лалович

Ирена

Отец

Фабиан Мазурски

Тибор Толди

Марлиз Шварц

Незнакомец

Константин Иванич

Мелике

Отец

Даниэль

Она

Он