Андрей Остальский

Грязная история нефти

© Остальский А. В., 2021

© ООО «Феникс», оформление, 2021

Посвящаю моему брату Дмитрию Остальскому

Есть только три вещи, в неизбежности которых можно не сомневаться: смерть, налоги и то, что нефть когда-нибудь кончится.

Современная английская поговорка

Пролог

На вид нефть совсем неприглядна, похожа на грязь или даже жидкий навоз. И пахнет тоже неприятно, сероводородом. По этим признакам она должна относиться к разряду мусора и «цениться» соответственно – в отрицательных величинах. Логично: если хотите избавиться от гадости, приходится раскошеливаться. Но внешность обманчива, на самом деле каждому понятно, что без этого отталкивающего продукта немыслима современная цивилизация. Но мы живем в странные времена. В эпоху новой чумы – пандемии коронавируса – стали происходить вещи, которых до сих пор и вообразить было невозможно. И по крайней мере в течение одного дня в апреле 2020 года нефть вдруг оказалась приравненной к мусору – трейдеры вынуждены были платить – и немало, почти сорок долларов за баррель, – чтобы от ее излишков избавиться.

Что это было – важный прецедент, предвестник того, что ждет человечество в будущем, или глюк, нелепое недоразумение, исключительный случай? Ответа на этот вопрос никто не знает, но кое-что можно предположить (глава «Куда скачут цены»). Пока же и широкая публика, и даже большинство специалистов не увидели никакого предзнаменования в произошедшем и скорее видят угрозу привычному образу жизни в потенциальном дефиците нефти, а не в ее переизбытке. Мало того, многие задаются вопросом: а что же будет, да выживем ли мы, если нефть возьмет и кончится? Вот какая апокалиптическая картина предстает перед мысленным взором.

…Стальной гребень головы балансира со свистом последний раз взлетит вверх, замрет, вопросительно глядя в небеса, а потом безнадежно ухнет вниз и застынет неподвижно. Еще несколько секунд мотор будет обиженно гудеть, потом наступит тишина, и вот еще один гулкий удар – сгусток чего-то неаппетитного, коричневато-зеленого звучно шмякнется об пол. И потом наступит тишина. Нефть на земле кончится.

Больше не будет – ни барреля, ни галлона, ни литра. Ни даже чашки. Никогда и ни за что. Всё – вычерпали до дна, до капельки. Доигрались. Допрыгались.

Может быть, этот момент застанет тебя ночью в самолете, и тогда в иллюминатор увидишь, как начнут гаснуть огни городов и деревень, как земля погружается в кромешную тьму. Часами можно будет лететь над планетой, и она покажется необитаемой – такой, какой она уже сейчас выглядит, когда под тобой Сахара или сибирская тайга. Крышка. Капут.

Неизвестно, удастся ли посадить самолет в пункте назначения – ведь радары диспетчерской службы требуют энергии. Но если даже удастся, то обратный билет можно будет выбросить в ведро: топливо для авиадвигателей гонят из нефти. И машины, и автобусы не отвезут вас домой без бензина. Так что ниоткуда никуда не доехать. Разве что телегу с конягой удастся где-то добыть… Но путешествие будет долгим. Ох долгим. И совсем не комфортабельным. Мало того, очень опасным.

С транспортом-то и освещением домов – это еще полбеды. Можно попытаться снова обратиться к паровой тяге и свечам. Но промышленное производство сначала должно будет остановиться, прежде чем как-то худо-бедно возродиться, хотя и вернувшись к производительности труда XIX века. Но хуже всего придется сельскому хозяйству. Не только из-за остановившихся тракторов, комбайнов, сенокосилок, животноводческого оборудования и так далее. Хотя и из-за них тоже. Но еще страшнее, что прекращение добычи нефти самым драматическим образом отразится на производстве пестицидов и удобрений, которое на 80 процентов в современном мире зависит от нефтепродуктов. А это означает конец современному интенсивному земледелию. И животноводству тоже. Короче говоря, еды на наши восемь миллиардов никак не хватит, дай бог, чтоб на миллиард наскрести… Но что же это будет? Массовый голод? Война за еду? Людоедство? (Понятно, почему опасно будет пускаться в далекий путь на конской тяге? Лошадь могут съесть. Да и не только лошадь…)

Бог его знает, как будут государства приспосабливаться к миру без нефти да и сохранятся ли они, государства наши, в своем нынешнем виде?

Хорошенькое вообще будет испытание для гуманизма и либеральных идей…

Нефть породила всю современную человеческую цивилизацию, она же может стать причиной ее гибели.

Конечно, на самом деле событие это вряд ли будет одномоментным – и правительства, и частные компании ведут мониторинг имеющихся запасов. И хотя многие верят, что от широкой общественности скрывается истинное состояние дел – насколько быстро эти запасы сокращаются, – тем не менее признанные авторитеты в этой области считали и считают, что снижение нефтяных ресурсов будет постепенным. Даже Ричард Данкен, автор радикальной теории Олдувая, предрекающей скорое возвращение человечества даже не в средневековье, а прямо в каменный век, и то все же описывает некое плато, на котором энергетическая обеспеченность человечества должна вроде бы продержаться еще несколько лет. Прежде чем рухнуть отвесно вниз – как со скалы в пропасть. Если поверить в эту теорию, то получается, что нефть дает нам всем еще небольшую передышку, некоторое время на то, чтобы найти ей замену.

Долгие годы умные пессимисты рисовали такую апокалипсическую картину, а наивные оптимисты отмахивались от этих прогнозов как от несерьезной страшилки. Говорили: именно выкрутимся, на смену нефти придут зеленые возобновляемые источники энергии или еще что-нибудь. И вообще – есть ведь и другие страсти-мордасти, реальные и не очень, немедленные и отдаленные, опасности, угрожающие выживанию человечества. Например, изменение климата. Или внезапный прилет большого метеорита. Или, наконец, перспектива исчезновения почему-то вымирающих пчел и шмелей – считается, что никто не сможет заменить их по части опыления растений. А без оного человеку вроде бы осталось на этой земле не больше четырех – шести лет. В сравнении с этими страшилками проблема мира без нефти кажется отдаленной и смутной – подумаешь! А события последнего времени, особенно появление новых технологий добычи сланцевого газа, и вовсе отодвинули эту проблему на несколько десятилетий. Так что большинство пришло к выводу: как-нибудь выкрутимся, когда припечет. Когда жареный петух клюнет.

Часть первая.

Планы жареного петуха

Возвращение в Олдувай

Есть на севере Танзании, в 36 километрах от озера Эяси, глубокое и узкое ущелье Олдувай. Это 40-километровая расщелина глубиной около 100 метров. Здесь быстрые красные закаты и бледные, голубые рассветы, звездные светлые ночи и сухие жаркие дни.

Именно сюда, в Олдувай, направил писатель-фантаст Артур Кларк загадочный космический монолит, научивший местных питекантропов (спорный термин с научной точки зрения) использовать примитивные орудия охоты.

Вот как описывает Кларк это очаровательное местечко в начале своего культового романа «2001: Космическая одиссея»: «Засуха продолжалась десять миллионов лет, и царству ужасных ящеров давно пришел конец. Здесь, недалеко от экватора, на континенте, который когда-то назовут Африкой, с новой силой вспыхнула борьба за выживание, и еще вовсе не было очевидно, кто именно выйдет из нее победителем. На этой иссушенной зноем, бесплодной земле могли благоденствовать или даже просто выжить только маленькие или ловкие и свирепые. Обитавшие в первобытном вельде питекантропы не обладали ни одним из этих свойств, а потому они не только не процветали, а, напротив, были очень близки к полному вымиранию».

И они почти наверняка бы вымерли, если бы не монолит. Воздействуя на подсознание «питекантропов», он внушил им возможность использования камней, подручной гальки для охоты на бородавочников – местную породу диких свиней. И даже для защиты от хищников (леопардов).

В реальности – а не только в фантастических романах – обитавшие здесь австралопитеки или какие-то их близкие родственники на самом деле каким-то образом выучились охотиться и вышли победителями в борьбе за выживание. В 1959 году археологи Мэри и Луис Лик сделали здесь важнейшие археологические открытия. Они раскопали остатки палеолитической культуры и охотничью стоянку возрастом более двух миллионов лет, кости Homo habilis – Человека умелого. Обнаружены были и примитивные каменные орудия охоты, изготовленные из подручной гальки. И кости убитых (и съеденных, разумеется) зверей.

Некоторые исследователи предполагают, что именно отсюда, из ущелья Олдувай, ведет свое начало весь род человеческий. Если это так, то начался он не с орудий труда, а с орудий охоты. Что наводит на некоторые размышления…

Посетив ущелье, Данкен так проникся настроением этого места, что решил назвать в его честь свою знаменитую апокалипсическую теорию. (Ее более ранний вариант именовался «Транзиентно-пульсовой теорией индустриальной цивилизации».)

Человечество, полагает Данкен, поднялось в своем развитии до степени высокой индустриализации исключительно благодаря изобилию легкодоступной, дешевой энергии (прежде всего в форме нефти и газа) и по мере истощения запасов энергоносителей неизбежно опустится опять вниз, до состояния каменного века. Вернется, так сказать, из больших городов в ущелье Олдувай.

Данкен определяет срок преходящего («транзиентного») существования индустриального общества примерно в сто лет, с 1930-го по 2030-й. (Представляете! Мы-то разбежались, разважничались, а оказывается, всего-то и дано нам воображать себя царями мироздания век один какой-то несчастный!) Если Данкен прав, то получается, что весь наш индустриальный шик есть лишь временное, «транзиентное» недоразумение, случайное одномоментное «ускорение пульса» жизни с неизбежным затем возвращением к норме – сначала в 20-е годы ХХ века, потом – в ХIХ, ХVIII, XV, потом в Средние века и, наконец, в самое естественное состояние человека – в пещеры, в звериные шкуры, к дубинам и охоте на мамонта. С тем отличием, что вымершего мамонта вернуть не удастся, да и слонов может хватить ненадолго, придется охотиться на кого-нибудь помельче, опять на бородавочников, например, или на одичавших коров и лошадей, а эта «мелочь» вряд ли сможет прокормить очень большое племя.

Начало высокоиндустриальной эры Данкен отсчитывает от того момента, когда потребление энергии человечеством достигло 30 процентов от максимальной, пиковой величины. А конец, соответственно, когда оно же, потребление, опустится ниже тех же 30 процентов.

Абсолютная величина максимума, «пика» в этом контексте не имеет особого значения. Центральная категория – это энергообеспеченность мира, которая измеряется величиной «e» – всемирным потреблением энергии в расчете на душу населения. И этот показатель должен по идее достаточно быстро падать, ведь число жителей земного шара продолжает расти, а количество доступной человечеству энергии в лучшем случае остается более или менее неизменным и, согласно олдувайцам, вот-вот начнет сокращаться. Единицы же измерения могут использоваться разные, например килокалории в день или условные «нефтяные» баррели в год.

Действительно, человеков все больше. А вот производство баррелей нефти постепенно замедляется. То есть вроде бы еще кое-как растет, но, кажется, вот-вот совсем застопорится. А потом, считает Данкен, непременно покатится вниз.

Всю историю человечества он разделил на три фазы: первая – от первобытных времен до конца 20‐х годов ХХ века – эпоха простеньких инструментов и малоэффективных машин. Вторая – сильные машины и инструменты временно («транзиентно») открывают обманчиво бесконечные перспективы роста и повышения качества жизни. И наконец, печально неизбежная третья фаза, когда энергетический голод положит конец погоне за красивой жизнью, приведет к крушению машинной цивилизации. И все тогда вернется на круги своя – в каменный век, в Олдувай. Причем, с точки зрения Данкена, это означает возвращение к естественному равновесию в природе, к наиболее органичной форме существования человека в полной гармонии с окружающей средой. Нынешнее же наше роскошество он считает нарушением натурального баланса.

«Если Бог создал Землю для того, чтобы на ней жили люди, то он имел в виду модель обитания каменного века», – пишет Данкен.

Сторонники теории Олдувая предупреждают, что этот путь – возвращение к естеству – будет, мягко говоря, «безрадостным».

И это, конечно, классический английский «андерстейтмент», типичная недосказанность, когда имеют в виду гораздо больше того, что произносится вслух.

На самом деле подразумевается, что впереди – столетия гнусной, ничем не прикрытой борьбы за выживание. Войн за скудеющие энергетические ресурсы – нефть, газ, уран и так далее.

Эти бойни помогут резко сократить численность населения, а значит, несколько сдержать и падение энергообеспеченности. Но военные действия и, главное, постоянные отключения электричества будут разрушать промышленность и ускорять общий упадок. Пока не будет достигнуто состояние Олдувая. А после этого пусть всякие там потусторонние монолиты не соблазняют чем-то инопланетным. Все равно для рывка к звездам никогда уже недостанет сил – не будет энергии. Да что там звезды – как бы элементарно прокормиться, вот как будет стоять вопрос.

Данкен предсказывает, что уже к середине нынешнего века население Земли сократится до двух миллиардов. (И будет быстро уменьшаться и дальше.)

Неужели же миллиарды человек должны будут умереть – от голода, болезней, в битвах за остатки еды и тепла – уже в ближайшие десятилетия? Неужели нам всем придется вооружаться чем попало, чтобы отбиваться от голодных соседей, защищая свои жалкие припасы? А когда кончатся консервы, переходить на подножный корм – питаться грибами и ягодами, жуками и тараканами?

Как-то во все это не верится. Или, по крайней мере, не хочется верить. И, кстати, как насчет сланцевого газа? Не говоря уже об альтернативных источниках энергии? Этих факторов Данкен, кажется, не учел.

Но страшная сказка завораживает. Недаром один из главных бестселлеров последних лет на Западе – книга Мэтью Стейна «Конец технологий: как выжить и спасти планету, опираясь на собственные силы» (Mathew Stein. When Technology Fails: A Manual for Self-Reliance and Planetary Survival).

Не знаю, правда, надо ли всерьез рассматривать его рекомендации. Впрочем, судите сами. Вот несколько советов Мэтью Стейна в моем вольном пересказе. Следует научиться:

• находить пресную воду, следя за животными и проложенными ими тропами. Изготавливать емкости для хранения воды из тыкв и мочевых пузырей (тоже животного происхождения, разумеется);

• питаться желудями, одуванчиками и орешками из сосновых шишек. В них содержится масса полезных веществ, витаминов и микроэлементов. Недаром близкие к человеку по своей физиологии свиньи так любят желуди – они разбираются в них гораздо лучше, чем в апельсинах. Чтобы улучшить вкусовые качества плодов (они несколько горьковаты), их надо вымачивать в течение нескольких дней в проточной воде. Из одуванчиков можно гнать не только вино, но и варить похлебки или употреблять их а-ля натурель. Сосновые шишки лучше разогреть над костром, тогда легче будет вышелушить орешки;

• изготавливать мыло из древесной золы, смешанной с животными жирами. Свечи лучше делать из бараньего, в крайнем случае говяжьего жира. Свиной использовать не рекомендуется: будет больше гари и копоти, чем света;

• пользоваться гипнозом и самовнушением вместо аспирина, парацетамола и прочих обезболивающих средств. Главное – полная уверенность в действенности гипноза. Произносимые фразы должны строиться исключительно в утвердительной форме – отрицательные предложения не работают. Поэтому нельзя говорить: «У тебя ничего не болит», надо: «Боль уходит. Боль ушла. Ты прекрасно себя чувствуешь».

Рекомендуется также немедленно начать закаливать свой характер, отказаться от грусти и рефлексии, для которых нет времени у людей, пытающихся выжить. Необходимо тренировать чувство юмора и привыкать смеяться над ошибками (и тут же их исправлять, разумеется).

Сторонники Олдувайской теории убеждены и убеждают остальных, что нефть неизбежно скоро кончится, что ей нет и не может быть замены. Все так называемые альтернативные источники энергии (о них речь еще впереди) – это так, баловство, детские порции, не способные насытить взрослую цивилизацию ни в каком приближении.

Некоторые полагают, что это все же перебор: слишком пессимистический сценарий. Возможно, ситуация будет больше напоминать кубинскую начала 90-х годов. Тогда, после исчезновения СССР, Остров Свободы в одночасье лишился субсидированного горючего и других нефтепродуктов. Общественный транспорт остановился, свет и телевидение стали надолго отключать, экономя энергию. Оставшееся без бензина и пестицидов сельское хозяйство больше не могло поддерживать прежний, и без того достаточно скромный, уровень обеспечения продуктами питания. Ну и ничего, выжили как-то, пусть на некоторое время пришлось перейти на паек из расчета 1900 калорий на человека. Полуголодное существование – пускай, зато страдающих ожирением на Кубе гораздо меньше, чем на Западе. Как-то продержались, пока не подоспела Венесуэла с братской энергетической подмогой, стала снабжать кубинцев своей льготной нефтью. С Никарагуа стали торговать, с другими латиноамериканскими странами, с Россией. Из американской Флориды эмигранты переводят немало денег родственникам – и это тоже идет в положительную часть платежного баланса. И, глядишь, с миру по нитке – голому рубашка. Пусть и не рай – недаром столько людей с риском для жизни пытаются бежать в США, – но как-то существовать можно, а уж с экологией и совсем красота! Выброс парниковых газов просто минимальный.

Но вот если весь мир окажется на положении Кубы, только без всяких венесуэл, россий и флорид… В ожидании помощи разве что с Марса. Тогда гасите свет. В прямом и переносном смысле.

В общем, смотрите фильм «Безумный Макс» – там как раз показана некая переходная социальная фаза, когда за жалкие остатки энергии идет беспощадная, не на жизнь, а на смерть, война всех против всех. Люди сбиваются в стаи, превращающиеся снова в племена, а самые сильные и жестокие выбиваются в вожди. То есть все как бы повторяется снова – с той принципиальной разницей, что новой нефти не найти, ее всю потратила предыдущая цивилизация.

«Когда кончатся нефть, уголь, богатая металлом руда, никакой вид живых существ, каким бы компетентным он ни был, не сможет вскарабкаться по крутому склону от примитивного уровня до цивилизации высоких технологий. Попытка дается только одна», – считал серьезный ученый-астроном, публицист и писатель сэр Фред Хойл.

Энергетическая опасность

Так и хочется спросить вслед за детским писателем Генрихом Сапгиром: «Страшно? Страшно? Но если теперь не страшно тебе, что выдумать, просто не знаю».

Если нарисованная картина вас не пугает, то вы или пофигист, или корнукопианец. Последний термин – cornucopian – получил широкое распространение на страницах изданий определенного направления и в Интернете. Происходит он от латинских cornu и copiae, то есть «рог» и «обилие». Короче говоря, рог изобилия. Римляне позаимствовали это понятие у древних греков, придумавших миф об Амалфее и обратившемся в быка Ахелое (Рог Амалфеи). Верховный бог Зевс сделал так, чтобы в этом роге никогда не кончались еда и выпивка.

Корнукопианец – это человек, верящий в технологический прогресс, высокопарно выражаясь – в гений человечества. В то, что нечто такое удастся вовремя придумать, изобрести, сотворить. Что-то еще подвернется, какой-то вариант или набор вариантов, позволяющих вывернуться, не пропасть даже в мире без нефти. Олдувайцы вкладывают в термин пренебрежительный оттенок – дескать, вот ведь какие есть люди, верят в чудеса, сказки и мифы, в то, что природа, земля при правильном обращении всегда прокормит, всегда обогреет. Материальные блага так и будут продолжать сыпаться, как из того самого рога изобилия. Но среди оптимистов полно высокообразованных и вовсе не глупых людей. Можно сколько угодно издеваться над ними, называть корнукопианцами, но их историческую правоту или неправоту еще предстоит доказать.

Ближе всех к классической идее «рога изобилия» подходят, видимо, сторонники теории «замещающих ресурсов» (backstop resources), которые считают, что замещение убывающих углеводородов и других полезных ископаемых объективно предопределено и явится неизбежным результатом технологического прогресса. Так, лауреат Нобелевской премии по экономике Роберт Солоу утверждает, что бурный экономический рост США последних десятилетий – результат в первую очередь научных и технических инноваций (на 80 процентов), а нефть, газ и прочее – это лишь подспорье, подручный материал. Просто американцам выгоднее было выстраивать экономику на дешевой нефти. Не было бы ее, нашлось бы что-нибудь другое. И это относится не только к США – и нацистская Германия, и ЮАР времен апартеида неплохо приспособились к эмбарго и отсутствию нефти, производя синтетическое топливо из угля.

Эта теория вызывает глубокое раздражение антиглобалистов и активистов зеленого движения: они жестко критикуют Солоу и его последователей за «игнорирование» мировых климатических проблем и «наплевательское отношение» к участи народов третьего мира. А последователи Данкена говорят: вот это оно и есть, самое что ни на есть оголтелое корнукопианство!

Но и такой не подверженный крайностям общепризнанный авторитет, как Кеннет Рогофф, в прошлом главный экономист МВФ, а ныне профессор Гарвардского университета, не верит страшным пророчествам. Тем более и фамилия у него подходящая – русского происхождения, да еще восходящая к рогу, пусть и необязательно изобилия. Профессор, впрочем, вовсе не придерживается той абсурдной крайней точки зрения, что ресурсы Земли бесконечны. Рогофф говорит о другом: что именно экономическая логика, логика конечных ресурсов, опровергает пессимизм олдувайцев.

По этой логике, рост цен на нефтяные фьючерсы будет неизбежно стимулировать развитие новых технологий и мер по сбережению энергии, считает Рогофф. Скажем, при цене 60 долларов за баррель и выше, по его расчетам, запасов нефти хватит еще на многие десятилетия.

И вот мнение еще одного, я бы сказал, православного корнукопианца и интересного мыслителя.

Одномоментного окончания нефтяных запасов быть не может. Как только такое реальное, а не в олдувайском варианте исчерпание ресурсов замаячит на горизонте (не за пару-тройку лет, а значительно раньше), цены на нефть резко пойдут вверх. А как только они дойдут до какой-то «критической точки», когда альтернативное топливо станет экономически целесообразным, все финансовые ресурсы, включая сверхприбыли нефтяных компаний, будут переброшены туда. Альтернативные и энергосберегающие технологии начнут бешеное развитие, потребление нефти резко пойдет на убыль и т. д. Никакие зеленые не смогут повлиять на то, что станет жизненно необходимым и экономически целесообразным. И все мы прекрасно знаем, что уже сегодня, вот сию секунду, человечество технологически способно обойтись без использования природных углеводородов в качестве топлива. Не готово исключительно инфраструктурно.

Да, энергия станет дороже. Но дорогая энергия не означает, что ее будет не хватать. Изменится тип потребления энергии. Возможно, такой переход будет болезненным, но он будет в любом случае постепенным, растянутым во времени, а потому никак не катастрофичным. Наоборот, использование такого низкоэнтропийного продукта, как углеводороды, для перелопачивания его в самый высокоэнтропийный вид энергии – тепловую – вот самое настоящее варварство. Исчерпание нефти и газа – тот самый стимул, который может привести человечество к переходу на новый, более высокий уровень цивилизационного развития.

Вот такая, вполне определенная, точка зрения. Другое дело, что если оптимисты все же ошибаются, то исправлять ошибку будет поздно. Попытка действительно может оказаться одной-единственной.

Но в любом случае смертельно пугаться заранее не стоит: олдувайский сценарий – всего лишь сценарий. Может, это – лишь «страшная сказка, рассказанная шутом»?

И вообще, некоторые упрекают Данкена в излишнем сенсационализме, в том, что он вульгаризирует исследования более крупного ученого – Кинга Хабберта.

Пик нефти

Каждый, кто в школе не слишком отвлекался на посторонние занятия и разговоры, запомнил звучные названия горных вершин. Например, пик Ленина или пик Коммунизма (он же бывший пик Сталина и нынешний пик Исмаила Самани – вот ведь судьба бывает у этих гор!). Но про пик Хабберта точно речи не было. Хотя его теория, не имеющая ничего общего ни с коммунизмом, ни с альпинизмом, имеет достаточно широкое хождение с конца 50-х.

Проработав много лет геологом и исследователем в нефтяных компаниях и собрав много статистических данных, Марион Кинг Хабберт обратил внимание на своеобразный график времени существования нефтяного месторождения – от начала эксплуатации до истощения. Он пришел к выводу, что время существования месторождения можно высчитать через видоизмененное уравнение Ферхлюста, применявшееся ранее для прогнозирования жизни биологических популяций. Не буду углубляться в высшую математику, но он ввел в формулу Мальтуса отрицательную величину, пропорциональную квадрату скорости роста, тем самым отразив ограниченное количество ресурсов или ареала обитания.

Впрочем, и без математики по здравому смыслу ясно: чем больше глотка, тем быстрее кончится половина пива в кружке.

Пьер Ферхлюст, между прочим, более или менее верно рассчитал пик населенности своей родной Бельгии – причем за 150 лет до того, как этот пик был достигнут.

Хабберт использовал схожую методологию для расчета судьбы месторождения. Решающее значение имеют величины темпа открытия новых месторождений, роста годовой добычи и общее накопившееся за описываемое время количество ресурса. Он пришел к выводу, что если провести линию, соединяющую точки, фиксирующие количество добываемой нефти в различные годы, то она примет форму так называемой логистической кривой, или, попросту говоря, колокола. То есть добыча сначала растет, потом достигает пика, вершины, держится некоторое время на плато, а потом начинает неизбежно падать, стремясь к нулю, к полному исчерпанию.

Хабберт задумался, а не применим ли тот же график к нефтяным резервам целой страны – скажем, США. Попробовал вычислить момент пика нефти для Америки. В 1956 году он предсказал, что добыча нефти в стране достигнет пика около 1970 года. Многим показалось, что его пророчество сбылось, хоть и с ошибкой на один год, после чего Хабберта многие начали принимать всерьез. Воодушевленный, Хабберт стал собирать статистические данные по всемирной добыче нефти и начертал график, из которого следовало, что пик нефти для всей Земли наступит в 1995 году.

И тут он ошибся. Пик нефти не был достигнут в ХХ веке. Возможно, мы вышли на плато только сейчас, но и это еще предстоит окончательно подтвердить или опровергнуть. Последователи Хабберта говорят о том, что нефтяной кризис 70-х годов неизбежно сдвинул график, отсрочил приближение пика. Не мог он предугадать и открытия технологий фрекинга, которые опрокинут все расчеты и прогнозы. Но все равно со всеми этими поправками у его теории по-прежнему довольно много сторонников. Что им можно ответить? Глупо спорить с тем, что когда-нибудь нефть кончится. Кончится, разумеется, но весь вопрос – когда?

Считается, что в 1999-м пик был достигнут на британских нефтяных месторождениях в Северном море.

Между тем, учитывая бурный рост Китая и Индии, к 2030 году миру будет требоваться уже 113–115 миллионов баррелей против нынешних 85–90; откуда же им взяться? Две трети нынешней нефти добывается на Ближнем Востоке – в Саудовской Аравии, Кувейте, Ираке, Иране. Чтобы справиться с растущими потребностями, нужно открывать очередную Саудовскую Аравию каждые два-три года. Но увы, Саудовская Аравия за всю историю человечества была одна такая…

Вот еще одна цитата, на этот раз не из антиутопических теорий, а прямо из рекламы американской нефтяной компании «Шеврон».

«За 125 лет, – сообщает компания, – человечество истратило один триллион баррелей нефти. Следующий триллион оно истратит всего за 30 лет. При этом через 25 лет мир будет расходовать в год на 50 процентов больше нефти, чем сегодня».

(И, заметим в скобках, пессимисты считают, что все реально достижимые запасы нефти на Земле как раз и составляют немногим более двух триллионов баррелей. Впрочем, другие серьезные исследователи ставят столь пессимистический прогноз под сомнение. Если правы пессимисты, то через 30 лет как раз все и кончится. Если ближе к истине более оптимистическая прикидка и к нефтяным запасам надо приплюсовать еще миллиардов так 700–800 баррелей, то и это слабое утешение – конец света отложится на «каких-нибудь» два десятилетия. Или все же найдется что-то другое, некий великий заместитель? Может, он уже нашелся – в лице все того же сланцевого газа?).

Герой другого знаменитого фантаста, Майка Резника, обманывает своих товарищей-инопланетян, чтобы спасти их и отвадить от опасностей, таящихся в Олдувайском ущелье. И главная среди них – Homo sapiens, которого уже пять тысяч лет как считали вымершим. Коллеги по экспедиции на Землю не распознали человека разумного в уродливых ночных тварях, подбиравшихся к костру. «Даже яды и радиация, которыми он отравил свою планету, не смогли его прикончить. Они лишь изменили его – до неузнаваемости», – пишет Майк Резник в своей новелле «Семь видов ущелья Олдувай».

Видно, не корнукопианец этот Резник.

Страшная сила

Над Империей Нефти никогда не заходит солнце. Каждый день, каждый час, каждую секунду где-то в мире вышки качают, танкеры везут, очистители перегоняют нефть в бензин и топливо, химические заводы превращают ее в другие абсолютно необходимые вещи. Этот процесс не может ни на минуту остановиться. Перестанет поступать в экономические артерии нефть – и остановится, замрет, начнет хиреть и наша с вами цивилизация. Как ненасытный Молох, должна она непрерывно заглатывать целые озера, целые моря густой мутной, пахнущей серой углеводородной похлебки. Малейший перебой – и чудовищные судороги сотрясают всемирный экономический организм.

Некоторые говорят: мир сидит на нефтяной игле. Это неверная метафора – нефть не наркотик. Нет, дело обстоит гораздо хуже. Если уж идти по пути биологических сравнений, то она скорее кровь цивилизации, гемоглобин, красные тельца или даже сам несомый кровью кислород, без которого отомрут ткани организма. Короче говоря, носитель энергии, без регулярной подпитки которой невозможно ни двигаться, ни размножаться, ни просто существовать. Ведь даже в состоянии анабиоза, зимней спячки, жизнь потребляет энергию.

Заменить нефть совсем не просто, если вообще возможно. И дело не только в том, что она обеспечивает огромную долю общих энергетических потребностей человечества. Она не просто ее удовлетворяет – а очень и очень дешево!

И кстати, набившее оскомину выражение «черное золото» не выдерживает критики. Во-первых, нефть бывает разного цвета, но уж скорей она темно-коричневая, бурая, темно-зеленая. Во-вторых, она гораздо важнее золота, она сама есть суть, содержимое экономических процессов. В то время как золото – лишь искусственно придуманная, хоть и очень удобная условность. К тому же изрядно устаревшая. Так что скорее уж золото следовало бы называть «желтой нефтью», если уж непременно нужно драматизировать политэкономическую роль этого металла.

Благосостояние человечества, качество и продолжительность жизни напрямую связаны с обилием, доступностью и относительной дешевизной энергии. Но в таком случае почему же не попытаться мерить экономику энергией? Мысль эта возникла уже достаточно давно. Правда, оставались сомнения – разве дело в абсолютных цифрах? Или все же в эффективности, в КПД расходуемой энергии?

Наверное, есть большая доля истины в теории «энергетической бухгалтерии», утверждающей, что энергообеспеченность является главным всеобщим эквивалентом. В таком случае не деньги, а именно энергия должна быть реальной валютой, инструментом учета, накопления и обмена, мерилом затраты работы, необходимой для преобразования материи, превращения ее в товар и услуги. И, соответственно, в единицах энергии должны выражаться все цены.

В середине 70‐х годов ХХ века в США была напечатана банкнота с портретом Джорджа Вашингтона достоинством в один галлон бензина. Она так и не успела поступить в обращение – видимо, в тот момент время для энергетических денег еще не пришло. Но идея состояла именно в том, что единица объема горючего куда более надежная, более твердая валюта, чем обрушенный арабским нефтяным эмбарго доллар.

Сторонники концепции «энергетического бухгалтерского учета» (или «энергетического кредита») видят будущее, в котором гражданам будут выдаваться специальные энергетические сертификаты, заменяющие деньги. Однако при ближайшем рассмотрении некоторые аспекты такого государства (в том утопическом варианте, где ему придумали название «Технат») вызывают подозрение. Не есть ли это очередная попытка протащить старые коммунистические идеи, переодев их в новые, модные одежды? Уж больно велика оказывается в описываемом обществе роль государства, уж больно сильна и тотальна власть распределителей энергии над рядовыми, невластными гражданами. Это мы уже, кажется, проходили, только под другим названием…

Но доля истины во взгляде на роль энергии как главного содержания экономики, наверное, есть. Интересно, что представления о том, что именно энергообеспеченностью определяется уровень экономического развития общества, были сформулированы уже довольно давно. Ранним западным пророком этих теорий считается известный ученый, лауреат Нобелевской премии по химии Фредерик Содди, излагавший их уже в 20-е годы ХХ века. Ему показалось мало, что он совместно с Резерфордом разработал теорию радиоактивного распада, так он еще занялся экономической ролью энергии. (Его работы обрели новую жизнь в конце столетия, когда их стали цитировать сторонники так называемой биофизической экономики и биоэкономики.)

Но задолго до него русские утописты предлагали измерять уровень развития сельского хозяйства через количество энергии, используемой крестьянским хозяйством. Они рисовали утопические картины идеального, аграрного общества будущего, основанного на высокопроизводительном, а следовательно, высоко энергетически обеспеченном труде крестьянина-фермера. (Не без элементов уравниловки и социализма – но утопия на то и есть утопия.)

Впрочем, учитывая, какой оборот принял человеческий прогресс, эти воззрения начинают казаться достаточно привлекательными. Особенно если вычесть из них излишнее, чреватое полицейщиной увлечение ролью государства и обобществлением. Другое дело, что мы из опыта поняли: ничего из ничего вычитать нельзя. Конструкция развалится. По частям коммунизма не будет. Или вместе с его малоприятными составляющими, или никак. То же самое можно сказать и о капитализме.

Российский астрофизик Николай Кардашев разделяет гипотетические вселенские цивилизации на три типа по уровню потребления энергии.

1. Цивилизация, полностью использующая падающий на планету солнечный свет. Она должна взять под контроль всю энергию своей планеты: вулканы, управление погодой, контроль над землетрясениями, океанические процессы и т. д. Потому что это все – преобразованная энергия Солнца.

2. Полное использование энергии своего светила, что делает такую цивилизацию в 10 миллиардов раз могущественней цивилизации 1-го типа. Такая цивилизация потенциально неуязвима. Ни один из известных внешних факторов – ни столкновение с астероидами, ни превращение собственного Солнца в сверхновую и т. п. – не должен ее погубить (тепловая смерть Вселенной, наверное, не в счет).

3. Цивилизация, способная использовать энергию всей галактики, что делает ее еще в 10 миллиардов раз могущественнее, со всеми вытекающими последствиями.

Развивает теорию Кардашева автор бестселлера «Физика невозможного» Митио Каку (ударение на последнем слоге – Michio Kaku. Physics of the impossible). Он предполагает, что сегодняшнее человечество относится к цивилизации 0-го типа – она использует необычайно малую часть энергии Солнца, которая почти вся проходит через Землю и ее атмосферу, не задерживаясь. (Энергию эту, кстати, не надо создавать, а лишь собирать, и технологии такого сбора уже достаточно разнообразны.) Каку, впрочем, видит уже элементы зарождения цивилизации 1-го типа: Интернет, Евросоюз как зачаточная форма экономического устройства такой цивилизации и т. п. Но при этом отмечает, что успех восхождения отнюдь не гарантирован. И что самым опасным как раз может оказаться сам процесс перехода от типа 0 к типу 1. Цивилизация нулевого типа, считает он, может не пережить бурного технологического развития из-за своей страстности и «пассионарности» (племенные, религиозные противоречия, фундаментализм, расизм и т. д.) и уничтожить самое себя.

В любом случае примат энергетики в общественном развитии становится все более очевиден, и не исключено, что наше общественное устройство потомки назовут не социализмом или капитализмом, а каким-нибудь энергетизмом. Или, может быть, нефтизмом?

Многие серьезные исследователи полагают, что без нефти, опираясь лишь на уголь, сланец да гидроэлектростанции, к началу третьего тысячелетия Земля не могла бы прокормить шесть с половиной миллиардов человеческих особей. Да и жизнь подавляющего большинства живущих была бы куда менее комфортабельной, а эксплуатация человека человеком более жестокой – по-прежнему примерно на викторианском уровне…

Но им возражают другие, не менее серьезные мыслители. Они полагают, что численность населения в любом случае осталась бы примерно той же.

Известный российский ученый и популяризатор науки Сергей Капица утверждал: на число людей на Земле не влияют никакие внешние факторы. Есть нефть, нету нефти – меньше бы нас не стало. Даже две мировые войны на численность человечества никак не повлияли (восстановилась за 20 лет).

Использование нефти в качестве сырья для горючего и начало производства электроэнергии практически совпали. Полувеком раньше началось промышленное использование паровых машин, полувеком позже возникла ядерная энергетика. Пришло время для энергетической революции, и она произошла. Мозги человеческие с древнейших времен не изменились. Первые упоминания о примитивных паровых машинах относятся к первому веку нашей эры. А что, в Древней Греции или Риме до них не могли бы додуматься, а то и электричество открыть? У Пифагора, Аристотеля, Евклида голова хуже работала, чем у Ньюкомена, Ползунова и Фарадея? Не нужны были паровые машины и электродвигатели в те времена. А к XIX веку стали нужны, так как рост населения – квадратичный, непрерывно удваивается за все более сокращающиеся промежутки времени, и время удвоения все сокращается. Сейчас он минимален – 45 лет. Капица построил физико-математическую модель на этих фактах. И его основная заслуга, на мой взгляд, в том, что он доказал зависимость между численностью человечества и его развитием. А причиной и того и другого назвал обмен информацией. И при чем тут нефть? Одним словом: не зависит рост населения от энерговооруженности и технологического прогресса, а наоборот, эта самая вооруженность и этот самый прогресс зависят от роста населения.

То есть не все верят в то, что нефть, словно волшебный рычаг, позволила усилить, ускорить во много раз индустриализацию и интенсифицировать сельское хозяйство. И в то, что у каждой монеты есть оборотная сторона. Что без нефти Земля была бы намного чище, природа в меньшей степени повреждена и загажена. (А люди – наивнее и чище, добавляют некоторые. Может быть, может быть, но что-то я не уверен…)

Но с чем спорить невозможно, так это с тем, что у нефти не только чрезвычайно высокое энергетическое содержание (сжигание одного килограмма дает около 10 тысяч килокалорий), но ее несравненно проще и дешевле добывать, транспортировать и перерабатывать, чем твердые или газообразные энергоносители. Двигатель дизельного локомотива в несколько раз более эффективен, чем паровоз. На единицу затрат нефть до последнего времени была невероятна дешева по сравнению с остальными источниками энергии. Литр дизельного топлива, способный на несколько километров переместить тяжелый автомобиль, стоит меньше чашки кофе! Нефть точно создана специально для человеческой пользы-выгоды, да еще физика ее такова, что она под давлением стремится из-под земли на поверхность, точно на встречу с человеком.

Но этого мало. Выше уже говорилось, что без нефти вряд ли могла бы существовать высокоразвитая химическая промышленность, а значит, и интенсивное сельское хозяйство. Еды, наверное, было бы гораздо меньше, и она была бы несравненно дороже. Кроме того, из нефти производится огромное количество (тысячи!) необходимых вещей, без которых современному человеку трудно даже представить свою жизнь.

Для начала два почти анекдотических, но, по-моему, наглядных примера. Во-первых, целлофановые пакеты. Ерунда, конечно, и производим мы их в каких-то идиотски огромных, немыслимых количествах, засоряя Землю (они ведь не разлагаются, проклятые). Но тем не менее не очень понятно, как обходиться совсем без них… Во что упаковывать? В бумагу? Так деревьев не останется…

Во-вторых, крышки и сиденья унитазов. Ведь 90 процентов их по всему миру делаются из пластмасс – а те, разумеется, из нефтепродуктов. Позволить себе иметь крышки из дерева большая часть человечества не в состоянии…

То есть цивилизация без этих двух предметов уж точно не погибнет, но их исчезновение сделало бы нашу жизнь заметно менее удобной и благоустроенной…

Теперь примеры более классические. Пластмассы, конечно, идут на тысячи других предметов и товаров. Нефть нам дает: большую часть производимой на свете дешевой одежды, красители, моющие средства (и для тела, и для посуды), огромное множество лекарств и медицинских препаратов, в том числе антисептиков. Слуховые аппараты, зубные щетки и зубные протезы, очки и контактные линзы. И искусственные сердечные клапаны, между прочим, тоже.

Без нефтепродуктов не обходится производство расчесок, шампуней, дезодораторов, шариковых ручек, электрических батареек, свечей, линолеума, занавесок, холодильников, телефонов, всевозможных кремов, губной помады и другой косметики, средств для бритья и афтершейвов.

А автомобиль, без которого мы не мыслим жизни? Мало того что он пожирает такое чудовищное количество изготовленного из нефти бензина, так и на физическое изготовление этого средства передвижения уходит чуть ли не 20 баррелей… Без нефти нужно было бы производить электро- или какие-нибудь еще мобили. Но на их производство тоже уходило бы много энергии.

Список этот далеко не полон. Понятно, что для многих (хотя далеко не всех) этих предметов в мире без нефти были бы найдены какие-то замены. Но столь же очевидно, что в большинстве случаев они были бы менее удобны и эффективны. Наверняка почти все эти замены стоили бы ощутимо дороже, являясь в том, безнефтяном, обществе предметами роскоши, доступными лишь немногочисленной элите.

Убедительно? Опять же не для всех. Один очень уважаемый мною автор возражает. Говорит: идею перехода к цивилизации 1-го типа вполне можно противопоставить не слишком-то глубоким «пророчествам» олдувайцев. И одним из условий этого перехода, безусловно, будет пусть вынужденный, но отказ от бездумного сжигания практически дарового, но очень полезного для совсем иных целей сырья. Если человечеству суждено еще какое-то время оставаться биологическим видом этого мира, такой путь наиболее вероятен. С приближением пика нефти, скорее всего, цены на нее вырастут ровно настолько, что станет безумием ее жечь, а на химические нужды хватит еще надолго.

Но дело в том, что вся эта химия, включая стульчаки для унитазов, тоже не проблема, так как всеми ныне воспеваемые нанотехнологии – уже реальность. А что это такое? Это вмешательство в вещество на атомарном уровне. Берешь молекулу, переставляешь атомы – получаешь новое вещество. Взяв пучок травы и поместив его в персональный «репликатор» (термин, по крайней мере, уже есть), который стоит у тебя на столе, через несколько минут получишь стакан молока и жареный бифштекс, исключив тем самым ненужного посредника – корову. Это случится, конечно, не завтра, но дело к тому идет. А пока суд да дело, нефтеносных песков и горючих сланцев в качестве сырья для химической промышленности надолго хватит.

Вот такая просвещенно-корнукопианская точка зрения.

Грузите нефть бочками

По подсчетам компании «Шеврон», человечество расходует около 1500 баррелей нефти в секунду. Видимо, это и есть наша межгалактическая визитная карточка, главная цифра, характеризующая современное состояние дел на Земле. Показатель нашей силы. (И слабости тоже.)

Но баррель – это много или мало? Кто-то подсчитал, что один баррель эквивалентен 25 тысячам часов физического труда человека. По крайней мере, если считать через усилия, необходимые для толкания автомобиля вручную (и в сравнении с количеством бензина, необходимого для передвижения на такое же расстояние).

Если хотите пересчитать на привычные меры, то в каждой метрической тонне примерно 7,2 барреля (хотя для разных сортов нефти коэффициент пересчета в метрические тонны может отличаться). Но и в американских галлонах получается довольно странная цифра – 42. А галлон – это 3,8 литра. Значит, в барреле около 159 литров. В тонны количество нефти, в зависимости от ее плотности, переводится через разные коэффициенты. Но вообще экономисты любят использовать такую «ненаучную» формулу: 1 баррель в день – 50 тонн в год.

Откуда же баррель взялся? И что означает само это слово, не сходящее теперь со страниц газет, в том числе и российских?

А значит оно в переводе с английского просто «бочка». Именно обыкновенная, житейская бочка.

Можно было бы так даже и говорить, и писать: бюджет России, например, сверстан из расчета цены нефти 50 долларов за бочку. Но несолидно как-то звучит…

В деревянных бочках-баррелях американцы возили и хранили виски. По технологии, по размеру идущих в дело досок и так далее производителям было удобно изготавливать их именно такого, а не какого-нибудь другого объема (существовало, впрочем, два-три разных варианта, но в итоге возобладал один).

И вот, когда в 1859 году в Пенсильвании был открыт современный способ добывания нефти из-под земли, никакой другой подходящей тары для жидкости в нужных количествах под рукой не оказалось. Так что размер барреля – это историческая, почти анекдотическая случайность и результат пристрастия людей к алкоголю.

Потом, когда потребовалось производить бочки в большом количестве, целенаправленно для перевозки нефти, размер немного подкорректировали, но лишь слегка, так, чтобы не ломать сложившихся бочарных технологий.

Баррели грузили в товарные вагоны и везли к местам очистки и затем к потребителю в больших городах.

Огромным достижением стал переход на производство железнодорожных цистерн – так перемещать нефть было и дешевле, и безопаснее.

Но к тому моменту к бочке как единице измерения привыкли все – и торговцы, и потребители, и компании. Баррель закрепился в общественном сознании, утратил прямую ассоциативную связь с горячительным напитком.

Некоторое время Европа сопротивлялась американскому слову, но потом сдалась. В советское время выражать количество нефти в баррелях считалось идеологически неправильным и приходилось все пересчитывать в метрические тонны. Но рухнул СССР, а с ним вместе и последний бастион сопротивления. Понятное дело: если цену продукта по всему миру исчисляют в долларах, то и единицей измерения его объема удобно пользоваться американской.

И важнейший с точки зрения торговли показатель – плотность нефти – тоже исчисляется в американских единицах – в градусах, но не виски, не алкогольных, а API (American Petro-leum Institute). Вообще этот институт, существующий с 1919 года, поддерживает около 500 различных мировых стандартов. Но чаще всего встречается именно этот показатель – плотность, от которого зависят и тяжесть, и вязкость нефти, и, в конечном итоге, ее цена.

Институт выбрал произвольную, но довольно удобную отправную точку (так сложилось исторически) – 10 градусов, выше которой нефть всплывает на поверхность воды, а ниже – тонет. Измеряется плотность гидрометром. «Легкая» нефть начинается с 31 градуса, а «тяжелая» – все, что ниже 22,3 градуса. Но самые ценные виды нефти – плотностью от 40 до 45 градусов.

Тяжелые виды – битум, например – имеют плотность ниже 10 градусов, при переработке градусы повышаются до 31 и выше – получается синтетическая «легкая» нефть.

Плотность американского эталона, WTI – Западно-Техасской Усредненной – приближается к 40 градусам, а потому она высоко ценится и должна, по идее, стоить дорого. Она к тому же «сладкая», в ней мало серы (меньше четверти процента). Английская Brent, которая служит эталоном для двух третей мирового рынка, тоже считается «сладкой», но все же серы в ней больше (0,37 %), и градусов API она тоже меньше «нагуляла» – порядка 38. Российская экспортная смесь Urals и того тяжелее – только около 31 градуса (там, впрочем, возможны варианты). А вот содержание серы в ней почти в четыре раза выше, что значит – она «кислая», с ней больше возни при очистке. По логике она должна быть значительно дешевле техасской, поскольку для получения тех же нефтепродуктов при переработке уйдет больше энергии и материалов, а значит, и денег. Но логика супермаркета здесь не всегда применима. Что на рынке в последнее время происходит и почему более «тяжелые» Brent и даже российская Urals иногда могут стоить дороже – сие тайна великая есть, но об этом речь пойдет ниже, в главе «Как ею торгуют».

Но возвращаясь к бочкам. В России в XIX веке тоже возили в них нефть. Во всяких – какие под руку подвернутся. Тащили эти бочки на повозках, везли на арбах, грузили на баржи в Каспийском море. Братья Нобели боролись за строительство нефтепроводов, пытались наладить производство вагонов-цистерн, но добились лишь относительного успеха. Проблема транспортировки и тары оставалась долгое время центральной (см. «Нобели и дырка от бублика»).

Сегодня Россия торгует не бакинской, а сибирской нефтью. И название для нее тоже пришлось взять английское – Urals (что же поделаешь: экспорт…). Почему, кстати, «Урал»? Ну, надо было что-то такое придумать, легко узнаваемое, русское… Хотя на самом деле это смесь «тяжелой» и «кислой», с высоким содержанием серы татарской и ханты-мансийской нефти. В Восточной Сибири, правда, добывается более качественная, «легкая» нефть, и этот сорт называется Siberian Light. В последнее время ее норовят продавать отдельно, для чего везут в цистернах, а не пускают по трубопроводу, чтобы она, такая качественная, не смешивалась с низкосортными, плебейскими сортами.

Подобная ситуация, кстати, существует не только в России, но и в других странах; например, в Иране есть и Iran Light, и Iran Heavy.

А вообще пришлось человечеству придумывать всякие такие условные сорта нефти, хотя в природе они не существуют. Но необходимы какие-то эталоны, или, как их еще называют, маркерные сорта, для того, чтобы можно было определять систему цен. Urals привязана к столь же условному сорту – тоже смеси нескольких подвидов под названием Brent, которые добываются в Северном море.

Urals всегда будет на несколько долларов дешевле, чем Brent, потому что она «тяжелее» и «кислее», потому что в ней больше зловредной серы (см. «Что же она такое, в конце концов?»).

Хотя, опять же, и Urals бывает разной. Для начала выделяется так называемая Балтийская и Черноморская. Звучит абсурдно, не так ли? Балтийский Урал, Черноморский Урал… А в Киеве дядька…

Но таким образом обозначается способ доставки – через Новороссийск или Приморск. На практике получается так, что на юг идет нефть с одних месторождений, а на север – с других, а потому отличия в составе могут быть существенными. Но подсчитывать каждый раз невозможно, а потому на основе неких среднестатистических данных определена общая ценность Urals – любой. Фактором, на практике определяющим ее контрактную цену, будет цена далекой североморской родственницы.

Любопытно, что Brent, в свою очередь, уступает и по «легкости», и по «сладости» американской эталонной нефти Западно-Техасской Усредненной. Но сколь это ни удивительно, это не значит, что американская нефть будет всегда непременно дороже английской – у нефтяных рынков свои капризы и странности. А если Brent вдруг обгоняет американскую кузину, то и Urals, привязанный к североморскому сорту невидимой веревочкой, тоже автоматически подтягивается и тоже вдруг котируется выше Западно-Техасской, хотя в магазинах такого обычно не бывает – чтобы более низкий сорт был дороже высокого. И при этом чтобы покупатели брали бы его не раздумывая.

Так происходит потому, что нефть – это особый товар, временно обойтись без которого никак нельзя. Его, конечно, можно припасти в нефтехранилищах, но их объем ограничен. И если имеются основания предполагать, что спрос будет в обозримом будущем только расти, а предложение, то есть добыча, что-то никак не увеличивается, и если тут еще пугают некоторые олдувайцы, что вообще скоро конец ей придет, то заплатишь любые деньги хоть за Urals, хоть за Iran, хоть за Камчатку (если бы такой сорт существовал).

Любимая присказка трейдеров: «Дороже всего стоит тот баррель, которого тебе не хватило». Потому что нефть – это такое сокровище, от которого сильно болит голова.

Часть вторая.

Нефть на уме

Большая нефтяная игра

«Нефть на уме» – так переводится на русский язык модное выражение Oil on the Brain. Но буквальный перевод не полностью отражает его смысл, поскольку оно стало означать особенное психологическое состояние, одержимость нефтью, склонность объяснять нефтяным фактором чуть ли не все происходящее в мире. «Нефтяное мышление», «взгляд на мир сквозь нефтяную призму» – звучит коряво, но, может быть, точнее.

Например, есть точка зрения, что практически все главные события международной политики последнего столетия так или иначе, прямо или косвенно, связаны с миром нефти.

Как говорит Карстен Войгт, бывший депутат бундестага, занимающийся германо-российскими отношениями в берлинском МИДе, «многие немцы верят, что Буш вторгся в Ирак только из-за нефти. Многие американцы, в свою очередь, считают, что германская политика в отношении Москвы целиком определяется газом».

Впрочем, и в российской дипломатии часто видят прежде всего углеводородное измерение. Например, распространена теория, согласно которой внешняя политика Москвы напрямую определяется уровнем цен на энергоносители. Что высокие цены как бы ударяют в русскую голову даже вне зависимости от политической природы этой головы.

Например, в начале семидесятых, дескать, горючее было дешевым, и вот брежневская голова надумала вдруг мириться с Никсоном, затевать разрядку международной напряженности и соглашаться на ограничение вооружения. Но стоило ценам подняться, как СССР расхотелось дружить с Западом.

Накопив петровалюты к концу семидесятых, Москва бросила политику разрядки, начала играть мускулами, потянулась вроде бы снова к Индийскому океану, к теплым морям, словно вспомнив опять про «Большую игру» – так называли в XIX веке многоходовую комбинацию, которую вели в борьбе за Ближний и Средний Восток великие державы.

Но вот в восьмидесятых годах цены на нефть снова резко пошли вниз, и Москва поскромнела, стала искать пути к новой разрядке, предлагать разоруженческие программы и общечеловеческие ценности.

К 1991 году советская казна совсем опустела из-за дешевизны углеводородов. В итоге СССР и вовсе рухнул, распавшись на составные части. Главная из них – Россия – усиленно старалась дружить с Западом, и прежде всего с США, пока нефть была дешева. Но снова возгордилась, как только цены пошли резко вверх. И в нулевые годы, когда они достигли уже неслыханного, рекордного уровня, пропорционально ему выросла и уверенность России в своих силах. Не просто «встала с колен», как модно сегодня говорить, а уже вроде бы начала посматривать на энергетически зависимые страны сверху вниз, что ли.

Интересно, что один из сторонников нефтяной теории выпускник Гарвардской школы бизнеса и известный обозреватель Филип Брутон настолько овладел современным российским политжаргоном, что оперирует схожей анатомической метафорой. «Если ближневосточные правители требовали только того, чтобы Запад, в обмен на стабильность поставок энергии, лишь закрывал глаза на их домашние привычки, то русские, скорее всего, потребуют куда более высокой цены. Если мы в ближайшие годы не создадим реальных альтернатив нефти и газу, то нам придется выполнять приказы Москвы».

«Россия Владимира Путина создает экономическую машину, способную поставить Европу, США и страны Азии на колени», – заключает он.

Большинство читателей, наверное, поморщатся: преувеличение! И вообще – обязательно, что ли, кому-нибудь на колени вставать? Разве нельзя всем уважительно сидеть – за столом переговоров, например? Ну а уж если стоять, то почему бы не в полный рост?

Да и теория относительно прямой зависимости политики Москвы от цен на нефть хоть и кажется убедительной – ведь простые объяснения так соблазнительны! – но не слишком ли все-таки примитивна? А как насчет множества других факторов – от производительности труда до идеологической составляющей и просто состояния здоровья и психики лидеров? Ведь Брежнев к концу 70‐х уже был – как бы это сказать? – не в лучшей спортивной форме. А в начале десятилетия, когда затевал «детант», соображал еще великолепно. Андропов в начале 80‐х, по медицинским в основном причинам, религиозно уверовал во «внезапное ракетно-ядерное нападение» со стороны США и из-за этого чуть мировую войну не начал. При чем тут нефть и колебания цен?

Но доля истины, возможно, в нефтяной теории есть. Например, известно, что Рейган и в самом деле договаривался с Саудовской Аравией в начале 80-х о резком увеличении количества выбрасываемой на рынок нефти – и по сугубо внутренним соображениям, и для того, чтобы ударить по советской экономике, затруднить войну в Афганистане. И, кажется, эти цели были в значительной мере достигнуты. Связанные с удешевлением нефти трудности, возможно, даже помогли Горбачеву уговорить своих более консервативных коллег на перестройку…

Главное, есть возможность проверить теорию на практике – посмотрим, не улучшатся ли опять российско-американские отношения после очередного (хотя понятно, что лишь временного) падения цен на энергоносители.

Но вообще-то российско-американское нефтяное соперничество имеет долгую историю – оно началось уже в последней четверти XIX века. Причем за Россию «выступала» знаменитая шведская команда.

Нобели и дырка от бублика

В начале ХХ века в русском языке существовало такое слово – «БраНобель». Название этой компании смотрело на жителей и с рекламных плакатов, и со страниц газет, и с круглых боков керосиновых цистерн. Оно даже стало нарицательным, обозначая пример блистательного капиталистического успеха. Могучая компания, королева российской биржи, дававшая работу на приличных по тем временам условиях тысячам людей. Попасть на службу в «БраНобель» считалось верхом удачи. Ко всему прочему, это был еще и прообраз современной транснациональной корпорации, заслужившей достойное место в истории мирового капитализма. По мнению некоторых экономистов, это был «один из величайших триумфов» делового предпринимательства XIX века.

Ну а для большевиков, для молодого Сталина компания была олицетворением империалистического зла и удобным объектом ненависти, призванной сплотить рабочие массы. На бакинских месторождениях был заложен фундамент революционной карьеры Сталина, и нельзя исключать, что без «БраНобель» и без апшеронской нефти его судьба, а значит, и судьба страны сложилась бы иначе.

Но что касается обрусевших шведов, феноменальных братьев Нобель, то у них был, для начала, отец по имени Эммануэль, эмигрировавший в Россию в конце тридцатых годов XIX века. Эммануэль этот уже и сам по себе был гениальный инженер и предприниматель. Среди прочего изобрел технологию изготовления фанеры, которая с некоторыми модификациями используется и до сих пор. И это его изобретение перевернуло мебельную промышленность. Но российские военные были в большем восторге от другого его открытия – подводных мин. Эммануэль создал процветавшую военную компанию, которая могла бы потенциально заложить основу мощной и независимой российской военной промышленности. Но не тут-то было: то ли не давал кому надо достаточных откатов, то ли еще по какой-то причине, но попал он во внезапную немилость у чиновников, которые отозвали государственные заказы и разорили компанию. (Официально ссылались на недовольство недостаточной мощностью его мин, хотя с их помощью и удалось подорвать четыре английских корабля.)

Альтернативные, более милые чиновным сердцам поставщики, впрочем, дела поставить не сумели, и сын Эммануэля Людвиг увидел возможность возвращения в ту же нишу. Он заново отстроил в Петербурге весьма успешную компанию по производству вооружений и боеприпасов. Причем не только эффективно руководил большим производством, но, подобно отцу, продолжал изобретать. Правда, в основном очередные орудия смерти, но что делать, если только они гарантировали компании выживание… В книге «Механический завод „Людвиг Нобель“. 1862–1912» рассказывается об «остроумном станке» для нарезки дорожек в ружейном стволе, изобретенном Людвигом Нобелем. «Станок этот по конструкции был втрое легче, проще и дешевле английских и бельгийских, причем работа на нем была лучше, так как благодаря большей устойчивости резца кропотливая работа нарезки стволов, сопряженная с большим браком, значительно упрощалась». Чуть ли не первый в мире предложил он свою конструкцию пулемета под названием «мультипликатор», способного выпускать 104 пули за 10 секунд. Но российское военное ведомство не рискнуло связываться со столь «фантастическим» изобретением. Другой сын, Альфред, прославился еще больше. Именно он изобрел динамит, а потом и учредил Нобелевскую премию. Но, помня о печальном опыте отца, предпочел обосноваться со своей компанией во Франции. Только самый старший брат – Роберт, химик по образованию и профессии, не сумел создать собственного дела и перебивался на побегушках у более удачливых младших братьев. Но именно ему выпало сыграть решающую роль в нефтяной истории России и мира.

В 1873 году Людвиг вручил ему 25 тысяч рублей наличными (огромные деньги по тем временам) и отправил в командировку на Кавказ с задачей срочно найти большую партию орехового дерева, подходящего для изготовления ружейных прикладов.

Но дерева Роберт не нашел. Зато он увидал воочию, как бьет из-под земли азербайджанская нефть, и, осознав ее огромный потенциал, купил по случаю – за те самые 25 тысяч – нефтеочистительный завод. Людвиг поначалу рассердился на брата, но потом сменил гнев на милость, дал уговорить себя, что бакинская нефть – потенциально даже более золотая жила, чем ружья российской армии. Ему удалось заручиться поддержкой влиятельных членов императорской семьи, но для серьезного прорыва нужен был инвестиционный капитал, и большой. В России его взять было негде. Но в семейное предприятие поверил парижский брат Альфред. Ему удалось достичь почти невероятного – получить большой кредит от французского банка Crédit Lyonnais под залог нефти – еще не добытой, еще лежащей в азербайджанской земле. Это была революционная финансовая инновация, важный прецедент; потом это станет общепринятой практикой, и полученные таким образом кредиты лягут в основу многих нефтяных состояний, помогут становлению компаний-гигантов.

Помог и либерализм Александра II – в 1877 году он отменил акцизы на нефть и нефтепродукты в стране на 10 лет. В результате годовая добыча нефти в России выросла с 600 тысяч баррелей в год до 10,8 миллиона баррелей! В основном усилиями компании «БраНобель».

Бакинская нефть по качеству уступала американской, но зато и добыча ее обходилась в несколько раз дешевле: и потому, что она располагается ближе к поверхности, и потому, что издержки производства, прежде всего заработные платы, в России были ниже.

«Сырая нефть у нас дается почти даром, как то бывало временно и в Америке… Все понимают, что дело должно иметь громадную будущность, но при тормозящем всё дело недостатке путей сообщения, при отсутствии капиталов, предприимчивости и умении устроить дело нельзя предвидеть, когда действительно начнется развитие бакинской нефтяной промышленности», – писал Людвиг. Он предложил целую комплексную программу освоения нефтяных богатств, предусматривавшую: отказ от транспортировки нефти арбами в бурдюках и строительство нефтепроводов от промыслов до нефтеперегонных заводов; сооружение железных резервуаров для хранения нефти и нефтепродуктов; более широкое использование нефтяных остатков (мазута) для отопления; коренное улучшение качества керосина; внедрение наливной перевозки нефти в вагонах-цистернах, речных и морских судах; создание разветвленной структуры для хранения и сбыта нефтепродуктов. И эту программу Людвиг (при финансовой поддержке брата Альфреда) почти полностью осуществил! В России работалось непросто: после смерти Царя-освободителя государство уже не столь благоволило к бизнесменам иностранного происхождения, усилилась коррупция. Кроме того, правила постоянно менялись, равно как всевозможные акцизы и пошлины. А тут еще революционное движение…

Во время революции 1905 года бакинские месторождения были в центре событий, большевики и лично товарищ Сталин оттачивали зубы. В ходе волнений несколько руководителей нефтяной промышленности были убиты, множество скважин – почти две трети! – уничтожено. Экспорт на некоторое время просто рухнул, «БраНобель» несла колоссальные убытки.

«Три года революционной работы среди рабочих нефтяной промышленности закалили меня как практического борца и одного из практических местных руководителей… В буре глубочайших конфликтов между рабочими и нефтепромышленниками я впервые узнал, что значит руководить большими рабочими массами», – вспоминал потом Сталин.

И все же если какие-нибудь иностранцы были вообще способны работать в России, то это были Нобели. Правда, спрос на керосин, а потом и на бензин в крестьянской стране был ограничен, и потому «БраНобель» ринулась на завоевание европейских рынков.

Братья Нобели стали нефтяными королями Европы, единственными реальными соперниками и конкурентами американцев. Уже в 80‐е годы XIX века «БраНобель» в союзе с парижскими Ротшильдами вступили в жестокую битву против «Стандард Ойл» Рокфеллера. (Вот уже когда российско-французская сборная играла против американской!) И в какой-то момент практически догнали заокеанскую нефтяную империю.

Но куда же уходили миллионы баррелей? В основном из нефти гнали керосин, кое-что шло на изготовление смазочных материалов и в фармацевтику. Но огромное количество просто сжигалось, в том числе более легкие фракции, высокую энергетическую ценность которых люди осознают позже. Зато китов спасли, а то без керосина их всех, наверное, извели бы на светильное масло.

В 1879-м Эдисон изобрел электрическую лампочку, а тремя годами позже создал первый электрический генератор. По своим качествам Эдисон явно подходил для роли нефтяного первопроходца и организатора, но нашел себе другое поприще, поставив бизнес Рокфеллера под угрозу. Был он не только гениальным изобретателем, но и бизнесменом и менеджером. Потому как лампочку мало было изобрести или даже просто поставить ее производство на поток. Надо было еще создать для лампочек массовый рынок. А для этого: наладить масштабное производство электроэнергии, создать сети, доставляющие электричество в дома, на большие расстояния. И параллельно раскрутить новинку, убедить население в том, что ему нужны и лампочки, и ток для них. Заставить раскошелиться. То есть и товар, и рынок для него! И проделать Эдисону все это вполне удалось. В 1885 году в Америке было произведено 250 тысяч лампочек, а в 1902-м – уже 18 миллионов!

Конечно, Эдисон работал не в одиночку, но он был главной движущей силой «электрификации всей страны». Практически без перерыва он двинулся и на завоевание Европы… Пришел конец царствованию керосина. Вот как проходит мировая слава!

Но будто кто-то в замочную скважину смотрел, чтобы не упустить момент, не оставить нефть без работы, успеть вовремя подкинуть ей новое предназначение. Вышки не успели замереть и поезда с цистернами остановиться – практически одновременно с массовым выходом на рынок электролампочек запустил свои заводы и Генри Форд, на раннем этапе своей карьеры по иронии судьбы работавший именно на Эдисона. Форд начал свое, автомобильное, дело, и количество продаваемых автомобилей росло практически так же быстро, как и лампочек: 8 тысяч в 1900-м и больше 900 тысяч в 1912-м. В результате спрос на нефть не только не упал, но и продолжал расти. Пошли в ход те самые «легкие» фракции, из них стали гнать бензин (он же петрол, он же газолин). И уже к 1911 году «Стандард Ойл» производила больше бензина, чем керосина.

Братья Нобель не дожили до бензиновой эпохи, но успели сказочно разбогатеть на керосине и мазуте.

Старший, Роберт, правда, рассорился с братьями и уехал в Швецию. Людвиг скоропостижно скончался в Петербурге от инфаркта в 1888 году – в зените богатства и славы. На следующий день Альфред развернул свежие парижские газеты и увидел заголовки на первой странице: «Le marchand de la mort est mort!», то есть: «Торговец смертью мертв!» Оказалось, что журналисты перепутали двух братьев и решили, что умер изобретатель динамита.

Альфред сильно расстроился, читая некрологи на себя, выдержанные исключительно в этом духе. Ему это казалось невероятно несправедливым: ведь его изобретение предполагалось использовать прежде всего для добычи полезных ископаемых, в геологоразведке и при прокладке туннелей и нефтепроводов в горной местности и так далее. И вообще жуть какая – войти в историю под такой кличкой: «торговец смертью»…

Альфред решил попытаться изменить свою репутацию, воспользоваться уникальным шансом – ведь мало кому дается шанс отредактировать свои некрологи. Думал, думал и придумал – учредить Нобелевскую премию за достижения в различных областях науки и в литературе. Но также и премию мира за упрочение братства между народами и разоружение.

Когда восемь лет спустя Альфред Нобель и в самом деле скончался, некрологи уже не были столь однозначно негативными.

Интересно, что на Нобелевскую премию пошли и деньги, заработанные Альфредом на бакинской нефти. На одном динамите не потянул бы.

Но и без братьев Нобелей американо-российская война за мировые рынки сбыта нефти не прекратилась. Мало того, она еще более ужесточилась. Пленных в той экономической войне не брали. Все средства были хороши – прежде всего демпинг, но и политическое давление, и давление психологическое, иногда приближавшееся к шантажу, – все шло в ход.

Битва продолжалась бы, наверное, еще много лет, но произошла Октябрьская революция. На Западе мало кто верил, что большевики – это всерьез и надолго. Самыми благоразумными оказались Ротшильды, которые выгодно продали свои российские нефтяные активы еще в 1912 году (скорее везение, чем предвидение). «БраНобель» попыталась избавиться от бакинской нефти уже только после Октябрьской революции, в разгар Гражданской войны. Покупатель нашелся – главный наследник империи Рокфеллера – Standard Oil of New Jersey во главе со знаменитым Уолтером Тиглом (его придется поминать еще не раз). Приятно было, наверное, стать хотя бы на бумаге владельцем бизнеса главных исторических конкурентов твоей компании. Да и купили вроде бы по дешевке, всего за шесть с половиной миллионов долларов. Но фактически – дырку от бублика, поскольку сам «бублик» большевики к тому моменту (1920 год) уже национализировали. А дырка от бублика, то есть пшик, за шесть миллионов с лишним, согласитесь, дороговато будет.

Этот эпизод усилил враждебность американского нефтяного истеблишмента к СССР. Наследники империи Рокфеллера пытались организовать бойкот советской нефти («Покупать ее – значит скупать краденое», – писал Тигл своим коллегам, руководителям крупнейших нефтяных компаний).

Но бойкот не продержался долго, и СССР неизбежно стал одним из крупнейших игроков на мировом нефтяном рынке. Некоторые историки даже считают: если бы не бакинская нефть, не устоять бы советской власти.

Кто владеет нефтью, тот владеет миром?

Так или иначе, но две мировые войны показали огромную, страшную силу нефти. Первая началась в значительной степени из-за контроля над угольными и нефтяными ресурсами. Германия была богата углем, но не нефтью. В итоге на море многое решила быстроходность и маневренность – благодаря этому британцы смогли если не разгромить, то, по крайней мере, нейтрализовать мощный германский флот, на победу которого так рассчитывал кайзер. Дело было не в инженерных решениях, в которых Германия отнюдь не уступала противнику, а в горючем – немцы топили углем, а англичане нефтепродуктами (мазутом).

Недаром молодой и неутомимый Уинстон Черчилль столько сил положил на то, чтобы перевести флот на углеводородное топливо, преодолевая упорное сопротивление и адмиралов, и консервативно настроенных политиков. И все же добился своего! Так что не исключено, что Черчилль выиграл для Англии не только Вторую мировую войну, но и Первую.

Одной из решающих сухопутных битв той, Первой мировой, было сражение на Марне. Победа в ней открывала германским войскам дорогу на Париж, а если бы французская столица пала, то неизвестно, как дальше развивалась бы ситуация. Немцы были очень близки к победе, подкрепление французов явно не успевало.

Не успевало по прежним, донефтяным, понятиям. В новом же храбром мире генерал Жозеф Галлиени догадался нанять оптом всех парижских таксистов, и те, залив полные баки бензином, повезли солдат к фронту. Подкрепление успело вовремя, немцы потерпели поражение, Париж устоял, что сыграло огромную роль в ходе войны.

Возможно, недооценены и некоторые другие эпизоды Первой мировой. Например, летом 1918 года, когда в России уже царила революционная разруха и большевики и не могли, и не хотели помогать союзникам, британцам удалось в критический момент довольно долго, около месяца, удерживать Баку, отбивая атаки германских союзников – турецкой армии. Тем самым Германия не сумела вовремя получить доступ к бакинской нефти. К октябрю 1918-го нефтяные резервы Германии совсем кончились, впереди была холодная зима. Возможно, это тоже сыграло свою роль в решении Берлина сдаться.

На заключительном этапе у союзников появились танки, тоже ускорившие победу. Кстати, само название «танк» было поначалу лишь кодом, шифром, призванным скрыть сущность этой сверхсекретной военно-технической инновации. С намеком, разумеется, на значение английского слова «tank», то есть некую емкость для хранения жидкостей, например воды. Придумавший это кодовое название английский полковник Эрнст Свинтон так и морочил голову и врагу, и собственным солдатам: что это, дескать, такая цистерна для доставки питьевой воды в жаркую пустыню.

Но в итоге слово обрело новое значение – боевая машина, изменившая динамику войны. И теперь это случайно прилепившееся к бронированному автомобилю имя кажется нам самым что ни на есть естественным: танк он и есть танк.

Но с той поры армии стали заложниками движения своих танков, а следовательно, и бензина.

Во Второй мировой войне, которая была, конечно, вторым таймом Первой, нехватка нефти и топлива оказалась самым слабым местом германской армии. Гитлер и воевать с СССР ринулся отчасти в погоне за нефтью Кавказа, и проиграл войну на Востоке во многом из-за нехватки горючего, грубо просчитавшись относительно того, сколько его понадобится на тяжелых российских дорогах (в среднем почти в два раза больше, чем на дорогах Западной Европы).

Разгром армии фельдмаршала Паулюса под Сталинградом был обусловлен несколькими причинами. И нехватка бензина была не последней из них. Фюрер слал фельдмаршалу одну радиограмму за другой, яростно требуя, чтобы он попытался вырваться из окружения. Паулюс отвечал: яволь, но обеспечьте бензином, без него и танки, и грузовики стоят – буквально стоят с пустыми баками. (Все это, разумеется, не отменяет героизма советских солдат, а также других военных факторов.)

А на другом фланге военных действий, в Северной Африке, блестящий военный тактик, «лис пустыни» генерал Роммель мог засунуть все свои таланты и тактику в самое дальнее место – от них не было ни малейшего толку, если ход военных действий, скорость передвижения войск и направления ударов зависели в основном от наличия или отсутствия все того же горючего. Раз за разом Роммель записывает в своем дневнике: «Где же бензин?» Главный рождественский тост – чтобы бензина хватило! В письмах жене – опять бензиновая тема. Ну и в обращениях в Генштаб тоже, разумеется, отчаянные просьбы-требования. Но никто не мог Роммелю помочь: бензина не хватало и на других фронтах, прежде всего на Восточном.

В итоге англичане успевали передвигать войска быстрее. Победить в таких условиях не смог бы и самый гениальный полководец. Роммель не без оснований считал свое поражение результатом непродуманности военных планов и непросчитанности материальных ресурсов, смертельно обижался на штабных крыс, в конце концов рассердился и на фюрера – настолько, что даже примкнул к заговорщикам. Гитлер побоялся казнить его публично (слишком Роммель был популярен) и заставил покончить жизнь самоубийством.

За отсутствием натуральной нефти гитлеровская Германия продвинулась дальше всех в изготовлении синтетического топлива. Но гигантские заводы, его производившие, оказались слишком легкой целью для союзнической авиации. После нескольких удачных налетов в мае 1944-го министр вооружений Третьего рейха Альберт Шпеер записывает в своем дневнике: «Я никогда не забуду день 12 мая, когда судьба войны была технологически решена». Он считал, что воевать дальше бессмысленно, но вслух этого произнести не решался, хотя арифметика была совершенно элементарной и неопровержимой: война требовала бензина с каждым днем все больше, а становилось его у Германии с каждым днем все меньше. Никакое чудо уже не могло спасти Вермахт. Весь вопрос был только: когда?

В декабре 1944 года германские войска успешно контратаковали союзников в Арденнах, немцам удалось прорвать линию фронта. Казалось, еще немного, еще чуть-чуть – и ход войны на Западном фронте снова удастся развернуть. В принципе были готовы значительные подкрепления, которые могли определить исход битвы. Но доставить их на поле боя оказалось невозможно. Германские офицеры описывали потом в мемуарах невероятное зрелище: сотни застывших, «умерших» грузовиков – их баки были пусты.

Что-то в этом же духе произошло и с Японией. Лидеры этой страны откровенно формулировали задачу войны: обретение контроля над природными ресурсами, которых у Японии не было вовсе. Без нефти, считали они, у страны вообще нет независимого будущего. Поэтому главным в стратегии было завладеть огромными нефтяными богатствами Юго-Восточной Азии, и прежде всего Суматры. Все действия были подчинены этой задаче, включая и нападение на Пёрл-Харбор, которое многим показалось достаточно бессмысленным. Но японские стратеги рассчитывали, что тем самым они могут обезвредить американский флот и подорвать мораль противника. Придумавший операцию адмирал Исороку Ямамото позаимствовал идею у своих предшественников, атаковавших Порт-Артур в начале Русско-японской войны (1904–1905). Он считал, что неожиданная атака на главную военно-морскую базу во многом определила исход той войны. Теперь он хотел повторить тот же прием, упреждающим ударом лишив американцев возможности перерезать морские линии снабжения Японии нефтью.

В реальности американцам все равно удалось эти линии перерезать, и у Токио не осталось никаких шансов. Даже знаменитые камикадзе – это в действительности продукт не столько самурайского романтизма и самопожертвования, сколько нехватки авиационного горючего. Экономия на невозвращающихся самолетах выходила большая – баки надо было заливать только наполовину… Но и камикадзе не смогли спасти свою страну от поражения: их подвиг был абсолютно напрасным. А как же атомная бомба? Как разгром Квантунской армии? Все это, конечно, ускорило окончание войны, но в любом случае без нефти Япония была обречена.

Так что достаточно рано в ходе войны стало понятно: обеспечение энергией почти столь же или даже более важно, чем любое самое мощное оружие.

Но еще не кончилась одна война, а американцы задумались о будущей. В 1943 году министр внутренних дел США Гарольд Икес провозгласил беспрепятственный доступ к нефти важнейшей стратегической задачей новой эпохи. «Если когда-нибудь дело дойдет до третьей мировой, то воевать придется с помощью чьей-то чужой нефти, потому что наша кончается», – объявил он. Потом, в 1948-м, была предпринята попытка развернуть массированную государственную программу по переходу на синтетическое топливо. Ее даже называли «новым Манхэттенским проектом» – по аналогии с программой создания атомной бомбы. «Нью-Йорк таймс» поспешила объявить зарю новой эры. «На протяжении следующего десятилетия новая индустрия освободит нас от зависимости от иностранных источников нефти», – уверенно провозгласила газета. Но куда там… Вместо обещанных 10 миллиардов долларов государство ассигновало на развитие новых технологий лишь 85 миллионов. В целом производство горючего «из угля, воды и воздуха» оказалось нерентабельным. Между тем проблема обострилась.

Речь шла уже не только и не столько о будущих потребностях гипотетической (слава богу!) войны. Само нормальное функционирование и рост американской экономики оказались напрямую привязаны к мировому нефтяному рынку. Мечты об энергетической независимости пришлось оставить и вместо этого положиться на ближневосточные нефтяные богатства, и прежде всего на Саудовскую Аравию. Но сам этот регион оказался одним из главных центров нестабильности – из-за арабо-израильского конфликта и пробуждения исламского радикализма. Парадоксальным образом американские нефтяные деньги стали мощной подпиткой для экстремизма (см. «Нефть, родившая терроризм»).

Арабское нефтяное эмбарго 1973 года оказалось сильной встряской, заставившей США и другие страны Запада всерьез заняться поиском альтернативных источников энергии – в их развитие были вложены значительные суммы. Но они не могли – и не могут до сих пор – ни в каком приближении заменить нефть, газ и уголь. Ужасным годом в истории США считается 1979-й. Сначала в Иране пришел к власти аятолла Хомейни, и недостача иранской нефти сразу обернулась резким ростом цен на нее. (Добавьте к этому унижение от захвата заложников.) И не успели американцы опомниться, как под Рождество того же кошмарного года советские войска вторглись в Афганистан.

Столь рискованный шаг имел смысл, только если СССР действительно собирался возобновить Большую игру с целью дотянуться до Персидского залива и его нефтяных богатств. Это уже было похоже на новую мировую войну – правда, пока энергетическую. Но поражение в ней грозило США и Западу настоящим крахом. Поэтому столько сил было брошено и на поддержку афганского движения сопротивления, и на снижение мировых цен на нефть. До предела встревоженная развитием событий вблизи ее границ Саудовская Аравия была открыта сотрудничеству. Кто же знал, что некоторые «моджахеды» могут со временем эволюционировать в «Аль-Каиду»…

Петрорубли против петродолларов

Эти термины не имеют ничего общего с Петроградом, Петродворцом и так далее. Но общий корень все же есть: имя Петр происходит от древнегреческого слова «камень», а название нефти на том же языке – «петролеум» – означает «каменное масло», то есть маслянистую жидкость, полученную из камня.

Но это не просто деньги, полученные от продажи нефти. Согласно модной, хоть и не бесспорной теории, петродоллары – это средства, прямо или косвенно реинвестированные производителями нефти в американскую экономику. Сам факт, что расчеты за «кровь мировой экономики» по всему миру производятся в основном в долларах, чрезвычайно выгоден США и практически вынуждает многие государства мира опираться на «баксы» в своих золотовалютных резервах. И такая система, дескать, и позволяет американцам процветать в долг и диктовать свою волю.

Однако многие серьезные экономисты, в том числе американские, отмечают, что дело обстоит сложнее. Например, роль мировой нефтяной валюты имеет свои серьезные минусы для стабильности доллара и делает США слишком зависимыми от производителей: мало того что надо беспокоиться о бесперебойной поставке горючего, так еще и внезапные сбросы американских денег малопредсказуемыми режимами таят в себе огромную опасность.

Отсюда вытекает еще одна модная теория, которую первым сформулировал американский же исследователь и публицист из Университета Джонса Хопкинса Уильям Кларк: именно забота о петродолларах движет американской внешней политикой. Например, в 2000 году Саддам Хусейн отказался от долларовых расчетов в программе «Нефть в обмен на продовольствие» и тем самым подписал себе приговор. Иран создал нефтяную биржу, где цены назначаются в евро, и США принялись нагнетать напряженность, грозя Тегерану войной. Российские лидеры приняли программы перехода на рублевые расчеты при продаже своей нефти в 2006 году, и вот вам пожалуйста – отношения между двумя странами в последнее время до предела обострились.

В этой теории, наверное, тоже есть доля истины. Но именно доля. На самом деле есть множество других, политических и экономических причин, толкнувших США на войну в Ираке. И резко антиамериканская риторика, и практические действия Москвы (отнюдь не только в нефтяной области) воспринимаются в США как враждебные. Иранские лидеры дают сколько угодно других поводов для обострения отношений (одна ядерная программа чего стоит).

Нефтяная дубина

«У каждой женщины есть такая точка на шее, что нажми на нее – и она тут же начинает выписывать чек». Так формулировал свою бизнес-тактику Дэд Джойнер, еще один знаменитый нефтяной первопроходец. Он умел страстно и убедительно рассказывать об «океане нефти под землей», о «сокровище, которому позавидуют все цари мира». И главное – уверял, что точно знает, где именно сокровище лежит. Что у него есть супернаучный метод для поиска этого нефтяного океана. А именно: он взял карту всех открытых к тому моменту нефтяных месторождений в США, соединил их прямыми линиями, и вот они пересеклись в одной точке – в Восточном Техасе.

Полный бред? Разумеется. Ни малейшей научной основы под таким методом нет, не существует причин, по которым бы нефть располагалась вдоль проведенных по карте линий или в каких-то искусственных, воображаемых географических центрах.

Неудивительно, что даже на фоне множества шарлатанов и ненормальных, искавших нефть по астрологическим таблицам, кофейной гуще и другим подобным «индикаторам», Джойнер пользовался особой репутацией. Геологи и нефтяники смеялись над ним до слез, но не переводились богатые вдовы с той самой, особой, «точкой на шее».

А вот с другой точкой, тем самым магическим местом пересечения линий, долго ничего не получалось. Джойнер бурил здесь и бурил там, но никакой нефти не находил. Вдобавок вдовьих долларов не хватало на нормальное оборудование, и приходилось пользоваться бывшими в употреблении бурами, которые постоянно ломались. Когда деньги кончались совсем, Джойнер нанимался на близлежащие фермы батраком. Всем за копейки продавал «сертификаты» на владение будущими нефтяными правами, которые даже стали чем-то вроде второй валюты в тех местах. Сверлил, сверлил несколько лет. И когда все вдовы уже разочаровались, а «сертификаты» упали в цене почти до нуля, в октябре 1930 года высоченный столб воды и нефти взвился над землей.

Своим безумным методом Джойнер открыл одно из крупнейших месторождений в мире – «черного гиганта».

Идиотское совпадение? Разумеется. Но сколько таких невозможных совпадений бывает в жизни. И сколько образованных, вполне профессиональных геологов, использовавших настоящие, научные методологии нефтяной разведки, напротив, терпели поражение или попадали пальцем в небо.

Одним из самых чудовищных таких попаданий была история с нефтью Аравийского полуострова. Почему-то передовая геологическая наука того времени пребывала в убеждении, что только иранский берег Персидского залива богат углеводородами, а на другой стороне – на арабской – нефти нет вовсе. Или ее там так мало, что не стоит трудов.

Майор Фрэнк Холмс был совсем другим человеком, чем Джойнер. Он тоже не был профессиональным нефтяником, но самоучкой освоил азы геологоразведки. Он не чертил никаких дурацких линий на карте, но судил о нефтяном потенциале по серьезным косвенным признакам. И опыт, и интуиция подсказывали ему, что нефть в Аравии есть, и много нефти. Но вот упрямством, упертостью он Джойнеру не уступал.

Только вот беда: нужной точки на шеях лондонских и нью-йоркских инвесторов он никак не находил. По свидетельству современников, при появлении Холмса люди в Сити прятались: он пользовался почти такой же репутацией, как другие «чайники», искавшие инвесторов для таких замечательных проектов, как поиски утонувшего триста лет назад испанского галеона с тоннами золота на борту или производство очередного чудодейственного средства от облысения. Или, на худой конец, особого, почти вечного, двигателя.

Напрасно майор Холмс уговаривал тех немногих, кто еще готов был его слушать, инвестировать средства в концессии, которые он получил в далеких аравийских песках. Говорят же человеку: нефти там нет и быть не может. Не тот рельеф местности, сплошные равнинные пустыни. Не та почва. Нет, и слушать не хотим! Лучше уж лекарство от облысения!

Не особенно верили в нефтяную манну подземную и сами правители арабских стран, а потому, наверное, так легко и выдавали Холмсу всякие лицензии и концессии. Они ценили его совсем за другое – он со своей буровой аппаратурой находил для них воду. А что может быть важнее в пустыне? Ну а эта мифическая тягучая темная жидкость… Аллах ее знает, есть она или нет, а даже если есть, зачем она нужна? Холмс с горя предложил по дешевке продать все свои концессии оптом Англо-Персидской компании (будущей ВР). Но та решительно отказалась покупать такого кота в мешке. Ее специалисты еще раз подтвердили: никаких перспектив найти нефть на арабских берегах Персидского залива и в Саудовской Аравии нет. Напрасная, дескать, будет потеря времени и денег. В сравнении с этими районами Албания выглядит куда более перспективной зоной, объявило одно нефтяное светило.

Не очень-то поверили Холмсу и в США, куда он специально отправился в попытке найти инвесторов. Лишь отчаянно нуждавшаяся в новой нефти «Галф Ойл» проявила вялый интерес, взяла небольшую концессию на Бахрейне.

Между тем тот, кто завладел бы в тот момент концессиями Холмса, надолго обрел бы сильные позиции в самом богатом нефтью районе мира. Возможно, история пошла бы тогда иначе и не было бы даже соглашения «Красной линии» (см. «Мистер Пять процентов»). Но случилось то, что случилось. В 1928 году соглашение было подписано, а лишь четырьмя годами позже на Бахрейне ударил нефтяной фонтан, доказав правоту Холмса. Но было поздно: руки главных игроков были теперь уже связаны «Красной линией».

Фрэнк Холмс остался в истории нефти в одном ряду с другими несгибаемыми первопроходцами, «полковником» Дрейком и Паттило Хиггинсом, да и тем же Джойнером, терпеливо, многие годы сносившими не только невзгоды, но и насмешки. Без них никакие Рокфеллеры, Гюльбенкяны и Детердинги не смогли бы создать современной нефтяной промышленности.

Но вот кто свято верил в нефть аравийских пустынь, так это англичанин по имени Абдулла, прошедший в весьма взрослом состоянии болезненную в таком возрасте процедуру обрезания. До обращения в ислам звали его Джек Филби. Из-за каких-то нанесенных ему обид и унижений, помноженных на своеобразный духовный склад, он страстно возненавидел свою родину – Англию или, по крайней мере, ее правящие классы и политическую систему. И эта ненависть определяла всё в его жизни.

Отвращение к британскому истеблишменту он передал и своему сыну Киму Филби, который во второй половине века станет «главным предателем Англии», самым известным и самым главным советским агентом в глубинах этого самого истеблишмента, которому он нанесет колоссальный урон – и физический, и моральный. Предательство Филби-младшего станет глубинным шоком, навсегда изменившим Англию, перетряхнувшим ее представления о самой себе. А само имя его станет нарицательным.

«Проделать Филби» – это значит совершить нечто выходящее далеко за рамки обычного предательства, перечеркнуть самые коренные ценности нации, твоего собственного класса и рода, то, на чем стояли многие поколения твоих предков, твои папа и мама.

Но в случае Кима Филби-папа как раз стоял на том же, что и сын, и, доживи он до момента его славы-бесславия, наверняка гордился бы им.

Блестящий арабист, Джек Филби сумел стать близким другом и советником будущего короля Саудовской Аравии Абдель Азиза ибн Сауда. И постоянно (и успешно) настраивал его против Великобритании. Это во многом определило внешнюю политику королевства, его сближение с США в качестве противоядия влиянию британскому.

Именно Джек Филби уговорил короля согласиться на разведку нефти в стране. Король в это не особенно поверил, но почему бы не потрафить дорогому другу?

У Джека-Абдуллы был и личный интерес: после того как на Бахрейне обнаружили нефть, западные нефтяные компании резко заинтересовались Саудовской Аравией. «Стандард ойл оф Калифорния» наняла Джека Филби в качестве своего негласного консультанта: он получал огромные деньги – тысячу долларов в месяц плюс премии в случае подписания контракта. Среди прочего, эти деньги дали возможность отцу субсидировать обучение сына в Кембриджском университете и в итоге позволили Филби-младшему стать тем, чем он стал. Без университетского диплома вряд ли он пригодился бы советской разведке.

Парадокс состоит в том, что отец и сын работали против общего противника – своей родины, Англии. Но в пользу сил противоположных, противоборствующих. Ким закончил дни в Москве. А подталкиваемая Джеком Филби Саудовская Аравия стала превращаться в важнейшую опору, стратегического союзника США в регионе. Особенно когда выяснилось, что страна занимает первое место в мире по запасам нефти. Консервативное исламское королевство напрочь не принимало западных ценностей, но не могло обойтись без сильного западного партнера. Ну а США нужна была опорная точка в регионе и особые отношения с новоявленной нефтяной сверхдержавой. Они были союзниками поневоле и вовсе не нравились друг другу, но политическая и экономическая реальность заставляла их раскрывать объятия.

В результате, когда в 1960 году на свет родилась Организация стран – экспортеров нефти (ОПЕК), у американцев оказался внутри этой очень опасной для Запада организации некий «троянский конь».

Ну не совсем все же троянский, а больше скакун чистых арабских кровей.

Впрочем, все было не так просто и прямолинейно, как принято думать. Саудовская Аравия, конечно, не сравнима с западными странами по сложности и многослойности политического устройства, но и там существуют свои кланы и группировки, возглавляемые разными принцами королевской семьи с весьма различными, часто несовместимыми взглядами и на свою страну, и на ее место в мире. И эти группировки ведут между собой порой ожесточенную подковерную борьбу. Например, далеко не все в королевской семье были в восторге от доверительных отношений с Вашингтоном. Кое-кому из принцев казалось, что Саудовской Аравии стоило бы дистанцироваться от США с их «произраильской политикой».

В начале 60‐х годов саудовским министром нефти оказался человек, стоявший на ярко выраженных националистических, антизападных позициях. Еще один Абдулла, но на этот раз исконный, свой, родной, сын погонщика верблюдов из города Аз-Зульфи, что в 300 километрах к северу от столицы Эр-Рияда (этот город в начале нового века станет одним из центров радикальных исламистов), по фамилии Ат-Тарики. Но несмотря на свое скромное происхождение, Абдулла был человеком неплохо образованным. Учился сначала в Кувейте, потом в Каире и, наконец, в США – в Техасе, где получил диплом инженера-нефтяника. Причем годы, проведенные в Америке, где он столкнулся с проявлениями неприкрытого расизма, не прибавили ему любви к американцам и их стране.

Он, конечно, не от какой-то там политической партии попал в саудовское правительство. Нет, в Аравии нет таких глупостей – партии там запрещены. Но вместе со всеми своими дипломами и взглядами он очень понравился королю Сауду и еще больше – одной из влиятельных придворных группировок.

Собирая статистику о деятельности в стране американского консорциума АРАМКО, объединявшего компании «Эксон», «Мобил», «Шеврон» и «Тексако», Ат-Тарики готовил доклады для королевской семьи, в которых жестко критиковал деятельность концерна и призывал заставить концессионеров принять более выгодные для королевства условия, установить более полный контроль над нефтью.

Результатом этих докладов было назначение Ат-Тарики сначала директором департамента нефти, а потом и министром.

Дешевая, легко добываемая и высококачественная, «легкая» и «сладкая» арабская нефть представляет собой яркий пример так называемой природной ренты – описанной еще Дэвидом Рикардо экономической ситуации, где владелец более плодородной земли получает сверх обычной, нормальной доли прибыли еще и некую сверхприбыль, которую дает ему природа.

В случае с арабской нефтью весь вопрос был в том, кому причитается такая рента: правительствам ли стран, которым повезло сидеть на подземных богатствах? Или компаниям, которые оплатили разведку ископаемых, рискнули капиталом (а риск этот часто бывал велик, каждый промах, каждая сухая скважина – эта целая куча выброшенных денег), выложили средства на организацию добычи? Если же рента должна делиться между ними, то в какой пропорции?

Ат-Тарики считал, что американцы бессовестно грабят национальные богатства страны и, главное, делают на месторождениях что хотят. Сами, без консультации с хозяевами, определяют, сколько добывать, где и когда.

В 1960 году в Каире он познакомился с еще одним пламенным нефтяным революционером – представителем Венесуэлы, страны, уже долгие годы призывавшей к объединению сил производителей нефти против потребителей, экспортеров против импортеров. Против, короче говоря, «американского империализма». Это был Хуан Пабло Перес Альфонсо. Как ни странно, тоже поживший в США, и тоже в Техасе. Мало того, там он работал в аппарате Техасской железнодорожной комиссии – органа, который исторически взял на себя роль регулятора нефтяных цен и квот с целью найти компромисс между интересами потребителей и производителей.

Этот опыт пригодился Пересу Альфонсо, когда он стал министром минеральных ресурсов Венесуэлы. Он решил, что ту же функцию – но только исключительно в интересах одной стороны – может взять на себя во всемирных масштабах организация стран-экспортеров.

Но пока эти идеи не имели поддержки со стороны самого крупного производителя – Саудовской Аравии, они носили умозрительный характер. Практическая возможность появилась, только когда Перес Альфонсо нашел единомышленника в лице Ат-Тарики.

А тут еще в Ираке как раз к власти пришло крайне левое, почти коммунистическое правительство Касема.

Оно, воодушевляемое также поддержкой насеровского Египта (который своей нефти не имел, но знал, как надо распоряжаться чужой), прямо вело дело к национализации нефтяных богатств страны. При этом оно хотело бы заручиться поддержкой других нефтедобывающих государств, без которой существовала угроза западного бойкота. Абдулла Ат-Тарики не скрывал своего восхищения Гамалем Абдель Насером и его политикой.

И напрасно не скрывал. Потому что здоровый консерватизм и национализм, даже приправленные долей антиамериканизма, – это одно. А радикальные революционно-республиканские идеи – совсем другое. Таким идеям места при дворе не было.

А тут еще в Эр-Рияде усилились позиции прозападной группировки наследного принца Фейсала. (Термин «прозападный» не надо понимать слишком буквально: точнее было бы сказать, что эта группировка считала, что особыми отношениями с Вашингтоном нельзя рисковать.)

Так или иначе, но в 1962 году Ат-Тарики лишился своего поста, его заменил куда более прагматичный человек – шейх Ахмед Заки Ямани, с именем которого связана целая эпоха в истории ОПЕК.

Это не значит, что он не умел жестко прессинговать западные компании; еще как умел! И выжимал из них одну уступку за другой. Но при этом держался в строго очерченных рамках – король Фейсал дал ему неукоснительную директиву: поссориться с американцами нельзя. Но довольно рано осознал он ту истину, что и американцы, по крайней мере правительство США, боятся ссоры с саудитами! А потому в большинстве случаев он сможет находить понимание в Вашингтоне, где частенько будут советовать своим нефтяным компаниям: «Ищите компромиссы».

Исключение составила только война 1973 года. Но в той ситуации саудовское правительство четко понимало: оно утратит весь свой авторитет в арабском мире, если не продемонстрирует – причем убедительно, правдоподобно – солидарности с антиизраильской коалицией. А потому и поддержала самые радикальные меры – и бойкот США и Нидерландов, и последовавшее затем резкое снижение квот, приведшее к общему дефициту нефти на планете.

Но эмбарго длилось не слишком долго, рассосалось как-то тихо и незаметно, словно испарилось. И понятно было, что в этом заслуга прежде всего Саудовской Аравии. Которая на словах продолжала жестко осуждать Израиль и его покровителей и призывать к принятию решительных мер.

Но пройдет два-три десятилетия, и это двоемыслие дорого обойдется правящему саудовскому классу.

Нефть, родившая терроризм

В чем причина современного терроризма? В изобретении двигателя внутреннего сгорания!

Этот ответ не столь парадоксален, как может показаться на первый взгляд. Пресловутое столкновение цивилизаций – это прежде всего сшибка современной западной культуры, морали и менталитета с менталитетом и моралью арабского средневековья. А радикальные сторонники возвращения к средневековым ценностям получили мощную подпитку из хлынувших в ближневосточные страны финансовых потоков.

«Ваххабизм» – неточный термин, сами последователи Мохаммеда ибн Абдель Ваххаба, саудовского богослова XVIII века, так себя не называют. Термин «салафиты» точнее, хотя носителям этой идеологии он не нравится, как и любые названия, придуманные неверными. Но факт, что они верят в «праведность первых поколений» (Ас-Салаф ас-Салих) последователей пророка.

Попытка вернуть общество к образу жизни и нравственности Аравийского полуострова Средних веков, конечно, обречена на неудачу в современном мире, но чем острее противоречие с чужеродной, принесенной из далеких континентов культуры, со всеми этими рок-музыками, джинсами и – не приведи Аллах! – алкоголем и сексуальной свободой, тем сильнее сопротивление. В современной западной свободе есть многое, что вызывает естественный протест не только средневековых пуритан. Но в случае ваххабитов конфликт этот становится экзистенциальным. То есть, говоря попросту, или – или. Кто-то должен сгинуть: или «западная аморальность», или «ваххабитская нравственность» (не позволяющая женщинам, правда, самим распоряжаться своей судьбой и разрешающая физически наказывать их за плохое поведение).

Но Саудовская Аравия – не такая уж большая страна. Население – всего лишь около 27 миллионов человек. До открытия нефтяных богатств ничем, кроме святынь, привлекавших большое число паломников, не была богата или сильна. Конфликт особенно остро верующей части ее жителей с западной цивилизацией должен был бы оставаться небольшой, частной проблемой, да и соприкосновение двух менталитетов культур было бы минимальным. Пустыня внимала бы себе Богу, и ничего особенно значительного для остального мира не происходило бы.

Но случилась Нефть – именно с большой буквы. Саудовская Аравия вдруг стала одной из самых важных и влиятельных стран мира за пределом узкого круга Великих Держав. Она вдруг превратилась в вершителя судеб мировой экономики, а иногда и политики, как в случае с американо-советским соперничеством. Наступает очередной кризис, и американцы падают в ножки: выручайте, братцы саудиты, не подведите! И братцы саудиты в большинстве случаев шли навстречу, спасали мир и западную цивилизацию. Страна стала великим регулятором нефтяных рынков: надо сбросить цену – добыча быстро увеличивается, надо повысить (бывает ведь и такое) – пожалуйста, можем и здесь подсобить, добычу сократив. Внутри ОПЕК Эр-Рияд играл невероятно важную роль, чаще всего сдерживающую, умеренную. Хотя бывали и ссоры – но в основном с западными компаниями, а не правительствами. Но чем теснее становилось саудовское сотрудничество с США, тем горче разочаровывались в своем правительстве, тем больше ненавидели Запад радикальные последователи Мухаммада ибн Абд аль-Ваххаба.

А между тем именно его идеи послужили в свое время идеологической платформой для собирания аравийских земель и утверждения там власти саудовской династии. Своего рода сделка состояла в том, что муллы и ученые улемы поддерживают королевскую власть, а та в обмен отдала им на откуп духовную жизнь своих подданных, культуру, образование, в общем – всю надстройку. Но в нефтяную эпоху у ваххабитско-салафитской идеологии вдруг появилось глобальное измерение.

На протяжении многих лет королевство выделяло огромные деньги на образование, но в основном – на богословское. До самого последнего времени подавляющее большинство выпускников саудовских университетов специализировались на том или ином подвиде теологии или богословской юриспруденции. Причем новые толкования священных текстов не поощрялись, так что во многих случаях наука эта сводилась к зубрежке Корана, сунны и работ старинных, признанных толкователей. Среди последних преобладали так называемые буквалисты. То есть о каком-либо компромиссе с современностью не могло быть и речи.

Типичным порождением такой системы образования стал Усама бен Ладен – образчик того, что может случиться с талантливым, волевым и властолюбивым молодым человеком в такой питательной среде. Нефть Баку породила Сталина, нефть Аравии – бен Ладена.

Тысячи его единомышленников-проповедников понесли ваххабитское слово во все концы исламского мира и на его нередко кровавые границы с миром неисламским. Миссионерская деятельность, строительство мечетей и религиозных школ соответствующего направления щедро финансировались государством – теми самыми бешеными нефтяными деньгами, которых порой уже и коршуны хохлатые не клевали.

Экскременты дьявола

По данным Института открытого общества, экономика стран, богатых природными ресурсами, в период между 1960 и 1990 годами росла в два-три раза медленнее, чем та, что не могла уповать на сырьевые сверхдоходы. Причем это отставание стало особенно очевидным в 70-х – то есть после того, как цены на нефть резко пошли вверх.

Это ли не парадокс? Как такое может происходить? Главное объяснение – «голландская болезнь» (экономический недуг, названный так в честь проблем, испытанных Нидерландами в 60-х, когда там открыли богатые запасы природного газа). Симптомы таковы: резко увеличившийся приток иностранной валюты ведет к столь же резкому и экономически необоснованному росту курса валюты национальной. Что, ясный перец, делает отечественных производителей неконкурентоспособными за пределами родных границ. Да и у себя на родине часто тоже. Ведь из-за дурного валютного обмена импортировать становится дешевле, чем производить. «Непрофильные» отрасли – производительная экономика за пределом сырьевого сектора – попадают в порочный круг: чем менее они прибыльны, тем меньше привлекают и инвестиций, которые все уходят в добычу модного сырья. Правда, в последнее время наблюдается и еще одна тенденция: государство, стремясь максимально поучаствовать в сверхприбылях, облагает своего «золотого гуся» такими налогами и поборами, что и ему на реинвестиции мало что остается.

В обществе тем временем возникает опасная эйфория, ложное ощущение прочного благополучия. Все это может кончиться катастрофой, когда цены на сырье резко пойдут вниз, а ведь это неизбежно произойдет – рано или поздно.

Лучшее, что человечество смогло придумать в борьбе с «голландской болезнью», – это так называемые «стабилизационные фонды», куда государство откачивает значительную часть сырьевых «премиальных». (Хотя такая система как раз и оборачивается зачастую жестокими поборами, лишающими нефтянку возможности как следует развиваться.) Норвегия создала два таких фонда – они обеспечивают практически всему населению высокие пенсии и прочие социальные выплаты, а также заботятся о будущем экономики. На Аляске подобный фонд напрямую выплачивает гражданам «дивиденды» от нефтяных богатств. В том же духе действует и Чили – эта страна богата медью и создала социальную накопительную систему, куда идут сверхдоходы от экспорта металла.

Собственно, и в России уже нелегко разыскать человека, который не слыхал бы о стабилизационном фонде.

Правда, в благополучные времена фонд сильно раздражал население огромными накопленными суммами. От сообщений о сотнях миллиардов долларов, праздно лежавших в зарубежных активах, глаза на лоб вылезали и зубы лязгали. Зачем, спрашивается, деньгам валяться неизвестно где, когда они могли бы облегчать участь пенсионеров и низкооплачиваемых бюджетников, строить дороги и бассейны, новые больницы и поликлиники, сделать достойной жизнь врачей, педагогов и так далее. И еще вопрос: почему, собственно, обязательно держать эти деньги в золоте, а также в иностранных валютах, доллары и евро поддерживать за наш счет? Как водится в России, подозревается во всем этом и коррупция…

Но если в жирные времена стабилизационный фонд вызывает раздражение и подозрения, то во времена кризиса и дешевой нефти он имеет обыкновение таять на глазах у публики, причем с катастрофической скоростью. Особенно если его расходовать на поддержание курса национальной валюты, искусственно вздутого «голландской болезнью». Удержать его, предотвратить девальвацию практически невозможно – именно с нее только и может начаться излечение от дурного экономического недуга. Но куда ни кинь, везде клин! Девальвация будет означать резкое падение уровня жизни большинства населения, опять же искусственно поднятого нефтяными вливаниями. А коли так, то неизбежны социальные потрясения, возможно, и политические неприятности. Какая же власть легко согласится на такой сценарий? Но, с другой стороны, единственное, что остается делать, так это пытаться слегка растянуть девальвацию по времени, замедлить спуск с горы, чтобы он не превратился в обвальное падение вверх тормашками. Но и эта стратегия чревата рисками…

Ближневосточные страны ОПЕК увеличили расходные части своих бюджетов в период с 1974 по 1979 год на 50 процентов. Результат? Среднегодовой рост инфляции 15 процентов и вряд ли рациональное расходование свалившихся как снег на голову немереных богатств. Никогда не забуду, какой шок вызывали даже в Советском Союзе 70-х годов рассказы о том, что творилось тогда в Саудовской Аравии. Ведь даже не слишком грамотная по этой части КПСС выдвинула лозунг «Экономика должна быть экономной». В аравийских же краях власти устраивали разгоны не протратившимся, а, наоборот, не сумевшим много потратить – руководителям ведомств, не освоивших за год и половины выделенных бюджетных средств. Конечно же, таким образом стимулировалось особого рода «творчество». Выдумывались огромные бессмысленные, но дорогостоящие проекты. И почти всегда одно из неизбежных следствий неожиданного притока бешеных нефтяных бабок – это столь же бешеный разгул коррупции. Статистика, собранная американскими учеными (например, Майклом Россом из Калифорнийского университета), показывает, что нефтяное богатство парадоксальным образом часто ведет к ухудшению положения самых обездоленных. Причина – безразличие политического класса к их судьбе, ведь нефтяные излишки позволяют особенно не беспокоиться о низах, а покупать лояльность среднего класса. Общепринятой на Западе стала точка зрения, что политический симптом «голландской болезни» во многих случаях – тенденция к усилению авторитаризма, который не является продуктивной моделью для экономического роста, и это – одна из главных причин, почему в долгосрочном плане богатые нефтью и газом страны часто отстают от бедных. Практически доказано: в эпоху нефтяного благополучия замораживаются необходимые структурные реформы, их потом придется осуществлять с болью и скрежетом зубовным в более тяжелые времена.

Благотворительная организация «Крисчиан Эйд» (Christian Aid) опубликовала результаты исследования, показывающего, что зависящие от нефти страны более склонны содержать нерационально большие армии, у них зачастую хуже показатели грамотности населения и продолжительности жизни. Организация утверждает, что вычислила обратную зависимость между резервами нефти на душу населения страны и темпами прогресса в достижении равноправия женщин. Сравнивая страны схожей культуры, находившиеся в этом отношении примерно на одном уровне несколько десятилетий назад, организация пришла к выводу, что обделенные нефтью обычно добиваются большего.

Российский случай – хорошая иллюстрация к тому, к каким последствиям может привести «голландская болезнь».

Если уж в самой Голландии, где это все началось и где рыночная система была к тому моменту глубоко укоренена и очень диверсифицирована, где была выстроена зрелая система экономических отношений, свалившиеся на Нидерланды газовые богатства смогли вызвать столь серьезные осложнения, то что говорить о странах, в которых капитализм еще молод и экономика не имеет столь прочных основ, говорит бывший вице-президент «Эссон-Мобил-Россия» Эд Верона. Такие развитые страны с очень зрелыми и диверсифицированными экономиками, как Великобритания и Норвегия, и то не смогли полностью уберечься от проявлений болезни, а именно завышенного курса национальной валюты. Он означал, что страдал их экспорт, национальные производители проигрывали из-за искусственной дороговизны своего производства в сравнении с иностранными конкурентами.

Но иногда «голландская болезнь» парадоксальным образом ведет к необходимому обновлению. До открытия нефтяных месторождений в Северном море у Норвегии была маленькая экономика со специализацией на рыболовстве, кораблестроении. Там нефть заставила подтянуться и перестроиться остальные отрасли для того, чтобы конкурировать с иностранными соперниками, отмечает Эд Верона.

И все же исключение лишь подтверждает правило. Сильное норвежское общество сумело справиться с притоком нефтяных денег, но даже там для этого пришлось преодолеть многие болезненные проблемы. В большинстве случаев нефть становится проклятием.

Один из основателей ОПЕК, венесуэльский министр Пабло Перез Альфонсо, предупреждал в разгар триумфа порожденной им организации в 1975 году: «Я называю нефть экскрементами дьявола. Она несет беду».

Часть третья.

Углеводородная тайна

Что же она такое, в конце концов?

Так все-таки: дар Бога или дьявола? Или случайный выигрыш в лотерею судьбы? (Вариант для атеистов.) Спор на эту тему бесконечен.

Гораздо легче согласиться с тем, как нефть выглядит, какого она, например, цвета. Хотя и в этом отношении возможны варианты. Она бывает настолько темно-коричневой, что может показаться черной. Бывает она и светло-коричневатой, почти бесцветной, и даже золотисто-зеленой. И пахнет она по-разному: часто от нее сильно разит серой, словно в подтверждение ее небожественного происхождения. Но иногда «благоухает» и чем-то более приятным – асфальтом, что ли. Или еще чем-то неземным, вернее, подземным. Говорят, есть специалисты, способные по цвету и запаху безошибочно определить, какой перед ними сорт. Какая именно нефть – «тяжелая» или «легкая», «кислая» или «сладкая». Термины эти, впрочем, не стоит понимать слишком буквально, они условны и означают на жаргоне нефтяников вещи, не поддающиеся ощущениям и оценке органами чувств.

Тем не менее иногда ее даже пробуют на язык. И некоторым ее вкус даже нравится.

Само слово вошло в современный оборот от греческого «нафта» (ναφθα) (привет немецкому геологу XVI века Георгию Агриколе – он, видно, придумал за греков слово «петролеум»).

Настоящие древние греки взяли корень у персов – «нафт», а те, судя по всему, у древних аккадцев, обитавших в Междуречье в третьем тысячелетии до нашей эры. Изображать клинопись не возьмусь, а потому придется воспроизвести это слово только кириллицей – «напатум», что значило «воспламенять». От этого же корня уже в новые времена произошел еще и «напалм».

Имели свои, часто похоже звучавшие, слова для этого вещества и другие жители древней Месопотамии (оно же Двуречье) – шумеры, ассирийцы и вавилоняне. Описаны и места, где нефть пробивалась на поверхность на берегу Евфрата. Использовали ее по предназначению – для поджигания чего-нибудь, но также и в медицинских целях: для дезинфекции ран, а также как слабительное. На Востоке лечили нефтью людей, но особенно часто – верблюдов. В Древнем Египте ее употребляли для бальзамирования. Плутарх упоминает нефть как средство отопления в Древней Греции. Ну и конечно, до военного предназначения додумались тоже быстро – уже в 480 году до нашей эры при штурме Афин персы вымачивали в нефти кончики своих стрел и поджигали штурмуемые объекты. Эту идею подхватили затем и все остальные. Арабские завоеватели, как полагают, научили испанцев – а через них и всю Европу – использовать дистиллированную нефть для освещения. Испанские завоеватели обнаружили выходы нефти наружу на Кубе, в Мексике, Боливии и Перу. На территории нынешних США индейские племена были знакомы с нефтью и тоже полагали ее лекарством. Но и в Европе даже еще в XVI и XVII веках высокоученые люди видели в ней главным образом лечебные свойства. Подробно, например, расписывал их личный врач герцога Вюртембергского в 1596 году. В России в хрониках времен Бориса Годунова упоминается некая очень полезная «горючая вода», которую умельцы научились собирать с поверхности реки Ухты.

Так что нефть была известна по всему миру давным-давно – чуть ли не пять тысяч лет назад. Но с пониманием ее свойств и сущности долгие тысячелетия были проблемы. Странно, но кажется, что они не до конца разрешены и сегодня.

Если порыться в справочниках и словарях, то можно прийти к такому усредненному определению:

Нефть – горючая маслянистая жидкость естественного происхождения, обнаруживаемая в осадочных породах земной коры. Она представляет собой сложную смесь сотен веществ. Ценны в ней, естественно, углеводороды различной молекулярной структуры, но их содержание в этой смеси может быть очень различным. Чем больше легких, особо ценных фракций, тем более «легкой» считается нефть.

Вообще-то их великое множество – сортов и разновидностей нефти, но цена их определяется от печки – вернее, от нефтяных вышек в Техасе и в Северном море. (ОПЕК, правда, оперирует своей собственной «корзиной».)

Кроме «тяжести» и «легкости», разновидности нефти разнятся по своей «кислости – сладости» – то есть проценту содержания серы и прочей гадости, но прежде всего – серы. Много серы – и нефть считается «кислой», ее труднее и дороже перерабатывать.

Но почти во всех видах есть какое-то количество серы и хлора, и их приходится беспощадно удалять, потому что достаточно того, что при сгорании нефтепродуктов выбрасывается в атмосферу столь большое количество углекислого газа – одного этого уже нефти не могут простить. Не хватало еще травить Землю серой и хлоркой.

Нефть из одного месторождения не похожа на другую. Даже выкачанная на соседних вышках может иногда достаточно сильно отличаться. Поэтому никакой формулы нефти вывести невозможно. Хотя те, кто хорошо учился в школе и любил химию, могут вспомнить, что в ее состав входят так называемые парафиновые, нафтеновые и ароматические углеводородные соединения. То есть так или иначе, а речь идет о разных комбинациях углерода (С) и водорода (Н), но комбинаций этих великое множество, всех не перечислить.

Нынешняя цивилизация вся построена на них – на углеводородах. Сначала, правда, это был «папаша»-уголь (углерод с примесями), потом пришла пора нефти и природного газа, производных углерода и водорода: CH – цэ-аш.

Даже странно, что на площадях городов еще не воздвигнуты монументы и памятники этому сочетанию латинских букв. Почему нет станций метро его имени, вокзалов и аэропортов, заводов и фабрик, гигантских ферм и так далее, названных в его честь? Почему не распевают по радио и телевидению песни: «Здесь ничего бы не стояло, когда бы не было цэ-аш!»?

Углерод и водород, соединяясь, обретают при этом вдруг принципиально иное качество, захватывают, запирают в себе огромное количество энергии, которую человек научился с относительным успехом отпирать.

Но расплата за это тоже велика. Во-первых, возникает болезненное привыкание общества к дешевым, легко добываемым энергоносителям (см. «Экскременты дьявола»). Во-вторых, углерод – он из тех, кто быстро умеет находить новых партнеров.

Оставшись без своего компаньона водорода, он тут же находит себе другого – кислород. И они вместе создают сильную семью – углекислый газ, с которым так трудно справиться. И вот вам, пожалуйста, парниковый эффект во всей красе, загрязнение атмосферы, всемирное изменение климата, таяние вечных льдов и так далее и тому подобное. Правда, справедливости ради надо сказать, что и газообразный цэ-аш (строго говоря, СН_4), метан, попадая в атмосферу, портит ее даже больше…

Интересное обстоятельство насчет этих самых парафиновых (они же метановые, они же алкановые) соединений: в их молекулах может быть весьма разное число атомов углерода. В большинстве случаев – от 5 до 40.

Чем длиннее цепочка, тем больше вязкость и выше температура плавления и кипения. Что же удивляться в таком случае, что эти самые парафиновые углеводороды ведут себя так по-разному. И кстати, на изготовление парафина как такового идут отходы, а лучшее, самое ценное содержимое отдается бензину (при числе атомов углерода от пяти до восьми) или керосину и в итоге драгоценному авиационному горючему, а более тяжелые парафиновые углеводороды идут на топливо и смазочные материалы. На сам парафин как таковой идут молекулы аж с 25 атомами, а на асфальт – с 35.

Но крайне важно для современной нефтяной индустрии искусство расщеплять, расщелкивать эти молекулы, превращая тем самым какой-нибудь плебейский асфальт в куда более знатные легкие, ценные нефтепродукты, годящиеся для отопления и даже приведения в движение двигателей. Называется этот процесс по-английски крекинг (cracking), то есть именно разгрызание, расщепление.

Так что в каком-то смысле нефть – это общее название для очень сильно отличающихся друг от друга тягучих, вязких горючих жидкостей. Например, воды в ней может быть совсем чуть-чуть, так, след какой-то, едва устанавливаемый специальной аппаратурой, а может быть довольно много – десятая часть. Та же история с растворенными газами – или их в нефти совсем крошечное количество, или – до 4 процентов. И по количеству солей разные виды нефти очень сильно отличаются. Весьма различно и количество так называемых механических примесей – глины, песка, известняка.

Найдутся в ней и металлы – железо, никель, медь и ванадий.

И вот эта дикая, невозможная смесь и оказалась волшебным двигателем прогресса (или, в зависимости от точки зрения, проклятием) человечества.

Неудивительно, что все эти разные нефти и выглядят, и пахнут, и ведут себя совершенно по-разному. Одни бегут быстро по нефтепроводу, другие еле ползут и нуждаются в специальном стимулировании. Одни воспламеняются только при очень высокой температуре – до 125 градусов Цельсия! Другим достаточно, чтобы чуть-чуть потеплело, – и готово дело, загорятся при умеренных, бытовых градусах.

С температурами испарения и замерзания нефти вообще бог знает что творится. (Мороз по коже и жар в голове.) Закипают и, следовательно, переходят в газообразную форму существования разные виды нефти при самых разных температурах – это может быть и 40, и, например, 200 градусов по Цельсию, а у некоторых видов требующаяся для испарения температура так высока, что вообще не поддается измерению – ничего себе разброс! Одни разновидности могут застыть, стать фактически пластмассой уже при 30 градусах тепла, а другим для этого же требуется мороз ниже 50. Разве можно при этом считать их единым веществом? И главное, как после этого прикажете с ними обращаться? Как будто они, эти нефти, с разных планет к нам прилетели… А может быть, так и есть?

Но экономистов, акционеров и брокеров волнует другое – те самые «тяжесть» или «легкость», «кислота» или «сладость». Чем «легче» нефть (то есть чем больше в ней ценных углеводородов и меньше всяких бесполезных или малополезных примесей), тем она дороже. Точно так же и «сладкая» – стоит ощутимо дороже «кислой», содержащей много серы. Понятно почему: с «тяжелыми» и «кислыми» гораздо больше возни при переработке.

Всемирные эталоны – WTI и Brent. Последняя тоже названа в честь нефтяного месторождения в Северном море. А то, в свою очередь, нарекли именем птицы – черной казарки. С другой стороны, название «Brent» при желании можно расшифровать и как аббревиатуру названий пяти нефтеносных пластов. Правда, слово «Brent» в таком случае должно писаться по-другому.

Так или иначе, но две трети продаваемой в мире нефти оцениваются по отношению к этой эталонной «птичке».

А вот российская нефть весьма «тяжела». А потому усредненная Urals (вот ведь до чего дошли – родной Уральский горный хребет официально по-английски именуем!) продается с ощутимой скидкой по сравнению с «легкими» сортами.

Вернее, так было раньше на протяжении многих лет, и так теоретически должно было бы быть всегда, но в мировой торговле нефтью происходят некие очень странные вещи, и наступает момент, когда корявые картофелины третьего сорта стоят дороже, чем отборный, чистый картофель сорта первого или высшего. Эти моменты сами по себе – важный симптом ненормального положения на рынке нефти в последние годы (см. «Как ею торгуют»).

Обычно у нефти есть два спутника – один более легкий, он располагается над ней. Это соперник и все чаще заместитель нефти, наследный принц – природный газ. Другой спутник потяжелей, соответственно располагается снизу – это соленая вода. От последней, конечно, мало толку, энергии из нее не извлечешь, но соляные образования часто помогали геологам ориентироваться в поисках нефтяных месторождений на ранних этапах, пока не были изобретены более совершенные способы разведки нефти. Так что спасибо и соли, она тоже сыграла свою роль в нефтяной эпопее.

Откуда она взялась?

Самая распространенная теория состоит в том, что нефть имеет органическое происхождение.

Ее разделяет подавляющее большинство специалистов. Не то чтобы большинству так уж редко свойственно ошибаться, но идти против течения нелегко. Тем более что у «органиков» есть очень сильные аргументы. Например, близкий родственник нефти – уголь – уж очень сильно смахивает на окаменевшее дерево. Логично предположить, что и другой накопитель энергии тоже должен был бы иметь сходное, биологическое происхождение, но в отличие от угля, побывав при этом почти в преисподней – сначала в морских глубинах, а потом в подземных. И продолжался процесс ее формирования многие миллионы лет.

В таком случае нефть есть порождение жизни, что наводит на следующее рассуждение. Если одна форма жизни поглощает другую, то она все равно ее как бы продолжает. Если тигр слопал антилопу, то она живет в хищнике и его потомстве. Или: дерево на вашей могиле вырастет, и вы продолжитесь березкой. Вас съедят черви, червей съест птичка, а птичку кошка, и вы будете отчасти кошкой. Круговорот жизни в истории и времени. Не очень научно, но передает суть идеи. Так вот, получается, что древняя примитивная форма жизни, планктон, оставила нам наследство – себя – в виде нефти.

Так и представляю себе господина Планктона, завещающего детям: мы не зря жили на этом свете, и все мы не умрем. А превратимся в цэ-аш. И когда-нибудь, через миллионы лет какая-нибудь другая милая семья зальет нами полный бак и рванет на выходные на природу.

Правда, для того, чтобы это случилось, планктона должно было быть совершенно колоссальное, несусветное, немереное количество в древних мировых океанах. Затем перегной из бывшего планктона и водорослей должен был подвергаться долгой термической обработке и высокому давлению. Происходило это вроде бы так: останки эти должны были выпасть в осадок на морское дно, а потом оказаться достаточно глубоко под другими осадками и в итоге – под землей. И вот там под влиянием очень высоких температур и давления происходил так называемый диагенез, органика постепенно переплавлялась в темное воскообразное вещество кероген – прародитель углеводородов. Затем тому керогену предстояло начать испаряться, переходить в газообразное состояние. При некоторых условиях часть этого газообразного вещества как-то конденсировалась в нефть, а другая его часть становилась природным газом.

Но есть еще и особое мнение – меньшинства, по-прежнему сомневающегося в органическом происхождении нефти. Интересно, что самый знаменитый русский химик в истории Дмитрий Менделеев поначалу верил в биологический корень, а потом разуверился. Выдвинул иное объяснение: он предположил, что нефть возникла в результате проникновения воды в земные глубины, где, испаряясь, она взаимодействовала с углеродистыми металлами (карбидами), и водород соединялся с углеродом. Есть и космическая теория, согласно которой углеводороды остались в газовой оболочке Земли с ее звездных времен, затем их поглотила расплавленная магма, а во время формирования земной коры они конденсировались в нефть. (Эта теория существует в нескольких вариантах.) Ее сторонники указывают на подтвержденные факты существования углеводородов в космосе, за пределами Земли. Огромное их количество было обнаружено межпланетной станцией «Кассини» на одном из спутников Сатурна – Титане. Выяснилось, что имеющиеся там углеводородные богатства во много раз превосходят все земные запасы нефти и газа. Правда, по предположениям, это в основном сжиженный метан – СН_4… Но, во-первых, это еще не доказано, а во-вторых, природный газ на 98 %, собственно, и есть метан. И с нефтью они как-никак близкие, кровные родственники! Так что же, ехидно вопрошают противники органической версии, на Титане тоже свой какой-нибудь планктон водился и тоже себя где-то хоронил для потомков, или как? А ведь никаких признаков или следов существования жизни на спутнике Сатурна что-то не видно…

Даже тот факт, что ванадий и никель – два самых любимых нефтью металла – очень часто встречаются в растениях и животных, сам по себе тоже еще ничего не доказывает. В нефти также иногда можно обнаружить небольшие, крохотные количества сохранившихся микроскопических кусочков скелетов, дерева, спор, угля и всяких других биоэлементов. Но и это может говорить о долгих сроках и маршрутах путешествий нефти в земных недрах, где она могла сталкиваться – в разных пластах – и перемешиваться с оказавшимися в осадках следами жизни.

Как бы то ни было, но невольно приходит в голову, что в любом случае мы все – паразиты Солнца и так или иначе пользуемся его энергией или напрямую, или в виде конденсата. То есть нефть, какого бы она ни была происхождения, – это своего рода жидкий природный аккумулятор, заряженный энергией, хранящий ее в определенном количестве для дальнейшего использования. Правда, на зарядку этого аккумулятора уходили миллионы лет, а исчерпать его оказалось возможным меньше чем за двести. К тому же он одноразовый, снова не подзарядишь. Хуже того, при его использовании происходит, с одной стороны, болезненное привыкание к красивой, удобной жизни, а с другой – выбрасывается много вредного в атмосферу. И вот вдруг выясняется, что красивая жизнь может кончиться, а атмосфера тем временем безвозвратно отравлена.

Вроде бы совсем не вызывает споров заключительная фаза образования нефти – ясно, что это могло происходить только при очень высоких температурах и при большом давлении. Причем такой термической обработке, под давлением, потомок древней жизни, ее расплавленная «душа» – кероген – должен был подвергаться на протяжении миллионов лет.

Если бы этот процесс был известен в древности, некоторые религии могли бы предположить, что это души грешников переплавляются в геенне огненной.

Считается, что таинство рождения нефти должно происходить где-то между километром и 6 километрами под поверхностью Земли. Чем глубже, чем ближе к геотермальным силам, тем горячее. Температура требовалась от 65 до 150 градусов по Цельсию. Ниже температурной границы кероген оставался керогеном. Выше верхней он превращался в газ. Между этими двумя границами рождалась нефть.

…И все-таки. Связь между нефтью и жизнью явно есть. Ведь она прежде всего – углеводород, хоть и самый знаменитый, самый изощренный и богатый из це-ашей. А значит, дитя углерода.

Мать-углеродица

Было бы славно, если бы название это существовало в русском языке в женском роде – углеродица. Тогда была бы понятнее метафора: все эти гениальные дети рождаются в прочном, стабильном браке с могучим супругом – водородом, с которым мать-углеродица умеет образовывать прочные атомные связи, вбирая при этом, запечатывая в своем союзе огромную, яростную энергию.

Человек легко научился эту энергию извлекать, разрушая, сжигая огнем углеродно-водородный союз. И на этом умении и построена вся современная цивилизация, все наши цирлихи-манирлихи, права человека, сытные обеды и отдыхи на теплых курортах.

Но это только часть тайны. Главная мистерия в том, что углерод совершает удивительный круговорот в природе, в мире, во Вселенной. Он – что-то типа связующего и передаточного звена, смысла которого мы до конца не постигли. Можем констатировать только то, что лежит на поверхности.

Официально его зовут по-латински carboneum. Провозглашен химическим элементом Антуаном Лавуазье в 1787 году, но известен был и в эпоху Античности – тогдашние мыслители не обладали аппаратурой, чтобы подробно исследовать его характеристики, но подозревали за ним необыкновенные свойства.

Как ни странно, его совсем немного в нашем мире – в земной коре меньше одного процента. Но он играет совершенно ключевую роль во множестве органических и неорганических процессов, составляющих суть существования Земли. Если Бог есть, то углерод, похоже, избранный им химический элемент.

Прошу прощения за нижеследующий текст у тех, кто хорошо успевал в школе по химии: ничего принципиально нового они не услышат, но и их призываю взглянуть на углерод свежим взглядом и задуматься над его роковой судьбой и ролью. И даже, извините за высокопарность, над его тайной.

С одной стороны, он вполне самодостаточен, прекрасно живет себе в одиночку в трех формах. Во-первых (со всякими примесями, но все же в основе своей оставаясь самим собой), это древесный уголь и антрацит. Во-вторых, графит. И в-третьих, извините, он – лучший друг девушек, тот, который навсегда, самый прочный из известных человеку натуральных материалов. Да-да, алмаз, бриллиант – это самый что ни на есть чистейший углерод, carboneum, химический элемент С, атомный номер шесть, что значит: в его ядре шесть протонов.

Именно количество протонов и определяет различия, качества и странности всех химических элементов, из которых построена Земля и мы с вами. В случае углерода это означает не только то, что он как раз может принимать эти удивительные формы – от угля до алмаза, – но и легко вступает в мощные и прочные союзы. Для этого, правда, есть другая категория – вспомните опять школьную химию – валентность. Происходит это слово от немецкого valens – иметь силу. Так вот четыре свободных электрона дают углероду огромную силу, он очень сильный, очень валентный, очень способный соединяться с другими. Настолько, что образовывает миллионы таких соединений – больше, чем все остальные химические элементы, вместе взятые. Недаром вот уже больше 45 лет один из его изотопов – 12С (то есть углерод, имеющий по 12 протонов и нейтронов в атомном ядре) – служит главным мерилом, по отношению к которому исчисляются атомные веса всех остальных химических элементов. Целая специфическая область знаний (и не всеми любимый из-за обилия непростой информации школьный предмет) – органическая химия – посвящена изучению этих бесчисленных соединений и их порой странного, загадочного поведения и правил взаимодействия.

В справочниках написано, что органическую химию назвали так потому, что в момент ее возникновения весь известный людям углерод происходил из органики. Но похоже, что придумавшие эту науку в любом случае попали в точку, хотя связь здесь, возможно, обратная: жизнь «делается» из углерода, а не наоборот. Уж не знаю, с чем его сравнить, с кирпичом или цементом, или и тем и другим, вместе взятыми, но именно эти кирпичики лежат в фундаменте и растительной клетчатки, и всех наших протеинов и белков, и ДНК. И даже зловредных вирусов, вроде COVID-19. Если этот стройматериал валяется где-то в земной коре или же на дальних планетах и звездах пока без применения, это не отменяет того факта, что жизнь без него не построишь. Может быть, и бывает углерод вне жизни, но без элемента С, без карбониума, живого не бывает. По крайней мере, в нашем, земном понимании.

Существует углеродный круговорот. При сгорании или окислении энергоносителей углерод соединяется с кислородом, становится углекислым газом, который поглощают растения (при условии солнечного освещения происходит фотосинтез). Растения возвращают в атмосферу необходимый для дыхания кислород (и образуют растительные углеводы, которыми кормят белковую жизнь). Люди и животные выделяют углекислый газ и метан, а умирая, живые организмы возвращают углерод земле, где он теоретически снова превращается в уголь-газ-нефть, которые мы сжигаем…

И это, видимо, только часть более сложного цикла, охватывающего и процессы, происходящие в земной коре, и даже (в масштабах миллиардов и триллионов лет), может быть, и в космосе.

Разве что иногда удается отдельным «карбонариям» сбежать, вырваться из цикла и стать, например, невероятной красоты бриллиантами.

Нефть в таком случае – любимая, самая богатая, самая выпестованная дочь углерода и водорода, ведь для ее изготовления нужны очень специальные условия и миллионы лет терпения.

Но вообще из-за столь первостепенного участия углерода во всех биологических процессах трудно избавиться от ощущения, что и нефть в любом случае – часть жизни, что она сама отчасти – живая.

Как забрать ее у земли

«Вызрев» под землей, нефть стремится вырваться на поверхность. Значительной ее части это исторически удавалось, и тогда ее постепенно поедали бактерии, участвующие в обороте углерода в природе. Но другая часть нефти «застревала», попадала в ловушку ближе к поверхности. Все уже зависело от пористости земной породы. Ловушки эти стали тем, что мы называем месторождениями. И дело геологов – их находить.

В наше время сначала надо заниматься аэрофотосъемкой. Потом в перспективных местах новейшие сейсмографы «прощупывают» подземную кору. То есть устраиваются такие небольшие взрывчики, и сейсмографы фиксируют, как так называемые упругие волны через различные участки проходят. Есть еще и способы, основанные на различной электропроводимости разных пород, магнитная разведка и так далее. И только потом начинают бурить. Если попадешь прямо в месторождение, то нефть может выплеснуться фонтаном, иногда с такой силой, что это даже может быть опасным. Но чаще нефть приходится из-под земли выкачивать насосами.

Название нефтяной вышки по-английски произошло от имени палача. Не простого, конечно, а знаменитого. Пишется это слово так: «derrick». Томас Деррик трудился в конце XVI – начале XVII века в основном в Тауэровской тюрьме и казнил в общей сложности более 3000 человек. Кроме того, он изобрел новую, более совершенную форму виселицы, напоминающую подъемный кран. По ассоциации с этим агрегатом некоторые типы кранов стали называться дерриками. Такая вот образовалась подсознательная связь: смотрят люди на кран, а думают о виселице. Потом название это распространилось и на нефтяную вышку.

Русский ответ на это: само слово «вышка» имеет разговорное значение – смертная казнь (от «высшей меры наказания»). В Баку много лет издавалась знаменитая газета нефтяников под таким названием, и помнится, когда люди за пределами отрасли впервые сталкивались с ней, то непременно криво усмехались, название казалось им неожиданным и зловещим.

Это все, конечно, дурацкое случайное совпадение. Современные англичане не вдумываются в этимологию слова «деррик», а в России ассоциируют свое название с высотой, на которую забирается это техническое сооружение. А вот люди с «нефтью на уме», пожалуй, найдут в звучании символику: вышка – это высшая мера, в смысле главный символ нашей цивилизации.

Вышка, естественно, стоит над скважиной, а та, грубо говоря, представляет собой глубокую и узкую дыру. Но современные технологии позволяют бурить под любыми углами к горизонту и даже горизонтально – под землей! Это очень экономный и щадящий окружающую среду способ бурения. Но только надо знать более или менее наверняка, куда и зачем ты пробиваешься.

Если нефть не хочет сама выплескиваться наружу, то ее качают. Самая распространенная картинка на экранах телевизоров в последнее время – это станок-качалка, а самая заметная его деталь – так называемая «голова ослика», неустанно совершающая характерное кивательное движение.

Но бывает, что просто насосов уже недостаточно. Тогда приходится прибегать ко всяким ухищрениям: закачивать под землю, в пласт, воду или газ, чтобы они искусственно создавали там давление и выпихивали разленившуюся нефть на поверхность.

Как правило, то, что выливается из скважины, – это еще не нефть. Эта жидкость обычно содержит еще и газ, и воду. Смесь нуждается в обработке, все три компонента должны быть отделены друг от друга, чтобы газ и нефть можно было отправить куда надо – по трубопроводам или в цистернах.

Весьма важная категория – это так называемый коэффициент нефтеотдачи месторождения: отношение запасов нефти, которые можно извлечь экономически выгодными способами, к общему количеству нефти, залегающей под землей. Двадцать лет тому назад нефтяники вынуждены были мириться с коэффициентом в 30 процентов. Но технологии не стоят на месте, выдумываются всякие новые хитрые способы подкачки, и сегодня в среднем эта величина достигает уже процентов 45. Но, если вдуматься, это до обидного мало. Стыдно человечеству не придумать способа, как выжимать из месторождений если не всю нефть до капли, то почти. Если этого добиться, то проблема нехватки нефти может, кстати, отодвинуться на неопределенный срок.

Потомки арабского ладана

У арабов в минувшие века было распространено благовоние, которое они называли «аль-любан аль-джауи», или, если проглатывать артикли, то «любан джауи» – то есть буквально «яванский ладан». Вроде как родом прямо с острова Ява. В общем, был это некий ароматический нефтепродукт. От арабов его получили испанцы и итальянцы, они так это название исковеркали, что стало получаться: «бан-джауи», потом и вовсе «бензаи», затем «бензой», и наконец из этого всего, уже при немецком, кажется, участии, вышел «бензин».

Но дальше – больше. При переходе в разные языки, в силу какого-то недоразумения, это слово обрело разные значения. В русском оно стало означать продукт переработки нефти, который по-английски называется либо «петрол» (в Англии), либо «газолин» (в США). То есть производное той самой легкой фракции нефти, которую в конце XIX века считали никчемной и сжигали. Иначе говоря – горючее для автомобилей, мотоциклов, водных катеров и так далее. И что особенно важно – для танков и грузовиков.

А то, что по-английски называется «бензин», по-русски зовется иначе – «бензол». Бесцветная жидкость, разумеется, тоже углеводород, с приятным запахом, в нем шесть атомов углерода и столько же водорода. Из него делают лекарства, пластмассы, красители, пестициды, резину и много чего другого. Например, взрывчатые вещества.

Чтобы усилить путаницу, надо добавить, что бензол входит в состав бензина, играя в нем очень важную роль, повышая октановость.

И кроме того. В Германии, Венгрии, Чехии, Сербии и Хорватии, Турции, в Скандинавских странах, а также Папуа – Новой Гвинее и множестве других государств бензин тоже называют бензином. Что говорит в поддержку того мнения, что в русский и другие славянские (и не только славянские) языки это слово пришло из немецкого, а туда, видимо, из итальянского. Но у итальянцев его взяли и те, кто стал называть так бензол. Произошло достаточно типичное раздвоение после лингвистической «развилки».

Как это часто бывает, оригинальничают французы – у них бензин называется «эссанс» (от эссенции). Им проще. А вот бедные арабы, оставшиеся без своего яванского ладана, получили назад свое собственное слово исковерканным до неузнаваемости – «аль-бинзин». Причем часто одним и тем же словом называют оба вещества – и бензин, и бензол, что, конечно, вносит изрядную путаницу. Впрочем, арабам не привыкать к филологическим трудностям из-за сложных отношений между классическим литературным языком и множеством диалектов, на которые к тому же оказали воздействие разные европейские наречия.

Авторы справочников подчеркивают, что в любом случае Берта Бенц тут ни при чем. Несмотря даже на то, что именно она, первая в мире, проехала от Мангейма до Пфорцгейма в 1888 году на одной из первых в мире машин с двигателем внутреннего сгорания, преодолев расстояние в 106 километров. С целью якобы навестить свою мать. Причем сделала она это тайно от своего мужа – гениального изобретателя Карла Бенца, который, собственно, и сконструировал тот самый двигатель и поставил его на ту самую повозку.

Но в конструкции явственно проявлялось «происхождение» аппарата – тот факт, что Карл Бенц создал свое предприятие на базе велоремонтной мастерской.

Машина та сильно смахивала на большой трехколесный велосипед. Между двумя задними колесами был установлен четырехтактный двигатель того именно типа, что в 1862 году изобрел самоучка Николаус Отто. Мотор был соединен с задней осью традиционной велосипедной цепью.

Но устроить на этом «моторвагене» многокилометровый пробег никто не решался. Очередная неудача (а их с самодвижущимися аппаратами к тому времени было уже немало) – и публика, и без того побаивавшаяся «дьявольского изобретения», могла, пожалуй, потребовать его запретить! Карл был весь в долгах, откуда было взять средства на усовершенствования механизма, шасси и корпуса, было непонятно… И вот тут-то в дело решила вмешаться бесстрашная Берта. Она не побоялась аварии, которая была вполне вероятна и чревата опасностью для жизни и здоровья. По дороге люди шарахались от машины в суеверном ужасе, ей пришлось докупать топливо в аптеках, где оно в те времена традиционно продавалось как лекарство и как чистящее средство. Мало того, пришлось чинить тормоз, а на крутых подъемах машина не справлялась, приходилось толкать ее в горку. Так что предприятие действительно было отчаянным, но завершилось полным триумфом. Изобретение мужа получило огромное паблисити. Автопробег Берты решил судьбу и автомобиля, и мужа. В средствах с тех пор особого недостатка не было…

Берта подсказала Карлу и крайне важное решение – оборудовать автомобиль коробкой передач, чтобы одолевал подъемы.

Почему-то машина лучше продавалась во Франции и там же приняла участие в первых в истории автогонках на маршруте Париж – Руан.

И все же слово «бензин» не имеет никакого отношения к супругам Бенцам, несмотря даже на то, что их фамилия пишется латиницей: Benz, и в сознании немцев между этим именем и горючей жидкостью, возможно, и образовалась некая ассоциативная связь.

Тем, кому надоели лингвистика и ассоциативные связи, и кто соскучился по химии и связям межатомным – посмотрите, сколько всяких загадок окружают бензин-бензол! Даже ученые до конца не могут решить, как он устроен, и некоторые объяснения его небанального поведения до сих пор именуются гипотезами. Например, гипотеза Лайнуса Полинга, который предположил, что сила бензола – в электронном облаке, которое охватывает все шесть атомов углерода. Полинг даже предложил изображать бензол в виде шестиугольника с вписанной окружностью. Бензол ведет себя не так, как другие соединения того же класса – ненасыщенные углеводороды. То есть при каких-то условиях он похож на насыщенные, которые по своей ленивой природе (цепочка замкнута, трудно присоединять и быть присоединенным), от пресыщенности, не желают вступать в реакции замещения. А вот бензол не потерял вкуса к активной жизни.

Но вообще его строение стало большим сюрпризом для химиков, когда выяснилось, что шесть «вставших в круг» по периметру атомов углерода присоединили к себе столько же атомов водорода. А что же происходит с остальными электронами? Ведь помните, у углерода их четыре! Они что, так и болтаются, что ли? Разумеется, нет. Углеродные атомы соединились не одним, как можно было ожидать, а несколькими электронами. Вот от этого и получается то самое загадочное электронное облако. Чтобы объяснить эту необычную структуру, к каким метафорам только ни прибегали. Например, шесть обезьян, ухвативших друг друга за хвосты. Или проглотившая свой хвост змея. А помешанные на этнокультурной мистике готовы были увидеть в этой структуре чуть ли не прообраз звезды Давида! (Хотя шестиугольные звезды во многих древних культурах встречаются.)

А вообще – неисповедимы пути Господни. Ну, или природы, или кто там всем командует. Зачем, почему и как такая штуковина, такое чудо из чудес создалось? Или родилось? И было ли время, когда его не было на свете? И кстати, как насчет углерода? Всегда ли он существовал, или у него тоже есть дата рождения? Но тогда из чего и почему он родился?

Так или иначе, но бензол ведет себя довольно агрессивно. В том числе и попадая в человеческий организм. Он начинает там активничать, видоизменяться и видоизменять. Прямо как некая зловредная бактерия или вирус. И вызывает чудовищную кучу всяких неприятностей – даром что пахнет приятно, дурманит слегка…

Бензол что-то нехорошее проделывает в печени, копается в почках, поражает легкие, сердце, мозг. Особенно сильно его воздействие на спинной мозг – отсюда его ассоциация с анемией, лейкемией и другими болезнями крови. Он даже способен вмешаться в структуру человеческой ДНК, круша хромосомы, вызывая странные мутации.

При длительном регулярном контакте, пусть даже с малыми дозами, можно заработать много различных форм рака, в том числе редкого. Например, повышенная подверженность всяким таким хитрым и страшным болезням была отмечена среди водителей грузовиков, перевозивших бензол.

В общем, вполне сравнимо с эффектом радиации.

Ну а если получить большую дозу разом, то симптомы таковы: тошнота, головокружение, потеря сознания. И смерть, – фатальная доза, впрочем, очень индивидуальна.

И вот представьте себе: еще в начале ХХ века бензол широко применялся как афтершейв. А что – и дезинфицирует, и запах приятный, и лицо после скобления бритвой приятно холодит…

Кроме того, он широко использовался как промышленный растворитель, гениально выгонял кофеин из зерен (первые опыты с производством кофе «декафеинейтед»). Говорят, добавлял к аромату кофе некий очень тонкий оттенок…

И конечно, бензол играл и играет важную роль в бензине. Одно время его заменили свинцом, но тот оказался еще опаснее – по крайней мере, в тех дозах, что необходимы для эффекта (снижение так называемого нокинга – это когда мотор сбивается с ритма, с такта, детонирует, «стучит»). И бензол вернули в бензин. Правда, дозы его теперь законодательно строго ограничены (менее одного процента) и в США, и в ЕС. Но еще даже в 70-е годы во многих западных странах бензол свободно (и недорого) продавался в хозяйственных магазинах, бакалейных лавках, на автозаправках и мойках. А что, полезная штука, много чего может делать, например посуду чистить, пятно вывести, да мало ли что еще… Теперь, конечно, ядовитый бензол купить несколько сложнее. Но все равно в итоге небезвредные его количества обнаруживаются в атмосфере больших городов, попадая туда из табачного дыма, из выхлопных газов и всяких ароматных промышленных процессов. Насколько это страшно, сколько болезней вызывает, науке пока не известно.

Но вообще я сосредоточился на бензоле просто как на примере удивительного и не до конца объясненного поведения производных нефти.

А что же брат бензин? Это он больше всего привязывает к нефти род человеческий. И он же дает ужасное количество вредных выбросов в атмосферу – главный отравитель воздуха. Если бы удалось найти ему замену, то и проблема поиска альтернативы традиционным энергоносителям стояла бы уже не так остро. (Хотя без пестицидов или какого-то эквивалента тоже не обойтись.)

Один из давно уже известных заменителей бензина, кстати, рапсовое масло. Правда, в нем тоже содержится ядовитое вещество – эруковая кислота. Но сила ее опасного воздействия на человека не идет ни в какое сравнение с красавцем бензолом… А в пищевых видах рапсового масла эту зловредную кислоту теперь почти совсем вытравили. Исторически рапсовое масло веками использовалось и в Европе, и в Азии в лампах для освещения, потом, с изобретением паровозов и пароходов, оно пошло на очистку и смазку. И наконец, пришло время его новой профессии – биодизельное топливо. Однако пока как энергоноситель рапс еще дороговат. К тому же выяснилось, что увеличение площадей под биологическое горючее ведет к повышению цен на продукты питания и росту числа голодающих в этом мире. В общем, борьба за место заместителя бензина пока еще впереди.

Но вот еще одна загадка – рапс в диком виде не встречается. И судя по археологическим раскопкам, и в древности дикого рапса тоже не было. Кажется, его вывели в достопамятные времена где-то в Англии, скрестив сурепку с огородной капустой. Это же надо было додуматься до такого…

Как ее открыли

Возможно, современная история нефти всерьез началась в 1894 году.

В то время нефть хоть уже вовсю и добывали, и продавали, но была она главным образом источником керосина – важного, конечно, средства освещения, сильно улучшившего человеческую жизнь. Но до вершителя судеб цивилизации было еще далеко. Да и с керосином не все было так просто: когда его в первый раз повезли морем в Европу, экипаж судна пришлось сильно напоить. В трезвом виде моряки смертельно боялись этого опасного груза.

Легкие же, бензиновые, фракции, получавшиеся как побочный продукт, вообще считались вещью бесполезной и чаще всего уничтожались.

Но вот «Пти Журналь» (то есть буквально – «маленькая газета») устроила в Париже нечто вполне грандиозное – гонки «безлошадных экипажей». Впрочем, вряд ли кто-нибудь из устроителей понимал, насколько немаленькими будут последствия мероприятия.

Гонка проходила по 125-километровой трассе Париж – Руан, и победитель получал огромную по тем временам сумму в пять тысяч франков. Вот сия сумма и досталась экипажу странной повозки с громче всех громыхавшим, самым вонючим и нелепым мотором. Но эта нелепая машина развила невероятную скорость – 24 километра в час!

Ее приводило в действие ужасное вещество, изготовленное из тех самых «бесполезных» легких фракций нефти.

Двигатель внутреннего сгорания был основан на модели, лет на десять раньше разработанной немцами – Готлибом Даймлером и Карлом Бенцем (вот какие звучащие для автомобилистов имена! У Карла была еще жена Берта, знаменитая первым импровизированным автопробегом (см. «Потомки арабского ладана»).

Изобрел же четырехтактный мотор другой немец – гений-самоучка Николаус Отто.

Но у французских журналистов все немецкое вызывало подозрение… Несмотря даже на то, что коммерчески именно во Франции немецкие автомобили пользовались большим успехом, чем у себя на родине.

Но одно дело знатоки и богачи, и совсем другое – газетчики и общественное мнение в целом. Поэтому ли, или в силу других причин, например той самой вонючести и шумности, но победа не сразу обернулась триумфом. Газеты пришли к выводу, что данный способ передвижения и небезопасен, и неэкономичен. Куда большие надежды публика возлагала на потерпевших поражение паро- и электромобиль (да-да, уже тогда он существовал и даже передвигался, уступая в скорости, как, впрочем, и поныне, машинам с двигателем внутреннего сгорания).

Уверенности в будущем не было. Настолько, что в начале ХХ века первая успешная модель Форда была гибридом – работала и на бензине, и на зерновом спирте. Скоро, впрочем, невидимая рука рынка заставила автомобилестроителей отказаться от всех других видов топлива, так же как сегодня та же рука может принудить их вернуться – и к гибридам, которые и так уже производятся во все больших количествах, и даже к более экзотическим моторам.

Но открыли современный способ выкачивания нефти из-под земли все же именно ради производства керосина для ламп. Не подозревая, кстати, что и для керосина в следующем столетии найдется более сенсационное, удивительное применение. Ведь авиационное горючее основано на керосине.

Собственно, в Европе к тому времени керосин был уже давно открыт, особенно активно торговали им в Вене. Да и в США использовалось так называемое угольное масло – на самом деле тот же керосин, хотя и не очень качественный, полученный из каменного угля. Но никому не приходило в голову, что нефть можно специально добывать из-под земли.

Впрочем, нефть «добывали» и до этого. Но как? Например, снимали с речной поверхности. Или она просто выплескивалась на сухую поверхность, как на Апшероне. Уже в IX–X веках арабские путешественники сообщали об источниках в районе Баку, из которых выливалось нечто, что отлично горело и хорошо отчищало верблюжий навоз, хоть и не годилось в пищу.

К 1829 году в районе Апшерона были известны 82 таких источника. В 1861-м там добывалось 90 процентов всей нефти в мире.

Но вскоре события в далеком американском штате Пенсильвания лишат Баку звания мирового нефтяного лидера.

А началось все с водяной скважины, пробуренной где-то в штате Кентукки. Некий старатель, чьего имени история, к сожалению, не сохранила, бурил землю в поисках соленой воды. И – победа! – вода брызнула фонтаном. Но увы – к ней была примешана какая-то вонючая гадость темно-зеленого цвета. Старатель очень расстроился, отнес пробу воды аптекарю. Тот удивился: да это же rock-oil, каменное масло! Но я не слыхал, чтобы оно водилось глубоко под землей. Обычно его собирают с поверхности небольших рек и ручьев. Ты, парень, случайно ничего не перепутал?

Но вскоре такие же случаи были отмечены и в других местах – и в Западной Виргинии, и в Огайо, и, наконец, что особенно важно, в Пенсильвании…

Обычно «масло» появлялось именно там, где пытались добыть из-под земли соленую воду для дальнейшей переработки и производства соли. Воду можно было очистить от нежеланного масла, но это был довольно длительный процесс – раствор нужно было отстаивать в специальных цистернах, и в конце концов маслянистая жидкость всплывала на поверхность, а соленая вода оставалась внизу. Тогда каменное масло выливали в выгребные ямы или прямо на землю. Но вскоре выяснилось, что проклятое вещество ко всему еще и пожароопасно! Так что пришлось выдумывать всякие сложные процедуры, закапывать маслянистую жидкость поглубже, в общем – мороки не оберешься.

Имя следующего героя история уже знает – это был Сэмюэл Кир, владелец соляных колодцев в районе Питсбурга. Примешанная к воде нефть сначала его тоже только раздражала, но потом, по совету опять же местного аптекаря, он решил попробовать извлекать из нее какую-никакую выгоду. Аптекарь уверял, что каменное масло известно своими целебными свойствами. К 1850 году «Целебный Петролеум Кира» продавался в бутылках уже по всем Соединенным Штатам и пользовался, судя по всему, немалой популярностью. К бутылке прилагалась инструкция, в которой перечислялись показания к применению: холера, болезни печени, бронхит. Дозировка – три чайные ложки в день. (Это неочищенной-то нефти – внутрь!)

«Лекарство» приносило немалые деньги, но Кир на этом не успокоился, задумавшись над возможностью использования каменного масла в качестве смазки и осветителя. Тем более что слухи об этих его свойствах уже и так ходили вовсю и нефть частенько служила на мельницах для смазки жерновов. По совету еще одного аптекаря (все они в то время имели образование или, по крайней мере, репутацию химиков, даже слово «chemist» в те времена обозначало и то и другое) Кир попытался очистить нефть и полученное масло использовать в лампе. И в какой-то степени преуспел, хотя масло и не дало ему такого же коммерческого успеха, как нефтяное снадобье.

Но вот в 1854 году пробирка с нефтью попалась на глаза Джорджу Бисселу, преподавателю древних языков и полиглоту, только что вернувшемуся в Пенсильванию из южных штатов и искавшему нового применения своим талантам. Нефть была местного, пенсильванского разлива, ее собирали с поверхности ручья на северо-западе штата. Биссел послал содержимое бутылки на анализ авторитетному химику, профессору Йельского университета Бенджамину Силлиману. Тот провел подробное исследование, потратив на него целых три месяца, и пришел к выводу: из нефти можно сравнительно дешево получать «крайне ценный продукт». А именно – керосин, который, по мнению Силлимана, многократно превосходил все другие применяемые для освещения масла и по яркости горения, и по экономической эффективности.

Но момент истины наступил чуть позже, и опять он был почему-то связан с аптекой, на этот раз в самом центре Нью-Йорка, на Бродвее. Биссел остановился в жару передохнуть у аптечной витрины и увидал другую бутылку с нефтью – ту самую, с «Петролеумом Кира». Но взволновали его не перечисленные медицинские свойства, а картинка на бутылке, изображавшая артезианский колодец. И надпись: «Это целебное каменное масло получено из-под земли, с глубины 400 футов».

Неизвестно, кричал ли Биссел при этом «Эврика!», но именно в ту секунду на него снизошло озарение: нефть можно добывать, как воду, через подобие артезианского колодца. Казалось бы, мысль совершенно очевидная, но ведь никому до тех пор она не приходила в голову нигде – ни в Америке, ни в Европе, ни в Азии.

Мало того, идея Биссела встретила понимание только ограниченного круга избранных. Он создал компанию для ее претворения в жизнь, но средств не хватало, пришлось привлечь посторонних инвесторов и фактически уступить контроль над ней более состоятельным людям.

Но среди тех, кто страстно, фанатично поверил в «теорию Биссела», был некто Эдвин Дрейк. Он не только вложил в компанию все свои скромные сбережения, но и вызвался осуществить экспедицию в тот район Пенсильвании, где подозревалось наличие большого месторождения. Район тот назывался в честь местной речушки – Oil Creek, то есть масляный, нефтяной ключ.

На поверхности реки действительно находили много нефти.

Но никакого опыта или подходящего образования у Дрейка не было. По жизни он был железнодорожным кондуктором. Ну еще много чего успел к своим 38 годам поделать: агентом побыть на комиссии, что-то там продавать без особого успеха да еще, кажется, чуть-чуть клерком потрудиться в какой-то конторе. И все.

Одна из главных причин, почему его наняли, состояла в том, что Дрейку, как взявшему по болезни отпуск кондуктору, полагался бесплатный проездной билет. А значит, он мог проделать значительную часть пути, не вводя компанию в дополнительные расходы.

Так плохи были у организованной Бисселом «Сенека Ойл» дела, что даже этот фактор имел значение. Компания с огромным трудом расплатилась с профессором Силлиманом, который заломил за свой доклад больше 500 долларов – колоссальную по тем временам сумму. Чтобы добыть эти деньги, одному из инвесторов пришлось даже дом закладывать. И теперь от Дрейка зависело, выжить компании или погибнуть. Один из акционеров, посмотрев внимательно на взъерошенного и, мягко говоря, не слишком элегантно одетого Дрейка, решил, что его репутация нуждается в подкреплении. И придумал поддержать ее следующим образом: заранее выслать в Пенсильванию несколько писем, адресованных «полковнику Дрейку». Впрочем, в «полковника» местные, кажется, не очень поверили, когда увидали его воочию.

Но все это не имело особого значения. Главное было другое – одержимая уверенность «полковника» в том, что нефть под землей есть и что он, Дрейк, ее найдет, сколько бы это ни заняло времени.

Дело осложнялось тем, что Дрейк понятия не имел, как бурить землю. И как выбирать самую подходящую точку. И с чего начинать, и чем кончить. И как он узнает, если нефть найдется. Но все это было неважно. Несколько месяцев «полковник» примеривался да искал бур и другое оборудование, дотянул до зимы, когда бурение стало невозможно. Наконец выбрал какое-то совершенно дикое место возле поселка лесорубов под странным названием Титусвилль. Что это был такой за Титус, давший свое имя селению из нескольких хижин, неизвестно, но тот, кто придумал это название, был, видимо, не лишен юмора – тот еще был вилль, сити или град.

Сообщение «вилля» с внешним миром было затруднено: до ближайшего настоящего населенного пункта было километров 70. По тяжелой дороге изредка тащился почтовый дилижанс.

Местные власти и жители Пенсильвании, мягко говоря, подозрительно относились к «идиотскому занятию» Дрейка и его команды. Это же надо додуматься до такого кретинизма – бурить землю на горе в Титусвилле, надеясь, что оттуда вдруг что-то брызнет! И что эта вонючая дрянь, которая якобы с какой-то стати должна выплеснуться из земных глубин, еще что-то там может стоить, какие-то денежки приносить. Господи, какие только чудаки не живут на этом свете!

Уверяю вас, что если бы вы жили в те времена в США или даже в другой какой-нибудь стране (за исключением, пожалуй, района Баку и некоторых других южных краев), то почти наверняка рассуждали бы точно так же. Потому что почти никто в затею Дрейка – Биссела нисколько не верил. Газеты печатали на них обидные карикатуры, Дрейком в Западной Пенсильвании пугали детей, его имя почти уже стало синонимом бессмысленного, тупого упрямства.

А упрям он действительно был – и как упрям! Один из первых нефтяных первопроходцев, которых отличала именно эта типичная черта – упрямство на грани одержимости, преданность «нефтяной идее», умение сосредоточиться на задуманном и игнорировать неверие и даже насмешки окружающих.

Судите сами, он все-таки собрал какую-то инвалидную команду, купил или нашел какой-никакой бур. По весне нанял телегу с лошадью, дотащился до района соляных колодцев, где, как Дрейк и рассчитывал, он нашел кузнеца, буровика по совместительству, умеющего обращаться с оборудованием, по фамилии Смит, что и значит по-английски – кузнец. И по прозвищу Дядюшка Билл. Ехать за ним пришлось чуть ли не 200 километров тяжелейшего пути в один конец и столько же обратно. Но вернулся со Смитом и двумя его сыновьями-подмастерьями. И вот под смех и улюлюканье началось бурение.

Месяц проходил за месяцем, и ничего не получалось. Но Дрейк со своей командой не сдавался. Наконец настал момент, когда компания «Сенека Ойл» потеряла веру в предприятие и отказалась продолжать финансирование «авантюры». Только один из инвесторов некоторое время еще продолжал присылать Дрейку какие-то гроши из собственного кармана. Но наконец и его терпение лопнуло, и он послал Дрейку последний перевод с категорической инструкцией: расплатиться с командой, свернуть дело и немедленно возвращаться.

Но почта в то время работала не слишком быстро. И вот в воскресенье 28 августа 1859 года, в выходной, Дядюшка Билл зашел взглянуть на колодец и обнаружил плавающую на поверхности темную жидкость. В понедельник Дрейк с утра обнаружил, что все емкости вокруг скважины заполнены нефтью. Он подсоединил ручной насос и принялся качать – точь-в-точь как его изображали на карикатурах издевавшиеся над ним сатирики.

А еще через несколько часов он получил наконец распоряжение свернуть все работы.

И что же тут началось! В одну секунду смеявшиеся стерли улыбки с лиц и опрометью ринулись скупать земельные участки в округе. За день-другой Титусвилль превратился действительно в некое подобие города – столько сюда набилось людей. Претенденты на нефтяные богатства скакали во весь опор на лошадях, спешили, боялись опоздать, упустить шанс своей жизни. И в результате скоро в Титусвилле стало добываться столько нефти, что случился первый кризис, он же нефтяной шок – цены на нее резко пошли вниз. А вот бочек из-под виски, единственной тары, годившейся для хранения и перевозки нефти, не хватало настолько, что бочки эти стали стоить дороже своего содержимого.

Джордж Биссел и другие инвесторы «Сенека Ойл» разбогатели. Только Эдвин Дрейк вскоре потерял даже то немногое, что заработал. Потом заболел, впал в отчаяние. Тогда штат Пенсильвания сжалился и назначил ему небольшую пенсию – он наконец был признан героем.

Вообще, это поразительно, сколько подобных упертых типов призвала к себе на службу нефть. Вот еще один пример – Патилло Хиггинс. Ничуть не менее упертый, чем его предшественник Дрейк, Хиггинс искал и искал нефть в своем родном Техасе. Он не сомневался, что рано или поздно найдет ее, и поражения, следующие одно за другим, нисколько его не расхолаживали. Знакомые и соседи в глаза называли его сумасшедшим. Может, он и был слегка не в себе? Ведь это же надо – залезть по уши в долги, жить впроголодь, одеваться неизвестно как, унижаться перед знакомыми и незнакомыми, выпрашивая «инвестиции».

Между тем один крупный авторитет в области геологии начал даже специальную кампанию против Хиггинса, предупреждая публику в печати ни в коем случае не доверять деньги «этому авантюристу». Ведь никаких научных оснований для того, чтобы рассчитывать найти нефть на этих холмах Юго-Восточного Техаса, не было, райт? Правильно?

Ну конечно правильно. Но это в теории. А на практике Хиггинс пробился, пробурился к нефти в местечке под названием Бомонт. И вот в один ужасный и прекрасный день собравшаяся поиздеваться над сумасшедшим публика в испуге стала разбегаться, услышав идущий из-под земли чудовищный рев. Потом ударил высоченный фонтан – 75 тысяч баррелей в день выплескивалось наружу.

Только что Хиггинс был бомонтским сумасшедшим, а вот уже несколько недель спустя вокруг вырос целый город – 16 тысяч человек жили в палатках. Цена земли на холмах Бомонта поднялась с 10 долларов за акр до 900 тысяч.

С тех пор Техас обогнал Пенсильванию и стал известен всему свету как один из главных нефтяных районов мира.

Но в те, первые, недели и месяцы после бурного рождения нефтяной промышленности штата жизнь в Бомонте была не для слабонервных. За несколько месяцев палаточный город выпил почти всё виски Техаса, каждый вечер здесь происходили чудовищные драки, убивали по 2–3 человека за ночь. В критические моменты дня выстраивались невообразимые очереди в общественные туалеты, и самые предприимчивые зарабатывали, перепродавая место в этих очередях. Тоже своеобразная форма нефтяного предпринимательства…

Но вообще-то первопроходцы, вопреки всему и вся добившись успеха, не обязательно сильно преуспевали как бизнесмены. Тут требовался совсем другой человеческий тип. И «полковник» Дрейк, и Патилло Хиггинс, и другие им подобные заканчивали жизнь в нищете, в то время как кто-то другой наживал на открытой ими нефти несусветное состояние.

Часть четвертая.

Люди нефти

Рокфеллер – гений или злодей?

Существует несколько систем пересчета исторических состояний на современные деньги. Но по всем по ним выходит, что Джон Дэвисон Рокфеллер – самый богатый человек всех времен и народов. По одной методологии получается 192 миллиарда долларов, по другой – и вовсе 318 миллиардов. В любом случае куда там Уоррену Баффету или Биллу Гейтсу, или даже Роману Абрамовичу. Или им всем, вместе взятым. Даже если брать докризисные цифры их состояний, все равно получается, что Рокфеллер заткнул за пояс всю современную первую десятку «Форбса».

Примечательно. Но не в этом самое интересное.

«Два человека более всех других преуспели в сотворении современного мира – Бисмарк и Рокфеллер», – написал английский философ Бертран Рассел.

Вот так. Не Ленин, не Маркс, не Сократ и не Александр Македонский. И не Альберт Эйнштейн и не Чарлз Дарвин. А Рокфеллер – и еще Бисмарк. Двое всего.

Философ Рассел, при всей своей одаренности, не считался человеком беспристрастным, был знаменит своими левыми политическими взглядами, а потому и вкладывал в эту свою сентенцию смысл скорее отрицательный. Дескать, что же удивляться, что наш с вами мир так нехорош, когда его формировали два таких человека. «Один в экономике, другой в политике, они развеяли либеральные мечтания о достижении всеобщего счастья путем индивидуальной конкуренции», – считал Рассел.

По мнению Рассела, «мечту о счастье» Рокфеллер и его последователи заменили свинцовой реальностью «монополии и корпоративного государства».

Рассел писал это в середине 30-х годов ХХ века, еще при жизни патриарха нефтяной промышленности. К тому времени, правда, тот уже совсем отошел от бизнеса, занимался только благотворительностью, но его имя и судьба все еще волновали людское воображение. В те годы, окрашенные тяготами Великой депрессии, не только леваки, но, пожалуй, и большинство почитало Рокфеллера за монстра, олицетворение капиталистического зла, чуть ли не за врага рода человеческого. Вот он, один из тех, кто вот это все с нами сотворил.

Сам же он нисколько не сомневался, что жизнью своей и работой принес людям большую пользу, «дал свет темному миру», открыл новые горизонты, внес в экономическую жизнь стабильность, предсказуемость и порядок. А порядок – это то, что противостоит хаосу. Порядок – от Бога, а хаос – от дьявола.

Но и сегодня, через сто с лишним лет, фигура эта все еще несет на себе отсвет того общественного негодования.

Между тем это явная несправедливость, впрочем типичная для отношений людей нефти с мирянами, с обществом, с государством. О, как все они жаждали раздробить, разорвать на части, уничтожить его детище – «Стандард Ойл», эту невероятно сложную, умную, слаженную, работающую как часы машину, в которую Рокфеллер вложил столько своего таланта, ума, энергии, которой отдал всю свою жизнь. Убить одну из самых эффективных организаций такого уровня и масштаба в истории человечества. Множество людей сделали борьбу за уничтожение «Стандард Ойл» практически своей профессией, делом всей жизни.

А ведь подавляющее число «баронов-грабителей» – нуворишей, создавших свои большие (хотя в сравнении с Рокфеллером ничтожные) состояния во второй половине XIX – начале XX века, сделали их на беззастенчивых спекуляциях, пирамидах, коррупции, обмане, а то и на крови. Их вклад в строительство цивилизации был крайне мал или равен нулю, а то и отрицательной величине. Между тем общество смотрело на них, как правило, снисходительно, дескать, первые капиталы наживаются всегда неправедно, а вообще молодцы, поймали судьбу за хвост, осуществили американскую мечту. Ну напроказили по ходу дела, нагрешили, нехорошо, конечно, ну да Бог им судья…

Не то Рокфеллер. Его, набожного человека, щепетильно порядочного в личных отношениях, ненавидели всем миром, страстно и убежденно. Могли бы это сделать безнаказанно, так, наверное, линчевали бы, разорвали на части не только его компанию, но и его самого.

Между тем был он настоящий протестант-пуританин (баптист), почти аскет, плотские удовольствия презирал. И только работал, работал и работал, по 12 часов в сутки и больше, почти без выходных и отпусков. Умел быть благодарным, всегда защищал своих, не прятался за чужие спины и в случае неприятностей принимал удар на себя. Например, когда «Стандард Ойл» оказался под судом, а сам Рокфеллер был уже на пенсии, в отставке и лишь числился зиц-президентом, он отодвинул в сторону команду своих воспитанников, реально руководивших теперь компанией, и объявил ответственным себя, и только себя. Повезло, до тюрьмы дело не дошло, но могло ведь и дойти. Впрочем, думаю, что он предпочел бы провести остаток дней за решеткой, чем видеть, как разрушают, рубят по живому любовно выстроенную им тонкую, ажурную, но чрезвычайно крепкую несущую конструкцию, чудо организационного гения – «Стандард Ойл».

Большая ирония в том, что сверхбогачом его сделали, сами того не ведая, его враги. Никто из них не догадался, что когда в 1911 году «SO» по решению Верховного суда разрубят на 34 части, то Рокфеллер получит акции в каждой из вновь образованных компаний. И что взятая вместе их капитализация в итоге резко возрастет.

Вряд ли это сильно утешило Рокфеллера. Конечно, он смог больше потратить на благотворительность. В 16 лет, когда он получил первую свою работу в качестве бухгалтера (вернее, счетовода) в небольшой компании под Кливлендом, он был так благодарен Богу и судьбе, что поклялся всю жизнь жертвовать какую-то часть заработанного в пользу нуждающихся или на какие-нибудь другие благие дела. А если в конце концов удастся достичь немыслимого богатства в 100 тысяч или больше, то отдать на «добрые цели» десятую часть своих денег.

Да уж, вот именно что 100 тысяч…

Но клятву свою Рокфеллер выполнил. Как пишут о нем сегодня в энциклопедиях, он создал не только современную нефтяную промышленность, но и основал систему западной филантропии и благотворительности. На его деньги были созданы два крупных университета, побеждена желтая лихорадка и достигнут прогресс в лечении других болезней. Деньги Рокфеллера продолжают работать в виде фондов, трестов и грантов до сих пор.

Не сомневаюсь, что главная причина общественной злобы по отношению к Рокфеллеру – обычная людская зависть. Ах, почему не я, а он?

Ну хорошо, а если бы ты? Что бы ты делал на его месте? Предавался бы мирским наслаждениям? Так на том уровне не до наслаждений. Власть, ощущение могущества, значимости? Ну да, наверное, и это есть, хотя можно легко перечислить множество других карьер, в не меньшей степени щекочущих самолюбие. А вот по уровню не отпускающего напряжения, чудовищного стресса, ощущения свинцового груза ответственности планида Рокфеллера сравнима разве что со жребием государственных лидеров в моменты исторических изломов, смертельных испытаний. Вы уверены, что это именно то, чего вы для себя хотите?

Люди не умеют влезать в чужую шкуру.

Ну а бодливой корове Бог рога не дал: Рокфеллеру не приходило в голову устраивать пьяные дебоши или оргии. Он даже не пил и не курил, старался быть исключительно скромным в еде. Эх, какая куча деньжищ зря пропала…

Он не любил тратить нужные для дела деньги на развлечения. Но при этом не жалел их на лоббирование интересов компании, это, конечно, приходилось делать, он считал это неизбежным злом.

Не ведал усталости сам и не понимал ее в других, выжимал все соки из подчиненных. Бывал беспощаден, если того требовали интересы компании, но умел быть и снисходительным к поверженным или сдавшимся противникам. Много раз бывало: разгромив мешавшегося под ногами конкурента, предлагал ему высокооплачиваемые и престижные места в руководстве своей компании. Чуть не половину совета директоров так подобрал… И почему-то именно из этих людей получались обычно самые толковые и самые верные, самые преданные и делу, и лично товарищу Рокфеллеру менеджеры…

Рокфеллер пошел в мать, а не в отца.

Сына воспитывала мать, Элиза Дэвисон, волевая, железная женщина, пуританка, баптистка, не прощавшая слабостей ни себе, ни другим.

Можно предположить, что критическое отношение к отцу, противопоставление себя его отрицательному образу сыграло большую, может быть, определяющую роль в формировании и личности, и характера самого главного капиталиста. Он должен был доказать себе, что будет другим, – и стал.

Мать олицетворяла порядок, отец – хаос.

Но все это, впрочем, домыслы. Рокфеллер был невероятно закрытым человеком, немногословным, с непроницаемым лицом. «Этот Рокфеллер – самый странный, самый молчаливый, самый загадочный человек, самая интересная фигура в Америке», – писал о нем один из журналистов-исследователей.

То есть создавалось впечатление, что он совсем не ведал маленьких человеческих слабостей.

Но в окружении Рокфеллера не все были похожи на своего короля. Третьим по могуществу в «Стандард Ойл» считался человек по имени Генри Роджерс, отвечавший за нефтепроводы и природный газ. Но был он вдобавок импульсивным игроком, спекулировавшим на бирже и игравшим в покер. Кроме того, он тешил свое тщеславие близкой дружбой с Марком Твеном, которого спас от банкротства и сделал состоятельным человеком. Писатель, в свою очередь, проникся глубочайшей симпатией к Роджерсу, называл его своим близким другом и «лучшим человеком, которого я когда-либо встречал».

Марк Твен познакомил Роджерса с известной журналисткой Идой Тарбелл, отец которой в свое время занимался нефтяным бизнесом и был среди тех многочисленных независимых производителей, чей бизнес был сметен безжалостной махиной «Стандард Ойл». Теперь у нее появился шанс отомстить за отца. К тому же убедительное разоблачение капиталистического гиганта могло стать (и стало) большим журналистским триумфом, шагом к славе и материальному благополучию.

Но для начала надо было найти способ проникнуть внутрь компании, найти в ней надежный, хорошо информированный источник, «инсайдера».

И он нашелся в лице Генри Роджерса.

Что двигало им? Подсознательное раздражение против диктатора Рокфеллера, не ведавшего человеческих страстей и не принимавшего их в других? Зависть к тому, кто был так близко, но так недосягаем, все равно неизмеримо богаче и могущественней всех? Или просто павлиний комплекс, желание покрасоваться перед знаменитой журналисткой, показать, что ты не какой-то там примитивный, бездушный капиталист и сухой менеджер, а человек сложный, с изломами, умеющий критически посмотреть и на свое дело, и на самого себя, и на тех, кто его окружает, включая даже самого Великого и Ужасного. Сыграла свою роль и лесть: Тарбелл, видимо искренне, объявила Роджерса «самым красивым мужчиной Уолл-стрит».

Так или иначе, а на протяжении двух лет (!) журналистка регулярно, как на работу (собственно, это и была ее работа), приходила в главное здание компании по адресу: Бродвей, 26. Роджерс не только подробно и откровенно отвечал на вопросы, но и показал ей некоторые документы. Раскрывал подноготную. Выдавал детали лоббистской деятельности, финансирования избирательных кампаний дружественных политиков. Даже в какой-то период предоставил ей письменный стол в офисе.

Не знаю, бывало ли еще когда-либо в истории нечто подобное – чтобы компания или организация создавала такие замечательные условия для своего собственного погубителя. И так на протяжении двух лет.

Книга Иды Тарбелл «История „Стандард Ойл“» стала бестселлером и бомбой, взорвавшей компанию.

Нестандартный «стандард»

Французское удвоенное «л» (ll) произносится как «й». Но когда в конце XVII века гугенотская семья Рокфёй (Rocqefeuille) бежала от католических преследований в Германию, в район Кобленца, она в местном понимании превратилась в Рокефеллов. Еще через два поколения, перебравшись в США, они стали Рокефеллерами. (В русском «е» после «к» почему-то отбрасывается.) Для американского уха это необычное имя вызывало смутную ассоциацию с каким-то «парнем из гористой местности». Но изначально фамилия означала совсем другое – лист или цветок, проросший на скале.

Род много раз оправдывал изначальное значение своего французского имени – «упрямая жизнь, пробившаяся сквозь камень».

Начав с нуля, не имея ни высшего образования (да и среднее – так себе), ни полученных в наследство капиталов, Рокфеллер создал не просто феноменальную нефтяную компанию – «мать всех нефтяных компаний», – но и прообраз эффективной, горизонтально и вертикально интегрированной транснациональной корпорации. В каком-то смысле ее потом фактически копировали все остальные. Да и государствам остается только завидовать, как эффективна может быть менеджерская вертикаль.

В 14 лет он накопил первые 50 долларов – торговлей индейками и тяжким батраческим трудом в огороде соседа. С этого и началось самое большое состояние в истории.

Две важные, говорящие детали из биографии молодого Рокфеллера. Во-первых, в том же нежном подростковом возрасте, когда его церковь оказалась на грани банкротства, он не только сам регулярно жертвовал малую толику от своих пока более чем скромных заработков, но долгое время проводил каждое воскресенье (свой единственный выходной) у церковных ворот, выпрашивая пожертвования у всех проходящих. И спас церковь, собрал достаточно денег, чтобы заплатить ее долги. В конце жизни он с гордостью говорил: «Я всегда был попрошайкой – для своей церкви».

Деталь вторая. Однажды его пригласили на заседание правления банка, напуганного тем обстоятельством, что Рокфеллер взял в долг уже практически все его активы. «Я с удовольствием познакомлюсь с этими джентльменами, мне нужно объяснить им, что мне требуется гораздо больше», – сказал он.

Среди американцев, особенно протестантов, было сколько угодно прижимистых людей, считавших каждый цент и отказывавших себе в мелких радостях и удовольствиях этой жизни. Но среди таковых не многие были готовы не колеблясь залезать в огромные долги. Причем делать это не от отчаяния, не в момент краха, а, напротив, по расчету, чтобы воспользоваться благоприятной минутой для бизнес-экспансии, чтобы опередить потенциальных конкурентов. (Потом этот урок будет широко воспринят последователями: почти все большие новые состояния сделаны на кредите.)

С другой стороны, среди знавших счет деньгам, но гордых пуритан-американцев не так уж много было готовых унижаться, просить и клянчить – ради веры или дела. И главное, знающих, как это делать эффективно. Сегодня сказали бы: имеющих талант лоббиста, хотя, боюсь, это не совсем одно и то же.

В нем было необычное сочетание: расчетливости и смелости, прижимистости и готовности рисковать деньгами, своими и чужими. Вообще, одно из его легендарных, феноменальных свойств было именно это: он всегда умел найти источник кредита даже в самый разгар очередного финансового кризиса.

Набор этих качеств позволил Рокфеллеру в совсем юном возрасте не только создать нефтеочистительный завод, но и уговорить практически всех других владельцев нефтеперерабатывающих предприятий в округе присоединиться к нему. Как не вспомнить известную притчу о прутике, который так легко сломать, и о венике, в котором объединившиеся прутики становятся очень прочными.

А в те времена цена на керосин колебалась самым невероятным образом. Взлеты и падения не то что на десятки, а на сотни процентов были обычным делом и происходили иногда по нескольку раз в месяц. Некоторые нефтяники засыпали вечером состоятельными людьми, не зная, не проснутся ли утром нищими. Объединение сил в этой ситуации было спасением. Но удалось оно на этом этапе только Рокфеллеру, благодаря его репутации жесткого, но щепетильно справедливого партнера.

В результате главный центр американской нефтеперерабатывающей промышленности вдруг переместился из Питсбурга в Кливленд – без всяких на то объективных оснований. Кроме одного – ни в Питсбурге, ни в других местах не было Джона Д. (так Рокфеллер любил подписываться в юности).

Дальше – больше. Рокфеллер пришел к выводу, что главная проблема, стоящая перед торговцами нефтью, – это транспортировка, доставка нефтепродуктов к потребителю. А потому надо опять же собрать воедино как можно больше сил и выторговать у железнодорожных компаний скидки за перевоз больших объемов горючего. Ну а параллельно за счет кредитов строить нефтепроводы, наладить производство собственных цистерн и бочек (тех самых баррелей). В процессе объединения, в азарте борьбы он и сам не заметил, как «Стандард Ойл» разрослась до фантастических размеров, вобрав в себя сотни разрозненных компаний. Он не жадничал, по справедливости выделял новым партнерам доли в бизнесе, превращавшиеся затем в акции.

В 1882 году он придумал «Стандард Ойл траст» («траст», почему-то ставший по-русски «трестом», происходит от английского «to trust», то есть доверять), получивший в доверительное управление акции всех объединившихся компаний. Формула работала замечательно.

Главным праздником в его жизни (более важным, чем день рождения) был день 26 сентября, когда он в возрасте 16 лет получил первую приличную работу – счетовода-бухгалтера, за которую, между прочим, первые три месяца ничего не платили. Но самым веселым днем в году называл день выплаты дивидендов, гордясь тем, что не только себя, но и такое большое число поверивших в него людей сделал очень богатыми. К 43 годам Рокфеллер выплатил более 11 миллионов долларов дивидендов – совершенно чудовищная по тем временам сумма.

Каким-то образом Рокфеллеру удавалось подбирать менеджеров, не только искренне преданных интересам компании (притом что ими двигала отнюдь не одна только моральная заинтересованность), но и неизменно компетентных, способных. Задолго до Сталина Рокфеллер пришел к выводу, что «кадры решают всё», хотя и сделал из этого мудрого тезиса совсем иные практические выводы. Ему удалось нащупать некую оптимальную формулу: как, при сохранении четкого контроля над осуществлением «большого плана», оставлять подразделениям «Стандард Ойл» достаточно самостоятельности в принятии конкретных решений. Говоря современным языком бизнеса, Рокфеллер умел делегировать. Но увы, недоучел «силы слабостей» – не мог, наверное, себе представить, что какой-нибудь Генри Роджерс так распушит хвост перед журналисткой.

Говорил: «Нет ничего более омерзительного и жалкого, чем человек, делающий деньги только ради денег». Сам сделал их чудовищное количество, но как бы ненароком, заодно. Обещал себе в молодости раздать десятую часть, но раздал в итоге половину. Более 500 миллионов долларов пожертвовал (конкретно – $530 853 632) – в тех, старых деньгах, которые надо для перевода в сегодняшние умножать то ли на двести, то ли на триста… Остальное завещал сыну с заданием наладить столь же эффективную систему филантропии, какой была давшая эти средства нефтяная компания. Чем тот энергично и занимался всю свою жизнь; работа получилась вполне насыщенная, на полную катушку, не для лентяев – раздавать то, что наварил на нефти отец.

Но со стороны деятельность «Стандард Ойл» выглядела совсем иначе. Выбивая себе льготы от железнодорожных перевозчиков, компания обрекала на гибель множество других, мелких производителей. Издержки и на переработку, и на транспортировку нефти у нее были настолько ниже, что у конкурентов не оставалось шансов. Постоянно расширяясь, компания подминала под себя «мелочь», а мелочью по сравнению с ней выглядели практически все остальные.

Выполняя «великий план» своего лидера, исполнители не стеснялись в средствах: и давили, если надо, и угрожали, и даже подкупали. Иду Тарбелл привела в особую ярость рокфеллеровская «спецслужба» – система шпионажа, позволявшая компании заранее знать все планы своих обреченных на поражение конкурентов.

По мнению противников, в конце XIX – начале XX века в Америке сложилось фактически такое положение: если вы добивались успеха в нефтяном бизнесе, то вам надо было или становиться частью «Стандард Ойл», либо разоряться и погибать.

А ведь некоторые разорившиеся кончали потом жизнь самоубийством и писали в предсмертных записках: меня убил «Стандард Ойл». Или того хуже – винили во всем лично Рокфеллера…

Знал ли Рокфеллер о грязных методах, тех, которыми, например, хвастался перед Идой Тарбелл Генри Роджерс? Рокфеллер настаивал: нет, не знал. Тем более что отошел от управления уже в 1897 году. Но вообще-то обязан был знать. Иначе это уже не делегирование, а беспредел.

Скорее всего, не хотел знать и не желал видеть, закрывал глаза – известная психологическая ситуация. Но ведь не скрывал, что считает: монополия и некоторая жесткость в борьбе с конкурентами себя оправдывают. Говорил наполовину в шутку, наполовину всерьез: «Конкуренция – это грех».

Полагал: интегрированные добыча, переработка, транспортировка, торговля, сосредоточенные в рамках одной компании, осуществляются максимально эффективно, с минимальными издержками. В деле – порядок. А ведь порядок – от Бога, а от дьявола – хаос. В магазинах – изобилие качественного товара («Моя нефть никогда не была разбавлена водой – ни в прямом, ни в переносном смысле»).

И низкие цены – керосин покупателю обходился благодаря минимальным накладным расходам, благодаря его, Рокфеллера, хорошей работе, в два, а то и в два с половиной раза дешевле. Говорил: «Я дал свет бедным людям, которые без меня не могли позволить себе регулярно покупать керосин».

И все это, видимо, была правда, но правда и то, что независимые компании по такой цене керосин продавать не могли – их маржа испарялась.

Ида Тарбелл была лишь орудием неотвратимой судьбы. «Стандард Ойл» была обречена так же, как в России начала XXI века был обречен «ЮКОС». Не потому, что эти две компании равнозначны по своей исторической, экономической и политической роли, а потому, что обе они слишком выделялись, выбивались из социального и бизнес-контекста. Власть, да собственно, и общество в целом не были готовы их терпеть. Хотя, конечно, это были разные времена, разные контексты и очень разные общества. Да и конечные результаты были различны. В одном случае – полное уничтожение эффективной компании ради корыстных интересов узкой группы влиятельных людей, в другом – лишь раздробление ее на множество частей.

Справедливо было бы сказать, что в случае со «Стандард Ойл» враждебность общества диктовалась достаточно здоровым социальным инстинктом. Уж очень могучая получилась монополия. Сила ее, влияние росли в геометрической прогрессии. Иногда казалось, что компания уже и сама не до конца отдавала себе отчет в последствиях некоторых своих действий и в том, насколько она могущественна. Так слон может раздавить мышь, даже не заметив этого.

Уже появились и некоторые признаки того, что точно настроенный механизм начинает давать сбои, как бы выходить из-под контроля, конечности организма обретают некую собственную волю, отдельную от головы.

Легко было себе представить, что постепенно, особенно после того, как в руководство пришли бы новые, не сдерживаемые пуританской или баптистской моралью люди, компания могла стать страшной и зловещей силой. Наверное, это даже было неизбежно. И потому реакция американского общества – не допускать такой концентрации власти и денег – вполне понятна и логична.

И все же Рокфеллер был, видимо, гением бизнеса. Хотя говорить так не только не принято, но и просто неприлично. Политически некорректно! Возмутительно! Богач, олигарх, негодяй по определению не может быть гением. Поэтому этих слов произносить вслух нельзя. Только шепотом. И писать – тоже. Разве что в глубине толстой книги, куда не всякий заглянет.

Некоторые считают, что один из российских президентов войдет в историю в том числе и благодаря своей борьбе против нефтяной компании «ЮКОС». Но ничто не ново под луной. Американский президент Теодор Рузвельт жизнь положил на уничтожение «Стандард Ойл». И этим в основном многим запомнился. Но «ЮКОС» не был монополией, а «Стандард Ойл» был.

…В конце концов Рузвельт разочарованно подведет неудовлетворительный итог своей титанической борьбы: «Рокфеллер и его партнеры стали в два раза богаче!»

Но была ли альтернатива? Кем бы стал Рокфеллер, если бы не нашли в Пенсильвании нефть? Все равно он создал бы какой-нибудь другой выдающийся бизнес, все равно бы сильно разбогател (хотя и не так сильно) и как-нибудь вошел бы в историю. Но, наверное, только в историю бизнеса, экономики и, возможно, был бы известен сегодня лишь узкому кругу хорошо учившихся в вузе специалистов. Потому что нефть – это великий усилитель всего: и хорошего, и плохого, и талантливого, и бездарного.

В том, параллельном, мире, командуя какой-нибудь сетью опередивших свое время супермаркетов, он, возможно, ощущал бы время от времени приступы непонятной, беспричинной грусти, тоски по чему-то несбывшемуся, несостоявшемуся…

И в завершение этой главы – последний привет от Рокфеллера реального, состоявшегося – в разгар Великой депрессии 30-х годов. В возрасте 93 лет он сделал короткое публичное заявление, в своем обычном стиле, всего несколько слов. Он сказал: «Мы переживаем тяжелые времена, и многих одолевает отчаяние. Но за 93 года, что я живу на свете, кризисы и депрессии приходили и уходили. А процветание всегда возвращалось. И оно вернется вновь».

Упертые и проклятые

Великобритания довольно долго подбиралась к иранской нефти.

Еще знаменитый барон Джулиус Рейтер, основатель всемирно известного информационного агентства, был вроде бы в какой-то момент близок к цели. Но Россия не дремала и в рамках традиционного соперничества с Лондоном, знаменитой «Большой игры», учинила успешную интригу, организовала «стихийные протесты населения», и барон лишился выданной ему было концессии.

Как это чаще всего бывало в «Большой игре», Россия и Британия лишь нейтрализовывали ходы друг друга, и положение оставалось в целом патовым.

Но вот в начале ХХ века в Париже появился некий иранский придворный, генерал Антуан Китабги. Он прибыл с заданием изыскать средства пополнить шахскую казну и со жгучим желанием заодно подправить и свое личное состояние. И вот он-то и стал каналом британского проникновения в Иран.

Но для того, чтобы оно стало реальностью, нужно было, чтобы по другую сторону Ла-Манша нашелся кто-нибудь «с нефтью на уме», настроенный более решительно, чем осторожное британское правительство, готовый упорно и последовательно добиваться поставленной цели.

И вот на авансцену вышел Уильям Нокс Д’Арси. Без него энергетика, разумеется, развивалась бы вполне успешно, но непонятно, как сложилась бы судьба компании «Бритиш Петролеум» (а ныне просто и демократично – BP, без расшифровки, но с намеком, что это название могло бы означать, например, даже «Beyond Petroleum» – то есть «за пределами нефти» или даже «после нефти»). Кроме того, без Д’Арси история отношений Британии и Запада с Ираном, события внутри страны могли бы складываться как-нибудь иначе. Может быть, даже не было бы в Иране Исламской Республики, кто его знает…

То есть тот самый случай, когда лишний раз приходится всерьез задумываться о роли личности в истории.

Д’Арси был вовсе не менеджер и совсем не профессиональный нефтяник, но человек несколько авантюрного склада. И с железными, что называется, челюстями. Такой, какой нужен был для этой роли.

Д’Арси был отпрыском знатного рода, основатель которого прибыл в Англию из Нормандии вместе с Вильгельмом Завоевателем. Затем род обосновался в Ирландии, где еще один предок Уильяма, лорд Д’Арси, дослужился до губернатора. Но сам Уильям принадлежал к обедневшей ветви рода и в юности отправился в Австралию в поисках удачи. Которую быстро ухватил за хвост, вложив деньги в добычу золота. И вернулся в Англию миллионером. И вот случайно оказался в нужном месте в нужный час благодаря знакомству с британским дипломатом, который, в свою очередь, свел его с Китабги.

А ведь Д’Арси и так был уже очень богат, мог бы славно проводить время в клубах да на курортах, играть на скачках и в бридж… Так ведь нет, заразился нефтяной лихорадкой и все поставил на кон – и деньги, и репутацию. А сколько потратил сил и нервов! Жизнь, наверное, себе сократил. Даже невольно приходит в голову вопрос: знай Д’Арси, как трудно будет идти его вторая, нефтяная, карьера, решился бы он на нее или нет?

И еще один фактор. Наверное, Д’Арси не справился бы, если бы не нашелся партнер ему под стать. Такой же упертый, железный, несгибаемый. И вдобавок еще опытный нефтяник. По имени Джордж Рейнолдс. Который готов был (почти семь лет!) колесить по Персии, спать в палатках, питаться бог знает чем, болеть дизентерией, стоически переносить жару и холод, угрозы и оскорбления. И при неудачах, следовавших одна за другой, лишь сжимать крепче свои британские челюсти…

Но сначала надо было, чтобы Антуан Китабги обработал чуть ли не весь шахский двор, включая даже слугу, приносившего шаху его трубку и кофе по утрам. И вот в мае 1901 года шах подписал указ, предоставлявший Д’Арси концессию на 60 лет.

Умный Д’Арси намеренно не включил в концессию пять северных провинций – чтобы не раздражать Россию.

Россия же в то время в рамках все той же «Большой игры» пыталась провести нефтепровод через Персию. Это был проект не столько экономический, сколько политический, поскольку теоретически мог бы дать возможность нарастить потихоньку здесь свое присутствие, инженеров прислать да казаков для охраны…

Но вскоре Россия погрузится с головой в свои революционные проблемы и потому, наверное, позволит англичанам так далеко продвинуться. Но у Д’Арси хватало препон и без российского фактора. На каждом шагу надо было учитывать сложную политическую ситуацию в стране, где уже тогда вовсю шло противоборство шаха и мулл. Д’Арси и его команде приходилось постоянно разбираться с племенами и их вождями, умасливать местных начальников, раздавать подарки направо и налево, быстро на ходу соображать: кому сколько дать, чтобы не нарушить неписаные табели о рангах…

Вначале Д’Арси предполагал истратить на поиски нефти в Иране 10 тысяч фунтов. Четыре года спустя он истратил уже 200 тысяч, понимая, что этим дело не ограничится. «У каждого кошелька есть предел!» – в отчаянии напишет он в 1903 году. А еще два года спустя деньги у Д’Арси совсем кончатся. Он ринется к Ротшильдам, но те будут настроены скептически: бог его знает, есть в этой далекой Персии нефть или нет, а даже если есть, мыслимо ли рассчитывать на нормальный бизнес в тамошних экзотических, мягко говоря, условиях…

Д’Арси заложил уже свои дома – и особняк в центре Лондона, на знаменитой Гровенор-сквер, и загородное поместье – все, что у него было, а проклятая нефть все не находилась. Рейнолдс сверлил в одном районе за другим, но все было напрасно.

Британское правительство готово было до определенной степени помогать. И в рамках «Большой игры» против России, и учитывая осложняющиеся отношения с Германией. И в момент, когда Д’Арси уже почти готов был объявить банкротство и сдаться, нашли ему нового партнера – преуспевающую британскую же нефтяную компанию «Бирма Ойл», занимавшуюся эксплуатацией относительно скромных, но вполне доходных месторождений в Юго-Восточной Азии.

Ею руководили прижимистые шотландцы, в общем-то совсем не склонные к авантюрам. А потому, увидев, в какую сложную историю вляпались, стали было уже разворачиваться, пятиться назад и, если бы не давление правительства, наверное, выскочили бы из Ирана сразу и кубарем. А так решили дождаться удобного случая. И он представился: нефть, по крайней мере в серьезных количествах, никак не находилась. Некоторые специалисты высказывали сомнения: а существуют ли вообще в Иране достаточно богатые месторождения?

И наконец в начале мая 1908 года шотландские хозяева добились своего, пересилив Д’Арси: было принято решение о сворачивании всех работ в Иране как бесперспективных.

Соответствующее письменное распоряжение было отправлено Рейнолдсу. Ему сообщалось также, что он уволен со смехотворным выходным пособием. Банкротство и нищета ждали и Д’Арси.

Но вот от чего зависит жизнь и судьба людей и целых стран: уже не в первый раз в истории положение спасла плохая работа почты. Письмо от директоров консорциума бродило где-то несколько недель. И ночью 25 мая 1908 года в районе селения Масджид-э-Сулейман недалеко от Персидского залива с чудовищным ревом из-под земли ударил мощнейший нефтяной фонтан.

Получи Рейнолдс суровый приказ из Лондона вовремя, свернул бы он все работы и уехал, опозоренный и разоренный. А так успел – сделал хозяев «Бирма Ойл» очень богатыми людьми. Вернул себе состояние и Д’Арси.

Нет, конечно, в Иране все равно когда-нибудь кто-нибудь непременно нашел бы нефть. Но когда и кто? Может быть, рвавшаяся в регион Германия? Как раз бы ко Второй мировой войне, глядишь, и управилась бы, обрела богатые источники качественного и дешевого горючего… Или советские геологи оказали бы братскую помощь на определенных условиях… А так вот, благодаря фантастической упертости Д’Арси и Рейнолдса да своеобразной работе международной и иранской почты – пожалуйте вам, богатейшая транснациональная компания ВР, а еще региональная сверхдержава Исламская Республика Иран.

Да еще, кстати, демократическая процветающая и мирная Германия на месте Третьего рейха и ГДР… А как там было бы в альтернативном мире без Д’Арси и Рейнолдса или с быстрой почтой, это еще бабушка надвое сказала.

И какое поразительное совпадение, какая ирония судьбы: как иранский случай похож на то, что случилось в самом начале нефтяной истории в Пенсильвании в 1859 году! Там же тоже распоряжение о прекращении бурения запоздало, и упрямый «полковник» Дрейк успел-таки всем назло досверлиться до нефтеносного слоя.

Но постепенно нефть стала призывать себе на службу и людей другого типа. Не только волю и стальные челюсти, но и талант, и ум, и воображение имеющих.

Крекинг русского полимата

В русском языке почему-то не существует точного аналога для английского слова polymath (по-французски – polymathe, по-немецки, а также и на множестве других языков – polyhistor). Словари дают лишь значения: эрудит, человек энциклопедических знаний. Типичное не то. Эрудитов каждый из нас встречал в жизни и имел счастье с ними общаться. В крайнем случае наблюдал в передаче «Что? Где? Когда?» или в телевикторинах – вот уж там эрудиты так эрудиты!

Между тем настоящие полиматы, кажется, совсем уже перевелись. Некоторые даже считают: в современном, перенасыщенном информацией мире этому явлению больше нет места.

Русская Википедия предлагает буквальный перевод латинского homo universalis – «универсальный человек», что по значению ближе, но все же чуть иное. Что значит универсальный? На все способный, на все годящийся? Но даже самый главный универсал всех времен и народов – Леонардо да Винчи – не буквально же во всех областях блистал (хотя и в очень многих). В конце концов, «Википедия», как и некоторые другие источники, сбивается на буквальную транслитерацию английского – полимат, и другого выхода, видимо, нет.

Буквально с древнегреческого это слово было принято переводить как «много знающий» (отсюда, видимо, и русские значения типа «эрудита»). Но уже в древности греки вкладывали в слово μάθημα («матема») значение не просто науки, а прежде всего именно науки математической.

Итак, «полимат», он же «полихистор», знает не одну только математику и не одну только историю, а множество разных наук. Причем не просто знает, а может считаться корифеем, двигателем прогресса сразу в нескольких областях.

Обидно, что по-русски для выражения этой идеи приходится целый абзац писать. Что за дискриминация! Что, разве в России некого было этим словом назвать? Конечно, было! Один Ломоносов чего стоит. Или Менделеев.

И еще один человек, сыгравший колоссальную роль в истории нефти, – Владимир Григорьевич Шухов.

Его как-то обычно забывают упомянуть в этом ряду, потому что он был «всего лишь» инженер, конструктор, изобретатель. А этого вроде как недостаточно, чтобы считаться полиматом. Познаний в фундаментальных науках якобы не хватает.

Между тем Шухов был блистательным математиком, все его изобретения и феноменальные конструкции начинались именно с математических формул, точно описывающих принцип создаваемого. Что и позволило ему добиться в некоторых областях совершенства – в буквальном смысле слова. Некоторые его архитектурно-строительные и инженерные решения приближаются к этому, в общем-то, даже страшному краю – когда специалисты говорят: всё, получен абсолютный результат, дальше двигаться некуда, дальнейшее совершенствование невозможно…

Мороз по коже – это же признаки гения. Или кого-то еще, кого мы называть по имени не будем.

И вообще, как можно еще квалифицировать человека, который одновременно может работать над изобретением крекинг-процесса, паровых водотрубных котлов, совершивших переворот в мировой теплотехнике и отапливавших всю Россию много десятилетий, и еще над разработкой капитального плана водоснабжения Москвы. Каждое из этих дел могло занять даже очень способного человека на всю жизнь, но Шухов к тому же еще создал и принципиально новые виды поршневых насосов.

Не надо глубоко разбираться в этих важнейших для добычи нефти агрегатах, чтобы понять типичную для Шухова гениальную простоту неожиданного решения. Созданный французскими инженерами, этот замечательный насос не мог применяться для добычи нефти с больших глубин по той причине, что штанга поршня оказывалась под чрезмерным давлением при каждом обороте шатунного механизма. Чтобы выдержать такое давление, надо было делать штангу гораздо толще и тяжелее или добавлять какие-то сложные элементы во всю конструкцию, что делало применение насоса практически бессмысленным. Он становился и слишком дорогим, и слишком громоздким, и тяжелым. Шухов написал несколько формул в своей рабочей тетради и предложил решение противоположное – наоборот, сделать штангу очень легкой и гибкой, состоящей из одних только ремней и канатов. Снабдить ее амортизирующей пружиной и так далее.

В каком-то смысле так же подходил он и к своим знаменитым архитектурно инженерным проектам. Как сделать покрытия зданий очень прочными, не увеличивая при этом нагрузку на само здание? А изготовить его в форме ажурной металлической конструкции, выстроенной, впрочем, не абы как, а в точном соответствии с некой математической моделью, которая несет в себе тайну великую. Потому что именно она позволяет сделать конструкцию абсолютно оптимальной. При минимальном расходе металла – максимальный результат. Не случайно его произведения имели и такой сильный эстетический эффект. Помните крышу ГУМа? В советские времена на фоне убогой архитектурной стандартизации она на многих производила потрясающее впечатление. Да и сейчас смотрится совсем неплохо.

Или дебаркадер Киевского вокзала? Примененные Шуховым формы (специалисты называют это арочной фермой) были столь легки и изящны, что казались скрепленным паутиной стеклом. Или легчайшим прозрачным металлом, что ли. И никакой преграды свету и солнцу, небо совсем близко.

Еще бы! Обычные тяжеловесные – и на вид, и на самом деле – стойки и раскосы были заменены лучевыми металлическими растяжками диаметром всего один сантиметр. Давление оказывается только в направлении растяжения – а это, утверждают специалисты, самый неутомительный, самый безопасный для металла вид усилия. Говорят, математически доказано: всё, приехали, поиск наиболее рациональной конструкции такого покрытия закончен. Ничего более оптимального создать уже нельзя.

И своего рода апофеоз – знаменитая Шуховская башня или, как ее еще называют, гиперболоид инженера Шухова.

Эти слова у каждого вызовут определенную ассоциацию. Ага, где-то я это слышал, фильм есть с похожим названием, и еще, кажется, книга такая существует…

Бессовестный Алексей Толстой украл у Шухова всё. Заменил только его имя: какой-то Гарин в его романе придумал некий прототип лазерного оружия. Оружие это в крайнем случае должно было бы называться «параболоид» – от слова «парабола». Гипербола, гиперболоид же тут совершенно ни при чем! Но Толстому нужен был эффект и узнаваемость, а на остальное наплевать…

Настоящий же гиперболоид – это такая удивительная ажурная башня, совершенно невесомая на вид (да и удивительно легкая для такого размера на самом деле) конструкция, точно повторяющая одноименную геометрическую фигуру и потому, видимо, сверхпрочная. И точно гипнотизирующая скрытым в ней музыкальным ритмом, открывающая какой-то секрет соответствия всего всему, построенная по волшебной формуле, имеющей отношение к высшим математическим законам мироздания – как и что с чем соотносится…

Не стоит углубляться в математику, но послушайте просто музыку этих слов: однополостный гиперболоид вращения может быть получен вращением гиперболы вокруг ее мнимой оси… Да-да, именно мнимой!

И дальше – больше: если прямая пересекает ось вращения, то при ее вращении получится поверхность коническая; если она оси параллельна – то цилиндрическая, но, если скрещивается с осью – выходит гиперболоид вращения.

Вот это застывшее в металле вращение гиперболы и было сотворено Шуховым, точно вырванное им из какого-то совсем другого измерения… В каких снах это ему приснилось, кто нашептывал ему эти идеи?

Но в эту книгу русский полимат, гениальный инженер Владимир Шухов угодил все-таки благодаря двум своим другим великим изобретениям – процессу крекинга нефти и нефтепроводу.

Правда, в специальной литературе обнаруживается бесконечный спор: кто же все-таки был первым? Дмитрий Менделеев утверждал, что идея нефтепровода первому пришла в голову ему – или, по крайней мере, он ее первый озвучил. И даже письменно предложил в 1863 году: «…устроить от нефтяных колодцев к заводу и от завода к морю особые трубы для проведения нефти как на завод, так и на морские суда». Но американцы, шутил Менделеев, его «подслушали» – и через год-другой первыми проложили примитивную, но вполне себя оправдавшую железную трубу в Пенсильвании, в районе Ойл Крик, того самого Нефтяного ключа, где в 1859 году Эдвин Дрейк впервые открыл способ добывания нефти из-под земли с помощью артезианской скважины.

Но теоретическое и математическое обоснование современного нефтепровода, без сомнения, осуществил Шухов. И сам же построил его – зимой 1878/79 года по заказу товарищества «БраНобель», соединив месторождение на Апшеронском полуострове с нефтеперерабатывающими заводами Черного города на окраине Баку.

В том-то и была удивительная черта Шухова – отсутствие разрыва между теорией и практикой. Сначала подробное обоснование, математические выкладки, подсчеты, выполняемые даже без арифмометра, на бумаге, но в основном – в голове (о, это та еще была голова!), и потом точное, буквальное осуществление. Причем даже с очень близкими к реальности экономическими прикидками – сколько денег потребуется, для чего и когда. Неукоснительное соблюдение бизнес-планов, которому могут позавидовать многие современные менеджеры.

Подготовленный им проект был очень подробен и включал в себя даже обоснование и расчеты для всей инфраструктуры на трассе и первых в мире цилиндрических резервуаров. Собственно, Шухов впервые обосновал математически, почему эти резервуары должны быть цилиндрическими и никакими другими, какой они должны быть оптимальной высоты и диаметра.

Несмотря на яростное сопротивление владельцев гужевого транспорта, терявших заработок, нефтепровод был сдан в срок и позволил сразу же в пять раз снизить расходы на транспортировку – как и предсказывал Шухов. Нефтепровод окупился уже через год.

Шухов построит, по крайней мере будет автором проектов, еще нескольких нефтепроводов и керосинопровода Баку – Батуми. По ходу дела он сделает еще массу изобретений – например, «особые тонкостенные трубы с постоянным диаметром». Но что, пожалуй, важнее – он придумает так называемый остаткопровод. Тяжелые вязкие нефтяные остатки застревали в трубе. Шухов изобрел «трубчатые подогреватели, устанавливаемые на всасывающей трубе у насоса». Разогретые остатки легко проходили через клапаны и трубы.

Еще один пример того, как Шухов шел от теории к практике. Использовав дифференциальное уравнение четвертой степени, он доказал, что эти его знаменитые цилиндрические резервуары должны стоять не на жестком и твердом основании, а на гибком листе, опирающемся на упругую «подушку» из песка, в некоторых случаях с добавлением слоя асфальта.

Опять все та же идея: амортизация, а не жесткое сопротивление… Теория полностью оправдалась и на практике. Но вот пришедших к власти большевиков не интересовали ни теория, ни непонятная им практика. Как это мягкая подушка? Чушь какая! Тяжелый резервуар должен стоять на чем-нибудь монументально твердом, например на железобетонной плите! А шуховской методикой воспользовались другие страны мира.

В результате построенные Шуховым резервуары, основанные на расчете оптимального соотношения диаметра, высоты и способа изготовления опоры, прослужили от 70 до 100 лет. Изготовленные вопреки его принципам выходили из строя лет через 10 – притом, что часто на них уходило значительно больше металла и других материалов.

Математика помогла Шухову сделать и сенсационный вывод о том, что наливные баржи для перевозки нефти можно изготавливать гораздо большей длины, чем это считалось возможным. Шуховские баржи экономили массу денег – при их использовании стоимость перевозки нефти по реке от Астрахани до Нижнего Новгорода упала в четыре раза. Буксирный пароход мог теперь легко тянуть не одну, а сразу две-три длиннющих баржи.

Шуховские баржи получили потом распространение и в Европе, где это называлось «перевозка русским способом».

Но, возможно, главным изобретением Шухова был «аппарат для непрерывной дробной перегонки нефти», запатентованный им в 1886 году. Фактически речь шла о знаменитом крекинге, хотя слова такого Шухов не употреблял, – центральном процессе переработки нефти, без которого совершенно немыслима современная нефтяная индустрия. Шухов непрерывно совершенствовал его, пока в 1890 году не запатентовал способ очистки нефти, который станет всемирной классикой. Суть его – увеличить выход керосина и легких продуктов с помощью разложения нефти под высоким давлением.

Крекинг – это своего рода продолжение работы над нефтью там, где природа остановилась. Но продолжение тем же методом, каким создавалась и сама нефть, – сочетанием очень высокого давления и очень высокой температуры. При этом происходит расщепление, упрощение сложных, длинных углеводородных молекул, разрушаются связи между атомами углерода. В результате из аппарата выходит гораздо меньше тяжелых фракций – мазутов и асфальтов – и больше легких – бензина, смазочных масел и сырья для химической промышленности и так далее. Энергетическая ценность возрастает многократно.

В годы Первой мировой войны американец Уильям Бертон практически повторил методику Шухова и пытался запатентовать это изобретение как свое.

Но и в России, уже советской, была предпринята попытка переписать авторство изобретения крекинга. Когда в 1934 году в Баку наконец-то был построен нефтеочистительный завод «Советский крекинг», вдруг было объявлено, что он использует «процесс Шухова – Капелюшного». При этом имя Шухова пытались и вовсе убрать, а самого его обвинить во вредительстве со всеми вытекающими последствиями. Шухову в возрасте 78 лет пришлось мчаться на завод, собственноручно устранять неполадки, устроенные не слишком грамотными людьми. Это его спасло.

Вообще с советской властью у него не заладилось с самого начала. Сразу после революции его выбросили из собственного любимого дома в 1-м Неопалимовском переулке. Вытряхнули, да так, что уничтожили большое количество ценных рукописей и работ, многие из которых еще ждали своего практического осуществления – и уже не дождались. Потом Шухова заставили строить радиобашню для Коминтерна, с помощью которой можно было бы поддерживать радиосвязь с коммунистами всех стран. Башня строилась в пожарном порядке, по личному указанию Ленина, а потому чекисты ходили по стройке и размахивали наганами, но от этого не прибавлялось железа и других элементарно необходимых материалов. Однако Шухов проявлял чудеса изобретательности, и как-то башня все же продвигалась. Но потом подвел, видимо, некачественный металл – одна из секций сломалась, упала, при этом повредила еще две. Практически все пришлось начинать сначала. Специальная комиссия расследовала инцидент и пришла к выводу: никакого вредительства – усталость металла. Но чекистов это не устроило. Как это нет вредительства? Какая еще усталость, что вы нам голову морочите? Наверняка этот царский спец – он вредитель и есть. Шухова потащили на допросы. А потом объявили, что он приговорен к расстрелу. И расстреляли бы, конечно, но вот проблема: где взять другого инженера? А ведь Ленин торопит, поэтому приговор был вынесен условно. Была такая удивительная мера в те времена – человек остается даже на свободе, но ЧК может в любой момент его расстрелять, если сочтет, что в его действиях есть что-нибудь предосудительное.

Со второй попытки Шухову эту башню построить удалось. Она, как и все шуховские башни, стоит до сих пор – кроме тех, что были разрушены умышленно. Хотя в 1931 году строительство новых гиперболоидов было запрещено, советским инженерам все не верилось, что столь воздушные конструкции могут быть прочными и безопасными. И вообще – строил их этот подозрительный старый спец. И все же почему-то не посадили, хотя Шухов все время ожидал ареста.

Каждый может поехать и посмотреть на одну из башен Шухова – ту самую, бывшую коминтерновскую. Хотя, в общем-то, старшее поколение и так видело ее много раз на телевизионных заставках – «уникальную гиперболоидную конструкцию, выполненную в виде тонкой стальной оболочки». Адрес – улица Шаболовка, 37. Раньше этот адрес знали наизусть миллионы – до того, как был построен Останкинский телецентр.

Ракушки и побрякушки, нефть и ненависть

«ЕСЛИ БЫ Я БЫЛ ДИКТАТОРОМ МИРА, Я БЫ РАССТРЕЛИВАЛ ВСЕХ БЕЗДЕЛЬНИКОВ НА МЕСТЕ! И пожалуйста, господин наборщик, наберите эти слова покрупнее!» Что наборщик, естественно, и сделал, и такой увидели эту строчку читатели мемуаров Генри Детердинга, возможно самого знаменитого на тот момент (1934 год) капиталиста Европы.

Многие удивились: а в курсе ли господин Детердинг, что ни Европа, ни Америка еще не оправились от Великой депрессии и что улицы полны бездельниками поневоле? Или он имеет в виду решить как раз таким способом проблему безработицы? Любопытным показалось публике и то обстоятельство, что автору мемуаров не составляет, видимо, труда вообразить себя всемирным диктатором – не такая уж легкая мыслительная операция для обычного человека. Ну и наконец – неужели действительно прямо так и расстреливал бы, собственноручно? А ведь вроде бы христианин, «не убий», понимаете ли, и все такое прочее…

Но, конечно, сэр Генри Детердинг вряд ли мог считаться «обычным человеком». Нет, его и так, до появления мемуаров, называли то Наполеоном нефти, то Рокфеллером Европы. Гигантское состояние, огромная власть. Вершитель судеб, один из творцов истории, тех, кто вертит земной шар. Предназначенный для отличившихся иностранцев титул Почетного Рыцаря он получил за особые заслуги во время Первой мировой войны, когда клятвенно заверил и Черчилля, и адмиралов британского флота: Англия без нефти и танкеров, если что, не останется. И свое обещание выполнил. Провозгласил себя англофилом и даже переехал из родных Нидерландов в Англию.

Главным триумфом Детердинга было создание гигантского англо-голландского концерна «Роял». Вплоть до окончательного слияния, произошедшего совсем недавно, лишь в 2005 году, две компании сохраняли номинальную независимость, но действовали как одна, деля контроль и прибыли в пропорции 60 на 40 в пользу голландской стороны. И кстати, при слиянии акции новой корпорации были распределены в том же соотношении.

А ведь 100 с лишним лет назад, когда все только начиналось, позиции английского партнера казались сильнее…

Сэмюэл Маркус, основавший компанию «Шелл», нарек ее в честь ракушки, потому что его отец торговал экзотическими раковинами и перламутром. И даже все танкеры свои компания долгое время называла вариациями того же слова или именами различных морских моллюсков. На этой основе была создана изощренная система брендинга; одно время шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на какой-нибудь образ ракушки – то на рекламных щитах, то в журнале, то на проезжающей мимо автоцистерне. Ну и конечно, на автозаправках, где время от времени устраивали рекламные акции – например, раздавали клиентам посуду или столовые наборы, красивые и качественные. Способ недешевый, но действенный: в нашей семье, например, элегантные вилки и ножи с выгравированными на них изящными ракушками используются вот уже тридцать лет. Садишься к столу и невольно вспоминаешь про детище Маркуса Сэмюэла.

Поначалу у «Шелл» не было своей нефти, а было лишь несколько танкеров. И тем не менее дела вроде бы шли неплохо – до поры до времени.

За нефтяную историю человечества великое множество транспортных компаний появлялись на свет, процветали и разорялись, исчезая без следа. Вот и для «Шелл» настал момент истины, когда для того, чтобы выжить, надо было объединиться с кем-то еще, но не с подобным себе, а другим, дополняющим, даже противоположным по своей, как сейчас сказали бы, «бизнес-модели». Голландская «Роял» имела средних размеров месторождения на Суматре и кое-какой освоенный, прикормленный потребительский рынок, но сильно зависела от транспорта.

Объединиться двум компаниям явно имело смысл – для того, чтобы просто даже уцелеть в конкурентной борьбе с наступавшим по всем линиям гигантом – «Стандард Ойл». Рокфеллер-то создал компанию, плотно интегрированную по всем линиям, – и разведка, и добыча, и хранение, и очистка, и доставка… И маркетинг тоже. Его компания не стояла на месте. Покорив Америку, бурно развивала свой бизнес в Европе. Замахивалась и на Азию.

Небольшие и средние специализированные нефтяные фирмы с узким сегментом рынка не могли этой экспансии противостоять. Достаточно успешно сопротивлялась лишь российская «БраНобель». Но на ее стороне сражалась мощная коалиция, включавшая в себя парижских Ротшильдов. Плюс к этому маленькая, но фантастически эффективная команда инженеров во главе с практически гениальным Владимиром Шуховым, который и первый настоящий нефтепровод изобрел, и принципиально новый метод нефтеочистки применил, равно как и цилиндрические цистерны для хранения нефти придумал (см. «Крекинг русского полимата»).

Кроме того, нет худа без добра – практическое отсутствие инфраструктуры и нормальных транспортных средств заставляло Нобелей развиваться во все стороны сразу.

Интересно, что во многих других областях рыночной экономики в долгосрочном плане оправдывает себя скорее узкая специализация. Но с нефтью все обстоит наоборот. Почему? Видимо, одна из причин – в той самой высокой «волатильности» цен и на нефть, и на нефтепродукты, которые скачут вверх и вниз непредсказуемо. При малейших изменениях экономической конъюнктуры маржа на различных этапах процесса производства и доставки резко сжимается или, наоборот, расширяется. Интегрированная компания имеет возможность реагировать гибко: в хорошие времена подкопить жирку, в черный день его рационально истратить, стратегическое планирование можно осуществлять с учетом всех особенностей и потребностей, решить, сколько, где и на каких условиях хранилищ построить, какие страховки купить. Как рекламу и брендинг выстроить. Как финансирование – краткосрочное и долгосрочное – организовать. Если нет этих амортизирующих пружин между разными направлениями бизнеса, колебания и превратности рынка могут молниеносно вас уничтожить. Что, собственно, и испытали на себе тысячи павших в нефтяных схватках мелких, средних, а иногда уже и достигших солидных масштабов предпринимателей. А большая интегрированная структура всё сумеет поглотить, любые шоки амортизировать: как макро-, так и микроэкономические – и политические неприятности тоже. Вон, купил Детердинг в свое время ротшильдовский бакинский бизнес за огромные деньги, и ничего, «Роял Датч» не погиб и не потерял позиций после того, как большевики всё национализировали. И «Стандард Ойл оф Нью-Джерси» купил уже национализированные бакинские месторождения в России у Нобелей. И что – ничего, все равно остался лидером, вот сегодня его наследник «ЭксонМобил» – вторая по величине компания мира.

Тот же «Эксон» мог себе позволить потерять почти миллиард долларов на попытке наладить производство нефти из горючих сланцев (см. «Недоделанная нефть»), когда из-за колебаний мировой конъюнктуры вынужден был этот проект бросить. Ну и что? Подумаешь, миллиард… Арахис, peanuts… Не в том смысле, что мировые компании, супермажоры, больше смотрят сегодня в сторону биотоплива (хотя и это тоже правда), а в смысле – почему-то, когда хотят сказать по-английски: ерунда, копейки, вспоминают именно дешевый арахис, «пиинатс»…

А компания поменьше, неинтегрированная и с меньшими масштабами деятельности, получила бы от своих акционеров «на орехи» за такие эксперименты – то есть просто бы разогнали всю дирекцию, все руководство, если бы, конечно, осталось после таких убытков чем руководить.

Однако тогда, в 1907 году, эксперимент объединения голландских нефтяников с английскими мог закончиться либо гибелью, либо триумфом.

Но сначала еще несколько слов о раннем периоде становления «Шелл». Дэниэл Йергин, глава Кембриджского центра энергетических исследований, в своей знаменитой книге «The Prize» («Трофей», или «Сокровище») называет переворотом, революцией то, что компания совершила в 1892 году. И кстати, эта история вновь теснейшим образом связана с Россией и бакинской нефтью.

Альянс парижских Ротшильдов и Нобелей искал себе партнера, который решил бы проблему доставки российской нефти не только европейскому потребителю, но прежде всего в Азию – этот рынок явно намеревалась прибрать к рукам «Стандард Ойл». А тактика рокфеллеровцев к тому времени уже была хорошо известна: благодаря своему глобальному присутствию они могли играть ценами на разных рынках. Например, сбросить цены, устроить жесточайший демпинг в Европе, компенсируя себя временно завышенными ценами в Америке или в Азии (или наоборот). Разорить противника, а потом скупить его по дешевке. И тогда уже вернуть уровень цен к максимуму. А потому выход на азиатский рынок был для «БраНобель» и их партнеров вопросом выживания.

Посредник рекомендовал Ротшильдам удачливого купца Маркуса Сэмюэла, имевшего большой опыт торговых отношений с азиатскими странами. Тот поехал в Баку, посмотрел на это диво дивное – бьющую из-под земли нефть, на чудо из чудес – наливные баржи Шухова. Инженеры объяснили ему: по морю нужно перевозить нефть в судах особой формы и конструкции, копирующих собою плывущую по воде бутылку, а не в подобии обычных сухогрузов. Это позволит сделать перевозку и экономичнее, и безопаснее. И второе обстоятельство, почерпнутое из разговоров с российскими спецами, – надо найти способ очищать внутренность судна от нефти так, чтобы можно было не гонять их назад порожняком, а загружать нужным товаром, в том числе и продовольствием.

Но главная проблема была с Компанией Суэцкого канала – та наотрез отказывалась разрешать проход через канал существовавших к тому моменту танкеров, поскольку они имели обыкновение взрываться, воспламеняться и так далее. (Страхи эти были, видимо, несколько преувеличены, но все же неприятные эпизоды и в самом деле время от времени имели место.)

Так вот, Маркус Сэмюэл предложил Компании Суэцкого канала самой выдвинуть требования к спецификации танкера. В трудных переговорах Сэмюэла поддерживал британский Форин Офис, которому очень хотелось, чтобы именно чисто британская компания обладала правом и возможностью использовать Суэцкий канал для доставки нефти и других грузов, ведь международная ситуация становилась напряженной. И в результате компромисс был достигнут. За основу были взяты современные типы танкеров, апробированные к тому времени той же «БраНобель».

Первые танкеры российской компании были построены в основном в Швеции (что неудивительно). Забавно выглядит список их названий: «Заратустра», «Мухаммед», «Татарин», «Сократ», «Коран», «Талмуд», «Дарвин», «Калмык». Дань политической корректности? У «Шелл» таких проблем не было – им надо было только заглядывать в словарь и выбирать названия моллюсков позвучнее.

Впрочем, куда серьезнее была проблема взрывоопасности – один из нобелевских танкеров взорвался-таки при загрузке нефти в Баку. Маркус Сэмюэл заказал три танкера в родной Англии, и вот в августе 1892 года первый танкер компании «Шелл» прошел через Суэцкий канал. А вскоре красные железные бочки с нефтью «Шелл» стали вытеснять из Индонезии, Сингапура, Таиланда, Японии и так далее синие бочки «Стандард Ойл». Многие в тех странах утверждали, что «Шелл» побеждала уже одним только цветом: в тех краях красный заведомо считается более привлекательным, чем синий.

Видно, Маркус Сэмюэл даже психологию восприятия цветов изучил. А может, и просто попал в точку, случайно. Говорили, что у него было всего несколько секунд, чтобы цвет выбрать. Прокричал в телефонную трубку первое, что пришло в голову.

Это была огромная победа, но в начале века выяснилось, что почивать на танкерных лаврах рановато. Цены на нефть в очередной раз упали, танкеры Сэмюэла были полны дорогой нефтью, но пока они плыли через полмира, нефть в несколько раз упала в цене. К тому же затеянная «Шелл» добыча на Борнео себя не оправдывала, а тут еще разразилась ценовая война местного значения с голландской «Роял», у которой были достаточно богатые месторождения на Суматре.

В условиях упавших цен воевать было смертельно опасно, обе компании могли погибнуть, на радость американскому конкуренту. Тот же посредник, который так вовремя свел его с Ротшильдами, представил Сэмюэлу и Генри Детердинга, который объявил себя горячим сторонником консолидации. Поначалу хозяин «Шелл» нисколько не сомневался, что именно его компания и лично он возглавят объединенное предприятие, но оказалось, что Детердинг не может даже представить себя «играющим вторую скрипку». Абсурд, нелепость, кто знает этих выскочек из Голландии, а тут «Шелл», партнер самих Ротшильдов и Нобелей, покоритель Суэцкого канала и Азии, борющийся на равных с самим Рокфеллером…

Но последовала продолжавшаяся несколько лет психологическая дуэль, в которой в основном на одной только силе характера победил голландец.

Сэмюэл Маркус, без сомнения, был очень талантливым бизнесменом и сильным организатором. Но был чрезвычайно самолюбив и тщеславен: сказывались бедное детство, проведенное в еврейских районах лондонского Ист-Энда, и все связанные с этим комплексы. Детердинг же был напрочь лишен каких бы то ни было комплексов и совсем не склонен к рефлексии, говорил чрезвычайно громко, хохотал, обнажая сразу все зубы. Врываясь в комнату, он заполнял ее всю до отказа, переводил все внимание на себя, излучая, по мнению современников, «непреодолимый магнетизм». С детства показав и любовь к цифрам, и умение чрезвычайно быстро считать, он также выработал со временем свой главный бизнес-принцип. «Основной закон – это простота. Каждый раз, когда я не могу вычленить в предлагаемой мне идее ее самых простых составляющих, неизменно оказывается, что идея эта безнадежно ошибочна», – говорил он.

Все в своей жизни Детердинг делал с апломбом, ни на секунду не сомневаясь в своей правоте. Сэмюэл Маркус, по свидетельствам современников, иногда вдруг задумывался, в напряженные моменты легко срывался на крик. А на лошади ездил так, что казалось – вот-вот с нее упадет. Но всегда удерживался в седле.

Одной из простых и очевидных идей для них обоих была необходимость соединения сил в трудной ситуации. Но каждый считал лидером себя.

Дуэль получилась, как между двумя идущими на лобовое столкновение самолетами: кто-то один должен свернуть, или оба погибнут. Свернул Сэмюэл Маркус. Детердинг победил. Конечно, голландцу повезло. Его компании к тому времени удалось подчинить себе независимых производителей в Азии и с их помощью перейти на производство пользующегося все большим спросом бензина. Ему удавалось платить огромные дивиденды своим акционерам – в несколько раз больше, чем «Шелл». К тому же Сэмюэл слишком много времени и сил тратил на удовлетворение своего тщеславия и компенсацию комплексов, добиваясь (и добившись) избрания лордом-мэром Лондона. И вот такое унижение: лорд-мэр и вдруг фактически – подчиненный голландского выскочки.

Но с финансовой точки зрения подчинение пошло на пользу и «Шелл», и лично Сэмюэлу, его брату и другим акционерам компании: все они под руководством Детердинга очень сильно разбогатели – как, наверное, и мечтать не могли. Голландец оказался очень сильным лидером.

Вдохновленный, он «заглатывал иногда больше, чем мог проглотить». Большой ошибкой была покупка у Ротшильдов в 1912 году их доли бакинских месторождений – вскоре их национализируют большевики.

Что, видимо, и обусловило жгучую, всепоглощающую ненависть Детердинга к СССР. На почве этой ненависти у него порой возникало что-то вроде несвойственной ему хандры и депрессии. А тут еще женитьба на вдове русского царского генерала Лидии Павловой, ради завоевания сердца которой он совершал эксцентричные поступки – даже вынужден был в какой-то момент просить о помощи своего друга-соперника Гюльбенкяна, чтобы расплатиться за подаренное ей колье. Оно стоило феноменальных денег: 300 тысяч долларов – несколько миллионов по нынешним ценам. Супруга, как считалось, ненависть к большевикам подпитывала и поощряла.

Всех он победил, всех покорил, и мужчин и женщин, создал нефтяную империю, но вот только эти Советы…

В Москве о чувствах Детердинга, видимо, знали, писали о нем издевательски, рисовали карикатуры, но больше всех ему отомстил Алексей Толстой, выведя его и Лидию Павлову в своем романе «Гиперболоид инженера Гарина» в роли «химического короля» Роллинга и его любовницы Зои Монроз – русской белогвардейской авантюристки без стыда и совести. Одна цитата: «Зоя Монроз быстро изучила его характер, его приемы борьбы. Она поняла его силу и его слабость. Он плохо разбирался в политике и говорил иногда глупости о революции и о большевиках».

Так что не одного инженера Шухова Толстой в этом романе обидел (см. «Крекинг русского полимата»).

Но Детердингу как раз было на Толстого совсем наплевать. А вот нефтяной бойкот СССР он пытался организовать весьма энергично. И в этом потерпел поражение. Эгоистические интересы американских конкурентов не дали им выполнять условия бойкота. Детердинг обиделся на наследников «Стандард Ойл». И не просто обиделся, а затеял против них настоящую ценовую войну, продиктованную уже не бизнес-интересами, а эмоциями, и, как всегда бывает в таких случаях, ровным счетом ничего не добился.

А ведь вошел в историю как успешный организатор первого (и на самом деле единственного по-настоящему действовавшего, хотя и недолго) нефтяного картеля. В его рамках крупнейшие нефтяные компании договаривались действовать сообща, тайно координировать свои шаги, вместе нажимать на правительства, диктовать свои условия странам, на территории которых ведется добыча. Детердинг думал, что картель сможет свалить и большевиков, но куда там…

Характер его начал портиться, он становился все более желчным. Он, великий патриот своей второй родины – Англии, вдруг проникся уважением к Муссолини и Гитлеру, стал их расхваливать, называть «единственной надеждой» в борьбе с «большевистским варварством». Словом, зациклился, ненависть его стала одержимостью. Ни о чем другом почти уже говорить не мог, разве что призывал расстреливать «праздных бездельников».

А тут еще Лидию Павлову сменила в качестве леди Детердинг его немецкая секретарша. И совсем он утратил чувство реальности, когда стал договариваться с Гитлером о поставках нефти в Германию в долг – в течение целого года. Британцы не могли допустить, чтобы эта последняя капля нефти переполнила чашу. В результате совет директоров вынужден был (не без давления британского правительства) его сместить. Отправить на почетную пенсию.

Когда Детердинг умер за несколько месяцев до начала Второй мировой войны, его тело привезли в Германию. Венки на похороны прислали и Гитлер, и Геринг. Возлагавший венки чиновник при этом заявил: «От имени и по указанию фюрера я приветствую тебя, Гейнрих Детердинг, большого друга немцев». Даже имя германизировали, сделали Гейнрихом!

Сегодня «Роял» известна больше под именем своей чисто британской части. А в России – в основном в связи с проектом «Сахалин-2» и произошедшим вокруг него скандалом.

«Шелл» вложила в этот гигантский и многообещающий проект (потенциально – многие сотни миллионов баррелей нефти и богатейшие запасы природного газа) много и денег, и ноу-хау, разработала некую уникальную методику и так далее.

И вдруг несколько лет назад у проекта начались проблемы с соблюдением экологического законодательства, и вскоре «Шелл» спешно продала контрольный пакет «Газпрому». Как уверяет британская пресса, за полцены. И якобы под сильнейшим давлением. Пишут даже, что в компании рады, что смогли сохранить хоть что-то. Российская сторона эту «клевету» решительно опровергает. Правда, экологические проблемы у проекта сразу же кончились.

И главное, что нет больше во главе «Шелл» ни Детердинга, ни даже Сэмюэла. Да и мир стал другой. К немцам за помощью тоже уже обращаться бессмысленно.

В последние годы «Шелл», как и другие супермажоры, мечется в поисках стратегического направления своего развития. Никто не может точно предсказать, куда пойдет мировая экономика и, главное, что будет с ценами на энергоносители. И если нефть действительно кончается, то надо срочно что-то предпринимать. Но что? Что сможет реально заменить нефть?

«Шелл» попыталась было заняться ядерной энергетикой совместно с «Галф Ойл», но в итоге из этого ничего не вышло. Увлекалась одно время углем. Потом – экспериментировала с производством электричества. Все эти предприятия закончились пшиком. В начале нового века упор в исследованиях стал делаться на «зеленые», возобновляемые источники энергии – поиски методов максимального использования солнечной энергии, энергии ветра и водорода. Но в 2006-м «Шелл» продала весь свой «солнечный» бизнес, а затем вышла и из проекта строительства крупнейшей ветряной фермы в Англии. Правда, компания вроде бы интересуется ветряными проектами в США как более многообещающими.

А все колебания и метания – из-за бешеных скачков цены на нефть. Даже огромным, плотно вертикально интегрированным компаниям тяжело в такой ситуации найти серьезные деньги на долгосрочное развитие, когда инвестирование в поддержание нефтедобычи оказывается на голодном пайке. Да тут еще пришлось признать, что оценки нефтяных резервов компании значительно завышены. А ведь между капитализацией – стоимостью акций на фондовом рынке – и резервами существует прямая связь…

Но вообще-то было бы интересно, если можно было бы научиться извлекать горючее из ракушек. Вот от такого бизнеса «Шелл» никак не смогла бы отказаться.

Мистер пять процентов

Большевикам, чтобы сохранить власть, позарез была необходима валюта. Очевидным источником таковой были музейные коллекции: все эти предметы буржуазного, чуждого народу изобразительного искусства – древние темные картины, полные открытой и скрытой религиозной пропаганды.

Одним из тех, кто готов был платить наличными за эти безделушки пресыщенных капиталистов, был Галуст Гюльбенкян – турецко-армянский предприниматель (но британский гражданин), заработавший миллионы на бакинской (и не только) нефти. Он вдобавок имел репутацию относительно дружественного большевикам человека, по крайней мере вроде бы готового помочь Москве преодолеть нефтяное эмбарго. Насколько эта репутация была справедлива, другой вопрос. По крайней мере, он вел с большевиками и некоторые другие дела – например, в какой-то момент пытался заполучить монополию на торговлю черной икрой. С этим в итоге ничего не вышло, но довольно много музейных шедевров бизнесмен скупить успел, и вот так случилось, что некоторые сокровища Эрмитажа оказались в итоге в Лиссабонском музее Гюльбенкяна.

Но при чем тут Португалия? Португалия действительно почти ни при чем, она просто подвернулась на пути Гюльбенкяна, пытавшегося бежать из охваченной Второй мировой войной Европы в США, да так и застрявшего на середине пути. Тихий, нейтральный Лиссабон оказался удобным и спокойным местом, в котором можно было закончить свою жизнь.

В Португалии, впрочем, Гюльбенкян успел стать легендой и одной из главных местных достопримечательностей. После войны иностранные туристы и приезжие из других городов Португалии шли в ресторан отеля «Авиз» (ныне «Шератон») смотреть на аттракцион под названием «мистер Гюльбенкян вкушает свой обед». Не то чтобы это было такое уж пиршество – Гюльбенкян соблюдал диету, – но все же это была достаточно торжественная по местным меркам процедура. Тем более что Гюльбенкян восседал на специальном помосте, воздвигнутом в его честь администрацией отеля, – видимо, чтобы компенсировать его небольшой рост.

Странный, экстравагантный человек, чудак, почти эксцентрик, нелюдим – сегодня в его честь названы улицы, площади и музеи. Но это – результат его благотворительности, в основном посмертной. Фонд его имени раздал на протяжении десятилетий многие сотни миллионов долларов на всякие замечательные цели.

Но чтобы раздавать деньги, их надо было сначала «сделать». Гюльбенкян их наделал за свою долгую жизнь очень и очень много – сотни миллионов, которые надо умножить на коэффициент, чтобы пересчитать на современные деньги. Не вызывает сомнений: по нынешним меркам Гюльбенкян был миллиардером и одним из богатейших людей планеты. Но интересен он все же не своим богатством, а необычным, недюжинным характером и удивительной судьбой.

Гюльбенкян был невероятным везунчиком. Ему везло часто и постоянно, он все время оказывался в нужном месте в нужный час. Для начала – родился во влиятельной и состоятельной семье, располагавшей сильными позициями в Османской империи. (Кстати, малоизвестный и парадоксальный факт: несмотря на антиармянские настроения и даже периодические страшные погромы, некоторым армянам удавалось и разбогатеть, и занять видное положение в Османском государстве, род Гюльбенкянов был примером тому.) Впрочем, исключения, конечно же, только подтверждают правило…

Гюльбенкян-старший, Саркис, не только разбогател на торговле бакинской нефтью, но и достиг крупных постов, одно время являясь даже губернатором Трапезунда – порта, считавшегося коммерческими «воротами в Россию». Вообще Россия играла большую роль в судьбе Гульбенкянов, и младшего, и старшего.

Старший сделал состояние на торговле бакинской нефтью, а младший к тому же удачно женился, породнившись с еще более богатым и влиятельным армянским кланом, имевшим большие связи и в Турции, и в Иране, да и других странах Европы и Азии. Связи эти очень пригодятся, когда он «заделается» вдруг иранским дипломатом – чтобы защититься от германских оккупационных властей во Франции. Ведь его богатство, тесные связи с английским капиталом, мало того, британское гражданство неизбежно должны были вызвать пристальный интерес гестапо. А так дипломатический статус позволил ему сначала вырваться из оккупированного Парижа, обосноваться в посольстве Ирана при правительстве Виши, затем и вовсе перебраться через границу в Испанию, а потом и в Португалию. И главное – вывезти с собой в качестве дипломатического груза свои картины и коллекцию монет.

Везло ему всю жизнь, даже в самые неожиданные моменты. Например, на раннем этапе своей карьеры он вынужден был бежать от армянских погромов из родной Турции в Египет. И вот представьте себе: на том же корабле среди пассажиров оказался один из главных нефтяных магнатов России – бакинский армянин Александр Манташев. Завязавшаяся на борту дружба немало способствовала продвижению нефтяных интересов Гюльбенкяна. Потом, в Египте, покровительство премьер-министра Нубар-паши – кстати, опять-таки оказавшегося родственником его жены – тоже сыграло свою роль в развитии семейного бизнеса, особенно в ближневосточном направлении (недаром сына назвали Нубаром).

Связь с Манташевым, в частности, позволила Гюльбенкяну закрепиться в Лондоне в качестве представителя бакинских нефтяников и открыла ему двери в компанию «Роял», с главой которой – Генри Детердингом – он близко сошелся. Эта дружба и доверительные отношения продолжались почти 20 лет, пока между ними не встала женщина, ну разумеется, красавица и, разумеется, русская. (А кто же еще?)

Впрочем, к тому времени Гюльбенкян был уже мощным самостоятельным игроком в мире нефти, ни в чьем покровительстве больше не нуждавшимся. Теперь молодые армянские родичи мечтали уже о его поддержке…

Так что бесспорно: счастливый жребий Гюльбенкян вытаскивал в жизни много раз. Но было и другое – железная воля, хватка, быстрый ум и немалые знания. Когда он в 19 лет в Великобритании получил диплом Королевского колледжа, учителя находили у него большие способности в области фундаментальных наук, особенно физики, и рекомендовали продолжить академическое образование. Но по совету отца вместо этого Галуст отправился в Баку знакомиться с нефтяной промышленностью России и по итогам поездки написал несколько аналитических статей, сделавших его в возрасте 21 года признанным экспертом в этой области.

Вскоре он вернулся в Турцию, где, благодаря отцовским связям и полученным в Англии впечатляющим дипломам, удостоился престижного задания от правительства султана – подготовить экономическое обоснование разработки нефтяных месторождений Месопотамии, то есть современного Ирака, входившего в то время в Османскую империю. Преуспев в этом деле и произведя на османских властителей большое впечатление, он и сам загорелся проектом.

Статус негласного советника султана по иракской нефти открывал в Турции нужные двери. Но накануне Первой мировой войны вокруг Ирака и его потенциальных углеводородных богатств развернулось жестокое англо-германское соперничество. Казалось бы, ситуация была совершенно патовой: английский проект сам по себе был невозможен, поскольку Германия обладала возможностями для того, чтобы его сорвать. Но и у немцев ничего не получалось из-за английского сопротивления. В одиночку Турция не справилась бы: у нее для этого не было ни технологий, ни финансовых средств, ни воли.

И вот тут Гюльбенкян впервые демонстрирует свой феноменальный талант переговорщика и дипломата. Ему удается достичь, казалось бы, заведомо невозможного – «поженить», объединить интересы всех трех сторон. Особенно невероятно выглядит факт англо-германского партнерства. Но, впрочем, оно и было возможно только при условии участия «хозяина площадки» Турции. И притом чтобы посредником была бы фигура турецкая, да не совсем. Армянин подходил идеально! Англичанам нравились его британский паспорт и лондонские связи, а немцам о его втором гражданстве знать было необязательно, для них он был подданным дружественного, почти союзного государства…

Что уж он там наговорил сторонам во время напряженных закулисных переговоров, остается только гадать, но можно предположить, что каждая сторона слышала то, что хотела слышать. (Он написал потом в воспоминаниях, что миссия его была не только трудной и деликатной, но и «вовсе неприятной».)

Как бы то ни было, удивительный, невероятный факт свершился: была создана «Тюркиш Петролеум компани» (ТПК), которой османское правительство предоставило широкую концессию на разведку и добычу нефти в Ираке. В компании было три основных партнера: от Британии – «Англо-Иранская группа» (50 процентов) и «Шелл» (25 процентов), от Германии – «Дойче Банк» (оставшаяся четверть). Но был еще и партнер четвертый, державшийся в тени, – Галуст Гюльбенкян, получивший за труды 5 процентов ТПК (главные акционеры скинулись, от себя отщипнули). Эти лебедь, рак да щука, впрочем, могли двигаться куда-то в одной упряжке только благодаря ему. Хотя двигаться им оставалось недолго: через несколько недель началась Первая мировая война.

На время войны проект был, естественно, заморожен, но ТПК продолжала номинальное существование, поддерживаемая личными субсидиями Гюльбенкяна.

С тех пор и вплоть до смерти Гюльбенкяна в 1955 году менялись участники иракских консорциумов, исчезали одни и появлялись другие, немцев сменили сначала французы, затем появились американцы из «Стандард Ойл оф Нью-Джерси». Но только один партнер оставался неизменным – Мистер Пять Процентов. Эта кличка Гюльбенкяна стала широко известна далеко за пределами мира нефти. Не раз и не два новые участники пытались от него избавиться, откупиться подешевле, но Гюльбенкян демонстрировал всем свои железные челюсти и, используя американо-англо-французские противоречия, неизменно оказывался в роли естественного посредника, отстаивал все ту же свою «законную долю». Именно его рукой была отчерчена на карте Ближнего Востока знаменитая «красная линия». Это был компромисс, согласно которому стороны взяли на себя добровольное обязательство не вступать ни в какие новые нефтяные проекты отдельно друг от друга на обширной территории, включавшей весь Ближний Восток, в том числе Саудовскую Аравию и страны Персидского залива за исключением Кувейта. (Ну и Иран, естественно, остался в стороне, красная черта прошла по ирано-иракской границе.)

Обратите внимание: Гюльбенкян не упускал своего, но и не ставил совсем уж нереалистических задач. А мог бы, теоретически, заявить: вас здесь не стояло, а я – основатель, один из главных акционеров «Тюркиш Нэшнл бэнк», а потому мне причитается минимум турецкая доля, а то и часть германской. Нет, Гюльбенкян прекрасно понимал, что при такой постановке вопроса его просто отодвинут в сторону. И пять-то процентов давать не хотели, пытались всё отобрать. Но Гюльбенкян каждый раз оказывался незаменимым брокером между сторонами. Неофициальной частью соглашения «красной линии» стало и признание доли посредника, обеспечивавшего все же некую юридическую преемственность, даром что Османской империи больше не существовало. Гюльбенкян возмущался, когда его называли «торговцем нефтью». Говорил про себя: «Я – архитектор нефтяных бизнесов». А льстивые подчиненные и поклонники именовали его «нефтяным Талейраном».

Он был глубоко закрытым человеком – один лишь эпизод, пожалуй, выдал, что за неприступным фасадом могут кипеть страсти. В 20-х годах он поссорился со своим другом и союзником Генри Детердингом – из-за той самой русской красавицы, вдовы царского генерала Лидии Павловой. А ведь поначалу даже помогал другу в его ухаживании, выручил, когда у того не оказалось свободных трехсот тысяч, чтобы расплатиться с «Картье» за изумрудное колье… Но когда Лидия стала мадам Детердинг, что-то сломалось в отношениях двух нефтяных гигантов. Правда, сын Гюльбенкяна Нубар, служивший помощником Детердинга и потому имевший возможность наблюдать конфликт с обеих сторон, считал, что важнее ревности личной была ревность деловая, что Детердинга раздражало постоянное мелочное вмешательство Гюльбенкяна в дела компании, а Галуста бесило «высокомерие» Детердинга, его склонность к позерству.

Не заполучив Лидию Павлову, Гюльбенкян устроил свою законную супругу в роскошной парижской резиденции на авеню д'Иена посреди сокровищ Эрмитажа и других объектов постоянно пополняющейся музейной коллекции. Сам же жил в дороге и в гостиницах – в апартаментах лондонского и парижского «Рица». А свою сексуальную жизнь выстроил в соответствии с советами врачей, рекомендовавших регулярно заниматься любовью с девушками не старше 18 лет, что якобы обеспечивало высокий физический тонус и долголетие.

Как бы то ни было, он сохранял высокий тонус (в том числе сексуальный), даже когда ему перевалило за 80. То ли советы врачей помогли, то ли так ему было на роду написано.

И вообще – чего все-таки было больше в этой бурной, необыкновенной жизни: слепой удачи или плодов целеустремленной работы сильного ума и воли?

Вот еще один удивительный эпизод. Однажды, чтобы отпраздновать коммерческий триумф, принесший ему десятки миллионов долларов, Гюльбенкян нанял яхту и отправился в средиземноморский круиз. У берегов Марокко он увидал показавшийся ему странным корабль. «Это что еще такое?» – спросил он у дочери Риты. «Но это же танкер, папа!» – воскликнула пораженная дочь.

В возрасте 59 лет архитектор мирового нефтяного бизнеса впервые увидел танкер. В Ираке, стране, сделавшей его одним из самых богатых людей Земли, он так и не побывал никогда.

Часть пятая.

Торговцы будущим

В защиту нефтяных спрутов

27 октября 1962 года на северо-западе Италии поднялась буря. Летевший с юга, из Сицилии, небольшой самолет марки «Моран-Солнье MS-760» потерял управление и упал, не долетев каких-нибудь десяти километров до миланского аэропорта. Все находившиеся на борту погибли, в том числе знаменитый на весь мир итальянец Энрико Маттеи.

Так началась одна из главных итальянских «теорий заговора», которая жива до сих пор, – многие в Италии и за ее пределами отказываются поверить, что это был несчастный случай.

Маттеи был бессменным начальником всех итальянских углеводородов (по-итальянски звучит очень красиво, но наоборот: «идрокарбури» – «водороуглерод»). То есть его должность называлась: председатель и генеральный директор ЭНИ (Ente Nazionale Idrocarburi), он руководил этой нефтегазовой государственной монополией Италии с самого момента ее создания.

Собственно, он, Маттеи, ее и создал своими руками.

Сразу же после окончания войны Комитет национального освобождения – орган итальянских партизан – назначил его начальником бывшей фашистской нефтяной монополии АГИП с заданием ее расформировать. Но Маттеи организация понравилась, и он решил, напротив, ее укрепить, сделать еще более влиятельной. И это ему более чем удалось. В 1949 году он объявил, что в долине реки По найдены богатейшие запасы нефти и природного газа и что, следовательно, итальянцы скоро станут очень богатыми.

Для измученных войной, недоедавших итальянцев не могло быть более замечательного известия. Маттеи не сходил с первых полос газет и вскоре стал популярнее президента, премьер-министра и вообще всех политиков, стал в один ряд с любимыми народом актерами и актрисами. А компания ЭНИ превратилась в символ народной надежды и потому в очень влиятельную силу.

Популизм Маттеи вызывал раздражение консервативных кругов, но пользовался большой поддержкой левых. К тому же, получив монополию на добычу и торговлю нефтепродуктами и газом в стране, его концерн стал достаточно богат, чтобы позволить себе прямо или косвенно поддерживать, подкармливать политиков и журналистов. Энрико даже однажды сострил: «Я пользуюсь партиями, как такси, – сажусь, оплачиваю проезд и потом выхожу».

На практике углеводородов в Италии оказалось не так уж много, но Маттеи уже вошел в роль народного трибуна. Правда, для поддержания имиджа ему постоянно нужны были коварные враги, с которыми он мог бы вести титаническую борьбу и которых он мог бы разоблачать. Кроме того, чтобы не оказаться в положении «голого короля», необходимо было найти какую-то замену несостоявшимся национальным углеводородным богатствам.

И он блестяще справился с обеими задачами. Во-первых, он стал заключать с развивающимися странами сделки о добыче ископаемых на гораздо более выгодных условиях, чем это делали обычно западные компании. Отчасти это происходило поневоле: ведь ЭНИ опоздала к дележке пирога и теперь могла вырывать концессии для себя только такими способами, подрывая общую стратегию нефтяных супермажоров. Во-вторых, он достиг особого, сепаратного соглашения с СССР, выбив себе тем самым для ЭНИ, а значит, и для Италии льготы при покупке и перепродаже советской нефти и газа, вызвав тем самым еще больший гнев и западных правительств, и нефтяных корпораций, позиции которых в результате оказались ослабленными. Но это было ему даже на руку: теперь он мог предстать в роли народного защитника в борьбе против засилья англо-американских монополий.

Из этой позиции как-то логично вытекала и другая – принципиального союзника стран третьего мира. Именно он громогласно добивался коренного изменения структуры распределения нефтяных доходов – и добился того, что 75 процентов в пользу хозяев стали общепринятой нормой. Так что это правда – большим нефтяным компаниям Запада было за что его не любить.

Но были у Маттеи и другие враги. И некоторым влиятельным итальянским кланам, в том числе и связанным с мафией, он наступал на больные мозоли. И с военными, и со спецслужбами ссорился. И активно вмешивался в ситуацию в Алжире, поддерживая его борьбу за независимость. Он даже публично и в свойственной ему театральной манере отказался участвовать в разработках месторождений природного газа в этой стране до тех пор, пока ей не будет предоставлена полная независимость. И тем заслужил раздражение французского правительства и ненависть членов ОАС – военизированной организации французских националистов, не брезговавшей террористическими методами. От оасовцев Энрико регулярно получал угрозы расправы.

Будоражащие страну слухи о деле Маттеи поддерживаются появляющимися время от времени заявлениями раскаявшихся бывших мафиози о том, что убийство это – дело рук мафии, выполнявшей заказ «каких-то иностранцев».

Причем в деле действительно есть загадочные обстоятельства. Например, расследовавший гибель Маттеи журналист Мауро ди Мауро бесследно исчез после того, как собрал какие-то данные о последних днях главы ЭНИ на Сицилии. А некоторые полицейские, расследовавшие затем исчезновение ди Мауро, в свою очередь, потом погибли.

Так что вполне возможно, что за всем этим действительно кроется что-то зловещее.

Кто знает, может быть, Маттеи действительно был убит, а не пал жертвой дурацкого несчастного случая и собственного лихачества: он не раз заставлял своего летчика летать в бурю. Если бы факт убийства был доказан, то первым подозреваемым была бы ОАС. Но для поклонников теорий заговоров ОАС – это слишком скучный вариант. Им подавай что-нибудь поострее – ЦРУ или американские нефтяные монополии, а еще лучше – их вместе, вступивших в настоящий всемирный заговор. К которому, естественно, приписывают также Джулио Андреотти, тогдашнего министра обороны, а в будущем – главу итальянского правительства. И человека, многократно обвинявшегося в связях с мафией.

Маттеи был, без сомнения, талантливым лидером и организатором и немало сделал для своей страны. Он был во многих отношениях могущественнее и президента, и премьер-министра, и их обоих, вместе взятых. Его никто не выбирал и не уполномочивал на то, и тем не менее его «независимое государство» проводило свою собственную внешнюю и внутреннюю политику, определяемую в соответствии с личными вкусами и пристрастиями своего начальника.

Учитывая популярность Маттеи, убрать его с поста было практически невозможно. Нельзя, разумеется, обвинять без доказательств итальянские власти в причастности к его гибели, но мало кто в правящих кругах был сильно опечален этой смертью.

В любом случае общественному мнению больше хочется верить в американский заговор, в зловещую роль главных нефтяных «семи сестер».

Тем более что сам Маттеи как раз и придумал этот термин, взяв его из древнегреческого мифа. Правда, для уха обычного человека в термине этом ничего особенно обидного нет – разве что намек на некую семейную зависимость и единый корень нефтяных корпораций.

«Семью сестрами», впрочем, что только не называют – и семь старейших женских колледжей на Восточном побережье США, и горную гряду в Шотландии, и семь сталинских высоток в Москве. Cписок огромный. И где-то посредине него – семь наиболее могущественных нефтяных компаний.

Ими были: «Стандард Ойл оф Нью-Джерси» (будущая «Эссо», а потом и «Эксон»); «Роял»; «Англо-Иранская нефтяная компания» (будущая «Бритиш Петролеум», ныне ВР); «Стандард Ойл оф Нью-Йорк» (СОКОНИ, будущий «Мобил»); «Стандард Ойл оф Калифорния» (СОКАЛ, будущий «Шеврон»); «Галф Ойл», растворившаяся ныне между «Шевроном» и ВР; и, наконец, «Тексако», также поглощенная ныне ненасытным «Шевроном».

Если просто перечислять всю хронику слияний, разъединений и новых воссоединений «семи сестер», то на это уйдет несколько страниц. Конечно, в них будет немало любопытного – хроника мировой экономики, взлетов и падений нефтяных цен, рассказ о том, как изобретательно, иногда на грани фола (некоторые скажут – и за гранью!) боролись компании за свое выживание и за положительное сальдо на своих балансовых счетах, за приличную норму прибыли, ведь дирекция отвечает перед акционерами за их финансовое благополучие.

Но сохранилась общая тенденция, которая в грубой форме наметилась в первые декады ХХ века: нефтяники то купаются в деньгах, то оказываются чуть ли не на грани банкротства. Государства, богатые нефтью, страдают так называемой голландской болезнью (см. «Экскременты дьявола»), но ее разновидностью болеют и нефтяные компании. Они пытаются (но не могут в полной мере) следовать примеру государств, наловчившихся подкладывать «подушки», создавать стабилизационные фонды на случай резкого ухудшения положения. Но попробуй-ка отложи на черный день, когда акционерам вынь да положь хорошие дивиденды здесь и сейчас, в хороший год, иначе они могут и забрать свои деньги. Причем достославные времена, когда Детердинг мог платить по 60, а то и 70 процентов годовых инвесторам «Роял», давно канули в Лету. (Разве что в странах молодого капитализма, вроде России, нечто подобное может иногда еще происходить, но это особый случай.)

А западным нефтяным корпорациям надо вертеться, крутиться, чтобы не оплошать, чтобы какой-нибудь молодой хищник не подкрался (см. «Романтик нефтяных бирж»), чтобы компенсировать огромные потери в плохие годы или в страшные моменты национализации (таких кошмаров пришлось пережить немало). Вкладывали, вкладывали, рисковали, вели разведку нефти, инженеров заставляли трудиться и в жару, и в холод, выжимали соки из рабочих, доставали кредиты на развитие. Наконец находили нефть (в одном случае из многих) или не находили (гораздо чаще). Потом налаживали производство, вели трудные переговоры с правительствами, с местными властями, с вождями племен, с конкурентами торговались. И вот наконец-то нефть течет, можно вздохнуть спокойно. И тут бац – национализация! Вы нашли нефть не для себя, а для местных дядей.

Какой-нибудь Саддам Хусейн под бурные аплодисменты населения, а также стран победившего социализма, а также прогрессивной интеллигенции Запада национализирует одним ударом «Ирак Петролеум компани». Теперь ура! Народ Ирака взял в свои руки по праву принадлежащие ему богатства.

На практике это означает, что у Саддама достанет теперь средств на создание одной из самых больших в регионе армий, на семь секретных служб, на несколько мраморных дворцов, на ядерный реактор (израильтяне его, правда, разбомбят) и на войну с Ираном. И на создание химического оружия. И на убийство диссидентов за рубежом. Нефть, она много чего может профинансировать.

Я вовсе не хочу сказать, что «сестры» всегда правы, а государства, национализирующие свою нефть, всегда виноваты. Вовсе нет. Каждый, разумеется, защищает свои интересы как может. И нефтяные корпорации совсем даже не белые и пушистые, но мир – сложная штука и с трудом делится по черно-белому принципу на правых и виноватых. Например, появление огромных денег в руках того или иного авторитарного режима далеко не всегда оборачивается благосостоянием и процветанием для народа страны и укреплением международного мира.

Это правда, что перед лицом всех этих проблем и опасностей «сестры» не раз пытались создавать подобия картелей, сговариваться, вместе выступать – то единым фронтом против большевиков, то против ОПЕК, то в попытке обуздать сходящие с ума рынки. Но толком из этого ничего не выходило.

Но сколько раз, просто удивительно, в американском Конгрессе инициировалось расследование против американских же нефтяных компаний – за их деятельность, в том числе и за рубежом.

Характерный пример – слушания, проходившие в Конгрессе в начале 1974 года, вскоре после введения арабского нефтяного эмбарго. Их вел очень сильный профессионал, мастер политического театра сенатор Генри Джексон (тот самый, автор знаменитого закона Джексона – Вэника, отказывавшего СССР в торговых льготах).

Допрашивая перед телекамерами руководителей «семи сестер», Джексон умело ловил их на противоречиях и неспособности популярно объяснить сложную бухгалтерию нефтяных расчетов. А бухгалтерия сводилась вот к чему.

В 1974 году доходы нефтяных супермажоров действительно подскочили – почти в полтора раза, и это на фоне роста цен на нефть, вызванного эмбарго! Тому было несколько причин. Во-первых, у компаний было довольно много резервов, накопленных в докризисные времена. Покупали по 2 доллара 90 центов, продавали – по 11,65. К тому же доллар сильно ослабел в результате эмбарго, и экспорт химической продукции тоже приносил немалые прибыли. Но, пытались объяснить Джексону директора-нефтяники, это временный всплеск, за который придется расплачиваться. Спрос неизбежно резко упадет, и впереди – тяжелые времена. Они просто отсрочены, так работает наш бизнес.

Но Джексон не хотел ничего понимать. «Ваши прибыли непристойны», – метал он громы в телекамеру, и обиженная страна внимала с удовольствием. Арабы там, где-то далеко, пусть за них ответят их друзья – нефтяные компании. «Не является ли так называемый нефтяной кризис лишь предлогом? Не есть ли он лишь прикрытие для попытки ликвидировать конкурентов – независимые компании? Способ поднять цены, добиться отмены законов об охране окружающей среды и принятия новых налоговых льгот?» – обличал Джексон, и страна говорила «да», не дожидаясь ответов на эти риторические вопросы. Никогда так близко не подходили к краю пропасти «сестры» – в какой-то момент 45 сенаторов из ста проголосовали за расчленение компаний, за лишение их главного преимущества и способа выживания – их вертикальной интеграции. Если бы этот закон был принят, то он бы разделил корпорации на добывающие, транспортирующие, нефтеперерабатывающие и торгующие. Весь рокфеллеровский опыт был бы уничтожен. В этом случае на каждом этапе возросли бы накладные и непроизводственные расходы, за которые в итоге пришлось бы расплачиваться потребителю. А за границей компании США уже не смогли бы конкурировать с мощными государственными компаниями. 55 сенаторов все-таки, кажется, поняли это.

А каково это – вбухать миллиард долларов в развитие горючих сланцев только для того, чтобы в один прекрасный момент понять: конъюнктура меняется, гнать нефтепродукт из них больше невыгодно, придется все бросить. Директор ночами не спит: простят ли такое акционеры или выбросят его вон? А с другой стороны, ничего не делать, не искать альтернативных путей тоже нельзя, ведь со всех сторон пугают: нефть кончается, нефть кончается, вот-вот начнет кончаться!

Крайне немодно в современном мире выглядеть защитником нефтяных транснациональных корпораций – считается, что такое можно делать только за деньги.

Но мне вот не удалось даже получить нормальных интервью у представителей бывших «сестер». Обещали, обещали, а потом не выполнили обещаний. Почему?

Моя гипотеза – боятся. Их опыт показывает: скорее всего, ничего хорошего не выйдет. Автор напишет очередное разоблачение. И интервью ему нужны лишь для того, чтобы придать книге видимость объективности. Если же вдруг паче чаяния возьмет и выдаст что-то не совсем отрицательное для компании, то все равно ему не поверят, скажут: заплатили, конечно, иначе с чего это…

Действительно. Из книг-разоблачений, написанных на всех языках, можно уже составить огромную библиотеку – и за всю жизнь не прочитаешь. Целая индустрия, верный заработок. Полистал один из последних подобных международных бестселлеров – и поразился. Не журналистика, а что-то вроде триллера. Но настолько примитивного, что, если бы не обличительный пафос, никто бы эту книгу не покупал.

Жалеть «сестер» трудно: они по-прежнему, несмотря ни на что, весьма успешные капиталистические предприятия, и их инвесторам можно позавидовать. Чем значительная часть населения и авторов, видимо, и занимается. Но жалеть и не нужно. Просто одно общее соображение.

На совести нефтяных корпораций за их долгую историю накопилось немало грехов. И манипулировать общественным мнением они пытались (не очень успешно). И в ценовые игры-войны играли. И об экологии не думали или мало думали (одни нефтяные пятна в море чего стоят!).

Но все же, абстрактной справедливости ради: богатства не с неба на них свалились. И не просто так из-под земли фонтаном выплеснулись. Для того чтобы стать тем, чем они стали, много им понадобилось сконцентрировать человеческой энергии, талантов, умения рисковать и тяжко работать. Целые поколения незаурядных людей этим занимались.

А что касается стран, которым выпал такой счастливый жребий – оказаться сидящими на миллиардах баррелей нефти, понятно, что они делиться с остальным миром не собираются. Хотя это просто удача – что «ловушка», в которой вызрела нефть, образовалась близко к поверхности вот этого конкретного государства, а не соседнего. Можно даже поставить вопрос так: земные недра – это общее достояние планеты и отдельные страны, ничем таким особенно такой удачи не заслужившие, фактически присваивают их себе благодаря ничем не оправданному слепому везению, возможности подобраться к сокровищу со своей территории.

Если бы я выиграл в лотерею большую сумму денег, то я тоже вряд ли бы от нее отказался: у моей семьи много прорех и нужд. Но я, по крайней мере, рисковал бы своими средствами ради выигрыша и готов был бы смириться, что ничего не получу и денежки мои пойдут на благотворительность. И если бы выиграл, то уж точно не стал бы этим фактом случайного выигрыша гордиться, скорее наоборот. Есть в этом нечто чуть-чуть постыдное. А богатые нефтью страны в большинстве случаев даже и рисковать ничем не должны, весь риск ложится на добывающие компании, финансирующие разведку.

…Но вообще-то «Семь сестер» – это Плеяды, дочери мятежного титана Атланта, в наказание за мятеж вынужденного вечно держать на своих плечах небесный свод. Есть много разных вариантов этого древнегреческого мифа, но все они с печальным концом. Семь сестер то умирают от тоски, жалея отца, то кончают самоубийством, то погибают, преследуемые злобным охотником Орионом. Но в итоге так или иначе превращаются в семь ярких звезд в созвездии Тельца.

По одной из версий, сестры некоторое время находятся в услужении у верховного бога Зевса в виде голубиц и носят ему амброзию. А амброзия, если кто вдруг подзабыл, кто давненько не едал этого яства, это такая смесь елея и жира, пища богов, дающая им бессмертие и вечную молодость. Производит амброзию каждый день луна. Приходит в голову: наверное, попахивает сероводородом. И что это вообще за аллегория? Не о нефти ли речь?

Как ею торгуют

Через американский штат Оклахома когда-то шли вытесняемые с Востока страны индейцы, а потому они иногда называли его «дорогой слез». Сегодня в штате почти не осталось индейцев, а вместо слез через него в основном течет нефть. Ее здесь и добывают (пятое место среди штатов США), но главная достопримечательность – это перевалочный пункт, находящийся в городе Кушинг.

Городишко невелик – всего-то две тысячи семей. Периферия. Провинция. Глухомань. Но и одна из столиц Соединенных Штатов Америки.

Именно сюда сходятся трубы нефтепроводов, именно здесь находится точка доставки, покупки и продажи нефти – и из Техаса и Мексиканского залива, но и с севера тоже, в том числе из Канады.

Почему же выпала маленькому скромному Кушингу такая судьба? В начале ХХ века в этом районе Оклахомы открыли несколько многообещающих нефтяных полей. Подтянули к городу целую сеть трубопроводов, построили большие нефтехранилища, запустили два нефтеочистительных завода. То есть инвесторы не пожадничали, развернулись с размахом.

И вдруг оказалось, что оценки нефтяных богатств Кушинга сильно преувеличены. Нефтяной поток стал оскудевать, пока не превратился в тонкую струйку. Инвесторы разорились, масса людей потеряла работу. Но город не умер, не стал призраком, как это случилось со многими населенными пунктами американской глубинки, вызванными к жизни золотой, нефтяной или еще какой-нибудь другой лихорадкой.

Созданная здесь богатая инфраструктура приглянулась владельцам более отдаленных месторождений и в самой Оклахоме, и за ее пределами: Кушинг оказался в правильном месте, более или менее на пересечении путей нефти с юга на север. Постепенно стали пристраиваться сюда и такие гиганты, как ВР. Число нефтехранилищ росло; разветвлялись, двоились, троились, заплетались в сеть нефтепроводы. И вот теперь на въезде в город красуется белая труба с вентилем и гордой надписью: «Нефтепроводный перекресток мира».

Ну, может быть, и перебор по части гордости. Но что правда, то правда: именно здесь устанавливается цена на эталонную смесь WTI – Западно-Техасскую Усредненную. Это, между прочим, отличная нефть, «легкая» и «сладкая», одна из лучших в мире. А от этого эталона пляшут американские, а значит, в определенной степени и все мировые нефтяные биржи.

По крайней мере, так было до недавнего времени – до середины нулевых годов.

В 2007 году инвестиционный банк, он же крупнейшая консультационная компания «Лиман Бразерс» (Lehman Brothers Holdings Inc), объявил на весь мир, что больше не считает кушинговскую WTI эталоном, что с ценой на эту нефтяную смесь высшего качества творится непонятно что.

И это действительно так. Но когда через несколько месяцев гигант «Лиман Бразерс» вдруг в одночасье и сам рухнул, обозначив тем самым принципиально новый виток в развитии мировой рецессии, то некоторые жители Кушинга не могли скрыть своего злорадства: вот, замахнулись на нашу нефть, и видите, как им за это воздалось.

Но «лимановское проклятие» повисло в воздухе. И даже ударило по торговцам нефтяными «фьючерсами» на знаменитой нью-йоркской бирже NYMEX.

Другие центральные биржи, где заключаются контракты, – Лондонская для Европы, Сингапурская для Азии. Та цена, про которую пишут газеты каждый день в странах Европы, это цена на смесь английской нефти, добываемой в Северном море, – Brent.

Контракты чаще всего заключаются на поставку сырья в следующем месяце. При заключении такой сделки покупатель берет на себя обязательство заплатить оговоренную сумму, а продавец – доставить определенное количество нефти определенного качества в заранее указанное место. В Европе чаще всего речь идет о треугольнике Амстердам – Роттердам – Антверпен.

Большая часть нефти продается «через прилавок», то есть непосредственно оформляется двусторонним контрактом между продавцом и покупателем. И лишь незначительное количество реализуется на биржах. Тем не менее именно биржи определяют так называемые «бенчмарки» – отправные точки для назначения цен. Откуда, например, взять цену на российскую нефть Urals? А берется объявленная на лондонской бирже цена нефти Brent, отнимается несколько долларов за баррель, и готово дело. Теоретически Brent должна, в свою очередь, стоить немного дешевле американской WTI, поскольку ощутимо уступает ей в качестве. Но что-то в последнее время законы экономики на нью-йоркской бирже не всегда работают.

Рынок «спот» функционирует как любой нормальный рынок: покупатель и продавец находят друг друга, заключают контракт на более или менее немедленную поставку определенного количества нефти в определенную точку, и деньги переходят из рук в руки в обмен на товар, все понятно. Несколько сложнее обстоит дело с поставками, отсроченными по времени. Ведь нефть не картошка, ее надо куда-то заливать, хотя и для хранения овощей нужны специально оборудованные помещения. Емкости нефтехранилищ и, главное, нефтеперерабатывающих предприятий ограниченны.

У трейдеров есть свой термин: «контанго». Он означает некую надбавку на цену продажи, пропорциональную времени отсрочки. В эту надбавку заложена стоимость хранения и страхования (только безумец не станет страховать свою нефть). Например, на пять месяцев отсрочки надо накинуть обычно доллара четыре с половиной – пять за баррель. Но случаются ситуации «суперконтанго», когда надбавка эта вдруг начинает расти, раздуваться, как пузырь. Это означает, что рынок ожидает значительного роста цен в обозримом будущем. Допустим, если есть основания предполагать, что спрос почему-либо резко рванет вверх, Китаю вдруг понадобится несколько лишних миллионов баррелей из-за ввода в строй дополнительных мощностей. Или, наоборот, предложение сильно упадет, если возможны очередные неприятности на Ближнем Востоке или еще что-нибудь в этом духе. В предвкушении барышей некоторые компании начинают копить нефть впрок – модно сейчас держать в море налитые по самый верх нефтью танкеры.

Но это все равно ценовой механизм, связанный с реальным движением товара – хоть на склад, хоть со склада, хоть напрямую от производителя потребителю. Между тем над этим механизмом надстраивается еще один мир – торговли виртуальной, сюрреалистической. И этот верхний мир начинает давить на мир нижний, реальный.

Бумажная нефть

Нью-йоркская биржа NYMEX когда-то торговала молочными продуктами и яйцами. Потом придумала торговать уже не самим товаром, а фьючерсными контрактами (от английского слова «фьючерс» – будущее). Ведь товар был скоропортящимся, не подлежащим длительному хранению, а многие участники рынка были заинтересованы в том, чтобы зафиксировать, гарантировать себе ту или иную цену. Потом главным товаром биржи стал замечательный картофель из штата Мэн. Но однажды там случился такой чудовищный неурожай, что биржа чуть не прогорела. С горя пришлось обратиться к торговле сырьем, с некоторой опаской решили попробовать нефть. Вроде пошло. Место яиц и картошки заняли нефтяные фьючерсы. Каждому овощу свое время.

И свой масштаб тоже. В хороший день объем торгов на бирже NYMEX приближается к 200 миллионам баррелей, а то и зашкаливает за эту цифру.

Как же так, скажет просвещенный читатель. Сколько баррелей в день мир потребляет? Ну допустим, 85–90 миллионов. А NYMEX продает и покупает в два с лишним раза больше. Это как?

А вот так! Добро пожаловать в виртуальный мир. Мало того, объем нефти, которым реально располагают продавцы на нью-йоркской бирже, – около 4 миллионов баррелей в день. Всего! А это значит, что каждый баррель за день здесь перепродается раз так 50!

Понятно, что трейдеры и брокеры пристально следят за каждой строчкой новостей, которые могут повлиять на будущие цены, они ищут любую, пусть даже самую крохотную дырочку, просвет между ценами, чтобы найти так называемый арбитраж, маржу, разницу, на которой можно наварить цент-другой. Копейка рубль бережет; на бирже NYMEX один цент, помноженный на миллион баррелей, бережет кому-то 10 тысяч долларов… А 50 центов, а доллар? Ведь и такие скачки бывают. При колоссальных объемах торгов малейшие колебания цены – а они непременно происходят по много раз за день – означают возможности огромных заработков. Ну и страшных убытков, соответственно, тоже, одного без другого не бывает.

Но кто же создает рискующим такую возможность? Тот, кто хочет от риска, наоборот, застраховаться. Их называют хеджерами. (Слово «хедж» происходит от английского игорного термина, означающего, что игрок ставит деньги на границы между несколькими цифрами – в случае выигрыша он получает значительно меньшую сумму, но имеет и в несколько раз больше шансов выиграть.) А нефтяной рынок настолько непредсказуем, настолько, как говорят профессионалы, волатилен (то есть швыряет его из стороны в сторону), что страховаться надо. А кому-то, в свою очередь, хочется рискнуть своими деньгами и выиграть в случае чего. Если прогноз твой в смысле повышения или понижения цены на нефть окажется верным. Своего рода пари заключается.

Рискующие инвесторы объединяются в хедж-фонды, которые и играют в эту игру. Рассчитывая вроде бы не на чистое везение, а якобы на глубокий анализ поступающей информации. Так опытные игроки на ипподроме всё якобы знают про лошадь, на которую ставят, и все равно часто проигрывают и разоряются.

Модным и относительно чуть менее рискованным способом вложения капиталов среди хедж-фондов считалась игра на повышение индексов товарно-сырьевых бирж, рост которых в основном определялся именно движением цен на нефть.

К миру торговли обязательствами по будущим поставкам и индексам пристраивается еще один виртуальный этаж – там торгуют производными от производных от производных. «Контракты на разницу», «спреды» упаковываются в «финансовые инструменты», в сложные опционы («путы» и «колы» – право продать и купить в определенные моменты времени) и даже свопционы (этаж уже третий или четвертый, смотря как считать) – права на обмен правами на покупку или продажу. Рассчитываются они по головоломным математическим формулам, но на практике означают возможность за несколько минут стать мультимиллионером и с тем же успехом остаться без последней рубашки. Куда там казино… Какая там рулетка…

А теперь не забудьте еще, что в эти самые финансовые инструменты, в эти деривативы играют чаще всего в долг, беря под них кредиты. Кто-то еще частенько эти кредиты страхует, покупая кредитный своп на случай дефолта, а потом кто-то третий этот своп перепродает кому-то четвертому. Найдется ли в конце цепочки кто-то, кто в случае чего вернет банку первоначальный долг? Как показывают события последнего времени, в этом не может быть никакой уверенности. Недаром самый знаменитый инвестор нашего времени Уоррен Баффет называет деривативы «финансовым оружием массового уничтожения»…

Ведь кредитный кризис только спровоцирован был проблемами с негодными американскими ипотеками – они стали последней каплей, переполнившей чашу. Этот растаявший ледник вызвал потом обвальный сход целой лавины деривативных контрактов, заключенных на многие десятки триллионов (!) долларов. Никто, впрочем, не знает точно на сколько – таких денег, в общем-то, в мире не существует…

Но можно не сомневаться, что головокружительные рывки цен на нефтяном рынке сыграли во всем этом немалую роль.

Тем временем обычный, реальный рынок, где каждый день торгуют реальной, вязкой, пахнущей серой нефтью, не знает и не хочет знать ничего про виртуальные триллионы, уплаченные или обещанные кем-то за несуществующую виртуальную нефть.

Я попросил моего друга Сергея Сереброва, достаточно долго занимавшегося практической торговлей нефтью «через прилавок», то есть вне биржи, рассказать, как это выглядит в простой повседневной реальности. И в какой мере цены на самом деле определяются на основе цены эталонной английской нефти Brent.

«Наша система, – рассказал Сергей, – была простой: фирма-посредник, специализировавшаяся на торговле этими товарами за рубеж, заключала договор с производителями и с транзитером (по трубе или в железнодорожных цистернах), организовывала логистику (перевалку в портах, букировку танкеров). Потом продавала иностранной компании, исчисляя цену по определенной формуле – обычно это было среднее из средних значений биржевых котировок марки «Брент» за месяц или две недели до даты, определенной контрактом, на базисе ФОБ. Также применялись коэффициенты, которые брали из таблиц по содержанию меркаптана, металлов и вязкости. Посредник имел 3,5 процента за труды. Расчеты велись только по аккредитивам. При расхождениях в качестве товара с сертификатом полагались дикие штрафы».

Кстати, ФОБ, о котором говорил Сергей, – это международный торговый термин («free on board» или «франко-борт»), означающий, что продающая сторона должна доставить товар на борт морского транспортного средства, оттуда уже начинается коммерческая ответственность покупающей стороны. Ну а меркаптан – это, упрощая, сероводород, в том числе и тот знаменитый со школьных дней H_2S, который якобы пускала, идя через лес, мифическая старуха… В общем, если его много в вашей нефти, то это не очень хорошие новости – меркаптан, мягко говоря, не придает ей аромата и тем более не способствует повышению цены.

Куда скачут цены

Как вы думаете, когда нефть была дороже всего, когда ее цена достигала исторического максимума?

Правильно – в июле 2008 года. А какой год на втором месте? Наверное, 1980-й? Или 1973-й?

А вот и нет. Если не считать последнего рекордного всплеска, дороже всего – исторически – нефть стоила в начале 60-х годов XIX века. Ведь любая цена есть категория сугубо относительная.

Цены на нефть, как и на любой другой товар, теоретически должны определяться соотношением спроса и предложения. Если спрос растет по отношению к предложению, то цены должны идти вверх. И наоборот. Если предложение (в данном случае добыча нефти) не меняется, а спрос вдруг снижается, падает, то и цены должны идти вниз. И нефть, сколь она ни горда, а вынуждена подчиняться универсальному закону рынка. И она, конечно, ему подчиняется. Но это – в долгосрочной перспективе.

А вот в короткие отрезки времени (измеряемые месяцами, а то и годами) с ценами на нефть творится иногда бог знает что.

Например, в 1973 году арабские страны уменьшили добычу нефти (то есть предложение) на 5 миллионов баррелей нефти в день. Шахский Иран пришел на помощь Западу и увеличил свою долю на 1 миллион баррелей. Таким образом, мир остался без 4 миллионов баррелей в сутки, без 200 миллионов тонн в год. Иначе говоря, предложение уменьшилось примерно на 7 процентов. Насколько же выросли цены? Тоже, наверное, на столько же? Было бы логично, не правда ли? Ну, в крайнем случае процентов на десять? На пятнадцать? На двадцать, в конце концов. А вот и ничего подобного! На 300 процентов – в четыре раза!

Где же здесь логика?

Как говаривал в приватной обстановке один советский руководитель, когда его прижимали по поводу того или иного странного решения Москвы: логики не ищи!

Вернее, логика есть всегда, но особого рода.

Например, верно говорится, что спрос автолюбителей, что называется, «малоэластичен» – этот экономический термин означает в данном случае, что владельцы машин не очень-то спешат пересесть на метро или автобусы, что бы ни происходило с ценами на бензин.

В каждом звене – от очистки и переработки, через транспортировку до заправочной станции – известие о снижении предложения взвинчивает цены. Но твердокаменный «спрос» не снижается, все терпит, бедолага, кряхтит, но садится за руль.

Но все же может ли «малая эластичность» водителей и других потребителей нефтепродуктов до конца объяснить такой разрыв в цифрах?

Видимо, в этой формуле имеется еще один дополнительный коэффициент, на который надо умножать цифру снижения предложения. Некое «плечо» ценового рычага.

Я бы назвал его коэффициентом страха перед будущим.

Ведь нефть пока нечем заменить, ее надо так или иначе получить, получить обязательно, практически по любой цене!

С 1970 по 1980 год номинальные цены на нефть выросли в десять раз – с трех до тридцати долларов за баррель (больше 80 долларов в ценах 2007-го). Паника достигла своего пика в начале 1980-го. А потом, перебрав через край, как принесенная цунами волна, цены резко схлынули (хотя и не совсем до прежнего уровня). Или еще метафора: так тяжелый предмет, занесенный штормовым ветром на крутую горную вершину, летит потом кубарем, с большим ускорением, вниз. Вот и цены на нефть упали. Упали и разбились. Или, по крайней мере, разбили по дороге Советский Союз.

Но разве не нечто похожее происходило в середине нулевых годов? Дело было прежде всего в увеличении спроса со стороны новых растущих великанов – Индии и Китая. При более или менее неизменном, малоэластичном предложении. И опять же спрос рос на проценты в год, а цены увеличивались совсем другими темпами (с середины 2004-го по середину 2007-го больше чем в четыре раза!).

И опять, перевалив через вершину, рухнули вниз. Вызвав на своем пути сотрясение, раскачавшее мировую экономику. (Недаром, наверное, почти все рецессии и депрессии новейшего времени следуют за нефтяными шоками.) Причем после короткой передышки нефтяные котировки опять с сизифовым упорством ползут вверх, карабкаясь к вершине. И так, по идее, должно продолжаться и дальше – пока нефть не кончится. Или пока человечество не придумает чего-то принципиально нового.

Ну и конечно, принципиально новым оказался «недружественный визит» вируса COVID-19. Вот он-то все вывернул наизнанку. Из-за обморока экономики спрос на все виды горючего пошел вниз, и довольно резко. Соответственно покатились вниз и цены на все виды нефти. Дело дошло до невероятного: до нуля, а затем и отрицательных величин! Мир был в шоке: как же такое возможно? Ведь это только мусор «продается» по отрицательным ценам, ты платишь, чтобы от него избавиться. Но ведь нефть, наоборот, в высшей степени ценный продукт. И вот тем не менее, вопреки всякой логике и всему предыдущему человеческому опыту это случилось.

Первая весточка прилетела в середине марта 2020 года, когда в минус ушел нефтепродукт под названием Wyoming Asphalt Sour. Но, казалось, это лишь казус, недоразумение, которое, кстати, действительно довольно быстро рассеялось. И, в конце концов, этот самый «Вайоминговский кислый асфальт» – это такой густой черный битум, смолоподобный продукт, идущий на производство асфальтобетона, действительно скорее асфальт, да еще и кислый. Но все же, когда он в результате торгов был оценен в минус 19 центов за баррель – то есть производитель был готов доплачивать эту цену любому, кто согласился бы тот продукт у него забрать, – то это был уже серьезный сигнал тревоги. Который в тот момент мало кем был воспринят серьезно. Кроме узких специалистов никто произошедшего, кажется, и не заметил.

Но вот о том, что случилось на нефтяной бирже в понедельник, 20 апреля 2020 года написали на первых страницах главные газеты мира. Ниже нуля опустилась цена на саму «королеву» – ее величество WTI (West Texas Intermediate), главную американскую нефть, основу всего энергетического сектора экономики США. Оказалось, что возможно и такое: в условиях пробившего дно спроса, переполненности хранилищ и резервуаров компании будут платить трейдерам, чтобы те избавили их от запасов этой высококачественной, легкой, замечательной нефти.

Впрочем, для того, чтобы такое случилось, нужно было сойтись нескольким факторам. Вторник, 21 апреля был последним днем торгов по фьючерсному контракту на май, и абсолютно вся нефть, торгуемая по нему, должна была быть физически поставлена в следующем месяце. И это в то время, когда спрос на топливо оставался минимальным. Большинство хранилищ были заполнены почти до предела, поскольку авиакомпании, нефтеперерабатывающие заводы и другие покупатели не очнулись от карантинного анабиоза. И даже те фирмы, у которых все еще сохранилось хоть чуть-чуть места в резервуарах, не горели желанием пополнять имеющиеся запасы, по крайней мере в мае. И так дело дошло уже до края – до последнего дня. Те, у кого на руках застрял кончающийся контракт, паниковали, готовы были закрыть его почти на любых условиях. Начался сброс цен, с электронной цепи спустили агрессивных ботов, и вот дошло сначала до нуля, а потом и до отрицательных значений. В какой-то момент была зафиксирована цена минус $40.47, а в конце торговой сессии «сердце успокоилось» на минус $37.63.

Цены фьючерсных контрактов на июнь между тем остались в положительных величинах. Да и цены на европейские сорта нефти – Brent и российскую Urals – хоть тоже скользили вниз, но ни до нуля, ни тем более до отрицательных значений все же не докатились. То есть это был, как считают многие специалисты, почти анекдотический случай. Но так или иначе прецедент создан, и что-то подсказывает мне, что теперь подобное может случаться и дальше.

И все же это исключение, подтверждающее правило: исторически цены должны расти. И растут. В абсолютных цифрах, безусловно! Иначе и быть не может. Лет 100 назад они выражались цифрами в несколько центов, в лучшем случае – десятков центов за баррель. Смешно!

Но еще смешнее становится, если посмотреть на кривую реальной цены на нефть, перерассчитанной с учетом инфляции, динамики других цен и расходов, а также роста ВВП. Ведь любая цена относительна: и десять центов может быть ужасно много, и сто долларов – нелепо мало. Цифра сама по себе ничего не значит, если мы не можем, хотя бы примерно, прикинуть: а сколько нашего труда на это пошло бы? Сколько дней, месяцев или лет нам надо было бы работать, чтобы в те или иные времена приобрести баррель или тонну? Сколько на эти деньги можно было в ту эпоху купить бутербродов, пальто или телевизоров?

Так вот, если все таким образом пересчитать, то в долларах 2007 года получается такая приблизительно картина. В начале 60-х годов XIX века цена барреля заходила в какой-то момент за сотню. В начале 70-х годов того же столетия, в эпоху молодости нефтяной промышленности, по различным причинам она снова резко подскочила вверх: доходя до 85 долларов за баррель. Потом, после нескольких взлетов и падений, надолго стабилизировалась в районе 15–20 долларов (с редкими рывками вниз до 10 и вверх до 30). А вот уже и 1973-й – роковой момент, когда в результате арабского эмбарго цена скакнула до 45–48 (повторю еще раз, это все в перерасчете на доллары 2007-го) долларов, и самое страшное – нефтяной шок начала 1980-го. До 85 долларов за баррель! Этот рекорд будет превзойден только уже в середине 2008-го.

Но предельная стоимость (или, как еще ее называют в России, приростная себестоимость, то есть marginal cost of supply) составляет около 35 долларов за баррель. Историческая тенденция цен в долгосрочном плане – не слишком далеко от нее отклоняться. Уже в 2005-м экономисты предрекали, что загадочные сверхрывки вверх не продлятся слишком долго.

Но у человечества короткая память (так легче!). И потому у всех на слуху только то, что происходило с ценами после 2000 года.

А происходило вот что.

В удивительном 2008 году для резкого колебания цен были свои, объективные основания. Судите сами: именно в том году в добыче нефти в России случился первый за десятилетие спад. А в Саудовской Аравии задержалось вступление в строй нефтяного месторождения «Хурсанийя», на которое возлагались очень большие надежды. Из-за урагана «Айк» долго не могли восстановить добычу в полном объеме в Мексиканском заливе. Потом случился российско-грузинский конфликт на Кавказе, был поврежден нефтепровод Баку – Тбилиси – Джейхан, из-за чего добыча в Азербайджане одно время снизилась на 480 тысяч баррелей в день. И наконец, еще один прецедент, крепко напугавший рынки, – захват сомалийскими пиратами огромного саудовского танкера.

За год до этих событий Международное энергетическое агентство – МЭА (самая авторитетная организация в этой области) предсказывало ощутимый рост добычи нефти в мире за пределами ОПЕК. На самом деле мир недосчитался 427 миллионов баррелей. Но упал – резко! – и спрос. То же самое МЭА рассчитывало на 88,8 миллиона баррелей в день, на самом деле все сложилось совсем иначе: миру потребовалось 85,6 миллиона – то есть впервые за многие десятилетия потребление нефти на планете сократилось.

Понятно, что это случилось, что называется, «не от хорошей жизни». Мировая экономика рухнула в кризис. Но центральный вопрос: в какой мере цены на нефть привязаны к положению дел в экономике, а в какой, наоборот, резкие скачки в ценах на энергоносители провоцируют кризисы? По крайней мере, почему-то всегда так получается, что спады, рецессии возникают именно вслед за нефтяными шоками. А шок вышел на этот раз неслабый.

В начале нового тысячелетия кто-то придумал остроумное правило: цены на нефть будут расти, и чтобы угадать их для будущего года, надо проделать следующую нехитрую арифметическую операцию: взять две последние цифры в числе года, поменять их местами – и готово дело! Точный прогноз получен! Так, в 2002 году нефть стоила 20 с чем-то долларов за баррель. В 2003-м цены перевалили за 30. В 2004-м за 40 и так далее. И первая половина 2007-го вроде бы не стала исключением – цены достигли 70 и продолжали движение вверх.

Именно тогда Международное энергетическое агентство опубликовало отчет, в котором предрекало двухпроцентный рост каждый год. И большинство аналитиков были согласны с этим прогнозом, не из пальца, между прочим, высосанным. Он основывался на вполне правдоподобной оценке роста потребления в Индии и Китае.

То есть представьте: высокоумные экономисты собирали огромное количество статистических данных, проверяли их и перепроверяли, рисовали сложные графики, писали формулы, проецировали, вычисляли допустимые поправки, округляли до сотых и десятых… Но в жизни все происходит совсем иначе, чем в теории. Сначала за какой-нибудь год, к середине 2008-го, цена достигла почти 150 долларов. Этот бурный рост потряс мировой экономический механизм, зашатались, задрожали тонкие балансы и равновесия, полетели в корзину все остальные графики и предсказания. Больше уже нельзя было угадать ничего. Скоро цена будет 250 долларов за баррель, обещал глава Газпрома. Но если это так, то что же будет с инфляцией, с ценами на горючее, на продукты питания, на жилье? – хватались за головы специалисты.

А потом всего за несколько месяцев цены на нефть рухнули до 35 долларов за баррель (выправившись потом, но ненамного).

И вот тут-то и выяснилось, что мир въехал в кризис невиданных с 30-х годов ХХ века масштабов.

Насколько нефтяной шок был на этот раз симптомом надвигавшейся болезни, а насколько – ее причиной? Или парадоксальным образом и тем и другим? (То есть накопившиеся дисбалансы спровоцировали безумные колебания цен, а последние, в свою очередь, подтолкнули всю систему к краю пропасти?) Об этом, наверное, когда-нибудь напишут толстые труды. Но еще один парадокс, требующий объяснения: как это вообще возможно, чтобы цены на любой товар в капиталистическом мире так колебались? Где же экономические законы, где спрос и предложение? Где «невидимая рука рынка», о которой писал основатель политэкономии Адам Смит?

Одно из очевидных обстоятельств – это действие фактора так называемой бумажной нефти – фьючерсных контрактов на поставки нефти в будущем.

Один из ведущих российских специалистов в области энергетики доктор экономических наук Андрей Конопляник считает, что сегодня цена на нефть определяется прежде всего «конкуренцией на глобальном рынке финансовых инструментов между нефтяными и ненефтяными деривативами».

То есть в переводе на менее научный язык это означает: инвесторы, обладающие большим количеством свободных денег, изучают мировые финансовые рынки в поисках наиболее выгодной, наиболее эффективной сферы вложения. И когда им кажется, что именно нефть предлагает возможность быстро умножить вложенный капитал, то эти мощные финансовые потоки устремляются именно туда. А потом вдруг наступает момент, когда расхожее мнение поворачивается в противоположную сторону: спекулировать на нефти уже невыгодно или, по крайней мере, не так выгодно, надо искать альтернативу. На нефтяных биржах наступает финансовый отлив. Уходят деньги, а значит, падают – и потрясающе быстро! – цены.

Несколько очень важных примечаний. Во-первых, при капитализме подобная спекуляция есть вещь неизбежная и даже необходимая. Она представляет собой попытку заглянуть в будущее, угадать, куда пойдет мировая экономика. Ну и заработать на этом, разумеется. Элемент риска в любом случае неизбежен, но одно дело, когда он имеет под собой здравый расчет, основанный на достоверной информации и правдоподобном сценарии развития событий. В таком случае подобный риск, спекуляция играют роль очень нужного рычага, ускоряющего рост, позволяющего как бы одолжить деньги у будущего на благо настоящему.

Если попытаться пересказать эту же мысль на бытовом уровне, то получится вот что. Если у вас есть накопления, то их будет проедать, как моль, инфляция. Будущее забирает деньги у вашего настоящего. Чтобы хотя бы элементарно сохранить накопленное тяжким трудом, приходится рисковать – вложить деньги либо в недвижимость, либо в какие-то акции или в золото. Или вот в эти самые деривативы. Если бы в течение трех лет с середины 2004 года вы регулярно ставили свои деньги, пусть поначалу и совсем скромные, на повышение цен на нефть и притом догадались бы выскочить (на языке профессионалов – «ликвидировать свои длинные позиции») в июле 2008-го, то единственной вашей материальной проблемой до конца жизни было бы решать, куда ездить отдыхать – на Маврикий или во Флориду. Или на остров Мадейру, в конце концов. И вообще, чем занять свое свободное время. Потому что работать было бы уже совсем необязательно.

Но это, конечно, больше похоже на рулетку. И мало кто из обогатившихся в период роста успел вовремя уйти до того, как началось падение. И быстро заработавшие колоссальные деньги на росте цен точно так же их потеряли. Потому как нефтяной рынок в этот период вел себя совсем ненормально и ни в коем случае нельзя было обольщаться.

Беда, когда риском управляет стадное чувство и «закон сиюминутности» – представление, что «всегда будет так, как есть сейчас». То есть если растут цены на дома, то и всегда они будут расти, если дорожает золото или биткоины, то это тоже вечная тенденция. Ну и естественно, если уж цены на нефть пошли вверх круто, то спешите вкладывать: завтра они будут непременно выше, чем сегодня.

Завтра – может быть, но как насчет послезавтра?

На самом же деле если есть у рыночной экономики самый непререкаемый закон, то он состоит как раз в том, что ничто не вечно: подъем обязательно рано или поздно сменится спадом, бум – кризисом (и наоборот), дорогие дома дешевыми, и даже золото, а тем более биткоины, увы, не гарантируют возвращения вложенных средств.

Когда накопивший несколько тысяч фунтов гражданин Великобритании обращается к финансовому консультанту с вопросом, что с ними делать, то, если специалист попадется умный и добросовестный, он непременно порекомендует подопечному не класть все яйца в одну корзину (называется это «диверсифицировать вложения»). Не увлекаться одной какой-то областью инвестиций, какой бы суперпривлекательной ни казалась она на данный момент. Не жадничать, гоняясь непременно за самой высокой нормой прибыли в минуту.

И в любом случае соизмерять риск здравым смыслом. Если появятся вдруг неожиданные «лишние» деньги, то тогда да, какой-то их частью можно рискнуть и сильнее. Правда, все продумав и просчитав. Не поддаваясь бездумно стадному чувству – куда все, туда и я.

Все эти рассуждения настолько банальны, что даже неловко их здесь приводить. Но почему в таком случае и мелкие, и крупные игроки, и действующие лица рынка из раза в раз нарушают эти очевидные правила? И дилетанты, и высокоопытные профи?

Почему крупнейшие банки залезали в гнилые, заведомо сверхрискованные американские ипотеки, прекрасно понимая, на что идут? Залезали, так крупно рискуя практически самим своим существованием. Теперь выясняется, кстати, что, когда ужаснувшиеся происходящему специалисты шли к начальству, чтобы поднять тревогу, им затыкали рты, а то и просто увольняли. Понятно, в чем дело. В жадности человеческой, которая слепит глаза. Но и в социальной психологии. Трудно идти против течения даже самому сильному и волевому. Вообразите: вы глава банка, и вот все вокруг это делают, и капитализация других банков каждый день растет, растут и зарплаты, к Рождеству ожидаются феноменальные, многомиллионные, просто абсурдные премии. И никто, кроме меня, ничего не боится! А я что, слабак, что ли? Что же я один буду шагать не в ногу? Такого не бывает!

Уже целые тома написаны о «нерациональности» поведения участников рынка. О том, как влияют на их поведение слухи, ложные ожидания, паника. Как продают акции, когда «все продают», и покупают непременно, когда «все покупают» (а очень часто надо делать наоборот). Как увлекаются одними и теми же деривативами, когда этих рискованных контрактов заключено уже на десятки триллионов долларов и одно это должно бы заставить насторожиться, – так ведь нет. Вопиющий пример: во время бума интернет-компаний в 90-е годы ХХ века многие из них оценивались на фондовом рынке в несколько раз больше, чем могли бы даже теоретически заработать. И все вместе по совокупности их акции тоже уже стоили больше совокупного количества денег на доступном им рынке. Абсурд, бессмыслица! Но каждый рассчитывал, видимо, на знаменитый принцип «большего дурака»: пусть я сильно переплатил, всегда найдется кто-то, кто купит у меня еще дороже.

А вот и не всегда. Сколько веревочке ни виться…

Наступление кризиса было неизбежно просто в силу закона цикличности. Но многочисленные лопающиеся пузыри в несколько раз усилили его вредоносное воздействие. И одним из таких пузырей оказался нефтяной рынок.

Прилив на нефтяные биржи нерационально огромного количества спекулятивных денег сыграл большую, возможно решающую роль в произошедшем.

Доктор Конопляник отмечает, что изначально у ожиданий роста цен были объективные причины. Но на этом фундаменте «сформировалась финансовая пирамида». Пирамида эта выстроилась и в результате процесса глобализации, и вследствие обилия дешевого кредита. И даже бурное развитие Интернета и электронных форм платежа – все это помогло вершине этой пирамиды залезть за облака. Никуда больше не надо звонить, не надо с кем-то долго договариваться, переписываться, посидел несколько минут за компьютером – и готово дело, вложил все, что у тебя было, в нефтяной фьючерс или опцион – фактически заключил пари на то, что нефть скоро вырастет в цене. Или упадет.

Но чем выше поднимешься, тем больнее падать.

А вот как комментировал происходившее на рынке нефти в середине 2008 года уже упоминавшийся Дэниэл Йергин, глава Кембриджского центра энергетических исследований и автор знаменитой книги «The Prize»: «На финансовых рынках воцарилась психология дефицита. Множество людей, которые раньше никогда не инвестировали в сырье, теперь вкладывают в нефть огромные суммы. Но называть это спекуляцией – значит понимать ситуацию слишком примитивно».

И вот еще что: обратите внимание, в какой именно момент цены на бумажную нефть особенно резко полезли вверх: в 2007-м и в начале 2008-го, когда уже очевиден стал кредитный кризис, когда с ликвидностью, с наличкой началась беда. Но вот какую картину видели игроки: кризис наступает, денег нет и взять негде… Как негде? А нефтяной рынок? Уж там-то, все говорят – от олдувайцев до МЭА, – спрос Индии и Китая будет только расти и расти, а новой нефти будет все меньше и меньше. Значит, есть только один верняк в этом рушащемся мире – поставить на нефтяной рост. Особенно учитывая, что под это кредит получить все-таки легче, чем на что-либо другое, потому что банки и пенсионные фонды и все вообще на свете свято верят в нефть. Кроме того, достаточно внести относительно небольшой депозит, чтобы сыграть в дериватив.

Но вот беда, если проиграешь, отдавать придется не процент, не депозит, а полную цену позиции, придется изыскивать всю сумму. Которой у тебя, возможно, нет. И не было. И взять ее негде. Разве что поставить еще раз на нефть… Ведь она кончается, не так ли?

Откуда известно, что именно так и было? А взгляните на официальную статистику. По данным Комиссии по торговле товарно-сырьевыми фьючерсами (КТТСФ) США, в феврале 2007 года доля спекулянтов на NYMEX составила 30 процентов, в июне 2008-го – уже 70 процентов. И ровно в тот же период цены на нефтяные фьючерсы достигли своего безумного потолка. И в то же самое время мировые индикаторы уже однозначно показывали: мировая экономика резко покатилась вниз…

Адама Смита, с его верой в могучую силу и способность рынка к самоисцелению, хоронили уже десятки раз. Но особенно торжественно – после обеих мировых войн, после Октябрьской революции, ну а уж когда грянула в начале 30-х годов Великая депрессия, тогда вообще приверженность идеям свободного рынка почиталась чуть ли не за признак слабоумия. Ежу понятно: всё, капитализм кончился, ему на смену теперь идет что-то другое, новое, не очень пока ясное, но связанное, наверное, с мощным государственным регулированием и контролем. Воскресал непременно и призрак Карла Маркса, который каждый раз принимался снова бродить и по Европе, и по Америке.

Но очередной кризис потихоньку, незаметно кончался, и снова люди забывали Маркса (кроме тех стран, где его неизменная популярность обеспечивалась государственным насилием). А Адам Смит и его последователи уже не казались такими уж устаревшими, законченными чудаками.

Многим людям, оказавшимся перед лицом жесткого экономического кризиса, кажется, что капитализм кончился – уж на этот раз точно!

Между тем великий политэконом (Адам, а не Карл) предвидел ситуации, схожие с последним экономическим кризисом, да и потрясениями нефтяного рынка тоже. «Когда доходность торговли значительно превышает обычную, общей ошибкой является чрезмерное увеличение объемов торговли». Разве не про нефтяных спекулянтов сказано?

И теперь задумайтесь, почему WTI в последнее время стоит значительно дешевле сорта Brent и даже Urals. Российская нефть, правда, привязана к Brent и потому куда англо-норвежская нефть, туда и она. Но все-таки как же быть со знаменитым экономическим законом единой цены? Одна и та же картошка не может по-разному стоить в разных концах супермаркета, а высший сорт – дешевле первого и второго. В супермаркете такое невозможно, а на мировом рынке нефти бывает.

Ведь и Brent, и тем более Urals качественно уступают «легкой» и «сладкой» техасской нефти.

Экономический абсурд…

Есть две объясняющие происходящее теории.

Во-первых, в Оклахоме, в Кушинге, вышло из строя одно из нефтеперерабатывающих предприятий, и в результате скопился некий переизбыток нефтяной смеси WTI. Технологически он не может быстро рассосаться за счет краткосрочных поставок за пределы Америки. Рынок нефти, особенно вот в такой смутный период, недостаточно гибок. Наверное, долго такая ценовая неувязка сохраняться не могла бы. Но в краткосрочном плане рынки – европейский и американский – функционируют как бы отдельно друг от друга.

Кроме того, говорят, в открытом море стоят заполненные нефтью танкеры, ждут – но не погоды, а повышения цен, которое многие считают неизбежным. Образовавшееся «суперконтанго» вроде бы, как барометр, указывает на приближение небольшой бури.

Все эти искусственные переизбытки нефти сильно искажают общую рыночную картину. Ну и еще одно предположение, которое я несколько раз встречал в блогах нефтяных трейдеров, – что в разгульные месяцы фонды и отдельные торговцы (кое-где их любят непременно называть спекулянтами) набирают себе длинных позиций и потом от них избавиться не могут. А надо…

Заметьте, кстати, что основной – подавляющий объем бумажной нефти котируется именно в WTI.

Романтик нефтяных бирж

Этому человеку в книгах о нефти надо посвящать как минимум целую главу. А то и две. В момент, когда эта книга писалась, он числился 117-м в списке самых богатых американцев (369-м в мире). Увы, когда готовилось в печать новое издание, он уже покинул наш мир. А превратности кризиса могли уже проделать основательную дыру в оставленном им состоянии, в основном завещанном на благотворительные цели.

Неважно, дело совсем не в деньгах. Знаем мы богатеев и покруче, сотворивших свои гигантские, невообразимые состояния, как фокусники, почти из воздуха (вернее, из дешево, по случаю доставшихся углеводородов, например). Другое дело – Пиккенс. T. Boone Pickens.

Почему-то он предпочитает не расшифровывать первый инициал. Но вообще-то он – Томас Бун Пиккенс-младший. Одно время меня этот изредка употребляемый «младший» даже сбивал с толку, и я думал, что в нефтяных хрониках иногда речь шла о его отце. Не может же быть, чтобы один и тот же человек столько всего успел совершить разного – и в 50-х, и в 60-х, и в 70-х, и 80-х… и так далее. Вплоть до наших дней.

Но оказывается, может. Пиккенс-старший тоже имел дело с нефтью, но совсем не на том уровне. Ничем особенным не прославился.

А вот его сын вошел в нефтяную и энергетическую историю мира. И теперь неважно уже, сколько он за свою долгую жизнь намолотил денег. Все равно место это за ним останется. Ему в этом смысле мало равных. А среди ныне живущих так, по-моему, нет вообще.

Для людей левых политических взглядов Пиккенс, разумеется, не может быть героем, он – воплощение беспощадно цепкого капиталиста, никогда не упускавшего из виду свою выгоду, свой интерес. Вдобавок еще и ярый республиканец, друг и сторонник бывшего мэра Нью-Йорка Рудольфа Джулиани, изрядно дискредитированного своей ролью на все готового порученца при Трампе. Но даже левые вынуждены признать неординарность Пиккенса.

Причем более всего поразительна именно эта многосторонность – то, что он появляется на этапах нефтяной истории несколько раз и в совершенно разных ипостасях. То есть не один большой, оригинальный след оставил, а несколько. Будто в нем жили сразу несколько очень разных людей.

Последний его прикол – это неожиданное превращение в страстного борца – а он все в своей бурной жизни делал со страстью – за спасение климата и разработку возобновляемых, альтернативных источников энергии. (Трамп бы точно не одобрил!)

Но давайте все-таки по порядку. Понятно, что в двенадцать лет он газетами торговал – кто же из будущих американских богачей этого не делал? Но далеко не каждому мальчику-газетчику удается за несколько месяцев расширить число своих клиентов с 28 до 125. Путем «бизнес-экспансии» (как уж он с конкурентами договаривался, не знаю. Наверное, с каждым особо).

Но мир он удивил в первый раз, когда созданная им независимая нефтяная компания «Меса Петролеум» поглотила в 1969 году «Хуготон Продакшн компани», которая была во много раз больше. Представьте: какой-нибудь пескарь или сардинка подплывает к эдакому жирному сому – и проглатывает его со всеми потрохами и плавниками. Да разве такое возможно? Пиккенс доказал, что да – вопреки всем физическим законам! Историки бирж слегка подивились: чуден мир, чего только в нем не бывает. Но и только. Главные сюрпризы были впереди.

Уже тогда Пиккенс выработал формулу, которую начнет широко применять на практике только в 80-х: соотношение нефтяных резервов компании и ее капитализации. Когда совокупная цена акций компании ощутимо меньше, чем потенциальная цена нефти (или газа), к которым она имеет доступ, акции стоит скупать, не жалея денег.

Но в 60-х и 70-х он, подобно многим другим, колесил по свету в поисках новых больших месторождений. Увы, они уже были практически все разобраны, а вокруг немногих недоразобранных, например в Ливии, шла жестокая, беспощадная борьба. В этом столпотворении легко было потеряться, а то и разориться, к тому же надо было все сильнее прогибаться перед правительствами, чьим странам повезло оказаться сидящими на богатых месторождениях. И вот настало время, когда не одному только Пиккенсу пришло в голову, что, собственно, проще и выгоднее искать нефть не в далеких негостеприимных краях, в песках Востока или джунглях Африки, а на фондовой бирже. Скупая недооцененные нефтяные акции.

Тем временем «Меса Петролеум» стала одной из крупнейших независимых нефтяных компаний мира за пределами узкого круга «сестер», прибрав к рукам несколько небольших компаний. Но когда в 1982-м Пиккенс замахнулся на куда более крупную «Ситиз Сервис», по тем временам 19-ю по размеру в США (в три раза больше «Месы»), то добыча оказалась все-таки не по зубам охотнику. Увидев, что происходит, вмешались куда более крупные хищники – «Галф Ойл» и «Оксидентал Петролеум» Арманда Хаммера. Последнему в итоге удалось скупить все акции «Ситиз Сервис». Продал свой пакет и Пиккенс – с тридцатимиллионной прибылью.

Это был какой-то новый, небывалый вид охоты – который идет на пользу дичи, укрепляет ее здоровье. Однако противники и завистники стали за глаза обзывать Пиккенса «гринмейлером». Этот термин – вошедший в бизнес-язык каламбур по образцу blackmail – «черное письмо», что значит шантаж. Так называемые зеленые письма не нарушали закона, но, с точки зрения критиков, часто казались формой легального шантажа: чтобы от «гринмейлеров» избавиться, компании готовы были выкупать у них свои акции по экстравагантным ценам. Интересно, что само имя стало нарицательным среди нефтяников, страшившихся, что в трудный момент появится кто-то, кто устроит им «пиккенса».

Однако поклонники Пиккенса утверждают, что это клевета: он всегда искренне пытался поднять капитализацию недооцененной компании (ну и завладеть ее акциями, – но в этом как раз и была суть используемого механизма). А если уж не получалось установить свой контроль, то почему же не взять отступного, если тебе его приносят на блюдечке с голубой каемочкой? Какой же капиталист от такого откажется?

В глазах тысяч рядовых, «мелких» акционеров Пиккенс был настоящим героем. Его атаки в одночасье могли увеличить цену вашего пакета, а значит, и благосостояние вашей семьи. Он выглядел защитником интересов маленького человека против бездушной и равнодушной бюрократии, управлявшей большими компаниями. Ну а тот факт, что в процессе борьбы за реализацию истинной стоимости и интересы акционеров Пиккенс наращивал свое состояние, конечно, вызывал раздражение и зависть, но, с другой стороны, что же тут поделаешь…

И вот настал момент, когда, натренировавшись на компаниях среднего размера, Пиккенс решился наконец замахнуться и на гиганта. Выбрал «Галф Ойл» – из «семи сестер» эта была самой «сонной», самой недооцененной, явно нуждавшейся в хорошей встряске и свежем ветре.

Поначалу аналитики отказывались верить в этот слух: чтобы «Галф Ойл», один из всемирно известных гигантов, не акула даже, а кит, вдруг подвергся атаке – и чьей? Какой-то наглой плотвички! Ах рыбка-Моська, ах «меська», знать она сильна…

Но смех длился недолго.

То, как Пиккенс это проделал, вошло в анналы мирового капитализма, не говоря уже о нефтяной промышленности.

А дело было так.

У «Месы» неважно шли дела в Мексиканском заливе. Очень сильно не повезло (вообще Пиккенса трудно назвать везунчиком – он часто побеждал, но благодаря своей бешеной энергии и все той же типичной для нефтяных первопроходцев и вожаков невероятной упертости). По стечению обстоятельств сразу несколько нефтяных платформ требовали ремонта или других экстренных вложений. Случились и некоторые юридические осложнения (к каковым любая нефтяная компания всегда должна быть готова). Словом, куда ни кинь, везде клин. Никогда тем не менее не унывавший Пиккенс явился однажды утром на работу в штаб-квартиру своей компании. Собрал на совещание директоров и сказал: «Ребята, нам срочно надо где-то взять триста миллионов. Не представляю пока где, но давайте думать».

И надумал: ускорить нападение на «Галф», о котором он и без того помышлял.

Как Давид на Голиафа, «Меса» кинулась на гиганта. Как водится, была применена дозволенная военная хитрость – созданы дочерние структуры, потихоньку скупавшие акции у мелких держателей, чтобы раньше времени не насторожить дичь.

Пиккенс, как всегда, хорошо сделал домашнюю работу. Он вычислил, что «Галф» сильно недооценен и что акции компании есть смысл скупать даже с солидной надбавкой – премиумом. Структура управления компании была громоздкой и устаревшей, директорами служили в основном сделавшие долгую карьеру инженеры-нефтяники, великолепно, без сомнения, разбиравшиеся в технологии производства, но не очень-то сильные в бизнесе. В результате никакой последовательной стратегии развития выработано не было, к тому же «Галф» оказался вовлечен в какие-то не катастрофические, но плохо сказывавшиеся на репутации, а следовательно, и курсе акций судебные и прочие разборки… Чтобы восстановить репутацию, руководителей искали не столько эффективных, сколько безупречных с точки зрения этики и закона. «Галф» вошел в историю как единственная крупная нефтяная компания, которая ввела в состав совета директоров монахиню!

И все же когда генеральному директору Джимми Ли доложили, что «Меса Петролеум» начала кампанию скупки акций «Галфа», тот поначалу совсем не принял это всерьез. Но тут вдруг и другие рыбины, покрупней, заинтересовались соотношением цены и доходов «Галфа», стали прикидывать, во что бы обошлось поглощение. И кто и сколько готов предложить. Акционеры заволновались: оказывается, они сидят на мешках с деньгами, о которых не подозревали! Пиккенс соблазнял их, предлагая потрясающий трюк: выделить запасы нефти и газа компании в отдельный трест, напрямую принадлежащий акционерам.

Это был смертельный удар, дирекция поняла: компанию придется продать. Все лучше, чем доиграться до враждебного поглощения. Но если уж отдаваться, то только не этому проклятому популисту Пиккенсу!

В итоге «Галф» не достался «Месе». Но Пиккенс, вольно или невольно, спровоцировал аукцион, на котором сражались великаны: победил «Шеврон», заплативший за акцию по 80 долларов – ровно в два раза больше, чем она стоила на бирже перед началом атаки Пиккенса.

Пиккенс продал оставшиеся на руках акции, заработав по совпадению именно 300 миллионов долларов, позарез необходимых для внутреннего развития «Месы».

Распространена точка зрения, что именно с этого момента на бирже началась неизбежная переоценка ценностей – все «сестры» вынуждены были начать менять свой образ существования в интересах акционеров.

Бытует мнение, что именно Пиккенс схожими методами заставил даже далекую Японию считаться с американскими и другими зарубежными инвесторами, сделать свой фондовый рынок прозрачнее и понятнее.

Разумеется, многие склонны считать, что Пиккенс – ловкий оппортунист, может быть даже авантюрист. Что им двигала жажда наживы (люди везде и всегда предпочитают за любыми действиями видеть именно этот мотив), а все остальное – лишь флер, красивая оболочка.

Но трудно отрицать, что в экономическом смысле деятельность Пиккенса действительно помогала реализации истинной стоимости компаний, оздоровляла и консолидировала рынок. В нефтяном пруду он стал щукой, не дававшей дремать ни карасям, ни жирным карпам. А в конце концов и самым большим акулам и китам.

Хотя надо признать, что и с личным состоянием пророка и активиста действительно все было в порядке. Уже очень богатым и, прямо скажем, немолодым человеком, в возрасте 68 лет, Пиккенс вдруг выкинул новый фортель. Решил расстаться со своим детищем, о котором он заставил говорить все мировое бизнес-сообщество, – компанией «Меса Петролеум». Он, видите ли, разочаровался в нефти. Пришел к выводу, что она все равно кончается. И в 1997-м создал новую, специализирующуюся на природном газе (Pickens Fuel Corp, ставшую затем Clear Energy). А еще – инвестиционный фонд BP Capital Management, причем сокращение ВР не имеет ни малейшего отношения к британскому нефтяному гиганту, а значит лишь (нетрудно догадаться!) – ну конечно же! – Boone Pickens. Все эти новые предприятия принесли ему очередные сотни миллионов. Подобно Мидасу, к чему бы Бун Пиккенс ни прикасался, он все обращал в золото.

Сначала нефть, потом газ, а потом пришел черед ветра и воды. Пиккенс замахнулся на создание самой большой в мире сети ветряных генераторов электричества. Ну а вновь созданная компания Mesa Water, между прочим, – крупнейший в мире частный владелец резервов грунтовой воды в США, а возможно, и в мире.

Но, говорил он, все это делалось совсем не ради денег. Скептический род человеческий верил с трудом. Помилуйте, уверяли его поклонники, он бросился на штурм новых высот, когда ему было уже за 80, у него в кармане огромные деньги, неужели же вы думаете, что его волновали сколько-то там лишних долларов?

Судя по всему, действительно пришла пора о душе думать или, по крайней мере, о месте в истории. Войти туда лишь как хитрый и ловкий бизнесмен, пусть даже и Давид, повергший многих Голиафов, – это уже показалось ему мелковатым. И даже 700 миллионов, пожертвованных на различные виды благотворительности – от спортивных сооружений до медицинских исследований, – и этого ему было мало.

Пиккенсу подавай роль титана, решившего ни много ни мало проблему энергетической безопасности. Если не мира, то, по крайней мере, США. Он хотел, чтобы все говорили о так называемом «плане Пиккенса» – и все больше людей говорят. Даже Барак Обама высказался сдержанно, но одобрительно.

В биографии Пиккенса есть, разумеется, и своя рождественского типа легенда (а вполне возможно, и быль) о том, как в самом начале своей карьеры юный продавец газет нашел в кустах бумажник (пустой) и отнес его владельцу. Тот в знак благодарности подарил Т. Б. Пиккенсу-младшему доллар – целое состояния для подростка, откладывавшего в копилку центы. Так вот, мать и тетка отказались впустить его с этим долларом в дом и отправили – под проливным дождем – возвращать деньги. Дескать, унизительно принимать награду за честность.

Публика не очень-то склонна в наши дни верить подобным рассказам, особенно если речь идет о людях успешных и богатых. И вообще – если ты такой совестливый с самых младых ногтей, то почему до сих пор не раздал все свои миллиарды бедноте? Бомжам, например, чтобы им всегда было на что выпить. Или одиноким матерям, чтобы им не было нужды искать мужей. Или безработным, чтобы те забыли и думать о поиске работы. Или голодающим Африки, чтобы они наелись один раз до отвала и чтобы племенные вожди еще больше обогатились.

Конечно, сарказм, может быть, и не так уж уместен в мире, где и в самом деле полно голодающих и больных. Но все же Пиккенс еще при жизни отдал на благотворительность более чем шестую часть того, что имел. И завещал на благие цели большую часть своего состояния. Много это или мало – каждый может прикинуть по своим меркам.

Пиккенс, как и Джон Д. Рокфеллер за два поколения до него, был воспитан в духе классического пуританства – с культом бережливости, аскетизма и тяжкого, до изнеможения, труда. Такие люди рвут пупки (свои и чужие), создавая огромные компании-империи или, как Пиккенс, устраивая биржевые революции. Можно ли верить в их пуританскую честность? Или все это – лишь лицемерие, как полагают критики? Усвоил ли Пиккенс урок своего детства, правда ли, что материальная награда никогда не была для него самоцелью? От ответа на этот вопрос зависит и другой – как относиться к плану Пиккенса?

В значительной степени он ушел теперь на задний план, поскольку наиболее яркие его элементы, в том числе касающиеся так называемых умных электросетей, вошли в программы других общественных деятелей. С одним отличием – Пиккенс предлагал больший упор делать, по крайней мере в качестве переходной меры, на природный газ, который действительно при сжигании выделяет гораздо меньше загрязняющих атмосферу веществ. Кроме того, запасы природного газа пока достаточно велики. Большинство же новых лидеров общественного мнения в борьбе за спасение человечества от опасного изменения климата предпочитают более радикальные меры, объявляя «войну» всем ископаемым углеводорода.

Часть шестая.

Кто на заместителя?

Блистательные кандидаты

Любимый аргумент оптимистов, которых пессимисты обзывают корнукопианцами, звучит так: «Каменный век завершился не потому, что на Земле кончился камень. А потому, что человек открыл железо».

То есть нашлось что-то тогда, найдется что-нибудь и теперь – раньше, чем кончится нефть. И вообще – хватит морочить нам голову! Ваши предшественники занимались этим чуть ли не с самого начала нефтяной эпохи.

И это правда, что всегда находились специалисты, уверявшие, что нефть вот-вот кончится. Только еще началось промышленное освоение в 70-х годах XIX века, а уже главный геолог штата Пенсильвания предупреждал без тени сомнения, что нефть – это «временный феномен» и что молодые люди «уже этого поколения» будут свидетелями ее исчезновения.

С тех пор практически каждое поколение человечества слышало эти предупреждения. В какой-то момент в 20‐е годы ХХ века в Америке вдруг настолько уверились в том, что нефть вот-вот иссякнет, что в Сенате всерьез обсуждалось чрезвычайное законодательство о переходе назад, на уголь.

Однако новые и новые месторождения открывались, и нефть все никак не кончалась. Наоборот. Ее добыча росла высокими темпами – до поры до времени.

Вот и ныне оптимистов обнадеживают новые, более эффективные методы высасывания нефти из казавшихся уже опустевшими месторождений. И технологии, позволяющие выжимать больше углеводорода (и, следовательно, энергии) из добытой нефти и сверлить дыры в земле в казавшихся недавно недоступными местах, в том числе все глубже под водой. А еще есть надежды на Арктику, где по мере таяния льдов откроется доступ к огромным богатствам, которые, говорят некоторые, увеличат мировые запасы процентов на 20–25 и надолго продлят нефтяной век.

На дальнем Севере не применялись еще новые хитрые методы разведки, как, впрочем, и в Ираке (по совсем другим причинам) и даже в некоторых районах главной нефтяной страны мира – Саудовской Аравии, например в так называемой нейтральной зоне, на границе с тем же Ираком. Некоторые геологи полагают, что и там нефтяную индустрию могут еще ждать приятные сюрпризы…

Но, для начала, нефти осталось не два триллиона, а ближе к трем, говорят оптимисты, хотя о точном количестве можно спорить. И ведь речь идет лишь о конвенциональной, обычной нефти, а вполне реально представить себе в обозримом будущем промышленное освоение нефтеносных песков, других видов «почти нефти» и всякого такого другого, близкого к ней. Короче говоря, углеводородных энергоносителей, пусть не столь дешевых и легко добываемых.

При высоких ценах на нефть невидимая рука рынка немедленно начинает подталкивать капитал и технологии в сторону альтернативных, хотя в основном по-прежнему углеводородных источников энергии. Исследовательский центр Cambridge Energy Research высчитал, что при цене не менее 40 долларов за баррель появляется экономический смысл в производстве горючего из нефтеносных песков, бразильского этанола (изготовляемого из сахарного тростника), а также сжиженного природного газа и угольного топлива. Стимул извлекать нетрадиционное углеводородное горючее из горючих сланцев становится очевидным, когда баррель стоит 50 долларов и больше. Из американского кукурузного этанола – при 60 долларах за баррель. Ну а за границей 80 долларов начинается страна биодизельного топлива и других еще более экзотических энергоносителей.

Но все же первый и очевидный кандидат на замещение должности нефти в мире – это ее «младший брат» природный газ. Он часто оказывается растворенным в нефти или содержится в «шапке» над ее залежами – то есть понятно, что, как бы нефть ни формировалась, этот процесс каким-то образом вел и к появлению газа.

Правда, существует и отдельно залегающий, так называемый неассоциированный газ. Там что-то пошло не так. А может быть, и нефть просто «сбежала» или как-то «рассосалась» – у нее были миллионы лет для того, чтобы совершить побег тем или иным способом.

Сгорая, природный газ тоже выпускает в атмосферу вредные вещества, тоже способствует парниковому эффекту, изменению климата. Но в значительно меньшей степени, чем нефть. А потому многие, например Т. Бун Пиккенс (см. «Романтик нефтяных бирж»), полагают, что именно газ, метан, мог бы стать опорой человечества на переходный период. Что на него, например, можно было бы перевести тяжелые грузовики и другие типы автомобилей. Да и для производства электричества, опять же в качестве временной меры, он тоже подходит гораздо лучше, чем «грязные» нефть и уголь.

Газа в мире осталось, говорят специалисты, более 170 триллионов кубических метров. Еще надеются открыть, по всяким прикидкам, почти 120 триллионов. То есть вроде бы лет на 60–70 должно хватить.

Еще недавно не только олдувайцы, но и некоторые другие специалисты предупреждали, что «пик газа» в мире уже пройден и что на существенный рост добычи рассчитывать нечего. Однако неожиданно быстрый рост добычи сланцевого газа в США внес серьезные коррективы в эти прогнозы. К 2010 году этот ресурс обеспечил – к изумлению многих – уже пятую часть всех потребностей огромной американской экономики в газе; ожидается, что через двадцать лет этот показатель приблизится к 50 %. Самые большие запасы сланцевого газа – в Китае, и можно ожидать, что в обозримом будущем он начнет догонять США и по этому показателю.

В России даже дети знают, что их страна – главная газовая держава мира, что ей принадлежит более четверти всех мировых запасов. Особенно феноменален Ямало-Ненецкий автономный округ – вот уж чудо из чудес и диво дивное! Там газа больше всего – свыше 30 триллионов кубометров. Но вот беда – добыча в последние годы падает, как и в мире в целом. Впрочем, сланцы богаты углеводородами и в России, но пока их добыча кажется делом невыгодным: себестоимость ее слишком высока.

Есть, правда, еще один очень заманчивый и просто гигантский резервуар природного газа – это так называемые гидраты, залегающие в основном на морском дне и глубоко под землей в районах вечной мерзлоты.

Внешне гидраты похожи на обыкновенный лед, но к нему лучше не подносить спичку. Это практически замерзший метан (строго говоря – пустотелые кристаллы молекул воды с молекулами газа внутри). Не знаю, насколько точны подсчеты (все исходные данные очень приблизительны), но есть сведения, что запасов газа из гидратов могло бы хватить миру чуть ли не на 2 тысячи лет, что если удастся этот источник освоить, то об энергетической проблеме можно надолго забыть.

Одна беда: пока человечество понятия не имеет, как извлекать гидраты со дна моря или из вечной мерзлоты. Во-первых, при выходе на поверхность они имеют обыкновение таять. Но даже если эту проблему решить, то экономически добыча гидратов пока не то что нерентабельна, а и просто невозможна. Ведь гидраты вовсе не компактно залегают, а разбросаны по дну океана в некоторых районах. Тем не менее добывать их пробовали. Получилось, что извлечение одного грамма газа обходится примерно во столько же, сколько одного грамма золота. С тем небольшим отличием, что на рынке один грамм золота стоит примерно в миллион раз больше одного грамма метана. Так что не складывается пока с этим богатым источником энергии.

Следующий кандидат – ядерная энергия. Она, убеждают ее сторонники, самая чистая, никаких вредных выбросов. Ну да, говорят скептики, никаких – до очередной ошибки, которые, как известно, являются отличительным свойством человека. А уж при ошибке всем выбросам бывает выброс. И еще одна большая проблема – что делать с радиоактивными отходами – так до конца и не решена. Закапываем их в разных местах, толком не зная, чем это кончится.

Кроме того, есть опасность «политического загрязнения» использования вроде бы мирных ядерных технологий как подспорья для создания ядерного оружия. Да ко всему прочему и запасы исходного сырья, опять же, небезграничны.

По всем этим причинам очень многие страны мира отказываются от ядерной энергетики (Швеция, Германия, Бельгия, Италия, Австралия и многие другие). Правда, Франция не считает возможным для себя обойтись без атомных станций, к такому же выводу довольно неожиданно пришла и Великобритания. Но практически никто не считает, что это панацея. Так, тоже как бы одно из временных решений, с горя, что называется, принятое.

Но самый блистательный из кандидатов – это водород. Именно тот самый случай, о которых говорят – слишком хорошо, чтобы быть правдой. И действительно, водорода в мире сколько угодно, запасы ничем не ограничены. Соединяясь с кислородом, он дает на выходе много энергии, а единственный выделяемый побочный продукт – это обыкновенная вода, которая снова поступает в земной оборот, – что может быть чище и безопаснее? Так называемые водородные топливные элементы уже используются – и кое-где очень успешно, особенно в отдаленных районах земли или в космосе. Никаких движущихся деталей, никаких вредных выделений.

Но водород, оказывается, бывает разный: «серый», «синий» и «зеленый». Разве, удивится читатель. А в школе говорили, что он бесцветный.

В школе говорили правильно. Но разделение на цвета – это условные термины, говорящие вовсе не о внешнем облике газа, а о его происхождении.

Бóльшая часть всего используемого в мире водорода – «серая». Это значит, что его производят с помощью сжигания ископаемого топлива (то есть нефти, каменного угля, природного газа и всяких таких прочих ископаемых углеводородов), а значит, от его «чистоты» мало толку. Производство «синего» водорода наносит несколько меньше ущерба окружающей среде, потому что некоторая, хоть и не очень большая часть вредных выбросов углекислого газа попадает в углеродные ловушки c последующей изоляцией от земной атмосферы. И наконец обожаемый экологами и защитниками окружающей среды «зеленый» водород – как можно догадаться по его названию, получается в результате электролиза воды в специальных электрохимических ячейках, питаемых энергией ветра или солнца, то есть из возобновляемых источников. Вот от его производства и на самом деле ничего вреднее обычной воды в природу не попадает.

Но вот беда: производство «зеленого» водорода – через тот самый электролиз воды – обходится слишком дорого. Итог таков: сколько энергии затратили на входе, столько же получили и на выходе. (Если задуматься, то именно так оно и должно быть – если ты берешь деньги из тумбочки, то сам их туда и кладешь.) Водород производится из воды, чтобы опять превратиться в воду. Итог – ноль. Некоторые полагают, что водород по природе своей не источник энергии, а ее носитель! И наверное, замечательный носитель, которому в будущем найдется масса применений как гениальному аккумулятору. Но стать заменой нефти и газу он, видимо, не сможет. Если только не оправдаются прогнозы некоторых оптимистов, утверждающих, что прогресс, достигнутый наукой в области фотовольтаики (то есть прямого преобразования солнечного света в электричество), и повышение эффективности использования энергии ветра, и некоторое вроде бы наметившееся удешевление процесса электролиза позволяют надеяться, что рано или поздно производство «зеленого» водорода сможет стать конкурентноспособным. Но пока суд да дело, гораздо эффективнее производить «серый» и «синий» водород – из угля и других ископаемых, – что, естественно, сводит всю идею к абсурду: ведь, кажется, мы хотим строить водородную экономику, чтобы от углеводородов освободиться. В общем, куда ни кинь…

А как все же насчет самих замечательных возобновляемых источников энергии, столь любимых сердцу защитников окружающей среды? Так привлекательна мысль – обуздать энергию ветра, приливов и отливов, геотермальную энергию, понастроить маленьких, а потому безопасных для природы мини-гидроэлектростанций…

Особенно заманчива и, безусловно, глубоко логична общая мысль относительно необходимости найти наконец способ, как следует пользоваться тепловой и световой энергией солнца – ведь она проходит сквозь Землю и ее атмосферу, почти не задерживаясь. Какие-то жалкие крохи мы научились улавливать. Причем под «мы» я имею в виду не только человечество, но и все формы жизни, включая растения, которые хотя бы фотосинтезом владеют. Ну не может же быть, чтобы не было способа ухватить напрасно проплывающую мимо в огромных, умопомрачительных размерах энергию! Надо только как-то напрячь мыслительный аппарат посильнее…

Но пока надумали только панели солнечных батарей да массивные концентраторы солнечного света и гигантские зеркала, фокусирующие его в одной точке или ограниченном пространстве (каждый знает, что с помощью лупы при солнечной погоде можно костер зажечь). Однако беда всех этих устройств – их низкий коэффициент полезного действия. Что-то все-таки делается в корне неправильно.

Это относится и ко всем остальным возобновляемым источникам: они дают на выходе маловато энергии. Вот в чем загвоздка. И хотя исследовательские центры называют какие-то условные цифры – куда должна забраться цена нефтяного барреля для того, чтобы возобновляемые источники стали экономически рентабельными, – на этот счет есть серьезные сомнения. Хотя оптимисты из числа зеленых утверждают, что вроде бы к середине XXI века доля нефти и газа может уменьшиться в мировом энергетическом балансе до 25 процентов.

И вообще – проблема со всеми этими прикидками в том, что они весьма условны. Мировая экономика находится в постоянном движении, привычные точки равновесия оказываются утраченными, а сами цены на нефть скачут, словно на американских горках (интересно, что в Америке этот аттракцион называется русскими горками). Не говоря уже о том, что могут в любой момент сотворить с нами какое-нибудь стихийное бедствие, какая-нибудь еще вирусная пандемия, например…

И вот уже совершенно непонятно: 60 долларов за баррель – это много или мало? А 100? А 147? А 250, которые, как обещал глава Газпрома Алексей Миллер, скоро станут нормой? С другой стороны, в периоды кризисов цены могут резко падать, снова склоняясь к маржинальной себестоимости (или, как еще ее называют, приростной себестоимости, то есть стоимости при производстве дополнительной единицы продукции) – 35–40 долларов за баррель. В последние года и этим цифрам Россия и другие нефтяные державы были несказанно рады. Как бы не скатилась ниже десяти, вот как тогда бюджетные концы с концами сводить? Но в таком случае, когда потребность в нефти резко падает, уже нет и особого стимула развивать альтернативы, и нефтяной конец света, возвращение в Олдувай, тоже откладывается.

Так или иначе, а нефтяные супермажоры, в том числе «ЭксонМобил», «Шеврон», ВР, «Шелл», уже созрели для того, чтобы придерживаться долгосрочной тактики: не отказываясь от погони за новыми месторождениями и выжимая максимум из существующих («до последней молекулы»), все же продвигаться потихоньку в сторону перехода к принципиально новым, синтетическим и искусственным видам топлива, эффективным смесям. В лаборатории «Шелл» изготовили пока еще слишком дорогое, но уже суперчистое и очень мощное дизельное топливо из природного газа.

Вообще за смесями – традиционного бензина с другими, пока дороговатыми углеводородными энергоносителями, такими как все эти этанолы, биотопливо, жидкость, выжатая из битумов и горючих сланцев, и так далее, – по-видимому, большое будущее. И речь идет не о каком-то отдаленном будущем, а о самом ближайшем. (Вон американцы уже успешно испытали ракету на биотопливе). Массовое внедрение смесей даст возможность значительно отсрочить «конец нефти», а мировой экономике – постепенно адаптироваться к миру с принципиально более дорогой энергией. Тогда уже может приблизиться и тот счастливый день, когда все эти любимые всеми нами ветряки, солнечные батареи, гигантские зеркала-аккумуляторы солнечного света, приливно-отливные станции и так далее тоже постепенно обретут экономический смысл.

Пока же на повестке дня, видимо, достаточно грандиозная революция в нефтяной промышленности. Из добывающей отрасли она должна превратиться в перерабатывающую. Ее продуктом будет новое поколение углеводородного горючего. Случится это, судя по всему, уже в течение ближайшего десятилетия.

Обычно нормой в отрасли считалось, что в среднем удается извлечь из земли примерно треть нефти месторождения. Но принципиально новые технологии позволяют значительно увеличить эту долю. Между тем всего несколько процентов превышения средней нормы – и считайте, человечество получило что-то вроде еще одного Северного или Каспийского моря – по количеству доступной нефти. Плюс к этому компании учатся забираться все глубже и глубже; впереди – из-за таяния льдов – открытие грандиозных нефтяных полей Арктики (неужели для этого происходит всемирное потепление?).

Короче говоря, нефти в мире, возможно, гораздо больше, чем принято считать. Если принимать во внимание только то, что уже реально происходит, что уже найдено, что уже известно точно, как выкачать, то тоже получается немало.

Короче говоря, не обязательно быть корнукопианцем, чтобы верить – пик, наверное, где-то впереди, но пока путь к нему лежит по очень длинному плато.

Родственник асфальта, спаситель человечества

Есть на западе Канады огромная и не очень густонаселенная провинция Альберта, площадью процентов на 20 больше Франции. Живет же в ней всего-то каких-нибудь три с небольшим миллиона обитателей – как в двух-трех аррондисманах Парижа, ну или округов Москвы. Но под ногами у альбертинцев лежит огромное количество нефти. По некоторым подсчетам – 1,7 триллиона баррелей! Вдумайтесь: человечество за всю свою индустриальную жизнь потратило на все про все примерно один триллион баррелей. А тут чуть ли не в два раза больше под ногами валяется. В одной стране, мало того – в одной малонаселенной провинции!

Но вот именно что валяется. Плохо лежит. Залегает не то чтобы глубоко, но достать непросто. Чтобы нефть получить, надо ее «выжать» из тяжелых битуминозных песков.

Между тем теоретически эти самые пески могли бы стать спасением от энергетического голода на долгие десятилетия для всего мира.

Пески содержат битум – вещество, близкое по своему составу к асфальту. Из него можно гнать синтетическую нефть или же прямо получать нефтепродукты – бензин и прочее. Но до последнего времени процесс этот был и дорог, и трудоемок, и чреват сильным загрязнением окружающей среды. Битум, в отличие от легкой нефти, не поднимается наверх из-под земли под собственным давлением, он почти не течет (представьте себе не до конца застывший асфальт!), и с ним приходится повозиться – нужно «разгонять» его с помощью пара, всяких специальных растворов и горячего воздуха. Да и транспортировать его, мягко говоря, непросто: по нефтепроводам при нормальной температуре он бежать отказывается. Есть вариант добычи поверхностный, карьерный, а есть еще более дорогостоящий – шахтный. Но в любом случае процесс еще тот – недешево баррель обходится. Но когда в 2008 году цены на обычную нефть-сырец зашкалили за сотню, а потом стали приближаться к 150, битум показался весьма привлекательным вариантом – и для инвесторов, и для потребителей. Однако вновь потом цены покатились вниз, и опять вернулись сомнения.

Совсем недавно некоторые нефтяные компании утверждали, что производство в Альберте обретает экономический смысл при мировой цене на нефть всего-навсего в 30 долларов за баррель. Однако теперь уже ясно, что инфляция удорожила все и без того недешевые составляющие сложного процесса добычи и переработки битума. Теперь уже специалисты говорят о цене в 60 или 70 долларов за баррель, при которой игра стоит свеч. Но при продолжающейся чехарде цен и обменного курса доллара, к которому нефть привязана, сомнения вряд ли рассеются. К тому же новые власти Альберты решили потихоньку заканчивать с льготным налоговым режимом для компаний, решившихся строить свои нефтяные замки на канадском песке.

И разумеется, непонятно, что будет с экологической стороной вопроса. Разрабатываемые месторождения в Альберте – зрелище не для слабонервных. То ли гигантская, до горизонта, залитая чем-то асфальтообразным стройка на нулевой фазе, то ли планета Марс после атомной войны… При извлечении битума и производстве синтетической нефти выбрасывается в атмосферу куда больше (в 3–5 раз!) углекислого газа, чем при традиционной нефтедобыче и переработке. (В одной только Канаде около 40 миллионов тонн в год.) Тратится огромное количество пресной воды – в Альберте производственный битумный процесс требует ее больше, чем потребляет крупнейший город провинции Калгари. Ну и, понятное дело, деревья и всякую прочую мешающуюся под ногами растительность приходится «зачищать».

Вовлеченные компании обещают, впрочем, заботиться об окружающей среде, и кое-какие средства уже вкладываются в восстановление почв и высадку новых молодых деревьев. Но до полного восстановления нанесенного ущерба ждать придется примерно как до второго пришествия.

Тем не менее мировые нефтяные компании планировали вложить в битумное производство Альберты около 31 миллиарда долларов. Но не уйдут ли эти деньги в песок? Это зависит и от причин политических (куда надо отнести и активность зеленых), и прежде всего – экономических.

В Канаде дело дошло до того, что уже почти половина всего производства (добычи) нефти приходится на битум. Что, кстати, позволило этой стране обогнать всех своих конкурентов и стать главным поставщиком нефти в США. Замечательный экономический успех, но в нем же кроется и корень проблемы.

В 2007 году Конгресс США принял закон, запрещающий нефтепереработку, чреватую более сильным «парниковым эффектом», чем традиционные методы, – как будто специально для того, чтобы перекрыть дорогу на юг канадскому битуму. Трамп обещал построить нефтепровод Keystone, по которому битумная нефть худо-бедно потекла бы (хоть и медленно) в США, но первое, что сделал Джо Байден после прихода в Белый дом, так это запретил это строительство, именно из-за угрозы для окружающей среды и климата.

Между тем и сама Канада уже законодательным образом постановила: хотите из наших песков углеводород выжимать – извольте улавливать весь ваш углекислый газ и еще придумайте, как его безопасно хранить после того, как поймаете… Исследовательские лаборатории нефтяных компаний лихорадочно ищут способы выполнить решение, но пока с неопределенным успехом…

Так что не исключено, что зря американские нефтеочистительные комбинаты расширяли в последнее время свои производственные возможности по переработке битумной нефти – как бы не пришлось их сужать…

Непонятно, сбудутся ли теперь прогнозы экспертов, предрекавших, что Альберта вот-вот станет вторым Ираном – сможет выбрасывать на нефтяной рынок около 4 миллионов баррелей в день. Пока до этой цифры еще далековато, теперь оптимисты говорят, что до 3,3 миллиона баррелей можно будет дотянуться только к 2020 году. Что, впрочем, позволит Канаде в итоге войти в пятерку главных производителей нефти в мире (это с учетом всех других месторождений).

Но благословение это или проклятие? Мнения среди канадцев, даже среди жителей Альберты, резко разделились. Причем создается впечатление, что число тех, кто хотел бы от этой привилегии (или тяжкой доли) отказаться, все время растет и они, кажется, начинают задавать тон. А теперь уже и Байден их поддерживает.

Крупные залежи битуминозных песков есть и в Венесуэле, и в России, и в США, и на Ближнем Востоке. Так что не только Канаде, но и другим богатым этим добром странам рано или поздно придется решать для себя тот же вопрос. России в том числе.

Но теперь о самом главном – об экономике. В середине 2008 года, когда цены на нефть-сырец достигли безумного, как тогда казалось, уровня, создалось впечатление, что и налоговых льгот производителям битума уже больше не надо. Что на нефтяные пески Канады обязательно найдутся охотники. Как бы трудно и дорого их переработка ни обходилась. Все выгоднее, чем выкладывать по полторы сотни за несчастный баррель WTI или Brent. Но нет – прошло менее полугода, и вся ситуация снова перевернулась с ног на голову. Какой же безумец будет возиться с тяжелыми песками при цене 35 долларов или даже 45 за обычную, «легкую» нефть?

Нет никакого сомнения, что цены будут скакать и дальше. А раз так, кому-то пора определиться: в долгосрочном плане нужен этот битуминозный песок или нет? И прежде всего решение за канадскими властями. Чего они все-таки хотят: спасти родную окружающую среду от опасного заражения или просто пополнить бюджет за счет дополнительных налогов? Потому что иначе толком не выйдет ни того ни другого, а остальному человечеству так и не удастся понять, стоит ему рассчитывать на эту огромную прибавку к нефтяным резервам или надо срочно искать что-то еще.

Недоделанная нефть

У тяжелых нефтеносных песков есть еще один углеводородный родственник, который тоже мог бы, хоть и в меньших масштабах, помочь пережить годину энергетического кризиса.

Известен он с седой древности, но официально запатентован в конце XVII века. Да, представьте себе: уже тогда в Англии вовсю оформляли патенты на технические изобретения и открытия. В 1694 году был выдан уже 330-й Королевский патент. Получили его трое подданных Вильгельма III и Марии II (уникальный случай совместного правления мужа и жены). Эти подданные Их Величеств закрепили за собой открытый ими «способ извлекать и изготавливать большое количество дегтя, смолы и масла из особого рода камня».

Но погодите: масло из камня – это именно то, что буквально означает по-гречески «петролеум». Так по-научному и сегодня называется нефть (иногда в это определение включают также и природный газ). Так что, вполне возможно, первой «нефтью», которую познали древние греки, было именно горючее вещество, получаемое из камня. Хотя более распространено мнение, что термин придумал в 1555 году немецкий минералог Георг Бауэр, писавший под псевдонимом Георгиус Агрикола. Он явно питал слабость и к камням, и к звучным наименованиям на античных языках.

Так или иначе, но существует такой слегка рыхлый камень черного, коричневого или красноватого цвета, напоминающий по фактуре каменный уголь. И называется он сланец. Или горючий сланец. Горючий – потому что, в отличие от угля, может загореться от вспыхнувшей спички, настолько высоко в нем содержание этого самого «масла».

В штате Колорадо все от мала до велика рассказывают историю о жителе, переехавшем в район Зеленой реки издалека, построившем уютный домик и в последний момент вдруг решившем устроить в нем камин из темного камня. Тем более что его сколько угодно валялось вокруг. И камень был красивый, с необычным красноватым отливом, но при этом какой-то не слишком твердый, легко подвергался обработке. Друзья и соседи собрались на новоселье, но когда хозяин разжег в очаге огонь, то очень быстро сгорел не только камин, но и весь дом – гости еле ноги унесли.

Понятно, что темным красивым камнем был как раз сланец, которого в бассейне Зеленой реки немереное количество. Если попытаться все же измерить в нефтяных баррелях, то окажется, что здесь источника энергии больше, чем в Саудовской Аравии. Весь вопрос в том, как ее извлечь.

Сланцы называют иногда «недоделанной нефтью». То есть создается впечатление, что классический процесс образования нефти загадочным образом прервался на каком-то этапе. И этакий полуфабрикат остался залегать в районах бывших озер (хотя есть залежи и морского происхождения). Самый важный элемент в нем – это тот же самый прародитель нефти и газа кероген, образовавшийся, как считается, из перегноя выпавшей на дно первобытной жизни. Если сланец – «недоделанная нефть», то человеку приходится ее «доделывать». Что делают с полуфабрикатом? Правильно, суют в печь. Вот и сланцы, чтобы выделить кероген, тоже нагревают – до 500 °C.

Сланец, кстати, стал объектом пусть кустарного, но достаточно крупного производства уже в эпоху Возрождения. Судя по всему, весь итальянский город Модена в конце XVII – начале XVIII века полностью освещался ламповым маслом, полученным из сланцев. В первой половине XIX века целая сланцевая промышленность принялась было вовсю разворачиваться во Франции, Шотландии и США и, вне сомнения, достигла бы серьезных масштабов по всему миру, но тут произошло событие, надолго отодвинувшее сланцы на периферию мировой экономики: «полковник» Дрейк в Пенсильвании продемонстрировал возможность получать куда более дешевый энергоноситель, к тому же бьющий фонтаном из-под земли.

Только после арабского нефтяного эмбарго 1973 года государства и капиталисты снова обратили внимание на сланцы и принялись за инвентаризацию: достаточно ли горючего заперто в этих камнях, чтобы оправдать необходимые для их разработки большие инвестиции?

И долго-долго не могли прийти к определенному выводу.

У «Эксона» есть горький сланцевый опыт. В начале 80-х компания вложила огромные деньги – почти миллиард долларов – в освоение «нефтяного камня» в американском штате Колорадо. Посреди пустыни как по мановению волшебной палочки возник достаточно большой город – со всеми коммунальными службами, магазинами, ресторанами, школами и больницами. Почти две с половиной тысячи жителей обитали в нем. Жизнь кипела.

И вдруг, по новому мановению волшебника, она замерла. Посетившие тогда те места были поражены, увидев настоящий город-призрак. Будто из фантастического рассказа Брэдбери – дома стоят целехонькие, будто минуту назад покинутые жителями, но вокруг мертвая тишина…

Но это не инопланетяне похитили людей, а невидимая рука рынка в одночасье закрыла огромный проект. Цены на нефть опять резко упали, возиться со сланцами стало невыгодно…

Но вот в последние годы интерес к так называемой «тугой нефти», то есть нефти, добываемой из сланцевых пород, снова резко вырос. Особенно больших успехов добились именно США. Там зачастую применяется тот же метод – фрекинг (гидроразрыв пласта), что и при добыче сланцевого газа. И метод этот вызывает бурные протесты людей, опасающихся тяжелейших последствий для окружающей среды. Прочитав немало материалов на эту тему, я понял, что серьезные ученые видят только одну реальную проблему: что делать с остающейся после фрекинга сильно загрязненной водой? Вопрос требует принципиального решения, в противном случае столь многообещающий метод может стать причиной экологических катастроф – больших и малых. Но так же, как в случае с песками Альберты, главным фактором остаются вовсе не экологические, а экономические соображения. Цены на нефть-сырец пока еще диктуют всё. Скорей бы уж перевалили за тот самый «пик Хабберта», что ли… Может быть, ясность тогда наконец появится… Или нет?

Цивилизация думающих сетей

Скорость научно-технического прогресса кажется иногда безумной – не успеваешь следить за тем, что умеют делать все новые и новые модели «умных телефонов», лэптопов, планшетов, роботов, что творит Интернет, чему учится и чему уже научился искусственный интеллект. Стоит закрыть глаза, перенестись мысленно лет на двадцать назад – и ничего этого в повседневной жизни не существует. Мобильный телефон – неудобная, громоздкая штука, удел эксцентриков; совершенно не кажется фактом, что хоть когда-нибудь он сможет стать массовым продуктом, привычным, заурядным предметом быта. Интернет? Хорошая будет штука лет через сто, думал я, а к тому моменту я видел его в действии в одном институте. Персональный компьютер? Да, слыхал о таком, у моего знакомого есть знакомый, который им уже пользуется, если не врет.

Прошло каких-то двадцать лет, и мир перевернулся, даже страшно делается. Представьте, какой шок случился бы с людьми начала прошлого столетия, если бы их взяли да и без всякой подготовки перенесли в наше время.

Но вот в одну отрасль земной экономики их можно допускать без опасений за последствия психологического шока. Томас Эдисон наверняка бы удивился, сказал бы: и что, неужели за целый век ничего нового не придумали? Какой я эту штуковину создал, такой вы и пользуетесь? Разве что масштабы шире. А так по сути – то же самое.

Речь идет о сети электроснабжения. Для нее научно-технической революции как не бывало. По крайней мере, до самого последнего времени.

И вот теперь многие убеждены, что в ее фундаментальной реконструкции и кроется ответ на великий вопрос современности: чем заменить кончающиеся нефть, газ и прочее. Причем не просто заменить, а одновременно еще и планету спасти от отравления продуктами углеводородной цивилизации, исхитриться при этом не утратить высокого качества жизни населения развитых стран и роста численности бедных на Земле тоже не допустить. Наоборот, еще его и уменьшить!

Что-то звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, говорят скептики. Такого не бывает – чтобы одни плюсы без существенных минусов.

Но давайте попытаемся разобраться с балансом преимуществ и недостатков.

Некоторые говорят, что для того, чтобы быть по-настоящему эффективной, чтобы переломить негативную ситуацию с изменением климата и засорением планеты, сеть эта должна быть не только «умной» или «ловкой» (по-английски smart), но и «думающей». Thinking Machine! Гигантской машиной, искусственным интеллектом, умеющим принимать мгновенные и безошибочные решения, гибко реагировать на малейшие изменения в энергетических потребностях во всех концах своего гигантского организма, среди миллионов пользователей – по всей территории страны. И в таком случае увеличения в два раза явно недостаточно.

Придя в Белый дом, президент Барак Обама объявил: «Америка не позволит сделать себя заложником истощающихся ресурсов, враждебных режимов и всемирного потепления». Суть его революционной идеи состояла в том, чтобы решить главную проблему национальной безопасности, то есть зависимости от иностранных поставщиков нефти и газа, и одновременно вывести Америку и мир из экологического тупика. Исключительно привлекательным в его плане казалось соединение энергетической революции с революцией информационной.

В городе Боулдер, штат Колорадо, компания «ЭксСел» (Xcel Energy) проводит эксперимент, сооружая (на правительственные гранты и при участи некоторых других фирм) по-настоящему умную электросеть, пусть для начала и местного значения. Представители компании говорят, что они как раз пытаются «соединить мир Томаса Эдисона с миром Билла Гейтса».

50 тысяч домов города оснащены новейшими (и недешевыми!) энергосберегающими, зелеными технологиями, с панелями солнечных батарей на крыше, электромобилями, высокоэффективными системами отопления, охлаждения и освещения. Но все это еще не делает Боулдер чем-то исключительным – подлинные чудеса должны начаться с момента, когда все эти дома объединит единая думающая компьютерная сеть.

Но уже сейчас некоторые счастливые жители могут через свой персональный компьютер отдавать распоряжения дому, сколько энергии ему тратить, когда и на что. Причем можно делать это и дистанционно, через Интернет, а следовательно, даже из самой отдаленной точки земного шара.

Если нужно, дом сам подзарядит электромобиль, включит или выключит отопление и так далее. Днем, когда светит солнце, дом запасет энергию, заправит аккумуляторы автомашины или домашних агрегатов. Он даже может возвращать энергию в сеть – благодаря умному счетчику, который таким образом получает возможность крутиться в обратную сторону. В таком случае вы не тратите энергию, вы экономите ее! Да еще фактически и зарабатываете на этом: кое у кого из обитателей Боулдера счета по коммунальным платежам измеряются всего несколькими долларами в месяц, а теоретически сеть может в итоге оказаться должна деньги вам, а не наоборот.

До сих пор эксперименты проводились также в техасском городе Остин, где умные счетчики общаются между собой с помощью особого типа сетевой радиосвязи (mesh). В сети уже сотни тысяч домов, в которых установлены также умные термостаты и сенсоры (тоже неглупые, надо думать). Подобные проекты осуществляют и в других американских штатах, а также в Канаде и в Китае. Но увы, всем этим замечательным проектам не хватает масштабов и инвестиций, они так и остаются забавными экспериментами с ограниченным числом участников. Во времена Трампа экология и борьба с изменением климата вышли из моды, в значительной степени был утрачен и интерес к умным сетям.

В Италии тем временем уже с 2001 года в нескольких крупных городах осуществляется проект «Телегесторе», и это как раз та «телега», которая оказалась впереди всех резвых американских скакунов. Правда, нет такого замаха, проект более утилитарный, прагматичный, упор делается на то, чтобы дать клиентам независимость и возможность четко контролировать расходы энергии, в том числе быстро выявляя и распространенный в Италии вид преступления – воровство электричества. Впрочем, достаточно часто это явление встречается и в других районах земного шара…

А вот Евросоюз пока не очень спешит, созданные им организации и комиссии собираются только сформулировать «видение» создания умной сети после 2020 года… А тут еще пандемия коронавируса приключилась и отбросила далеко назад все эти проекты. Не до жиру, быть бы живу…

В любом случае для глобального решения проблемы энергетической и одновременно экологической безопасности нужна и глобальная суперсеть, которая охватила бы не отдельные города и не штаты, а сразу всю страну. А еще лучше – и целые континенты, и наконец весь мир. А раз так, то увеличение доли возобновляемых источников в энергетическом балансе страны – это лишь первый, робкий шаг. Скорее всего, сильно запоздавший. Ирония состоит в том, что главными факторами, позволившими США реально приблизиться к заветной энергетической независимости, стали не умные сети и не возобновляемые источники энергии, а грязный и вонючий, опасный для окружающей среды фрекинг и сланцевый газ.

С другой стороны, есть, конечно, ощутимый прогресс и в развитии чистой энергетики. Хотя до осуществления идеалов, провозглашенных в январе 2009 года, еще очень далеко. Но главные оптимисты среди новых корнукопианцев еще не утратили надежды на то, что вот-вот может случиться великий прорыв, переход в новое качество. Вот дайте только разобраться с коронавирусом да возродить подорванную им экономику. Пессимисты же, наоборот, предупреждают, что при переходе на требуемые масштабы расходы могут расти нелинейно. Это приведет к экспоненциальному росту, геометрической прогрессии. Такой, когда с каждой новой тратой раскрываются новые бездны, которые надо заполнять. Чем больше денег тратишь, тем быстрее растут потребности проекта. Про такое еще говорят: черная дыра.

Справедливости ради надо отметить, что «ЭксСел» уже экспериментирует с умными сетями в нескольких штатах. Речь не идет о такой идеальной энергетической базе, какую пытаются создать в Боулдере, но о чем-то в каком-то смысле даже более важном. Компания производит энергию несколькими способами: и уголь сжигает, и две атомные электростанции у нее есть, и самую пока дорогую и непрактичную (с точки зрения инвестиций) энергию ветряных турбин тоже постепенно развивает. Так вот, ее клиенты в нескольких штатах имеют возможность выбора – какую часть своей энергии они хотят получать от ветра. Платя за нее, естественно, несколько больше.

Таким образом, происходит фактическое голосование деньгами. Компания увеличивает инвестиции в ветряные турбины по мере того, как все большая часть потребителей будет за это голосовать. И постепенно получаемая таким способом энергия начинает обходиться дешевле и компании, и ее клиентам. По крайней мере, такова теория. Развитие по этому пути сильно затормозил сначала финансовый кризис 2008 года, а потом – и вирусная пандемия, ведущая к новому, до конца еще не понятному кризису. Неужели начнется новая Великая депрессия? Коли так, то ничего из этих замечательных замыслов в ближайшее время не получится. Но теперь, когда США вроде бы начинают выкарабкиваться из трясины, появились некоторые основания для осторожного оптимизма.

Но реально ли все это? Майкл Моррис, генеральный директор компании «Америкэн Электрик Пауэр», одного из крупнейших производителей электричества в США, объявил эти задачи нереалистичными. Хотя критики этой компании говорят, что она как раз представляет «старую американскую энергетику», которая будет сопротивляться переменам. Но сопротивляться ей, что называется, есть чем – 38 тысяч мегаватт, 63 тысячи километров электросетей…

Вопрос о том, насколько можно перевернуть сложившуюся ситуацию в американской и мировой энергетике, я задал и Эду Вероне, много лет возглавлявшему Американо-российский деловой совет да и настоящее время считающемуся одним из главных консультантов по России, в прошлом к тому же занимавшему видные посты в транснациональных нефтяных корпорациях.

Эд Верона считает, что в обозримом будущем главным мотором экономики все же останутся углеводороды. Если только не произойдет чуда – например, вдруг кто-то изобретет какую-то принципиально новую аккумуляторную батарею, гораздо более мощную, легкую и – при массовом производстве – доступную по цене для масс. Такое чудо тем не менее никак нельзя исключить, это не фантастика. В таком случае потребуется, естественно, не только наладить серийное производство электромобилей, но также создать обширную, охватывающую всю страну, сеть станций для зарядки таких машин электричеством. Но в принципе это может произойти очень быстро. И, кажется, уже происходит. Новая администрация Байдена провозгласила основой своей стратегии всемерную борьбу с изменением климата, и одна из центральный тем этой стратегии – перелом в переходе страны на электромобили. Еще недавно это казалось утопией, а вот теперь, кажется, это происходит на наших глазах.

И кстати: в таком случае, конечно, придется повторить чудо Эдисона, который в начале XX века наладил массовое производство и лампочек, и электрогенераторов, и создал сети электроснабжения – всё практически сразу. Но его опыт показывает, что в случае больших технологических прорывов это как раз возможно. Да и история развития автомобиля – разве не пример того же рода?

Помните – скачок в производстве автомобилей от 8 тысяч в 1900-м к 900 тысячам в 1912-м (см. «Нобели и дырка от бублика»)? Тоже ведь мало было автомобили построить в достаточном количестве – но и массовое производство бензина наладить, и его доставку, и магазины по всей стране пооткрывать, и станции обслуживания, и бензозаправки, и, главное, дороги построить! И все это тоже как-то сразу, одновременно. Так что прецеденты есть.

Вполне можно себе представить, продолжает Эд Верона, очень быстрое распространение пунктов электрозаправки для машин, работающих на таких батареях. Дело за малым – создать экономически рентабельный мощный аккумулятор.

Но в ближайшие десятилетия углеводороды, скорее всего, останутся главным энергоносителем. Тем не менее альтернативные, в том числе и любимые всеми возобновляемые, без сомнения, тоже будут развиваться, но вот темпы этого развития все же зависят от экономики и, в частности, от уровня цен на нефть.

И все же надо признать: то, что делают компании вроде «ЭксСел», – это уже некоторый слабенький, острожный, но шаг в направлении осуществления того чуда, на которое рассчитывают лидеры западных государств. Но оно, чудо это, может свершиться только в своей тотальности, целиком или никак.

Смысл именно в целостности, всеохватности системы.

Ведь что более всего сдерживает развитие так называемых возобновляемых источников энергии? Прерывистость их действия. Плюс общая проблема неэффективности, нерациональности использования энергии – ее то не хватает, то производится слишком много, и она пропадает.

Умная сеть может теоретически решить обе проблемы. Если ветряные генераторы будут стоять в разных концах страны, то шанс того, что где-то в любой отдельно взятый момент дует ветер, резко возрастает. И если они при этом соединены в единую, управляемую умным компьютером сеть, то они по очереди могут обеспечивать более или менее стабильный приток энергии. То же самое относится и к солнечным батареям. Тут пригодились бы всемирные масштабы: соединить бы пустыню Калахари с Сахарой, Гоби, Аравией, Невадой, Большой Викторией (где-нибудь солнце будет светить всегда!) и к электростанциям, использующим энергию приливов и отливов. А если это все подкрепить, подстраховать слегка еще и каким-нибудь более традиционным способом, например генераторами, работающими на природном газе, то и вообще в конце туннелей начинает видеться свет. Ровный и постоянный. Но для сети важно, чтоб энергию и тратили тоже равномерно. Главное, чтобы суперкомпьютер, управляющий сетью, бдительно следил за тем, где возникает дополнительный расход, а где он снижается, и, соответственно, немедленно, в секунды, в доли секунды, перебрасывал энергию туда, где она нужна. А время от времени образующийся общий излишек тоже как-нибудь утилизировал, сохранял.

Чем больше масштабы такой сети, тем она эффективнее. Причем для того, чтобы от нее вообще начала получаться какая-то выгода, надо, чтобы она достигла уже масштабов грандиозных (каких – предстоит подсчитать). Почти как при ядерной реакции – надо достичь некой критической массы.

И в этом-то одна из загвоздок. Поначалу, долгое время, строительство такой суперсети будет в основном пожирать средства – и гигантские. Сколько их потребуется, пока искомый уровень не будет достигнут, этого никто не знает. Придется, видимо, познавать это эмпирическим путем, старым добрым методом проб и ошибок… А что, если эти представления как раз и есть сплошная ошибка? Что, если в эти логические умозаключения вкралось какое-то досадное недоразумение, роковой просчет? Ведь так уже бывало не раз. Очень маленький пример – рассчитывали на окупаемость проекта «Конкорд», и вдруг в конце оказалось, что все расчеты неправильные, не оправдывает себя предприятие да и долгосрочную безопасность обеспечить не может. И вот зачеркнули элемент технического прогресса, больше гражданская авиация не имеет сверхзвуковых самолетов и в обозримом будущем иметь их не будет. Вернулись к уровню 1969 года.

Из других примеров – рассчитывали на гораздо более широкое применение некоторых металлов. Уж как асбесту радовались – а он смертельным канцерогеном оказался. На то же самое синтетическое топливо уповали – что оно уже к середине 50-х годов ХХ века чуть ли ни нефть полностью заменит. А вот дудки, ничего не вышло.

И гениальному решению всех энергетических проблем – «зеленому» водороду, которого вокруг практически бесконечное количество и который не приносит ни малейшего вреда окружающей среде, – тоже поспешили радоваться: толку пока не так много.

Но есть специалисты, воспринимающие происходящее всерьез – настолько, что уже даже составлен список требований к современной сети. Для того чтобы она могла считаться умной, она должна уметь: лечить саму себя при сбоях и авариях; создавать стимул для потребителей, чтобы они были заинтересованы стать участниками сети; обеспечивать потребителей энергией более высокого качества по сравнению с обычной, которой свойствен высокий процент потерь; уметь использовать все имеющиеся способы генерации электричества и его хранения; создавать условия, позволяющие рынкам электроэнергии процветать; быть в целом более эффективной.

Мне, честно говоря, этот список напоминает какие-то программы советских времен, то ли построения коммунизма, то ли непрерывных спортивных достижений – выше, дальше, быстрее!

Опросы показывают, что населению особенно нравится перспектива активного участия в сети – в смысле возможности продавать электроэнергию назад в сеть.

Критики говорят о том, что некоторые законы об охране окружающей среды не позволят использовать до конца потенциал сетей. И что, с одной стороны, умная сеть сможет слишком много знать обо всех своих клиентах – как насчет свободы и тайны частной жизни? С другой стороны, говорят, наоборот, о том, что возрастет риск террористического акта – представьте себе, если одним ударом можно будет поразить мозг такой сверхумной сети – что тогда? Это будет главный каскадный сбой всех времен и народов – весь земной шар без электричества всерьез и надолго. Это вам не 34 минуты, которые провел без энергии Лондон во время сбоя в августе 2003 года (сколько тогда паники это вызвало!). 250 тысяч человек с круглыми от ужаса глазами эвакуировали из метро (все думали, что это очередной акт «Аль-Каиды»). Весь транспорт встал – надолго. А тут еще проливной дождь пошел, и в пабах и барах яблоку негде упасть (хотя англичане не закусывают, что им яблоко), потому что столько было желающих пропустить по стаканчику с горя и переждать дождь и отсутствие электричества. Нечто похожее наблюдалось и в американских штатах, ненадолго оставшихся без электроэнергии. Отвык «золотой миллиард» от трудностей и лишений. Им бы в Африку или сектор Газа, чтобы вспомнили, каким бывает человеческое существование…

Но до широкомасштабного воплощения идеи умных сетей у человечества никак не доходят руки. То тяжелейший экономический и финансовый кризис 2008–2009 годов помешал, то только стали вроде бы приходить в себя, как явился COVID-19 и парализовал мировую экономику. Все время находятся ворчуны, твердящие: не вовремя это, погодите, не до того. А тут еще пришло время Трампа, который не очень-то любил все эти заумные идеи, тем более если ненавистный Обама за них выступал.

Между тем идея как раз и состояла в том, чтобы попытаться убить еще и третьего – ну не зайца, а абстрактную силу, которая хочет взять Америку «в заложники». А именно – борясь с кризисом и безработицей по так называемой неокейнсианской модели, увеличить количество денег в обществе. Но не «сбрасывать их с вертолета», а целенаправленно тратить на большие, огромные проекты, например на новую инфраструктуру в энергетике.

При Обаме было дано еще одно обещание – сэкономить за 10 лет столько же нефти, сколько сейчас США импортируют с Ближнего Востока и из Венесуэлы. По моим подсчетам, это что-то между тремя и тремя с половиной миллионами баррелей в день! В полной мере достичь этого не удалось, но американская энергетика уже стала заметно более экономной.

Тем не менее по эффективности использования энергии США занимают тринадцатое место, отставая не только от лидера – Германии, но даже от Китая и от Индии (однако опережая Россию и Бразилию). Таковы данные американского совета энергетически активной экономики. Было предложение «выжать» из американских нефтяных компаний десятки дополнительных миллиардов долларов, используя полученные средства на развитие зеленой энергетики. Но и в эти планы все время вмешиваются кризисы, то один, то другой.

А вот какое удивительное предложение поступило из Британии, от лорда Дэвида Хауэлла, занимавшегося энергетическими вопросами еще в правительстве Маргарет Тэтчер.

Лорд дал следующий поразительный совет. Необходимо обложить нефть столь высокими налогами, чтобы она стоила для потребителей не менее 100 долларов за баррель, причем всем должно быть понятно, что это стратегическое, долговременное решение. (Если, конечно, цены начнут снова забираться вверх до уровня 150 долларов за баррель и выше, то надо будет гибко реагировать и налоги снижать.) Только тогда, писал лорд, удастся избежать повторения ситуации 1986 года, когда развитие практически всех альтернативных видов энергии было приостановлено, долгосрочные инвестиции в них заморожены – они оказались невыгодными на фоне дешевой нефти.

Лорд Хауэлл призывает западных лидеров проявить «отвагу» и доказать свою решительную приверженность объявленной программе «озеленения» мира. Другого способа, считает лорд, не существует.

Интересно, что он таким образом предлагает сдвигать западное общество в сторону новых, прогрессивных энергоносителей весьма жесткими мерами, принуждать его к прогрессу. Это не обязательно должно происходить за счет нефтяных компаний, но согласится ли избиратель платить еще и в два-три раза больше за галлон бензина? Мой ответ: нет. Хотя хотелось бы ошибиться…

Так или иначе, судя по некоторым заявлениям лидеров американских нефтяных корпораций, они настроены пессимистически. Да и не они одни говорят, что дополнительные налоги на нефтянку приведут к сокращению рабочих мест и свертыванию экономики.

Вместо эпилога.

Мир без нефти

А что было бы, если бы нефть кончилась сразу же в конце XIX века? Популярный блогер, пишущий под псевдонимом Марко Поло, предположил, что на главных событиях последующего периода – Русско-японской или Англо-бурской войне – это никак бы не сказалось.

Может быть, он и прав. Хотя… Достоверно никому ведать то не дано.

С тем же успехом для чистоты эксперимента можно в таком случае вообще вычесть нефть из всех уравнений. Итак, мир без нефти. Давайте, например, предположим, что братья Нобель за отсутствием другой сферы приложения сил бросили их на создание российской оборонной промышленности. И дело так хорошо пошло, что и брат Альфред вернулся из Парижа вместе со своим динамитом. Который еще более усовершенствовал старший брат Роберт, причем в той реальности он не поссорился с братьями и не уехал в Швецию, а раскрыл наконец все свои удивительные таланты.

Продолжили братья и разработки своего отца и создали морские супермины, давшие России большое преимущество на море. Может быть, братья Нобель даже изобрели и внедрили достаточно быстроходную подводную лодку на рапсово-спиртовом ходу. И вот поражение в войне России с Японией уже не кажется таким уж неизбежным… Чушь? Может быть, но логическую игру полезно повести дальше.

Без бакинских нефтяных месторождений революционная карьера Сталина могла и не задаться. Это значит минус по крайней мере одна огромного значения фигура. Нашелся бы какой-нибудь другой Сталин? Возможно, но гениям, пусть даже и злодейства, замены не так легко находятся. Было бы то, да не то, какой-нибудь Киров, например. Тоже человек, лишенный сентиментальности, но масштабы террора при таком лидере могли бы быть в сотни раз меньше. А это – то самое количество, которое переходит в качество. Например, с точки зрения сохранности генофонда страны.

Не говоря уже о том, что без поражения в войне с Японией революции 1905 года могло бы вообще не произойти. А в таком случае не факт, что состоялся бы ее второй тайм – революция 17-го. Возможно, открылись бы куда более реальные перспективы для плавной эволюции абсолютной монархии, ее трансформации в монархию ограниченную, а со временем – и в конституционную. Кстати, некоторые историки убеждены, что именно стремление отвлечь страну от революционных настроений толкнуло Николая II на бессмысленное участие в мировой бойне. И поначалу тактика вроде бы сработала, патриотический энтузиазм сплотил население – и рабочих, и капиталистов, и дворянство. Но по мере того, как война затягивалась, ее бессмысленность для России становилась все более очевидной, а победа в ней невозможной; по мере того как росли потери и беднело население, популярность революционных партий резко шла вверх. В итоге результат оказался ровно обратным желаемому – война не отдалила революцию, а наоборот, сделала ее неизбежной.

Без бакинской нефти все могло бы развиваться иначе…

Тем временем главными источниками энергии были бы Кузнецкий и Донецкий угольные бассейны и Эстония, невероятно богатая горючим сланцем. А горячие эстонские парни, да и гарные украинские парубки, как и рассудительные сибиряки, мне кажется, гораздо меньше подвержены революционной агитации и пропаганде. Не то чтобы у них был полный иммунитет, нет, конечно, но это еще одно количество, которое может перейти в качество. Волнения, наверное, были бы неизбежны, но не обязательно они дошли бы до такого же накала, как в нефтяной реальности.

Что касается технологий передвижения, то, по мнению «Марко Поло», без нефти все равно появились бы автомобили с электрическими, паровыми и газогенераторными моторами вместо бензиновых. В таком случае их могло бы быть к 1913 году не два миллиона, а тысяч пятьсот.

Мне почему-то кажется, что их было бы гораздо меньше. Причем предполагать возможность появления газовых двигателей несправедливо: если уж в том мире нет нефти, то и ее брата и спутника природного газа тоже не должно быть – по крайней мере, в промышленных количествах.

В этом случае автомашины оставались бы средством развлечения богатых чудаков, а следовательно, что особенно важно, не развилась бы так инфраструктура – прежде всего сеть автомобильных дорог. Зато наверняка куда большее развитие получили бы дороги железные. Приводимые в движение сначала паром, а потом и электричеством, поезда взяли бы на себя куда большую долю торговли и передвижения людей. Человечество могло бы не так уж плохо развиваться на этой основе, хотя отставание наверняка было бы все более ощутимым.

Вот чего бы не было точно, так это авиации в нашем сегодняшнем понимании – без керосина эксперименты с аэропланами завершились бы ничем, они так и остались бы дорогими развлекательными аттракционами или сферой приложения спортивной отваги. Зато возросло бы значение дирижаблей, но насколько важную роль они могли бы играть в военных действиях, не до конца ясно.

Многие полагают, кстати, что именно перевод на нефтяное топливо военно-морского флота сыграл решающую роль в английской победе в Первой мировой войне. И это действительно дало англичанам колоссальное преимущество в маневренности и скорости кораблей, которое немцы не сумели компенсировать ничем – у них просто не было такого доступа к месторождениям, каким обладала Британская империя. (Отчасти за доступ к природным ископаемым и воевали). Но даже если бы Германия не проиграла на море, война все равно завершилась бы победой Антанты, если бы к ней присоединились США, а это, видимо, было неизбежно, с нефтью или без. Даже если бы 7 мая 1915 года немецкая подлодка не потопила «Лузитанию» и американское общественное мнение еще посопротивлялось некоторое время, президенту Вудро Вильсону все равно рано или поздно удалось бы добиться своего. Тем более если бы появились явственные признаки возможности английского поражения. Американская элита слишком сильно была связана с Англией, слишком много денег было в нее вложено, чтобы дать ей пропасть. Да и перспектива появления на руинах Британской империи заведомо враждебного США суперрейха никак не могла американцев устроить.

Возможно, более важную роль во вступлении США в войну сыграла знаменитая телеграмма Циммермана. Англичане перехватили и расшифровали секретное послание, отправленное из Берлина немецкому послу в Вашингтоне. В ней сообщалось, что в случае американо-германского конфликта есть надежда на выступление на немецкой стороне Мексики, которой обещаны в этом случае большие куски американской территории – Техас, а также Нью-Мексико и Аризона, то есть те самые земли, которые Мексика считала несправедливо у нее отторгнутыми.

В некоторых исторических интерпретациях можно встретить утверждения, что телеграмма была ловкой английской подделкой. Что победители написали историю так, как им это было выгодно. Но, во-первых, большинство историков все-таки считают документ подлинным. А во-вторых, по большому счету это не столь уж важно. Не «Лузитания», не телеграмма Циммермана, так что-нибудь еще. Кто ищет предлог, тот его найдет.

Если почитать документы того периода, то становится очевидно: большинство реалистически мыслящих наблюдателей и в США, и в Англии не сомневались в неизбежности американского вступления в войну. Да и в Германии тоже так считали, что отчасти объясняет немецкую бесцеремонность обращения со штатниками: в них в любом случае видели врага, с которым рано или поздно придется воевать.

Не говоря о том, что и подлодка на рапсовом масле, особенно созданная на основе гениального нобелевского прототипа, тоже могла бы все-таки подобраться к американским берегам и что-то такое учинить – дать Вильсону еще какой-нибудь предлог для вступления в войну.

Интересен также вот какой вопрос: если бы не нефть, на что была бы направлена неукротимая энергия молодого Черчилля? Чем бы он занимался, если бы перевести корабли британского ВМФ на углеводородное топливо было невозможно? Дирижаблями? Совершенствованием подлодок и паровых двигателей? Без применения, думаю, эта энергия в любом случае не осталась бы, как не изменилось бы и его убеждение в неизбежности войны с Германией и в необходимости серьезной подготовки к ней. И уж он бы внес в эту подготовку свой вклад. У некоторых на роду написано двигать историю – не нефтью, так чем-нибудь еще. Что под рукой окажется.

Так что, как мне кажется, и в безнефтяном мире окончательный итог Первой мировой войны был бы примерно таким же. Другое дело, что война могла бы затянуться и немцы могли бы получить более почетные условия мира. А также, например, успеть спокойно покончить с большевиками или еще какими-нибудь экстремистами, если бы они все-таки каким-то образом оказались в России у власти в безнефтяном мире.

Что означало бы чуть менее позорные условия мира и не такие ужасные, не столь невыносимые репарации для будущего Германии. А значит, и более плавную эволюцию государственного устройства, менее униженное и раздраженное общественное мнение. А если бы вдобавок не было пагубного большевистского примера (Гитлер признавал, что этот пример оказал на него огромное влияние) и фактической – прямой или косвенной – сталинской поддержки, шансы прихода нацистов к власти в Германии и развязывания ими Второй мировой войны в таком мире существенно сокращаются…

Не думаю тем не менее, что могли бы уцелеть Австро-Венгерская и Оттоманская империи, уж больно сильны были раздиравшие их изнутри противоречия. После поражения в войне они, скорее всего, рухнули бы под собственным весом. России пришлось бы отдать Польшу и, может быть, Финляндию и даже Балтию, но не факт, что остальная часть государства распалась бы – объективно экономическое устройство требовало долю централизации.

Но вот в чем я готов полностью согласиться с «Марко Поло», так это в том, что без нефти колониальные владения Османов – ближневосточные страны – не представляли бы для великих держав особой ценности. Их шансы получить независимость возросли бы, но впереди маячила бы не перспектива развращающих нефтяных богатств, а честная бедность. «В песчаных степях Аравийской земли три гордые пальмы высоко росли». Боюсь, что долгое еще время так и росли бы, и чахли эти пальмы, и караваны ходили от оазиса к оазису, и высыхала бы вода в бурдюках, когда дует самум – ветер-убийца… До поры до времени, конечно, а потом, возможно, был бы шанс построить самим, без помощи бешеных нефтяных бабок, более здоровое и гармоничное общество.

Как выглядел бы сегодня мир без нефти? Без массового производства автомобилей, без теплоходов и самолетов люди передвигались бы гораздо меньше. Что наверняка уменьшило бы эффект взаимного «опыления», взаимопроникновения культур. На уровне материальном, конечно же, валовой продукт того мира был бы в разы меньше, чем в нашем. При этом человечество производило бы гораздо больше электричества; видимо, сильнее развилась бы ядерная энергетика, но на пути поиска оптимальной конструкции реактора могло произойти много катастрофических аварий… Но основой экономики оставался бы уголь, из которого гнали бы в том числе и синтетическое топливо. Настолько велик был бы его расход, что не исключено, что какой-нибудь тамошний Хабберт уже предрек бы пик и неизбежный конец и этого энергоносителя. Впрочем, и с ураном намечались бы проблемы…

Безусловно, человечество добилось бы гораздо большего в производстве искусственных удобрений и пестицидов ненефтяного происхождения, но все же маловероятно, чтобы уровень аграрной производительности мог бы сравняться или даже приблизиться к нашему. А следовательно, нас на Земле было бы в несколько раз меньше.

Посмотрите, что случилось с Северной Кореей, как только она перестала получать льготную, почти даровую нефть от Китая, – начался массовый голод. Почему? А потому что без нефти поддерживать численность населения на прежнем уровне оказалось практически невозможно. Теперь вот олдувайцы пугают, что и всему человечеству уготована такая же судьба.

Разрыв между первым миром и миром третьим был бы более разителен, а мира второго, «победившего социализма», возможно, не было бы вообще, а мягкие марксистские эксперименты в Скандинавии и Италии закончились бы довольно быстро неким социал-демократическим компромиссом, не покушающимся на основы основ рыночной экономики. К началу третьего тысячелетия меньше, наверное, было бы и элементов глобализации, больше протекционизма и национализма, больше локальных, мелких и коротких войн.

Можно предположить, что в том мире в целом было бы меньше богатых и больше бедных, менее разителен был бы разрыв в имущественном положении и социальное неравенство, но слабее был бы и средний класс. А следовательно, и его моральные ценности не утвердились бы столь универсально.

А как бы сказалось отсутствие нефти на информации? Когда появились бы в том мире компьютеры, и Интернет, и мобильные средства связи и хранения информации? Может быть, их, в нашем нынешнем понимании, не было бы вообще? Ведь все эти вещи работают только в том случае, если становятся явлением массовым, а атрибуты – лэптопы, планшеты, смартфоны и так далее – производятся массово, серийно… Потянули бы без нефти?

Ну а в сфере культуры – как обстояло бы дело, появилась бы качественная аппаратура для стереофонического воспроизведения звука? А если нет или если бы она оставалась игрушкой богачей, то родились бы рок- и поп-музыка? Цеппелины бы доминировали в том мире, но как насчет «Лед Зеппелин»? Или «Дип Пёпл»? А Алла Пугачева, в конце концов? Что было бы вообще с массовой культурой и была бы она вообще?

Но, честно говоря, все это – лишь гадание на кофейной гуще. (Или лучше сказать, на нефтяных осадках.) Слишком много неизвестных, слишком много развилок появляется на каждом повороте гипотетической истории. Включаются в действие факторы, о которых в нашем мире невозможно догадаться. Вероятности надо возводить не то что в квадраты или в кубы, но – в тысячные степени.

Уверен, что «у них» были бы свои герои и антигерои, свои рокфеллеры и гюльбенкяны, свои гитлеры и сталины. И свои циолковские тоже, которые, возможно, придумали бы вместо реактивной ракеты нечто совершенно потрясающее, что-то, что могло бы в какой-то мере даже и компенсировать отсутствие углеводородных энергоносителей. Такой вот вполне корнукопианский взгляд.

Но может быть верен и противоположный, олдувайский взгляд: людей было бы меньше, жизнь была бы тяжелее и беднее, а значит, и вероятность гениальных изобретений ниже. Не до изобретений, когда живот сводит от голода. Или, наоборот, именно на пустой желудок изобретается лучше? Госпожа Необходимость подталкивает под руку, подсказывает смелые решения? Скоро, возможно, мы приблизимся к ответу на эти вопросы, поставив массовый эксперимент на самих себе – существует ли он, гений человечества, не отсох ли за ненадобностью?

Content

Андрей Остальский
Грязная история нефти

Пролог

Часть первая. Планы жареного петуха

Возвращение в Олдувай

Энергетическая опасность

Пик нефти

Страшная сила

Грузите нефть бочками

Часть вторая. Нефть на уме

Большая нефтяная игра

Нобели и дырка от бублика

Кто владеет нефтью, тот владеет миром?

Петрорубли против петродолларов

Нефтяная дубина

Нефть, родившая терроризм

Экскременты дьявола

Часть третья. Углеводородная тайна

Что же она такое, в конце концов?

Откуда она взялась?

Мать-углеродица

Как забрать ее у земли

Потомки арабского ладана

Как ее открыли

Часть четвертая. Люди нефти

Рокфеллер – гений или злодей?

Нестандартный «стандард»

Упертые и проклятые

Крекинг русского полимата

Ракушки и побрякушки, нефть и ненависть

Мистер пять процентов

Часть пятая. Торговцы будущим

В защиту нефтяных спрутов

Как ею торгуют

Бумажная нефть

Куда скачут цены

Романтик нефтяных бирж

Часть шестая. Кто на заместителя?

Блистательные кандидаты

Родственник асфальта, спаситель человечества

Недоделанная нефть

Цивилизация думающих сетей

Вместо эпилога. Мир без нефти