Камилла Гребе

Все лгут

Моим крестникам —

Максу, Дисе и Софии

Camilla Grebe

ALLA LJUGER

Published by agreement with Ahlander Agency

© Camilla Grebe, 2021

© Николаева М., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Мария

I

Разве не удивительно, как одно событие – мгновение – с хирургической точностью может рассечь жизнь надвое, искалечить и навеки разделить «сейчас» и «тогда»?

В субботу, шестнадцатого декабря двухтысячного года, моя жизнь бесповоротно изменилась. В тот день моя семья оказалась втянута в водоворот событий, ход которых был не просто неподвластен никому из нас – события эти были просто непостижимы.

Все началось именно тогда.

* * *

Когда в темноте раздался звонок телефона, я мгновенно и окончательно проснулась. Грета на цыпочках пробежала в кухню, чтобы взять трубку. Она что-то приглушенно пробормотала, потом вернулась и бережно похлопала меня по плечу:

– Мария, это Самир. Тебе лучше подойти.

Я кое-как выпуталась из влажной простыни и наощупь принялась искать выход из незнакомой комнаты. Холодный воздух струился из плохо законопаченной оконной рамы, напоминая о том, что на дворе стоял декабрь, а мы были на шхерах, в дачном домике, который, откровенно говоря, был летним.

Когда я, шлепая босыми пятками по холодному и влажному полу, добралась до кухни, сердце забилось чаще. Всего несколько часов назад мы сидели здесь и смеялись. Делились секретами, подводили итоги прошедшего года, констатировали, как глупо было год назад, в декабре тысяча девятьсот девяносто девятого, переживать о том, что мир – цифровой мир по крайней мере – на стыке двух тысячелетий внезапно рухнет.

Мы обсуждали новые фильмы – «Ноттинг Хилл» (очень понравился Грете, она предпочитает хеппи-энды) и «Матрицу» (Киану Ривз просто невероятно привлекателен, хоть и выглядит юнцом).

Теперь остатки вчерашнего девичника грудами высились на разделочном столе: грязные тарелки, винные бокалы, блюда с чипсами и оливками. Пустые винные бутылки, ополовиненные бутылки, разбросанные бутылки и куча креветочных панцирей, уже начинавшие попахивать. Где-то потрескивал обогреватель, регулятор которого был выкручен на максимум, чтобы прогнать зимнюю стужу.

Я протянула руку за трубкой, которая лежала рядом с наполовину заполненной пепельницей.

– Самир?

Само собой, в голове у меня была лишь одна мысль: мой сын. Потому что, хоть Винсент болел редко, этой осенью он уже успел свалиться с пневмонией, и чтобы встать на ноги, ему пришлось пропить два курса антибиотиков. А вчера перед моим отъездом он снова закашлял: резкие, хриплые звуки напоминали собачий лай, а ведь малышом он частенько подхватывал круп.

Если честно, наверное, помимо прочего, мне было сложновато оставлять его дома одного с Самиром и Ясмин. Почти всю жизнь Винсента мы были только вдвоем – тесно спаянное, органичное сообщество, в которое, как мне казалось, мы никогда никого другого не примем.

В трубке раздалось тяжелое дыхание Самира. Он всхлипнул и тут же сделал это снова.

Я покосилась на кухонные часы. Теперь мне стало по-настоящему не по себе. Что бы там ни случилось, ничего хорошего это не сулило. В четыре часа утра не звонят спросить, как дела. В такое время звонят только если случилось что-то в самом деле серьезное.

– Ты нужно приехать, – произнес он на ломаном шведском, который я полюбила с той секунды, как он раскрыл рот и впервые заговорил со мной. – Это… Ясмин. Она…

Снова всхлипывания.

Моей немедленной реакцией было облегчение: Винсент ни при чем, дело в Ясмин, дочке Самира. В следующее мгновение я пришла в себя и устыдилась: а вдруг с ней что-то произошло, а я стою здесь довольная, словно ее благополучие меня вообще не волнует.

У меня за спиной заскрипели деревянные половицы и раздались шаги. В следующее мгновение рука Греты опустилась на мое плечо.

– Мария, что там?

Я замотала головой и отошла от нее на несколько шагов.

– Самир, что произошло?

– Она, она…

– Успокойся.

Но Самир не мог успокоиться. Его всхлипывания переросли в вой, а через пару мгновений в трубке раздался чужой голос. Незнакомец мрачным, а возможно, просто формальным тоном поинтересовался, может ли он поговорить с Марией Фоукара. Когда я подтвердила, что слушаю, он представился. Это был полицейский.

– Речь о вашей дочери, Ясмин. Мы опасаемся, что она могла попытаться свести счеты с жизнью.

* * *

А потом?

Помню, что разговаривала с Гретой, и несколько других девушек тоже проснулись и вышли к нам. Помню, что Юханна помогала мне одеться, как маленькой: натянула на ноги колготки, через голову надела толстый свитер, пару раз провела расческой по волосам. Должно быть, они сверились с расписанием – чтобы убедиться, что катера начнут ходить лишь через несколько часов. Потом кто-то – Грета, кажется, – стал обзванивать местных жителей, потому что следующее мое воспоминание – это как мы втроем с Гретой и Юханной по сосновому бору пробираемся к пристани.

Декабрь – самый темный месяц в году.

Настоящего солнечного света почти не бывает даже днем, а ночи – те чернее дегтя. Такой вот ночью мы и пробирались по лесу, вдалеке от человеческого жилья, с трудом различая что-либо на расстоянии вытянутой руки. Тьма казалась такой плотной, что ее почти можно было потрогать. Гигантское ничто обступило нас стеной, вызывая ощущение нереальности происходящего. Единственным, что оставалось в мире настоящего, были островки леса и ветки черничника, то и дело возникавшие в конусе света перед нами. У Греты с собой был большущий фонарь. Такая тяжелая, несуразная вещь, от одного вида которой начинают ныть руки. Никто не произнес ни слова. Я слышала лишь хруст мерзлой земли у нас под ногами, мое собственное дыхание, да еще ветер, который завывал где-то высоко, в верхушках сосен.

На пристани в катере уже ждал мужчина – не помню его имени, – чтобы отвезти меня в зимнюю гавань Ставснес, где я оставила машину.

– Ты уверена, что тебе можно за руль? – спросила Грета.

Я кивнула. Вечером я выпила меньше всех. С тех пор, как встретила Самира, алкоголь меня не слишком привлекал.

Крепко обняв Грету с Юханной, я забралась в лодку и надела спасательный жилет. Тот был грязным и потрепанным, но, по крайней мере, помогал сохранять тепло.

Затем мы покинули остров.

* * *

Ясмин была мне не дочерью, а падчерицей. Или теперь используют другой термин? «Бонусный ребенок» звучит приятнее, примерно как выигрыш в лотерею. Бог мне свидетель, да только Ясмин никаким джек-потом не была. Ничего ужасного, просто она безответственна, импульсивна, безгранично наивна и еще вечно собирала все возможные проблемы. Но ведь в восемнадцать это так естественно, и вряд ли стоило ее винить. Наверное, единственные в мире люди, способные каждую секунду любить подростка, – его мама и папа. Им потом и кровью достаются терпение и снисходительность ко всем его капризам и ошибкам.

Только вот я не была ее мамой.

Конечно, я любила Ясмин, но вряд ли так же сильно, как Винсента.

Моему сыну тогда было десять, и ради него я пошла бы на смерть. Для меня этот простой и в то же время удивительный факт – лучшее определение родительства. Во всех случаях ставить благо своего ребенка превыше собственного.

С отцом Винсента – Брайаном – меня не связывали долгие отношения. Когда я узнала о том, что жду ребенка, он, распихав свое барахло в три пакета и гитарный футляр, испарился быстрее, чем я успела произнести слово «опека». Брайан, двадцатичетырехлетний ирландский музыкант, не имел ни малейшего желания строить семью с тридцатилетней училкой с периферии, которую, к тому же, едва знал.

Я не могу его за это винить – кто же захочет заводить ребенка с незнакомцем?

Ну я, например. Мне было практически не важно, с кем. Мне не было дела до Брайана, Винсент – вот все, что было мне нужно. Но в тот конкретный момент, конечно, речь шла просто о ребенке. Когда же Винсент родился и оказалось, что у моего желанного малыша не две, а целых три хромосомы в двадцать первой паре, я только сильнее уверилась в том, как прекрасно, что переменная Брайана исчезла из нашего уравнения.

Синдром Дауна.

Конечно, поначалу известие об этом повергло меня в шок. Я так многого не знала, несмотря на то, что детей с синдромом встречала еще во время учебы, и считала себя свободной от предрассудков и компетентной в вопросах функциональной вариативности, как теперь говорят. Я представляла себе, что он никогда не заговорит, не сможет пойти в обычную школу. Я представляла картины, в которых свою взрослую жизнь Винсент проводит в стенах различных учреждений, неспособный найти работу и устроить личную жизнь.

И в то же время, когда этот маленький теплый комочек лежал в моих объятиях и я глядела на него – на его крошечные ладошки, на сморщенное личико, когда я заглядывала в его глазки, то твердо знала, что он прекрасен. Он – мое дитя, мое прекрасное дитя, что бы там ни говорили врачи. А они говорили много, практически беспрерывно, просвещая меня обо всех гипотетических проблемах Винсента.

В тот момент мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь из них поздравил меня. Хоть один. Чтобы нашелся хоть один человек, который сказал бы мне, как замечательно и здорово все сложится.

Но все это сейчас кажется таким далеким. Далеким и почти что нелепым. Прошло десять лет, и само собой, без проблем не обошлось: грудное вскармливание превратилось в сущий ад, по крайней мере, поначалу, и мне пришлось надолго остаться в больнице. Винсент пережил операцию на сердце по ушиванию отверстия между левым и правым желудочками в возрасте всего нескольких месяцев. Ходить он начал позже сверстников. Рано стал заниматься развитием речи с логопедом, и в какой-то период мне даже пришлось изучать язык жестов, чтобы облегчить наше общение. Но слова пришли к нему, они полились потоком, который больше был похож на водопад. Поначалу было сложновато его понять – слова выходили медленно, неуклюже. Его маленькому ротику было непривычно их произносить. Но со временем речь Винсента становилась все более четкой.

Он также научился читать и писать, просто для этого потребовалось чуть больше времени, даже пошел в обычную школу и посещал ее в компании помощницы. У него есть мечты, страхи и надежды, но самое главное – у него есть личность, его не спутаешь со всеми другими людьми, кому выпало иметь лишнюю хромосому.

Каким был тогда Винсент?

Ему нравилось печь и готовить еду, на кухне он вел себя весьма ответственно. И не только на кухне, кстати говоря. В семье он оказался единственным, у кого была природная потребность поддерживать порядок. Нам с Самиром это не особенно удавалось, а Ясмин – та вообще проносилась по дому подобно торнадо, оставляя за собой кучи мусора, ворох одежды и валяющиеся повсюду тюбики с косметикой.

Винсент любил животных и мечтал о собственной собаке. Мечтал и канючил, но память о его предыдущем питомце – хомяке – и о травме, которую нанесла смерть жалкого грызуна, заставляла меня колебаться. Ну и масса других вещей, конечно. К примеру, кто стал бы присматривать за собакой днем? Мы с Самиром оба работали полный день, а Ясмин ходила в гимназию. К тому же в таких вопросах на нее совершенно нельзя было положиться.

Винсент любил рисовать и делал это хорошо – гораздо лучше, чем я. Его искрящиеся всеми цветами картинки я вешала на стену в кухне, и очень скоро там совсем не осталось свободного места. Он был упрям как осел и всегда настаивал, чтобы все было по справедливости. Именно это качество время от времени создавало ему проблемы в школе. Если Винсент считал, что кто-то поступил с ним плохо или несправедливо, он просто отказывался разговаривать с таким человеком, и длиться это могло месяцами. Однако он никогда полностью не закрывался – его потребность в общении была постоянна: если Винсент переставал общаться с кем-то одним, он компенсировал это более интенсивным взаимодействием с другими товарищами.

Обычно я убеждала себя, что в дальнейшей жизни упрямство должно сослужить ему хорошую службу. Это ведь ресурс, а для Винсента, которому беспрерывно приходилось сталкиваться с предрассудками в собственном окружении, такое качество, как мне казалось, было просто бесценно. Ведь проблема заключалась не в Винсенте, а в отношении мира к нему. И всякий раз, с тревогой вглядываясь в его будущее, я думала именно о том, как отнесутся к нему другие люди – все те, кому посчастливилось иметь исправный хромосомный набор. Те, кто косо на него смотрел, а за глаза называл дауном. Или еще хуже – те, кто говорил так, зная, что Винсент все слышит.

Винсент, помимо прочего, обладал развитой интуицией. Он мог словно… принюхаться к чужим эмоциям – знал, когда люди лгут, чувствовал, если кто-то был опечален, и мог заранее предугадать вспышку чьего-то гнева. Понятия не имею, как ему это удавалось, вряд ли такое качество можно в себе развить. Мне нравилось представлять эту его способность как форму музыкального слуха. Винсент читал людей, как другие люди читают ноты.

* * *

Домой на Королевский Мыс я добралась около шести часов утра. Наше маленькое жилище – старый домик садовника с переплетными рамами, облицованный крашенной в зеленый цвет доской, – стояло среди голых стволов, погрузившись во мрак. Разбросанные кое-где островки снега делали тьму чуть менее интенсивной. В доме было темно, светилось только кухонное окошко. На подъездной дорожке стоял старый, видавший виды автомобиль Самира, а рядом с ним, чуть наискось, была припаркована полицейская машина – словно водитель торопился и ее занесло.

Я оставила свою немного поодаль, забрала сумку со сменной одеждой и косметичку и побрела ко входной двери.

Самир ждал меня у порога. Он просто стоял там, в темноте – наверное, слышал, как я подъехала, и вышел навстречу. Глаза его потемнели, а лицо искажала гримаса страдания. Я порывисто обняла его, и когда Самир прижал свою мокрую щеку к моей, почувствовала, что все его тело дрожит, и ощутила запах пота.

– Все будет хорошо, – шепнула я.

Он не ответил.

Мы прошли в кухню.

Двое полицейских в форме сидели за столом, перед каждым стояла пустая кофейная чашка. Когда я вошла, они встали и представились, а одну из них я даже узнала – это была высокая женщина лет пятидесяти по имени Гунилла. Этой осенью она посещала школу, в которой я работаю, и проводила с учениками беседу об алкоголе и наркотиках. Наркотики у нас на Королевском Мысе – серьезная проблема, так что полиция совместно с руководством школы предпринимает меры по ее искоренению.

Мы сели, и меня охватило ощущение, будто все знакомое и надежное вмиг сделалось неизведанным и пугающим. Сколько раз мы с Самиром и детьми сидели за этим потертым столом? Сотни раз, тысячи?

Только в этот все было иначе.

– Что произошло? – спросила я, поймав взгляд Гуниллы. Самир сидел, сгорбившись, возле меня, взглядом упершись в стол. Он ковырял пальцем какую-то щербинку на кромке столешницы и, подцепив там щепку, принялся внимательно ее разглядывать. Он продолжал дрожать, словно от холода, хотя в кухне было уютно и тепло.

– Вчера поздним вечером женщина, гулявшая со своим псом в окрестностях утеса Кунгсклиппан, кое-что заметила, – заговорила Гунилла, положив сцепленные в замок руки на стол.

Она казалась серьезной. Выражение лица было спокойным, но взгляд словно бы не хотел надолго останавливаться на мне.

– И что же?

– Она заметила, как что-то или кто-то падает в море. Она – то есть хозяйка пса – подумала, что это странно, но отправилась домой. Однако дома никак не могла выбросить увиденное из головы, поэтому несколько часов спустя вернулась на то место и поднялась на вершину скалы. Там женщина обнаружила пару сапог, в голенище одного из которых лежала записка. Она достала ее, прочла, поняла, что записка – предсмертная, и позвонила в службу спасения.

– Утес Кунгсклиппан далековат отсюда, – брякнула я, как будто в данной ситуации это имело какое-то значение. На самом деле, идти было не так уж и далеко – пять минут ходу, если поднажать.

Гунилла бросила беглый взгляд на коллегу и вновь заговорила:

– Мы решили сделать обход жителей округи и когда поговорили с… – жестом она указала на Самира, – так вот, вашей дочери не оказалось в своей комнате. Связавшись с ее работодателем, мы выяснили, что вчера вечером она не появлялась на работе.

По позвоночнику пробежал озноб, когда смысл слов Гуниллы – истинный смысл ее слов, скрытый за скрупулезным перечислением фактов, – наконец до меня дошел. В тот же миг я ощутила сильнейшую потребность дистанцироваться от всей этой ситуации. «Она мне не дочь», – хотелось сказать. Она моя падчерица. Что бы там ни случилось, это случилось не с моим ребенком. Мой ребенок мирно спит наверху, и с ним все в порядке.

Он жив.

Гунилла продолжала:

– Самир опознал сапоги Ясмин. Поэтому мы думаем, что она могла попытаться покончить с собой.

Я представила себе утес Кунгсклиппан – одну из самых высоких точек в Стокгольме. Представила темные гранитные склоны, вырастающие прямо из вод Балтийского моря, вспоминая, сколько раз твердила Винсенту, чтобы не смел ходить туда в одиночку. Несмотря на это, однажды я выловила его именно там – он сидел на корточках у самого обрыва и глядел вниз, на воду, словно загипнотизированный зрелищем разбивающихся о подножие скалы волн.

Мужчина полицейский принял эстафету, и я сразу поняла, что по телефону разговаривала именно с ним.

– В последнее время Ясмин не выглядела подавленной?

– Постойте, – вырвалось у меня. – Почему мы сидим здесь? Разве мы не должны ее искать? Представьте только, что, если она лежит в ледяной воде? Сейчас же зима! Мы должны что-то сделать!

Я сделала попытку встать с места, но Гунилла тут же положила руку мне на плечо.

– На месте работают оперативники, – сказала она. – Пожарный расчет тоже там. Для поисков предпринимается все возможное.

Я упала обратно на стул и закрыла лицо руками, пытаясь упорядочить мысли и вернуть рассудку ясность.

– Она выглядела подавленной? – повторил вопрос полицейский.

Сделав глубокий вдох, я выпрямила спину и подняла на него взгляд.

– Не знаю. Она…

Я старалась подыскать подходящее слово.

– Она держалась от нас на расстоянии, – ответила я. – Плохо ела. Что-то было явно не так, но депрессия ли это? Не могу ответить. Не думаю, что в этом случае она поделилась бы со мной. Мы с ней не настолько близки. Нет, отношения у нас хорошие, просто она ближе к отцу.

– У вас есть какое-нибудь свежее фото Ясмин? – поинтересовался полицейский.

– Должно быть, – отозвалась я, поднимаясь на ноги. Я пошла в гостиную и взяла стопку фотографий, которые были приготовлены для альбома. Трясущимися руками я принялась их перебирать, чтобы достать последнее фото Ясмин. Его сделал школьный фотограф. Она улыбалась в камеру на фоне переливчато-серого экрана, который, кажется, есть у каждого фотографа. Длинные волосы убраны в хвост, раскраска боевая. В ушах поблескивают маленькие золотые сережки в форме дельфинов – подарок ее матери.

Я вернулась в кухню, держа в руках фото.

– Вот, – сказала я, протягивая его детективу.

Самир поднял взгляд. Увидев фото, он захрипел, словно задыхаясь, а потом его плечи стали опускаться и подниматься в такт всхлипываниям.

В следующий миг со стороны прихожей раздались шаги, дверь немедленно распахнулась настежь, и в проеме показался Винсент. Светло-рыжие волосы прилипли к одному виску, взгляд был испуганный.

– Мама?

Я вскочила с места и бросилась к нему.

– Ничего страшного, солнышко. Пойдем в твою комнату.

Я обернулась.

– Дайте мне десять минут.

Взяв Винсента за руку, я потянула его за собой, к лестнице.

– Почему у нас дома полиция? – спросил он. – Почему полиция приехала ночью, мама?

– Сейчас уже утро, – ответила я, будто это что-то объясняло.

– Но почему полиция здесь?

– Они считают, с Ясмин могло что-то случиться.

Мы зашли в комнату Винсента. Там, как обычно, царил порядок. Игрушки выстроились ровными рядами на полу, альбомы для рисования были сложены в стопочку, а мелки разложены по стаканчикам на столе. Одежда, аккуратно сложенная, лежала на стуле. Горел маленький ночник – на абажуре были вырезаны силуэты животных, и при включении он вращался.

На окошке висела одинокая рождественская звезда – единственное украшение, которое мы успели повесить. Но подарки были куплены, а ель заказана в питомнике рядом с футбольным полем.

– Ясмин кто-то обидел? – проговорил Винсент, удивленно расширив глаза.

Отодвинув несколько прядей волос с его влажного лба, я покачала головой.

– Я так не думаю, – ответила я. – А сейчас спи, мы поговорим об этом позже.

– Но если кто-то обидел Ясмин, она, наверное, расстроилась.

– Тогда мы ее утешим.

По глазам я видела, что Винсент мне не верит, однако ответом он, кажется, удовлетворился, потому что прикрыл глаза, зевнул и повернулся на бок.

Я потушила ночник и снова погладила его по голове. Потом поцеловала в щеку и вдохнула его запах – запах моего любимого, желанного ребенка.

– Сладких снов, – шепнула я и выскользнула из комнаты.

Спустившись на кухню, я снова села подле Самира. Он все так же ковырял щербинку в столешнице, и та, на первый взгляд, стала глубже.

– Что было в записке? – спросила я, изо всех сил стараясь говорить ровным голосом.

Коллега Гуниллы достал прозрачную пластиковую папку и подвинул ее ко мне. Я сразу узнала знакомые округлые, слегка заваливающиеся назад буквы. Склонившись над столом, чтобы получше их разглядеть, я прочла записку.

Простите, я больше не могу. Люблю вас. Я.

2

Над Королевским Мысом занимался рассвет нового дня. Фигурально, конечно, потому что ни о каком настоящем рассвете не могло быть и речи. Плотная декабрьская тьма еще не рассеялась, а порывистый ветер заставлял ветви вишневых деревьев биться об оконное стекло.

Я взглянула на часы: десять.

Самир, который отправился на поиски Ясмин, едва за полицейскими закрылась дверь, теперь лежал в кровати рядом со мной. Я не стала его будить, мне казалось, что чем дольше он проспит, тем лучше будет для него. Поэтому я встала очень тихо, на цыпочках подошла к комнате Ясмин, приоткрыла дверь и включила там свет.

Кровать была пуста, а комната выглядела совершенно как обычно – то есть как будто там только что взорвалась бомба. Одежда небольшими кучками была разбросана по полу. Косметика, банки из-под колы, щипцы для завивки, пустые картонки от гамбургеров – на узком письменном столе. В углу – кипа журналов, которые рассыпались по всему полу, одинокая кроссовка на подоконнике, в компании чахнущего цветка и надкушенного бутерброда.

Иными словами, в комнате все было как всегда, не было только Ясмин.

Я подняла взгляд на стену. Там, на черно-белом фото, были запечатлены Ясмин с младшей сестренкой Сильви и их мать – Анна.

Бывшая жена Самира была довольно-таки похожа на меня. Пепельные волосы длиной по плечи. Светлые глаза – как у всех северян – и немного выжидательное выражение лица, словно она хранила какой-то секрет. Возможно, я была немного пухлее, но ведь и лет мне тогда было больше, чем ей на том фото.

Анна была шведкой. Поехав работать во Францию по программе au pair[1], она там и осталась. В начале восьмидесятых она вышла за Самира, и у них родились две дочери – Ясмин и Сильви. Но когда Ясмин исполнилось четырнадцать, они с мамой и сестрой попали в аварию на шоссе к северу от Парижа. Очевидно, в тот день было холодно и скользко. Ледяную корку, которая сковала большую часть дорожного полотна под виадуком, вблизи было непросто разглядеть, и Анна, к несчастью, не смогла справиться с заносом. Машину вынесло на встречную полосу, и там она столкнулась с грузовиком.

Анна и Сильви погибли мгновенно, а Ясмин выжила, чудесным образом оставшись практически невредимой.

Самир ее так и называл: «мое маленькое чудо». Об Анне он редко говорил, но всякий раз, как это случалось, глаза его увлажнялись, а голос начинал дрожать.

– Знаешь, она быть такая красивая, что дома, в Париж, люди останавливаться, когда она проходить мимо по улице. Но она никогда этим не пользоваться. Со всеми быть одинаково милый.

Да, когда он так говорил, у меня что-то свербило в душе, хоть я понимала, что ревновать к умершей нелогично и даже непристойно.

Я глядела на фотографию улыбающейся женщины с двумя девочками – теперь осталась только Ясмин.

Или она все-таки это сделала?

Меня волной накрыло какое-то неприятное чувство, подкатила дурнота, причины которой я не понимала. Было ли тому виной исчезновение Ясмин, или вино, которое я пила накануне, или, быть может, отсутствие сна?

Я вернулась в кровать, скользнув в теплое гнездышко под пуховым одеялом, и прислушалась к дыханию Самира. Не услышав ни звука, я не на шутку встревожилась и нащупала выключатель ночника. Самир инстинктивно зажмурил веки. Я тут же потушила свет, чувствуя себя донельзя глупо: не было причины думать, что он испустил дух просто от отчаяния. Так что я почувствовала настоящее облегчение.

Он был жив. Он дышал.

Любимый Самир.

Бедный мой, любимый Самир.

* * *

Мы с Самиром познакомились на вечеринке за два года до всего этого. Вечеринка была у Греты, той самой, что устроила девичник в Сандхамне. Если подумать, многие из девчонок в тот раз тоже присутствовали. У нас была такая девичья банда – или теперь вернее будет сказать, женская – еще со времен гимназии. Многие так и остались жить на Королевском Мысе.

Грета тогда поставила себе целью свести меня с одним своим знакомым парнем, аудитором. Сомнения одолели меня, едва она произнесла вслух это слово – аудитор. Звучало до безумия скучно. В итоге так оно и оказалось – парень был скучным. Добродушным, но скучным. К несчастью, он на меня запал, так что большую часть праздника я провела, скрываясь от него по углам шумной прокуренной квартиры. До тех пор, пока не появился мужчина с гитарой, который, устроившись на стуле посреди гостиной, стал играть и петь на французском языке.

– Это Самир, – шепнула Грета мне прямо в ухо. – Приятель моей двоюродной сестры. Врач и по совместительству отличный певец, правда?

– Ты платишь ему за выступление?

Грета расхохоталась.

– Ты что же, считаешь, я на мешках с золотом сижу? Он здесь в гостях, просто захотел спеть. – Грета немного замялась, но все же выпалила: – Но ты на него даже не гляди, он должен быть моим.

Я улыбнулась. Когда Грета развелась с мужем, она заявила, что больше не желает иметь ничего общего с мужчинами. Очевидно, она изменила мнение. Я оглядела мужчину с гитарой. Слегка вьющиеся волосы, собранные в пучок, кожа медового оттенка. Музыкальные пальцы нежно перебирали струны гитары.

Я всегда тащилась от музыкантов – отчасти именно поэтому я влюбилась в Брайана, отца Винсента. Иногда я размышляю над этим, пытаясь понять, полюбила ли я его самого или его музыку. А может быть, для меня они были неразделимы. Но Брайан был щенком, юнцом на пороге взрослой жизни, который не имел ни малейшего желания связывать себя какими-то узами.

Самир произвел на меня совершенно противоположное впечатление.

Он старше – это было ясно даже на расстоянии, – щеки немного впалые, волосы – редеющие и у висков уже тронутые сединой. Под тонкой кожей на руках белели костяшки пальцев.

Когда он сделал перерыв, я подошла к нему и протянула бокал вина. Мы чокнулись, и он представился – Самир Фоукара. Он хорошо говорил по-шведски, с чарующим французским акцентом. Вопросов задавал множество. Кем я работаю, что люблю есть, как предпочитаю спать, на спине или на животе, и согласна ли я, что в Швеции красивее всего зимой, когда солнце не показывается из-за горизонта, а травы и деревья спят под снегом. Да, именно так и сказал – травы и деревья спят под снегом. Устоять было невозможно, и мне кажется, он об этом прекрасно знал. Я думаю, он догадался, какой эффект произвели на меня его пение, французский прононс и эти маленькие поэтические зарисовки. Когда он узнал, что я немного говорю по-французски, то принялся тут и там перемежать речь французскими словами.

– Знаешь, au debut[2], Швеция показаться мне чертовски скучный. Люди здесь… с ними сложно, tu sais[3], найти контакт. А потом я понять, что все вы просто timide – застенчивый.

Я засмеялась над ним и вместе с ним. Опустошила свой бокал, а потом и еще один.

– Идем, – сказал он. – Прогуляемся. Будем купаться по-шведски.

Была ранняя осень, а дом Греты – единственный многоквартирный на всем Королевском Мысе – стоял у самого моря.

– Ты серьезно?

Он схватил меня за руку и, не дожидаясь ответа, с впечатляющей решимостью потянул к выходу, лавируя между моими захмелевшими друзьями. Когда мы оказались в прихожей, он обернулся:

– Нам понадобится обувь, нет?

Я захихикала. Я ведь преподавала шведский, и такая формулировка, в которой одновременно были и вопрос, и утверждение, звучала для меня очень забавно.

А потом мы выскользнули из дома в ночь. Немного пьяные, босые и совершенно бесстыжие. Мы купались по-шведски, то есть обнаженными. Мы ныряли со скал возле дома Греты. А ее наказ – на него даже не гляди, он должен быть моим – был давно и прочно мною забыт.

В том месте и в тот час битва была проиграна или выиграна, зависит от того, как посмотреть. Я влюбилась с первого взгляда в этого француза, который вдобавок к тому что был музыкантом, оказался также отцом шестнадцатилетней дочери (Ясмин) и врачом, онкологом, и занимался исследованиями в Каролинском институте[4]. Картину дополнял тот факт, что Самир был борцом. Он смог оставить родину и начать все заново здесь после трагической гибели жены и младшей дочери на обледеневшей дороге в предместье Парижа.

Иногда мне казалось, что он видит эту ситуацию сходным образом. Он ведь был женат на шведке – однажды влюбившись, так и остался очарован северянками, холоднокровными, светловолосыми и застенчивыми, timide. Возможно, он почувствовал что-то родное во мне, точно так же, как я в его музыке услышала знакомые ноты, только восприняла их как экзотические. Наверное, такова любовь – ты любишь не только и не столько человека, сколько то, что он пробуждает в твоей душе: воспоминания о прошлых отношениях, едва уловимое ощущение надежности, даже если вы никогда не были знакомы.

Может быть, потому мы и не видим, каков человек на самом деле, что любовь и впрямь слепа и ослепляет нас. Потому что так и должно быть. Что бы иначе заставляло нас в очередной раз перевернуть все в своей жизни с ног на голову и начать заново, с другим человеком? Для чего бы люди съезжались, меняли свой уклад, договаривались о том, что важно?

Любовь жаждет перемен, а перемены приносят боль.

В тот вечер мы скрепили свою только что обретенную любовь союзом на моей старенькой софе. А еще на полу в ванной. И в кровати – уже следующим утром, когда первые лучи солнца прогнали тьму прочь.

Винсент, который ночевал у моей мамы, в пансионате для престарелых в Накке, должен был вернуться домой не раньше обеда. Когда я рассказала Самиру, что у меня есть восьмилетний сын с синдромом Дауна, он лишь улыбнулся.

– Он веселый, n’est ce pas?[5] Дети-дауны обычно веселые.

Я не стала его поправлять, сочла оговорку чисто лингвистической неточностью. Дети – не дауны, у них синдром Дауна. Человек – это не его диагноз. Человек – это личность со всеми возможными качествами, как положительными, так и отрицательными. К тому же это предубеждение, и люди распространяют его без всякого злого умысла, что все носители синдрома Дауна – радостные дурачки. Винсент сам по себе позитивный ребенок и в самом деле мог быть неисчерпаемым источником радости. Но в то же время он как никто другой способен испытывать мое терпение.

С того самого вечера мы с Самиром были вместе. Это оказалось так просто, нам не пришлось ни о чем договариваться. В основных вопросах, таких как воспитание детей (контролируемая свобода), политика (что-то среднее, но ближе к левому краю), музыка (раньше была лучше) наши взгляды совпадали. Мы виделись так часто, как только могли, и уже через несколько недель я познакомила его с Винсентом. Все прошло лучше, чем я могла ожидать: пока я готовила еду, они вместе играли и рисовали. Самир был львом, а Винсент – антилопой, Самир был лошадью, а Винсент – рыцарем. Потом Винсент был одноглазым монстром, а Самир – маленьким мальчиком, который заблудился в темном лесу. Под кухонным столом у нас внезапно обнаружилась пещера. А если на стол сверху бросить одеяла, в пещере становилось совсем жутко. А если взять с собой фонарик, тот вообще мог сойти за походный костер.

Потом я потратила час на уборку, но разве об этом речь? Мой сын полюбил человека, которого любила я, и наоборот.

Но, разумеется, без сложностей не обошлось, да разве иначе бывает? Только в фильмах и книгах могут два человека, за спиной у каждого из которых имеется багаж прошлого, сойтись и счастливо прожить до самой смерти, не замечая подножек, которые им подставляет реальная жизнь.

А реальная жизнь многолика.

Вот, к примеру, моя мама. Она с большим подозрением отнеслась к моему арабу – она так его называла. Неважно, сколько раз я твердила ей, что Самир – француз, а не араб. Что он родился и вырос в Париже, был женат на шведке и знал наш язык задолго до того, как переехал сюда. Для нее он оставался арабом – имя, смуглая кожа, активная жестикуляция, этого не изменить, даже если живешь в европейской стране. Даже если тебе выпало родиться там.

Это в крови.

Почему меня всегда тянуло к чужеземцам? И что бы на это сказал мой отец, будь он жив?

Я не стала ей говорить, что папе было бы совершенно наплевать на то, что Брайан и Самир – иностранцы. Ему это было бы неинтересно, потому что другие люди, вне зависимости от того, откуда они родом, его не интересовали в принципе. Папа заботился только о своих растениях и собаках. Все, что не было покрыто шерстью или листьями – включая меня и маму, – он просто игнорировал.

То обстоятельство, что Самир оказался врачом, для моей матери явилось смягчающим – все же он не принадлежал к обществу тех мигрантов, что всякий раз толпились в холле районной поликлиники, когда мама приходила к участковому за консультацией по поводу своего артроза. Но даже то, что Самир занимался исследованиями в области онкологии, не могло изменить того факта, что родился он мусульманином. Даже несмотря на то, что нога его никогда не ступала на пол мечети, он ни разу в жизни не совершал намаз и к тому же с удовольствием уплетал мои свиные котлетки. Мама точно прочла «Только не без моей дочери» и была убеждена, что Самир в любой момент может внезапно сделаться исламским радикалом, что повлечет за собой ужасные последствия.

Я воспринимала мамину реакцию спокойно, позволив ей изливать свои тревоги, и не говорила ни слова поперек. Так бывает, когда по-настоящему счастлив – мелких пакостей словно бы не замечаешь, полный терпения и мудрости.

Да, это было несложно. В душе царили радость, и желание, и легкость, и великодушная снисходительность к маминым выпадам.

Все было просто hunky dory[6], пока на горизонте не возникла Ясмин.

* * *

Самир заворочался, придвинулся ближе ко мне, включил ночник и глубоко вздохнул.

Яркий свет затопил комнату, и мне пришлось немного поморгать, чтобы привыкнуть. Я положила руку ему на плечо. Посмотрела в его измученное лицо.

– Как ты?

– Так себе. Я уходить на поиски. Пройти вдоль берега, до моста и обратно.

– Ты не знаешь, они что-нибудь смогли обнаружить?

Он прикрыл глаза.

– Не знать. Они обещать позвонить утром. И дать мне свой номер.

Самир отвернулся и зашарил рукой по тумбочке, где нащупал клочок газеты, на котором небрежным почерком был нацарапан телефонный номер.

– Ты простить, – сказал он, поднимаясь. – Мне нужно позвонить. А потом я снова идти искать.

Послышались шаги Самира в коридоре, а затем, когда он стал спускаться по лестнице, они затихли.

Я села в кровати, потом встала на ноги и задрожала от холода. Мы жили в старинном доме, который был построен еще в конце девятнадцатого века. Дом был красивым: фасад имел богатую отделку и ажурные наличники. Стены во всех комнатах были выложены панелями в половину человеческого роста, а над ними царствовал переливчато-жемчужный шпон. Все было немного криво и косо, как обычно бывает в столетних домах, но хуже всего был этот мерзкий холод. Зимой мы все спали в теплых пижамах и носках.

Я поплотнее запахнула старенький халат и отправилась вниз, вслед за Самиром.

В дверях своей комнаты стоял Винсент с приставкой «Геймбой» в руках. Эта игра его здорово увлекала, Винсент мог рубиться в нее часами и впадал в истерику, если кто-то просил его ее отложить.

– Доброе утро, хороший мой. Ты выспался?

– Где Ясмин?

Я подошла к нему, обняла и провела рукой по рыжей макушке.

– Мы пока не знаем. Давай позавтракаем?

– Хочу, чтобы Ясмин вернулась домой, – подтягивая пижамные штаны с изображением Железного человека, протянул Винсент.

– Я тоже этого хочу.

– Ясмин что-то с собой сделала?

– Не знаю.

Мы спустились вниз и устроились в кухне. Из гостиной доносилось бормотание Самира, который с кем-то говорил по телефону. Винсент хотел пойти к нему, но я взяла его за руку и напомнила, что сначала нам нужно приготовить завтрак.

– Самир, должно быть, очень голоден, – объяснила я. – И Ясмин тоже захочет есть, если вернется домой.

Дрожащими руками я насыпала кофе в фильтр и открыла хлебницу. Знакомые дела успокаивали – во всей этой ситуации лишь они были чем-то конкретным: нужно было нарезать хлеб, нужно было накрыть стол.

Едва я успела выставить масло и сыр, как раздался звонок в дверь. Я поспешила в прихожую, но Самир меня опередил. Промчавшись мимо, он распахнул входную дверь прежде, чем я успела переступить порог кухни.

Снаружи стояли незнакомые мужчина и женщина. Мужчина, на вид ровесник Самира, был явно хорош собой. Одет был в пуховик, джинсы и кепи. Кепи он тут же снял, отодвинул со лба тронутые сединой волосы и представился. Гуннар Вийк, следователь из государственной уголовной полиции. Женщина – тоже в гражданском – на первый взгляд показалась старше, около шестидесяти. Волосы ее имели стальной оттенок и были пострижены коротко, лицо было округлым, а черты – мягкими. Она потрясла протянутую мной руку и представилась коллегой Гуннара, Анн-Бритт Свенссон.

– Мы хотели поговорить об исчезновении вашей дочери, – заявила Анн-Бритт, кивая Самиру и на ходу стаскивая зеленое драповое пальто.

– Разумеется, – сказала я. – Пойдемте в кухню, мы как раз собирались завтракать.

Анн-Бритт улыбнулась Винсенту, который тут же зарылся носом в мой халат.

Гуннар выглядел слегка смущенным. Немного помяв в руках кепи, он прокашлялся.

– Мы хотели бы поговорить с каждым из вас по отдельности, – уточнил он.

3

Вот так и появились в нашей жизни «до» и «после». Однако чтобы понять, что за событие разделило нашу жизнь пополам, мне придется начать рассказ с того, что было раньше.

Раньше были свет и любовь. Раньше было много дел: готовили еду, хлопали дверьми (это Ясмин), включали музыку на полную громкость (тоже Ясмин). Раньше по вечерам в пятницу мы уютно бездельничали и по всему дивану были разбросаны сырные чипсы, а на полу в углу кучей была свалена грязная одежда – футбольная форма (Винсента) и баскетбольная (Ясмин). Нельзя сказать, что раньше у нас не было трудностей, все-таки мы были современной семьей с бонусным ребенком и родственниками, разбросанными по всему свету. Но жизнь наша была полна надеждами и мечтами, а главное – она была вполне предсказуема.

А потом – потом наступила нескончаемая мучительная неопределенность. А еще дальше наступила тишина. И ожидание. Надежды, разбитые надежды, надежды, превратившиеся в безнадежность. Беспомощность, немощь, бессилие и тысячи других эмоций, прежде никогда еще не испытанных. Некогда непоколебимое доверие превратилось в патологическую подозрительность и пульсирующий гнев, который мало-помалу утих, напоминая о себе саднящей тоской.

Но хуже всего было осознание, что ничего и никогда уже не станет как раньше.

* * *

Мы с Анн-Бритт заняли кухню, а Гуннар и Самир поднялись наверх. Винсенту было позволено посмотреть видик – в обычных случаях мы строго регламентировали это занятие, – так что он уселся с завтраком прямо перед телевизором в гостиной.

Я предложила кофе, и Анн-Бритт не стала отказываться, но к бутербродам не притронулась – уже успела позавтракать.

Она была чем-то похожа на маму. Не знаю, было то из-за ее округлой фигуры или мягких черт лица, а может, мне показался знакомым ее взгляд – испытующий и цепкий.

– Возбуждено уголовное дело об убийстве. Мы проводим предварительное следствие, – заговорила Анн-Бритт.

– Об убийстве? Но почему?..

Она успокоительно приподняла ладонь.

– Это не означает, что кто-то убил Ясмин, и вообще, что она мертва. Однако у нас есть свидетель, который ночью видел подозреваемого.

– Владелица собаки? Та, что обнаружила записку?

Анн-Бритт кивнула.

– Да. Сегодня утром, когда мы проводили опрос, женщина сообщила, что на вершине скалы видела не одного человека, а двоих.

– Но… Это же не означает, что кто-то хотел навредить Ясмин?

Немного помолчав, Анн-Бритт отозвалась:

– Владелица собаки утверждает, что некий человек сбросил или столкнул что-то с обрыва. – Анн-Бритт замялась. – Или кого-то, – наконец закончила она. – В темноте она не могла все разглядеть.

Анн-Бритт взяла короткую паузу – очевидно, чтобы понаблюдать за моей реакцией.

Я отложила бутерброд с сыром на тарелку, так как внезапно почувствовала, что ничего не смогу съесть. Дурнота подкатила с новой силой. Из гостиной доносился звук телевизора – Винсент смотрел «Короля Льва». Я скользнула взглядом по кухне. Все выглядело настолько идиллически: крашенные в зеленый цвет дверцы шкафчиков, старинная дровяная плита, которую мы решили сохранить, когда делали здесь ремонт. Столешницу выбрали мраморную, несмотря на ее явную непрактичность. Рисунками Винсента были увешаны все стены. Разумеется, были там и фотографии – вот Винсент в снегу, рядом с гигантским снеговиком, которого он слепил в прошлом году. На другом фото – Ясмин вместе с Винсентом на фоне стареньких буренок на ферме, куда мы ездили прошлым летом. Глядя на это фото, я почти ощущала запах животных, почти чувствовала влажное тепло их больших, могучих тел. В самом низу висело увеличенное фото с нашей с Самиром свадьбы. Я сижу на стволе упавшей березы. Бессовестно дорогое платье, купленное в городском бутике, все измялось, а подол задрался. Самир стоит у меня за спиной, немного нагнувшись вперед, и целует меня в щеку. Несмотря на то что его лицо заметно не полностью, я отчетливо видела ее – любовь в его глазах. Видела так же ясно, как черные пятна на березовом стволе, как высокую августовскую траву.

Проследив за моим взглядом, Анн-Бритт тоже посмотрела на стену.

– Ваш сын здорово рисует.

Я молча кивнула.

– Будем надеяться, что все благополучно разрешится, – ровным голосом продолжала Анн-Бритт. – Так чаще всего и происходит, но, тем не менее, я должна задать вам несколько вопросов. Где вы находились вчера вечером?

И до меня потихоньку стало доходить.

В самом деле, а я что думала? Что это визит вежливости? Что она поспешит меня утешить и будет держать за руку? Ее вопрос прояснил, почему делом занялась уголовная полиция. Там ведь не стали бы расследовать самоубийство или исчезновение подростка.

– Я была на девичнике, на шхерах, в Сандхамне. Уехала вчера после обеда и пробыла там до… Да, до того момента, как позвонил Самир и рассказал об исчезновении Ясмин.

– Который был час?

Анн-Бритт достала очки и принялась делать пометки в своем блокноте.

– Наверное, половина пятого утра.

– Может кто-нибудь подтвердить, что вы были там?

Ее слова прозвучали словно в замедленном воспроизведении, и кухня, внезапно утратив четкость линий, стала расплываться. Все это происходило наяву. Это было со мной. С моей семьей.

– Вы серьезно? Меня в чем-то подозревают?

Анн-Бритт изучающе поглядела на меня поверх оправы очков. Лицо ее не выражало эмоций.

– Это стандартный вопрос в подобных ситуациях.

Я покорно кивнула и продиктовала ей имена девчонок, а также телефонный номер Греты.

Анн-Бритт продолжала вести записи. Аккуратный почерк, ровные строчки на белой бумаге. Без всяких там дрожащих рук или пылающих щек. Для нее это была рутина, работа, business as usual. А когда она закончит со мной, то отправится домой, к своей семье, или к своему коту, или к своим романам, а мы останемся сидеть здесь, в нашем красивом, но захламленном доме, так ничего и не выяснив.

Мы станем пленниками неопределенности.

– Вы что-то нашли? – спросила я.

Анн-Бритт отложила ручку и слегка одернула вязаный свитер, который был ей тесноват в груди.

– Мы обнаружили ряд предметов на скалах. И в воде. В данный момент я больше ничего не могу вам сообщить. Но Ясмин мы не нашли.

– Она могла убежать, – предположила я.

– У нее были причины?

Я задумалась, и задумалась надолго. Что мне было сказать? Что я могла сказать? Что было лучше для Ясмин, для Самира, для моей семьи?

– В последнее время она была сама не своя.

– Что вы имеете в виду?

Я попыталась сделать глоток кофе, но руки так сильно дрожали, что чашку пришлось поставить.

– Она отгородилась от нас. Установила замок на свою дверь. А еще… она похудела. Она и так была худой, так что…

Я не закончила фразу.

– Депрессия?

– Может быть.

– Возможно, с ней что-то произошло?

– На самом деле я не знаю, – солгала я. – Я склоняюсь к тому, что это подростковые проблемы, понимаете?

– Нет, не понимаю. Расскажите подробнее.

Я вздохнула.

– Она устала от школы. Очень устала. Кажется, у нее произошла размолвка с парнем, но я точно не знаю. Она никогда не стала бы со мной делиться. Вам лучше спросить Самира.

– Ее парень, – помедлив, проговорила Анн-Бритт. – Это Том Боргмарк?

– Да.

– Что он за человек?

Я задумалась. Тома я знала с младенчества – несчетное количество раз оставалась у него в няньках. Меняла пеленки, утешала и качала перед сном.

– Он замечательный молодой человек, – наконец ответила я, выделяя каждое слово.

Ручка Анн-Бритт снова заскрипела по бумаге.

– Исходя из чего вы делаете такой вывод?

– Я живу здесь с рождения. Мой папа работал садовником в усадьбе Кунгсудд. Он…

– В усадьбе? – переспросила Анн-Бритт.

– Да, в прошлом наш дом был ее частью, но в шестидесятых родители его выкупили. Когда папа умер, мама переехала в квартиру, а я осталась жить в доме. Как бы там ни было, Тома я знаю целую вечность, так что могу за него поручиться. Он хороший мальчик.

«Может быть, слишком хороший для Ясмин», – подумала я, но, разумеется, ничего такого вслух не сказала, потому что внезапно почувствовала, что женщина по другую сторону стола – та самая, с округлыми чертами и обманчиво мягкими интонациями, напомнившая мне маму, – вовсе не на нашей стороне.

– Хм, – произнесла она. – Мы побеседовали с Томом. Он был сильно возмущен.

– Он что-то знает о Ясмин?

– Нет. Вчера он работал допоздна в какой-то финансовой конторе в городе.

Я кивнула – это мне уже было известно. Том учился в Хандельс[7], а по вечерам подрабатывал в колл-центре – продавал какие-то финансовые услуги малым предприятиям.

– А что ваш муж? – спросила Анн-Бритт, поправляя на переносице очки. – Где вчера был он?

Я вдруг вспомнила, что Самир в это самое мгновение сидел в компании ее коллеги на втором этаже и отвечал на аналогичные вопросы. Какой же я была наивной! Очевидно, для того они и решили допросить нас по отдельности. Это была вовсе не забота о нас, не желание поддержать семью в трудную минуту.

– Самир весь вечер провел дома, с Винсентом.

Анн-Бритт некоторое время молча меня изучала.

– Откуда вам это знать?

Прямой вопрос заставил меня растеряться и немного разозлил. Вне зависимости от того, что произошло с Ясмин, не было никаких причин подозревать в чем-то меня или Самира. Ясмин и без нашего участия была способна вляпаться во все возможные неприятности.

– Я находилась в двух часах езды отсюда, – излишне резко отозвалась я. – У меня не было возможности проконтролировать, чем занимались Самир и Винсент, но и причин это делать не было тоже. Самир никогда бы не обидел Ясмин, что бы та ни натворила. Она для него – все. – Я поколебалась, но все же продолжила: – Он уже терял ребенка.

Анн-Бритт кивнула.

– Да, мне это известно.

И вновь ощущение бессилия и паника: откуда ей могло быть это известно? Она что, еще до прихода сюда изучила всю историю нашей семьи?

Анн-Бритт откашлялась.

– Мария, вас ни в чем не подозревают – ни вас, ни Самира. Все это – дежурные вопросы. Понятно?

Я молча кивнула.

– Отлично. Не забывайте об этом. Вы утверждаете, что Самир помог бы Ясмин вне зависимости от того, что та натворила. У меня возникает закономерный вопрос – как часто она что-то «вытворяла»?

Я пожала плечами.

– Вы ведь знаете, как у подростков бывает.

– Нет, – упорствовала она. – Рассказывайте.

– Это же вечная борьба, вечный поиск компромисса. В котором часу она должна быть дома по вечерам, отношения с мальчиками, уборка, алкоголь. Все в таком духе. Ничего странного. Обычные подростковые фишки.

Анн-Бритт откинулась на спинку стула и сняла очки.

– Думаю, на сегодня достаточно, – объявила она. – Я оставлю вам свою карточку, звоните в любое время. Если вам придет в голову что-то важное, или если возникнут вопросы. Мы рядом. Я хочу, чтобы вы знали об этом.

Ее слова прозвучали как оскорбление. Разумеется, никого с нами рядом не было. Напротив, нас будто подвергли изучению и оценке. Пропала родная дочь Самира. Разве не должны они были сейчас заниматься ее поисками вместо того, чтобы устраивать нам перекрестный допрос?

– Я хочу попросить вас с Самиром разобрать вещи Ясмин и выяснить, не пропало ли что-то. Если по какой-то причине она сама решила убежать, то должна была взять с собой хоть немного одежды, денег и прочего. И кстати, поищите ее паспорт.

– Хорошо.

– Могу я немного поговорить с вашим сыном, прежде чем мы уйдем? – спросила Анн- Бритт.

– С Винсентом?

– Да.

Я слегка покачала головой.

– Можете попытаться. Но он вам ничего не скажет.

Анн-Бритт едва заметно приподняла бровь.

– Он не разговаривает с незнакомцами, – пояснила я. – Ничего личного.

– Но попробовать мы можем?

Я отправилась в гостиную, чтобы привести Винсента.

– Ясмин кто-то обидел? – едва увидев меня, тут же снова спросил он. Не знаю, слышал ли он наш разговор или просто чувствовал, что что-то не так.

– Не знаю, – ответила я, потому что в самом деле не знала, что ему сказать. Мне не хотелось тревожить его без повода – мальчик довольно сильно привязался к Ясмин. Но и лгать мне не хотелось.

– Почему полиция снова здесь?

– Если Ясмин кто-то обидел, они его найдут.

Винсент немного подумал, но потом снова заговорил:

– А что полиция сделает с обидчиком?

– Таких людей сажают в тюрьму.

Тишина. Винсент украдкой скосил глаза на экран телевизора и скорчил рожу.

– На сколько? – тихо спросил он.

– Что ты имеешь в виду?

– На сколько сажают в тюрьму?

Я сделала глубокий вдох. Вопрос был странным, но Винсент всегда размышлял нестандартно. А его вопросы – Господь свидетель, их было множество – периодически заставляли меня понервничать.

– Если кто-то обидел Ясмин, он, вне всяких сомнений, проведет в тюрьме всю жизнь, – ответила я и взяла сына за руку.

Он нехотя проследовал в кухню, держась за мою руку, но взглядом никак не отпуская экран телевизора.

– Ну здравствуй, – заговорила Анн-Бритт, когда мы уселись. – Я из полиции, помогаю искать Ясмин. Хочу задать тебе несколько вопросов.

Винсент ничего не ответил.

Анн-Бритт терпеливо подождала какое-то время, но потом решила продолжить.

– Ты помнишь, чем вы с Самиром занимались вчера вечером?

Винсент принялся раскачиваться на стуле взад-вперед, не поднимая взгляда от поверхности стола.

– Вы круто проводили время? Может быть, телик смотрели?

Молчание в ответ.

– Помнишь, что вы ели?

Тишина.

Так мы просидели довольно долго, слушая молчание Винсента, которое могло длиться днями, неделями, да что уж там – месяцами. Вот только Анн-Бритт это было невдомек. По ее лицу было понятно, что она удивлена, возможно, разочарована, и я покривила бы душой, сказав, что это не принесло мне удовлетворения.

«Ты чужая, – подумала я, – а чужакам у нас веры нет».

4

«Ясмин» по-арабски – цветок, только Ясмин ничем на цветок не походила. Сама по себе она была потрясающе красива: худая, с длинными черными волосами и раскосыми зелеными глазами. Рот широкий, улыбка заразительная. На очаровательном носике – крапинки веснушек.

Я познакомилась с ней в ноябре, через пару месяцев после нашей с Самиром встречи на той вечеринке. Мы с ним заранее обсудили, как будет лучше провести знакомство с детьми – насколько Ясмин можно было назвать ребенком, ведь ей тогда было почти семнадцать. У нее уже было тело женщины, а в поведении угадывалась толика самоуверенности.

Они появились с сорокапятиминутным опозданием. Едва я открыла дверь, Самир принялся извиняться, отговорившись тем, что машина никак не хотела заводиться. Не знаю, так ли оно было на самом деле – машина у него и вправду была старая и битая, но с тем же успехом Самир мог и соврать. Будучи блестящим ученым, он, однако, частенько забывал свои обещания, среди дня в выходной мог завалиться спать или залипнуть на каком-нибудь захватывающем фильме – таков уж он был. Свободный художник, запертый в теле исследователя, душа поэта, вынужденная следовать общественному договору, к которому она, очевидно, вовсе не желала иметь отношения.

Ясмин поздоровалась со мной за руку и сделала книксен. Да-да, книксен. Я решила, что это немного странно, но все же мило. Я тогда подумала, что она, должно быть, довольно строго воспитана. Или во Франции все так делают?

Так что мое первое впечатление о ней было целиком положительное.

Ясмин казалась приветливой, даже мягкой. Она была услужлива – после еды собрала посуду и даже пыталась поддерживать разговор. После ужина они с Винсентом сразу смылись. Что до Винсента – тот в нее просто влюбился и сразу начал с ней играть, к чему лично я не была готова, обычно с незнакомыми он вел себя иначе. Винсент относился к чужакам с большим подозрением. Но в то же время сын обладал неким чутьем, удивительной способностью распознавать людей, настроенных по отношению к нему дружелюбно. Таких Винсент, не мешкая, впускал в свой мир.

То, что он впустил туда Ясмин, стало ясно очень скоро.

Со второго этажа до нас доносились фырканье и смех. Потом включилась музыка, и время от времени я различала какой-то вой и топот.

Мы с Самиром подняли бокалы, чтобы поздравить друг друга с тем, как здорово все прошло. Возможно, мы легко отделались, потому что разница в возрасте между детьми была так велика?

Через какое-то время, может быть, через полчаса, они снова спустились к нам. Винсент, который скакалкой привязал к спине овечью шкуру и засунул в рот вставную челюсть, выигранную на каком-то детском празднике, давясь от смеха, пояснил:

– Мама, я – монстр!

Он зарычал и выставил вперед руки, держа пальцы растопыренными, словно когти.

Мы засмеялись.

– Надеюсь, вы не против, что мы взяли поиграть шкуру, – сказала Ясмин.

– Конечно, нет, – заверила ее я. – Но теперь, молодой человек, вам нужно успокоиться, а не то вы не сможете уснуть.

В последующие недели и месяцы мы много общались. Встречались за ужином, ходили на концерты, в театр, а иногда мы с Винсентом приходили поболеть за Ясмин – она играла в баскетбол.

Это был во многом идиллический период. Со временем мы познакомились ближе, и я открыла для себя новые стороны Ясмин. К весне она уже помогала мне в саду, внезапно продемонстрировав явный интерес к выращиванию овощей и моим грядкам на заднем дворе.

– Почему ты сажаешь лук в виде рамки вокруг моркови? – спросила Ясмин, тыкая пальцем в землю.

– Луку нужны свет и тепло. Надо следить за тем, чтобы морковная ботва его не затеняла. Поэтому лук я сажаю вокруг. А еще папа всегда говорил, что он отпугивает морковную мошку, но я не знаю, правда ли это.

И мы сажали, и прореживали, и пололи, и собирали урожай. Гнали соки, варили желе, мариновали. А когда однажды Ясмин призналась, что скучает по маме, у меня что-то екнуло в груди. «Бедная девочка, – подумала я. – Такая юная, а уже пережила столь опустошающую трагедию».

Ясмин сказала мне это, когда мы, сидя на корточках, в проливной дождь пололи сорняки.

– Вот бы мама меня сейчас видела, – бросила она словно мимоходом. – Иногда мне ее так ужасно не хватает.

– Понимаю, – отозвалась я. – Я в самом деле тебя понимаю.

* * *

Свадьбу мы сыграли в августе. Она была скромной, а саму церемонию провели на пляже в Сандхамне. Мы с Самиром договорились, что венчания не будет – мы оба не были ни религиозны, ни вообще воцерковлены. И оба разделяли мысль, что пожениться на берегу моря, по щиколотку утопая в песке и наблюдая, как волны накатывают на берег всего в нескольких метрах, было бы романтично.

Ясмин и Винсент сплели венков для всех гостей из березовых веток и цветов. Подозреваю, что маргаритки и розы, которыми были украшены венки, дети где-то подрезали. На мне было то самое платье – чересчур дорогое, которое я умудрилась порвать еще по дороге на пляж, потому что Самир наступил мне на подол.

Потом был праздничный ужин у Греты – несмотря на то, что та однажды была влюблена в Самира, она смогла смириться с тем, что отныне мы с ним были вместе, и великодушно одолжила свой домик на шхерах. Само собой, присутствовали дети, и мама, и мои ближайшие подруги. Родители Самира умерли, а братьев и сестер у него не было. Зато был десяток кузенов, из которых общение Самир поддерживал лишь с одним – Мухаммедом. Тот прилетел на нашу свадьбу из Марракеша с женой по имени Мона.

В преддверии праздника я немного волновалась, ведь Мухаммед с женой были мусульмане. Я переживала, все ли им можно есть и не оскорбит ли их чувства алкоголь на столах.

Самир надо мной посмеялся, заверив, что все пройдет как нельзя лучше, и посоветовал расслабиться.

– Вот теперь ты – так себе шведка. Ты записать его в террористы и трезвенники и заранее считать унылый говно только потому, что он носить исламский имя.

Разумеется, Самир оказался прав на все сто: вина Мухаммед выпил больше всех, а Мона всю ночь трепалась с Ясмин и моей матерью. А когда Самир достал гитару и заиграл какой-то популярный арабский мотив, Мухаммед с Моной подтянулись вслед за ним и запели «За короля и Отечество», и если я не ошибаюсь, в глазах моей матери в тот миг стояли слезы.

Я удостоверилась, что нам повезло – кузен Самира и его жена оказались не только светскими, но еще очень приятными в общении и сердечными людьми.

В тот день нам везло со всех сторон. Каким-то чудом мама ни разу не произнесла слова «араб», а погода весь день стояла чудесная. Сияло солнце, нежный ветерок что-то нашептывал верхушкам сосен, а перед маленьким домиком Греты расстилалось море – гладкое, словно отрез шелка. Когда настала ночь и гости разошлись, мы остались на пляже встречать рассвет.

– Я счастлива, – выдохнула я.

Самир погладил меня по спине, устремив взгляд на проступающую у самого горизонта светлую полосу.

– Счастье мимолетно. Как шведский лето. Возникать из ниоткуда и так же быстро, без предупреждения, исчезать.

Мне кажется, я засмеялась, потому что эта неуклюжая метафора оказалась одновременно точна и забавна.

В тот миг мне не пришло в голову, что он мог быть прав.

* * *

После свадьбы Самир и Ясмин переехали в дом на Королевском Мысе. Это решение было наилучшим – мы оба с ним согласились. Места было полно, Ясмин могла продолжать ходить в свою гимназию – время в пути увеличивалось незначительно, а Самир ничего не имел против общественного транспорта. Вот еще одна из его прекрасных черт: трудности никогда его не останавливали. Он совершенно безразлично отнесся к перспективе каждые утро и вечер проводить в дороге по часу. Очевидно, на работе он не испытывал сильного стресса. Насколько я могу судить, она была сложна, требовала многолетней академической подготовки и острого, как скальпель, интеллекта. Но несмотря на все это, приходя с работы домой, Самир никогда не выглядел уставшим или утомленным.

Он никогда не отвечал отказом, если Винсент хотел поиграть в футбол или порисовать, и чаще всего именно Самир готовил ужин. И что это были за ужины! Мы перепробовали множество блюд североафриканской кухни: кускус с ягнятиной, марокканский салат залук с баклажанами и помидорами, марокканский суп харира. А домашний хумус с чесноком и лимоном, а свежевыпеченный хлеб, а чай со свежей мятой, которую Самир вырастил на одной из старых папиных грядок? Самиру каким-то образом всегда удавалось не переборщить со специями, так что даже Винсенту, который не любил резкие вкусы, еда нравилась.

– Немного хариссы[8] животу на пользу, – обыкновенно посмеивался он.

С уборкой, конечно, дела обстояли несколько иначе. Никто из нас, за исключением Винсента, не любил наводить порядок. По этой причине в раковине росла гора посуды, а кучи нестиранного белья копились неделями. Пыльные перекати-поля размером с хорошую крысу таились по углам, а комнатные растения чахли на подоконниках. Так могло продолжаться неделями, пока кто-нибудь не решался положить этому конец. Этим кем-нибудь, конечно, всегда была я. Мне не импонировала роль старосты в семье, я для нее не подходила и превращаться в умницу Аннику[9], которая вечно сетует на запущенное хозяйство, тоже не хотела, предполагая, что так оно, скорее всего, и выйдет. Человека наделяют ролью, или он берет ее на себя – это зависит от того, как он смотрит на ситуацию. Кто-то становится Умником (Самир), кто-то Весельчаком (Винсент), а уж коль скоро я примерила на себя роль умницы Анники, отказаться от нее стало уже невозможно.

Так кем же была Ясмин?

Я не знала этого тогда, не знаю и теперь. Да и как можно вообще с уверенностью рассуждать о таких вещах? Мы знаем лишь то, что видим, а видим мы ту сторону, которую человек решает продемонстрировать. Так что даже самые близкие могут скрывать свое истинное «я».

Нет, я не догадывалась, кем была Ясмин в душе, но вот в том, что она хотела бы быть Белоснежкой, просто уверена.

Перемены в Ясмин я заметила сразу после свадьбы, она изменилась буквально за одну ночь. Начала краситься, подводила красивые глаза агрессивными черными стрелками. Кожу прятала под толстым слоем тонального крема и упорно обливалась таким количеством парфюма, что Винсент принимался чихать, едва войдя в комнату. Что до ее одежды – Ясмин теперь выглядела так, словно вместо школы собиралась пойти в ночной клуб.

Мне было больно на это смотреть, ведь раньше она была намного красивее. Но ей я вряд ли могла это озвучить. Я скучала по той девчонке, которая сидела со мной на корточках возле грядки, и хотела, чтобы она вернулась.

Но об этом я тоже не могла сказать Ясмин.

Она сделалась нервной. Стоило мне высказать малейшее замечание по поводу ее внешнего вида или поведения, тут же взрывалась. Не то чтобы у меня было много замечаний – я изначально понимала, что не мать ей, и уж точно не пыталась заменить ее. Но разумеется, время от времени советовала ей, к примеру, одеться потеплее, когда на улице стоял мороз. Она истолковывала мою заботу превратно. Я беспокоилась лишь о том, как бы она не замерзла – мне было вообще наплевать на то, что она теперь носила тонкие топы с глубоким декольте и юбки такой длины, что, когда она наклонялась обуться, из-под подола виднелись ее трусы.

В свете всего этого мне казалось тем более странным, что Самир с ней об этом не говорил. Я была убежденной феминисткой и, разумеется, считала, что у женщин должны быть ровно те же права и возможности, что у мужчин. При этом, однако, я оставалась реалисткой и понимала, что, живя в нашем обществе, человек должен хоть немного думать о том, что он транслирует в мир.

Ясмин транслировала секс.

* * *

Входная дверь снова хлопнула, и я увидела, как полицейские возвращаются к себе в машину. Впереди упругой походкой шагал Гуннар, пригибаясь под натиском ветра. Одной рукой он придерживал кепи, а в другой нес портфель. Анн-Бритт поспевала следом за ним, семеня по обледеневшей дорожке и не высовывая рук из глубоких карманов пальто.

Стало светлее, и серо-стальное небо тяжко повисло над самыми верхушками деревьев. Одинокие снежинки кружились в танце с ветром; они опускались на землю, чтобы затем вновь взвихриться и взмыть вверх. Деревья и кусты тянули озябшие ветви к тому скудному свету, который еще оставался, твердо уверенные, что однажды придет весна. Газон выглядел неопрятно – повсюду, где успел поиграть Винсент, виднелись проплешины, покрытые замерзшей глиной, в них четко отпечатались его маленькие следы – хрупкие, застывшие во времени и пространстве. По другую сторону живой изгороди лежали луг и позеленевшая от старости медная крыша усадьбы Кунгсудд, что означает «Королевский мыс».

Такое название могло натолкнуть на мысль, что усадьба располагалась на этом самом мысе, но по правде говоря – это остров, который сообщается с большой землей посредством моста. Пейзажи здесь идиллические, на грани пасторальности[10]. Вокруг усадьбы расположились штук пятьдесят домовладений, большинство построек застали прошлую смену столетия. Многие из них первоначально принадлежали усадьбе, но в первой половине девяностых были распроданы. Прочие же сразу служили летними дачами для обеспеченных жителей Стокгольма.

Летом редкая застройка утопала в пышной зелени – участки леса вклинивались в нее со всех сторон. На скальных площадках вдоль берега повырастали новостройки с большими причалами. Там, где расселились сливки общества, царили сталь, стекло и бетон, а машины, припаркованные на их подъездных дорожках, были сплошь скоростными, баснословно дорогими и немецкими.

Однако достоинства Королевского Мыса не исчерпывались красотой – еще здесь было безопасно. Мы счастливо избегали тяжких преступлений, а волна наркомании, захлестнувшая в последние годы уже столько стокгольмских предместий, у нас встретила достойное сопротивление.

Без происшествий все равно не обходилось: недалеко от моста пьяная шестидесятилетняя женщина осенью наехала на маленькую девочку – та всем смертям назло выжила, но серьезно пострадала. В одной из роскошных темниц на берегу повесился мужик, жена которого оставила его ради тренера по теннису. А несколько недель назад работавшая на семейство де Вег прислуга, колумбийка, сбежала из усадьбы, даже не вынув из духовки булочки.

Из прихожей донеслись шаги.

Я оторвалась от окна и обернулась.

Самир вошел в кухню, рухнул на стул напротив, и наши взгляды встретились. Лицо его было бледным, а лоб блестел от пота. Я встала, подошла к нему и, опустившись рядом, обвила его руками.

Он шумно задышал.

– Меня, они подозревать меня, – выдохнул он. – Они считать, это я что-то сделать с Ясмин.

– Нет конечно, никто так не считает. Они задавали мне те же самые вопросы. Это их работа.

Самир сухо рассмеялся, освобождаясь от объятий.

– Как они могут такой предполагать? Как такой вообще может прийти в голову? Чтобы я, ее отец… Моего. Собственного. Ребенка.

Слова вырывались у него какими-то толчками, отчасти потому, что он едва сдерживал подступившие рыдания. Самир закрыл лицо руками, и плечи его затряслись в такт всхлипываниям. Когда я увидела, как невыносимо страдает человек, которого я люблю, когда услышала в его голосе отчаяние, проступавшее в каждом сказанном слове, когда ощутила его страх – тогда меня охватил гнев.

– Почему они ничего не делают? – воскликнула я, ударив по столу ладонью. – Почему не ищут ее, вместо того, чтобы задавать нам дурацкие вопросы? И что такое они нашли на скалах? Она, эта Анн-Бритт, сказала мне, что они сделали «определенные находки». Что это, черт побери, должно означать? Разве они не должны рассказать нам, что обнаружили? Разве мы не имеем права знать?

Самир молчал.

– Ты обзвонил ее друзей? – спросила я.

– Некоторых.

– Почему не позвонил всем?

Он застонал и принялся собирать волосы в пучок на шее, завязав его резинкой, которую носил на запястье.

– У меня есть не все номера, сама знать. А некоторый не ответить.

– А что Том? С ним ты поговорил?

Самир сердито заерзал на стуле, его раздражение было заметно невооруженным глазом. Он всегда злился, когда в разговоре упоминали Тома. Том не нравился Самиру, а я так и не смогла понять, почему. Мне казалось, что Ясмин должна благодарить свою счастливую звезду за встречу с таким парнем, как Том.

– Я оставил ему сообщение.

Я встала со своего места и направилась к тому ящику, в котором мы хранили семейные документы – паспорта, свидетельства о вакцинации и прочее. Открыв ящик, я достала паспорт и заглянула внутрь.

С фотографии мне улыбалась Ясмин.

– Паспорт я проверил еще вчера, – пробормотал Самир со своего стула. – И в ее комнате все посмотрел. Кажется, ничего не пропало.

– Мама?

Я обернулась. Винсент оказался у меня за спиной, а я и не услышала, как он подошел.

– Тебе грустно, – проговорил он, немного склонив голову набок. Его светлые глаза сияли в тусклом свете дня, а улыбка была такой застенчивой, что на маленьком круглом личике почти терялась.

Я не видела причин лгать и просто кивнула в ответ.

– Ты беспокоишься за Ясмин, – продолжил он. – И злишься. Очень злишься.

Я снова кивнула, в который раз поражаясь способности сына хирургически точно угадывать настроения и чувства окружающих.

Винсент подошел ко мне, взял за руку и подвел к другому стулу – тот стоял рядом с Самиром. Когда я села, Винсент забрался ко мне на колени и запечатлел на моей щеке мокрый поцелуй.

– Я пожалею тебя, мама, – сказал он.

5

Несколько месяцев спустя после переезда Самира и Ясмин к нам с Винсентом у Ясмин появился приятель, Антон. Он не первый, кого она приводила домой, были и другие: неуклюжие, молчаливые, всецело околдованные ею. Однажды, придя домой, я обнаружила, что у нас на диване сидит Антон. Он рыдал, да так сильно, что одновременно текли и слезы, и сопли. Когда я подошла к нему, чтобы узнать, что произошло, тот поначалу не хотел отвечать, но потом сказал, что Ясмин с ним просто играла, как и со всеми остальными. А теперь она наигралась и дала ему отставку, вот так.

В тот момент я подумала, что все это даже забавно. Сама мысль о том, что Ясмин, та самая милая девочка, которая при знакомстве со мной сделала книксен, а потом весь вечер играла с Винсентом, может оказаться роковой женщиной, выглядела абсурдной. Однако новый стиль Ясмин свидетельствовал о том, что сама она изо всех сил старалась соответствовать образу.

Об этом я рассказала Самиру, который, казалось, больше разозлился, чем обеспокоился.

– Ей стоит больше думать о школе, чем о мальчиках, – сказал он тогда. – Нужно усерднее учиться.

Здесь Самир был прав, поскольку именно тогда оценки Ясмин медленно, но верно стали ухудшаться, а мечта Самира о том, что, пойдя по его стопам, дочь однажды станет врачом, казалась все менее выполнимой.

Однако всего через месяц после того, как Ясмин стукнуло семнадцать, она встретила Пито, и вот тогда все действительно изменилось.

Пито был не каким-то там сопляком. Ему было уже тридцать, почти вдвое больше, чем Ясмин. Работал Пито организатором праздников. Все его руки и шея были покрыты разноцветными татуировками. Он не был ни неуклюжим, ни молчаливым – ну разве что ему было в принципе не интересно общение с кем-то, помимо Ясмин.

Мы с Самиром оба были в шоке. Больше от разницы в возрасте, чем от его тату и манер, но очень скоро Самир где-то выяснил, что у Пито была судимость по статье за распространение наркотиков. Разразился скандал. Самир потребовал, чтобы Ясмин немедленно прекратила встречаться с Пито, пригрозив ей в противном случае сообщить в социальную службу и вычеркнуть ее из завещания, потому что тогда «Ясмин для него перестанет существовать». Он еще много чего тогда сказал, но мой французский не так хорош, чтобы я поняла все от и до, а по-арабски я не понимаю вовсе.

Я знала, что всего этого Самир на самом деле не имел в виду. Он был довольно эмоционален: мог заплакать над детской передачей или накричать на Ясмин, если она получила плохую оценку на экзамене. Но эти столь бурно изливающиеся эмоции имели тенденцию иссякать так же быстро, как и возникали. А Ясмин всегда оставалась его маленьким чудом, что бы она ни натворила.

Она об этом, конечно, знала. И вовсю пользовалась. Вила из отца веревки, обводила вокруг мизинчика. О чем бы ни шла речь, Ясмин всегда добивалась своего. Из любой ссоры с отцом она выходила победительницей, получая что хотела, будь то время, к какому она должна была возвращаться домой по вечерам, или разрешение посещать вечеринки, которые ей хотелось посетить, или деньги.

Этот вопрос я тоже подняла в разговоре с Самиром – настолько деликатно, насколько вообще могла. Попыталась объяснить, что Ясмин, как и всем подросткам, необходимы правила. Безоговорочные правила, задачей которых было очерчивать надежные и стабильные границы приемлемого поведения. Правила, похожие на стены, а не на галочки, которые Ясмин могла произвольно рисовать или стирать на собственном игровом поле.

Я думаю, Самир это понимал, но просто был не в силах сказать ей «нет». Он сам говорил, что не мог, ни тогда, ни раньше. У Ясмин была нежная душа, она и так уже настрадалась.

Понимала ли я?

Да, вполне. Она потеряла мать и сестру. Потом ее, как старую дорожную сумку, перевезли из одной страны в другую и в конце концов засунули сюда, на второй этаж старинного скособоченного дома, одарив мачехой и сводным братом в придачу. Но я все равно считала, что Самир ошибается. Я была убеждена, что его мягкотелость не помогает дочери. Как педагог я знала, что правила создают ощущение надежности, они не обязательно ограничивают, а, скорее, создают опору, к которой можно прислониться в трудные времена.

Во всяком случае, Ясмин пообещала нам прекратить общение с Пито, и мы его больше никогда не видели. Мы сильно ошибались, надеясь, что эта мера поможет ей угомониться.

Однажды тем летом, когда Ясмин стала встречаться с Томом, я зашла к ней в комнату и хорошенько порылась в ее вещах.

У меня возникло ощущение, что что-то не так, и весьма серьезно.

Я проверила всю одежду, кучами валявшуюся на полу, вытряхнула мусорную корзинку и заглянула в ящики письменного стола – там нашлись только косметика и всякий хлам, много всякого хлама. Из узкого пространства под кроватью я извлекла старые трусы и пустые упаковки от сладостей, не найдя больше ничего, кроме трусов и этих упаковок. Наконец я принялась вытаскивать из комода ее вещи, одну за другой, и складывать их на кровать. И вот там-то, на дне одного из ящиков, под нижним бельем, обнаружился пакетик с каким-то веществом, по виду напоминавшим бульонный кубик. Уже догадываясь, что там, я все же открыла его и понюхала содержимое.

Потом я на некоторое время впала в раздумья – совсем ненадолго, потому что уже знала, что мне делать. Что я должна сделать. У Греты была двоюродная сестра по имени Белла, которая раньше служила в полиции. Кому, как не ей, подсказать нам, что предпринять в такой ситуации?

Тем вечером, когда Ясмин вернулась домой, мы с Беллой уже поджидали ее в кухне. Винсент был в своей комнате, а Самир – на работе. Я намеренно не стала ему звонить, зная, что он воспротивится моему плану. В его глазах Ясмин всегда была невинной жертвой. Возможно, она и в самом деле была не виновата, но закрывая глаза на проблему, мы не смогли бы ей помочь.

Ясмин пришла около пяти, отперла замок своим ключом, вошла в прихожую и с такой силой захлопнула дверь, что зазвенели кофейные чашки у нас на столе. Потом она, словно бы мимоходом, направляясь к себе, бросила взгляд в сторону кухни. Длинные черные волосы Ясмин были собраны в узел на затылке, а надета на ней, несмотря на холодную погоду, была только тонкая кожаная куртка поверх декольтированного топа. Кончик носа у нее покраснел, а под глазами чернели полукружья растекшейся туши.

– Привет, – с вопросительной интонацией произнесла она, глядя на нас с Беллой.

– Привет, – поздоровалась Белла.

Затем взгляд Ясмин упал на лежавший посреди стола пакетик с наркотиком. Ее лицо под слоем тонального крема побледнело. Матерчатая сумка с учебниками, которую она держала в руке, с громким стуком упала на пол.

– Я хочу поговорить с тобой об этом, – заговорила Белла, указывая на пакетик с бульонным кубиком, который никаким кубиком не был.

Ясмин попятилась назад в прихожую, но, сделав несколько шагов, остановилась и осталась стоять. Выражение удивления на ее лице сменилось страхом и гневом.

– Это Белла, – сказала я. – Кузина Греты. Она много лет служила в полиции, но больше не имеет к ней отношения. Я попросила ее прийти, потому что у нее большой опыт работы с…

Я жестом указала на пакетик.

Конечно, разразился страшный скандал. Ясмин проливала реки слез, вновь и вновь убеждая нас, что этот пакетик не имел к ней ни малейшего отношения и она не понимала, как он оказался у нее в комоде. С Пито они не виделись уже несколько месяцев. И вообще, какое право я имела устраивать шмон в ее комнате?

Белла спокойно пояснила Ясмин, на какую дорожку та ступила и какая жизнь ожидала ее в будущем, если Ясмин с нее не свернет. Тяжелая зависимость, криминал, проституция. Одиночество и изоляция, каких и представить себе нельзя.

Все кончилось тем, что Ясмин прорвало. Она кричала, что я ей не мать, что я разрушила ее жизнь и что она жалеет, что мы с Самиром вообще встретились.

В принципе, такой исход не стал для меня сюрпризом, но я все равно расстроилась. Мне казалось, что у нас с Ясмин в самом деле хорошие отношения, основанные на взаимном уважении и… да, на дружбе, наверное. Мы нравились друг другу, и я лелеяла надежду, что однажды она сможет понять, что я это сделала ради нее самой, потому что искренне за нее переживала.

Выплеснув все это мне в лицо, Ясмин вихрем взлетела к себе.

Белла коротко кивнула и сказала:

– Теперь вот что. Тебе нужно сделать анонимный звонок в полицию и сообщить, что этот говнюк Пито толкает дурь малолеткам. Очевидно, что наркотой ее снабжает он. А что касается Ясмин… – Ненадолго задумавшись, она забарабанила по столу кончиками пальцев. – Дай ей немного времени. Разумеется, она будет на тебя злиться.

Это было преуменьшение. Прошли недели, прежде чем Ясмин снова начала со мной разговаривать, а все произошедшее негативно сказалось на наших отношениях с Самиром.

Почему я прежде не поговорила с ним? И какая необходимость была посвящать постороннего человека в проблемы Ясмин? Это семейное дело, такие проблемы люди решают внутри семьи.

Я пыталась объяснить, что всего лишь хотела ей помочь. И ему тоже, кстати, потому что, вскрыв эту проблему наедине с Ясмин, я избавила его от необходимости делать это самому.

Мне кажется, он меня услышал.

Однако на этом история не закончилась. Я сделала все, как велела Белла. Позвонила в полицию и сообщила о Пито, а через некоторое время к нему явились с обыском, в ходе которого в его квартире обнаружили наркотики в большом количестве. Его арестовали и вновь осудили по той же статье. Во время следствия Ясмин несколько раз вызывали на допрос.

Я никогда не рассказывала ей, что это я сообщила в полицию, но Ясмин подозревала об этом. Взгляд, которым она смотрела на меня всякий раз, как ее вызывали на допрос, был полон отвращения.

Мне стало казаться, что Ясмин меня ненавидит.

* * *

Наступил вечер субботы – прошли почти сутки с тех пор, как собачница видела двух человек на вершине утеса Кунгсклиппан. Наш остров вновь накрыла тьма. А наступал ли вообще день? Я не помню. После того, как уехала полиция, я решила посвятить время Винсенту. Мы занялись выпечкой, не потому даже, что нам нужен был хлеб – морозильная камера и так была им заполнена доверху, – а потому, что Винсент лучше всего умел делать именно это.

Самир вновь отправился на поиски Ясмин.

Разумеется, не было никакого смысла в том, чтобы бродить в одиночку в темноте, разыскивая человека, который пропал почти сутки назад. Но, конечно, если бы дело касалось Винсента, я поступила бы точно так же.

Мы с Винсентом попили чаю со свежевыпеченной французской булкой, и я уложила его спать. Он казался немного спокойнее, снова спрашивал о Ясмин, но был не так сильно расстроен. Винсент сильно переживал о моем самочувствии. Его стремление брать на себя ответственность за мои чувства и чувства других членов семьи просто разрывало мне сердце. Наверное, это была обратная сторона медали – интуитивно понимая нас, он считал своим долгом утешать, наводить порядок и чинить поломанное.

Самир вернулся домой в половине десятого, дрожа от холода. Бледный и подавленный, он снова прошел в кухню и молча сел на стул. Самира непрестанно трясло, несмотря на то, что я сразу укутала его пледом.

Я ощущала такую беспомощность! Я так хотела ему помочь и хотела помочь Ясмин, но не знала, как.

Была ли она жива? И что на самом деле произошло?

Летели часы, и моя способность мыслить ясно постепенно возвращалась. Я сделала попытку проанализировать ситуацию, выдвинуть гипотезу, которую можно было бы доказать или опровергнуть.

Пыталась понять.

Я взглянула на мужа.

– Еще чаю?

Он покачал головой.

– Нет, спасибо.

– Послушай, – начала я. – У тебя есть мысли, что могло случиться?

Он отвернулся от меня и уставился в окно. В темном стекле я видела отражение любимого человека, уставшее лицо которого ничего не выражало.

Я слегка откашлялась.

– Ты считаешь, она могла… Она хотела что-то с собой сделать?

Он ничего не ответил, но я видела, как он сжал кулаки. Руки его лежали на коленях, и Самир снова и снова сжимал их.

– А эти люди на скале, которых заметила собачница, – продолжала я. – Как их вообще кто-то мог видеть? На улице темно, как в пещере, а тропа проходит довольно далеко от обрыва.

– Вчера быть луна.

– Правда?

– По крайней мере, когда я укладывать Винсента, она светить.

Я задумалась. Когда мы пробирались по лесу на Сандхамне, луны не было – стояла первозданная темнота. Но это, конечно, было уже несколько часов спустя.

Я села на стул подле Самира и накрыла ладонью его сжатый кулак.

– Самир, поговори со мной. По-настоящему. Ты ведь знаешь Ясмин гораздо лучше. Ты думаешь, она могла…

Я не сумела закончить фразу.

И это случилось. Самир сломался. Он уронил голову, лбом упершись в стол. От завладевших им рыданий по всему телу пробегала дрожь. Тоненькие ниточки слюны свешивались вниз из приоткрытого рта.

– Да, – выдохнул он. – Да. Я думаю, она покончила с собой.

6

Утро понедельника, два дня спустя после исчезновения Ясмин

Воскресенье прошло в состоянии невыносимого вакуума, который я начинала воспринимать как норму. Самир разговаривал по телефону – с Мухаммедом, а потом с начальником из Каролинского института. Я звонила Грете, а потом директору школы, чтобы сообщить, что буду отсутствовать еще несколько дней. Еще я позвонила маме.

Когда она узнала, что произошло, то заплакала. Мама никак не могла уложить в голове, что Ясмин, невинное и хрупкое существо, могла покончить с собой или, хуже того, стать жертвой преступления.

Нет, что-то подобное совсем не приходило в голову. Даже я, оказавшись в центре этого урагана, не воспринимала всерьез, что Ясмин, вероятно, мертва. Что она ушла навсегда, на веки вечные. Что она больше никогда не ворвется в дом, со всей дури хлопнув дверью, и не закричит:

– Привет, я дома!

Что мне больше никогда не придется подбирать с пола ее одежду или просить ее сделать музыку потише. Что я больше не увижу, как они с Винсентом угнездились на диване, под пледом, а Ясмин вслух читает какой-нибудь детектив или триллер, или любую другую книжку, которая совсем не предназначена для детей.

Сердце болело. В основном, конечно, за Самира – он ведь уже потерял половину своей семьи из-за ужасного несчастья, но еще и за Винсента. Ясмин стала ему сестрой, которой у него никогда не было, а теперь она исчезла.

Это было несправедливо. Это было неправильно. Это была насмешка над самой жизнью.

Все, кто когда-то теряли близких, знают, что горе несет с собой боль, и не только душевную. Тело ломит, голова горит, дышать становится тяжело, словно грудь стянули веревкой. От горя немеют. Оно окутывает сознание какой-то пеленой, оболочкой, которая амортизирует каждый позыв к действию. Несмотря на все это, я пыталась не дать нашей жизни развалиться на куски. Провожая Винсента в школу, несла какую-то чушь про выпавший снег, тщетно пытаясь вернуть себе мало-мальское ощущение нормальности. Винсент провожал меня долгим печальным взглядом. Он все понимал, мой милый мудрый малыш.

По пути домой я не смогла удержаться, чтобы не пройти мимо утеса Кунгсклиппан. Бело-голубая ограничительная лента, привязанная к чему-то вроде переносных козел, трепыхалась на ветру, но вокруг я не заметила ни полицейских, ни кого-то еще. Далеко внизу проплывал какой-то сухогруз по пути в Стокгольм.

Я уже подумывала перелезть через ленту и подойти к обрыву, надеясь, вероятно, увидеть нечто такое, что помогло бы мне разобраться в произошедшем. Но страх, что меня могут увидеть за лентой, удерживал на месте. Возможно, я боялась посмотреть вниз, на черную воду и острые камни у подножия утеса. Боялась, что увижу там себя, увижу ситуацию, в которой оказались я и моя семья. Потому что если и было для этого подходящее место, то именно пропасть.

Мы с Самиром сидели за кухонным столом. Оба не произносили ни слова, потому что сказать было нечего.

Я посмотрела в окно. Из-за сильного снегопада было не видно деревьев и крыши усадьбы Кунгсудд. Замерзшие коричневые пятна на лужайке – следы ботинок Винсента – теперь были покрыты толстым слоем снега.

Между деревьями возникла тень и раздался скрип тормозов. В следующий миг на нашей подъездной дорожке показался автомобиль, из которого вылез мужчина с портфелем под мышкой. Он немного помедлил, вероятно, разглядывая наш дом, а затем направился ко входу. Несмотря на то, что вместо кепи на нем была толстая шапка с ушами, я сразу его узнала. Это был Гуннар, симпатичный полицейский, который допрашивал Самира.

Раздался звонок, и я отправилась открывать дверь.

– Здравствуйте, – сказал он. – Мы можем поговорить?

Я впустила его, и Гуннар пытливо на меня уставился, смахнув со лба несколько влажных прядей волос. Глаза у него были ярко-голубого цвета, а во взгляде читалось что-то, похожее на сочувствие.

– Как вы?

– Не особенно, – призналась я.

Промычав что-то неопределенное, он повесил на крючок куртку и шапку.

Мы прошли в кухню.

Гуннар кивком приветствовал Самира и сел на стул рядом с ним. Взгляд его скользнул по стенам – по рисункам Винсента и семейным фотографиям, на которых запечатлелось то время, которое теперь осталось позади. Затем Гуннар откашлялся.

– Как уже говорилось, мы сделали несколько находок на утесе и в его окрестностях. Я хотел бы продемонстрировать вам пару фотографий.

Он открыл портфель, достал оттуда тонкую стопку листов и положил один из них на стол.

На фотографии была кожаная куртка, которая лежала на чем-то вроде стола из нержавеющей стали. Она была мокрой, а в нижней части одного рукава – разорвана, но все же я сразу опознала эту вещь.

– Это куртка Ясмин, – сказала я. – Откуда она у вас?

– Ее нашли в воде, у подножия скалы.

Желудок скрутило, и меня накрыла внезапная волна дурноты.

– Простите, – смогла я выдавить из себя, вскочила и метнулась в туалет. Едва я успела откинуть крышку унитаза, как завтрак – чашка чая и кусок испеченного Винсентом ржаного хлеба – поспешил меня покинуть.

Я встала, спустила воду, прополоскала рот, ополоснула лицо ледяной водой и тщательно вымыла руки. Потом взглянула на свое отражение в зеркале. Светлые волосы взлохмачены, пересохший рот напряжен, веки воспалены. Отчаяние глядело на меня отовсюду. Оно изменило мои кожу и черты лица. Оно сочилось из каждой поры, словно мое тело не могло или не хотело давать ему приют.

Когда я вернулась в кухню, Гуннар уже выложил на стол новую фотографию. На ней оказались сапожки Ясмин: черная замша, высоченные каблуки, на щиколотках – серебряные пряжки. Я помню, как мы их купили – я была против из-за высокой цены и их непрактичности.

Фото, должно быть, сделали на скале, потому что сапожки стояли на краю, на каменистом уступе, за которым были лишь пустота и море.

Самир сидел, закрыв лицо руками.

– Да, – проговорила я, желая помочь. Мне хотелось, чтобы ему не пришлось глядеть на эту картину, не пришлось произносить немыслимое. – Это ее сапоги, – закончила я.

– Хм, – промычал Гуннар, почесав небритый подбородок.

– Вы ее не нашли? – спросила я.

– Нет. На месте работают специально обученные собаки. И водолазы. Когда погода наладится, они продолжат поиски. Однако в том месте сильное течение, ее могло унести. Вам следует быть готовыми к тому, что на поиски тела потребуется время.

Когда он это сказал, возникло такое странное чувство. Он назвал Ясмин «телом». Никто до сих пор не произносил этого слова, не осмеливаясь сказать вслух, что Ясмин, вероятнее всего, мертва.

Образ Ясмин, утонувшей в черных водах, тут же возник перед глазами. Длинные волосы развеваются по плечам, глаза распахнуты. На мгновение мне показалось, что я там, с ней, и она тащит меня вниз, в холодную черноту.

– Мы также обнаружили следы крови, – произнес Гуннар.

– Крови? – переспросила я.

– На утесе. И вблизи сапог, и на камнях внизу, у самой воды.

Под ложечкой засосало, а во рту мгновенно пересохло. Дурнота вернулась, на этот раз, правда, не такая сильная, было больше похоже, что ноет диафрагма.

– Мы собираемся провести анализ ДНК образцов крови, – продолжал Гуннар. – Мне потребуется то, с чем можно будет их сравнивать.

– Но, – заикаясь, проговорила я, – у нас нет крови Ясмин.

Гуннар покачал головой.

– Прошу прощения, я неясно выразился. Нам не нужна кровь. Есть у вас ее зубная щетка или расческа?

– Конечно, – заверила я и поспешила за вещами.

Когда я вернулась, Гуннар поместил вещи Ясмин в пластиковые пакеты и тщательно их запечатал.

– Вас тоже придется типировать, – добавил он. – И взять отпечатки пальцев. Таким образом мы сможем исключить вас при проведении криминалистического исследования.

Я восприняла это как очередное оскорбление. Знаю, это, наверное, звучит глупо, но похоже было на вторжение: сначала в наш дом, а теперь и в наши тела. Настанет ли этому конец? Неужели не останется ничего личного, неужели не удастся сберечь ни один уголок нашей жизни?

– Хорошо, – сказала я.

– Отлично, я попрошу кого-то из коллег это организовать.

Когда Гуннар ушел, Самир пересел на диван. Он включил телевизор, там показывали гольф. Самир в принципе не интересовался спортом и, кажется, даже не смотрел на экран, наверное, просто хотел послушать что-то кроме собственных мыслей.

Самир перелистывал какую-то книгу, лежавшую у него на коленях. Немного поколебавшись, я подошла к нему. Хотела спросить, не проголодался ли он, но тут мой взгляд упал на книгу. Это был толстый, переплетенный в зеленую кожу и богато украшенный орнаментом из звезд томик, тисненный золотой арабской вязью.

– Что это за книга? – поинтересовалась я.

Самир посмотрел на меня без всякого выражения.

– Коран.

Я остолбенела. Самир не был религиозен, я даже не подозревала, что у него вообще был дома Коран. Потом рядом с ним я заметила блокнот и ручку. Неровными буквами там были выведены слова.

Ясмин. Сильви. Ясмин. Сильви. Ясмин. Сильви.

Строчку за строчкой Самир повторял одно и то же. Снова и снова записывал имена своих девочек.

Имена своих погибших девочек.

Немного позже в тот же день, наверное, около трех, вновь раздался звонок в дверь. Когда я открыла, на пороге оказался Том, одетый в тонкий непромокаемый плащ. Влажные волосы веревками свисали с его головы.

Мы обнялись.

– Я никак не могу в это поверить, – между всхлипываниями выговорил Том. – Не могу поверить.

Я высвободилась из его объятий и захлопнула дверь, которую настежь распахнуло сквозняком. В прихожую за это время намело снега, и он остался лежать на коврике.

– Входи, – пригласила я. – Я сделаю тебе чаю.

– Самир? – спросил Том.

– Спит.

На лице Тома отразилось облегчение.

Ни для кого не секрет, что Самир не одобрял отношения Ясмин и Тома, но с другой стороны, он не одобрял ни одного из приятелей дочери. Может быть, он был одним из тех отцов, которые никогда не могут смириться с тем, что их маленькие девочки выросли.

Я помогла Тому выпутаться из промокшего дождевика и повесила тот на плечики. Мы пошли в кухню. Я разожгла огонь в дровяной плите, больше для поднятия настроения, чем для тепла. Влажная древесина потрескивала, щелкала и свистела.

– Я не понимаю, – пробормотал Том со своего места. – У нее совершенно не было причин…

– Вот, – сказала я, вручая ему чашку чая. Потом присела рядом и аккуратно убрала с его лба мокрые волосы.

– Я любил ее. У нас с ней были «мы». Я хотел на ней жениться.

На этом месте я, честно говоря, удивилась. Конечно же, Том, как и прочие ребята, был ею сражен, пленен и околдован. И еще обманут, как мне кажется. Я знала, что он был в нее искренне влюблен, и даже однажды посоветовала ему остерегаться Ясмин. Но мне и на ум не приходило, что Том хотел связать с ней свою жизнь. Если бы я об этом знала, то была бы с ним более откровенна и сказала бы то, о чем действительно думала: Ясмин была незрелой, она не была готова к серьезным отношениям с кем бы то ни было. Ясмин была воплощением драмы, она умело манипулировала и плела интриги.

Даже после смерти она ухитрялась создавать конфликты.

Да, я в самом деле так подумала, но тут же пришла в себя и устыдилась.

Погибла молодая женщина, угасла юная жизнь. Моя собственная падчерица. Как вообще я могла такое подумать?

– Ты разговаривал с ней в пятницу? – спросила я.

– Нет. У меня были занятия. А потом я весь вечер был на работе. После мы пошли потусить. Разошлись уже поздно. – Он немного помолчал, а потом вновь заговорил: – Полиция спрашивала то же самое, а потом они стали допрашивать моего шефа и коллег. Хотели прослушать внутренние записи охраны из магазина, чтобы убедиться, что я был на месте. Чертовски некомфортно. Как будто они меня подозревают.

Мы немного посидели молча, прислушиваясь к треску дровяной печи и наблюдая, как снежинки, кружась, ложатся на землю. Том дергал заусенец возле ногтя, один за другим отрывая длинными худыми пальцами крошечные кусочки кожи.

– Она не казалась тебе подавленной? – наконец спросила я.

Он замотал головой, так что мокрые темные пряди заплясали по плечам, и уставился на меня удивленно, но в то же время с вызовом.

– С чего бы ей быть подавленной?

– Не знаю, – пожала плечами я. – По крайней мере, дома она вела себя отстраненно. И с Самиром они частенько ругались.

– По поводу?

Вопрос поставил меня в тупик. Не могла же я вот так рассказать ему. Только не в тот момент и не там. Откровенно говоря, я вообще никогда не стала бы этого делать.

– Не знаю, – солгала я. – Я не слишком хорошо знаю французский.

Последнее было чистой правдой. Во время всех этих ссор я понимала далеко не все сказанное. Но помню я все отчетливо: слова, которые они метали друг в друга, словно камни, крики, плач. Испуганный взгляд Винсента, который забирался ко мне в кровать, потому что не мог уснуть – ведь папа Самир и Ясмин так рассердились. А почему они так рассердились? Ясмин обидела его? А если так, почему она просто не может попросить прощения, чтобы папа Самир успокоился?

Вопросы, вопросы, одни вопросы.

Ни на один из них я не могла дать ответ. Когда я спрашивала Самира, из-за чего они поссорились, он говорил, что это вопросы будущего Ясмин, ее образования. Вернее, дефицита этого образования – ибо количество ее пропусков в школе возросло до тревожного уровня.

Разумеется, в душе я знала, что он чего-то недоговаривает. Каждый раз, как возникала эта тема, Самир отводил взгляд и отвечал весьма односложно.

– Говорят, ее могли убить, – произнес Том, повернувшись к окну, за которым в голубоватых сумерках, не переставая, валил снег.

– Не знаю, стоит ли воспринимать это всерьез. Зачем кому-то желать смерти Ясмин?

Том медленно повернул ко мне лицо. Оно было мне знакомо с тех пор, как он был еще малышом. Теперь он возмужал, черты стали грубее, четче. Щетина на подбородке и маленькие морщинки вокруг глаз. Веки опухшие и красные от постоянных слез. Руки все время в движении – он заламывал пальцы, дергал свой заусенец, водил руками по столу.

Да, зачем бы кому-то желать Ясмин смерти?

7

Когда я впервые увидела Тома, мне было пятнадцать, а он и вовсе был малышом. Семейство Боргмарк проживало на одной из роскошных вилл внизу, у моря. Обычно я не водила знакомства с людьми оттуда – с нуворишами, как называл их папа.

Он много рассуждал о классах в обществе, для него эта тема была важна. Будучи убежденным социалистом, он рассказывал мне о невидимой, но непреодолимой стене, которая разделяет людей. Эта стена называлась классом. И она могла, вернее, должна однажды быть разрушена рабочими всего мира, объединившимися в общей борьбе. То, что сам папа при этом являлся винтиком в феодальном механизме, очевидно, его вовсе не беспокоило. Он служил, как до него служил его отец, садовником в усадьбе Кунгсудд, принадлежавшей семейству де Вег. Платили за это скудно, но папе в качестве вознаграждения было довольно и дома – завораживающей красоты коттеджа, построенного на рубеже веков, который утопал в буйной зелени.

Папа говорил, что в семье де Вег люди хорошие, просто не такие, как мы. Он говорил про них «старые деньги». Мне же не следовало допускать и мысли, что я могу стать одной из них, иначе, по мнению папы, не бывать мне счастливой.

Когда я спрашивала, что такое «старые деньги», он потирал широкие шершавые ладони и пояснял, что это – противоположность новых денег, которыми владеют люди с прибрежных вилл.

– Какие же деньги тогда у нас? – спрашивала я.

Папа долго и громко смеялся.

– У нас, Мария, нет никаких денег. И ты должна этим гордиться. Каждая лежащая в банке крона у кого-то отобрана, или же люди от скупости не смогли ею поделиться.

Папа не изменил бы своим политическим взглядам до самой смерти – даром что в социальном государстве Швеция классовое общество давным-давно кануло в Лету. По крайней мере, так считала я – мне не пришлось стоять с протянутой рукой, уйдя от семейства де Вег, а в доме, граничившем с усадьбой, мы не были крепостными. Ну а в школе мне и в голову не приходило дифференцировать детей в зависимости от их происхождения.

Так или иначе, родители Тома Боргмарка были из нуворишей. Когда родился Том, у них уже было две маленькие дочки, и жили они в одном из самых просторных домов на побережье. Это было сооружение из бетона в стиле модерн, которое мама называла бункером.

Отец Тома работал в финансовом секторе, не помню точно, чем он занимался, а мама нигде не работала, но, тем не менее, все время была очень занята различными благотворительными проектами. То обезьян нужно было вызволять из неволи в Африке, а затем – реабилитировать, то лечить больных раком детей, то бороться за права женщин третьего мира, которых необходимо просвещать в отношении планирования семьи и экономики.

В общем, по факту мать Тома была так занята, что ей необходима была помощь по уходу за новорожденным сыном. Поэтому она решила повесить объявление в местном супермаркете. Я помню, как увидела его – такой рукописный листок с отрывными полосками, на которых был номер телефона. Я училась на втором курсе гимназии и как раз только что лишилась подработки, потому что магазин, в котором работала, внезапно закрылся – там определенно не обошлось без черного нала.

Очевидно, деньги бывали старые, бывали новые, а бывали и такие.

Я позвонила по указанному номеру, прошла что-то вроде собеседования в их большом доме, которое, правда, больше походило на посиделки с кофе, и уже через несколько дней впервые осталась нянчить Тома.

Он был совсем малыш, с гладкой кожей и лысой макушкой. Глаза у него были большие, голубые, вечно удивленно распахнутые. Своими пальчиками он с удивительной силой хватался за мои, толстенькие ножки его непрестанно мельтешили в воздухе, а в маленьком животике постоянно что-то булькало и бурчало от колик, которые время от времени заставляли бедняжку верещать часы напролет.

Помню, я была вне себя от страха ему навредить. У меня не было младших братьев и сестер, и я совсем не знала, как обращаться с малышом. Он казался таким хрупким – я боялась нечаянно уронить его на пол или сделать больно.

Со временем я стала увереннее и уже смелее поддерживала его головку. Смена подгузников, одевание, купание – все это в итоге оказалось не сложнее игры в куклы. Только Том не был куклой. Он был моей первой любовью, очаровательным крошечным существом, которое недополучало внимания от собственных родителей.

Поначалу я оставалась с ним раз в неделю, но со временем стала приходить чаще. Это была моя единственная подработка за время учебы. Уже позднее, когда я стала учительницей и работала полный день, я продолжала смотреть за Томом в выходные и по вечерам.

Том рос быстро. Раньше я даже не подозревала, какая воля к жизни заключена в хрупком внешне детском тельце. Когда Тому исполнилось шесть, он сделался пухляшом, за что в классе его дразнили. Со своими печалями он приходил ко мне: всхлипывая, рассказывал про злые слова, пинки и тычки. Я его обнимала и утешала, объясняя, что он красив и умен такой, какой есть, и ни у кого нет права говорить ему гадости.

Однажды, когда Том ходил во второй класс, он пришел домой весь в крови и замерзший. Одноклассники заставили его раздеться догола в какой-то яме, а потом стали кидаться в него камнями. Я пришла в ужас и бросилась разыскивать его мать, чтобы обсудить все с ней. Но на этом дело не закончилось, я позвонила еще и его учительнице, а поскольку та не восприняла проблему всерьез, дошла до директора. Я чувствовала ответственность за Тома, подозревая, что его родители ничего не станут предпринимать, чтобы положить конец травле, которой мальчик подвергался. Если уж совсем честно – я знала, что они ничего не станут делать, у них было полно забот со старшими детьми и с собственной по часам расписанной роскошной жизнью.

Иногда я нянчилась и с Казимиром де Вег. Они с Томом были ровесники. Казимир вместе с семьей жил в усадьбе. Им было весело вместе, Тому и Казимиру, несмотря на то, какими они были разными. Казимир, блондин, с самого детства отличался атлетическим сложением. Он был крепок – и духом, и телом. Ничто не могло вывести его из себя. Я часто желала Тому стать похожим на Казимира, только не ради меня – я-то любила его таким, какой он был, – но ради него самого. Том нуждался хоть в толике тех спокойствия и уверенности в себе, коими обладал Казимир.

У Казимира, как и у Тома, было двое старших братьев: Дуглас и Харольд. Дуглас был приветлив, а Харольд еще в детстве стал задирой, и я изо всех сил старалась держаться от него подальше.

Со временем, несмотря на все это, Тому стало полегче, но я не могу утверждать, что заслуга в этом целиком моя. Многое изменилось в его жизни. В старших классах он сменил школу, завел новых друзей, которые стали ему просто друзьями. Том сбросил все те лишние килограммы разом, за одно лето. Выпуклый живот и двойной подбородок куда-то втянулись, и остался высокий и широкоплечий молодой человек с копной вьющихся каштановых волос. Однако неуверенность и чувствительность, которые были с ним с детства, никуда не делись. Я видела это по его глазам, когда друзья говорили ему что-то, что можно было истолковать как критику, или когда он смотрел на девочку, в которую был влюблен. Я словно воочию видела отчаяние, которое прочно обосновалось в его сердце – оно было словно маленький зверек, всегда на страже, всегда с ним. Когда оно подавало голос, вмешивалась я и была ему той матерью, которой у Тома никогда по-настоящему не было.

Само собой, я давно не была его нянькой, но Том оставался моим другом, и за это я всегда была ему благодарна. Я принимала эту дружбу всерьез, старалась соответствовать и не предавать его, как делали многие другие. Даже если мы подолгу не виделись, я всегда находила время поболтать с ним по телефону, а порой мы выходили прогуляться вдоль берега или ходили пообедать вдвоем. Мы говорили о жизни, о девушках, которые ему нравились, и о будущем.

Когда родился Винсент, Том принес цветы. Он был одним из немногих, кто искренне поздравил меня, не выразив попутно сожаления по поводу наличия у ребенка синдрома. И с Винсентом Том всегда был мил – он видел в моем сыне человека, а не синдром.

То, что Том – одаренный ребенок, стало ясно довольно рано. Почти по всем гимназическим предметам он получал высшие оценки. Конечно, иногда я помогала ему с домашним заданием, но вообще-то Том не нуждался в моей поддержке – в нем жило природное стремление постигать.

Окончив гимназию, Том посвятил год путешествиям – катался на лыжах, бродил по тропам Непала, занимался виндсерфингом на Шри-Ланке. В общем, делал то, что обычно делает молодежь – та, у которой водятся деньги – старые, новые или даже черные. Вернувшись домой, Том поступил в Высшую школу экономики – казалось, он решил пойти по стопам своего отца.

Я долго размышляла над этим его решением, потому что вовсе не была уверена, что для Тома это правильный выбор. Мне всегда казалось, что ему нужно работать с людьми, выбрать профессию, где пригодилась бы его чувствительность. Может быть, медицина или психология. Но я понимала, что вмешиваться не стоит – теперь Том был взрослым и принимал собственные решения, а я не собиралась ставить под сомнение его жизненный выбор.

Когда я поняла, что Том и Ясмин стали парой, то заплакала. И то были не слезы счастья. Понимаю, что звучит это ужасно, Ясмин ведь не желала ничего плохого, но именно так у нее обычно все и выходило. А Том, он ведь только-только смог разобраться со своей жизнью – нашел настоящих друзей, начал учиться. Кажется, в нем даже стало возрождаться чувство собственного достоинства, которое он так долго попирал.

Вероятно, познакомились они у Казимира. Наверху, в усадьбе, часто устраивались вечеринки, когда родители были в отъезде. Иногда музыка доносилась до нашего дома. Однажды утром возле клубничной грядки у себя в саду мы обнаружили мертвецки пьяного молодого человека – его смокинг болтался на кусте крыжовника в нескольких метрах оттуда, а бабочка валялась в росистой траве, похожая на длинного черного слизня.

Иногда Ясмин тоже приглашали на эти вечеринки, и вот в один из таких случаев Том и обратил на нее внимание. Они стали довольно плотно общаться – Том, Ясмин и Казимир. Эта разношерстная троица частенько болталась в усадьбе. Чем они там занимались, ума не приложу. Что делают люди в их возрасте?

Слушают музыку, пьют вино, познают свою сексуальность?

Самир, который едва отошел от истории с Пито, совсем не обрадовался, узнав, что у Ясмин появился новый приятель. Он допросил меня с пристрастием:

– Этот Том, он хороший?

– Да, – заверила его я. – Он отличный парень. Одаренный, организованный. Вдумчивый. Я больше переживаю за то, как обойдется с ним Ясмин.

Самир ошарашенно на меня посмотрел.

– Ты иметь в виду что?

– Ну Ясмин ведь такая… – Я замялась, переформулируя мысль в дипломатическом ключе. – …юная, – нашлась я. – Она такая юная, и у нее так много поклонников. Для него это может оказаться непросто.

Однажды вечером, пару месяцев спустя, мы с Самиром отправились на концерт, а Винсент остался ночевать у моей мамы.

Мы вернулись домой довольно поздно, наверное, около часа ночи. Едва мы потушили свет, собравшись ложиться, как с улицы до нас донеслись какие-то голоса, хихиканье, тихий свист и невнятное бормотание, которые то смолкали, то вновь напоминали о себе в ясном свете звезд той осенней ночью.

Мы с Самиром оба подошли к окну – наш дом находился на отшибе, и здесь редко появлялись посторонние, если только у них не было к нам дела, а уж тем более в такое позднее время.

В темноте за окном я смогла рассмотреть двоих.

Ясмин и Казимира.

Ясмин была босой и, смеясь, пританцовывала перед ним, покачивая бедрами и откидывая назад голову, так что длинные волосы ее почти касались травы.

Я глядела на них, не осознавая, что могло произойти. Должно быть, немного рассеянно я тогда подумала о Томе – куда он подевался. Мы с Самиром выпили пару бокалов вина, так что в точности ход своих тогдашних мыслей я воспроизвести не могу.

В следующий миг Казимир наклонился, схватил Ясмин за запястье и притянул к себе.

Я не сразу поняла, что они целуются. Решила, что они пьяны и Ясмин просто держится за парня.

Но Самир видел. Он все понял в то же мгновение.

– Mierde![11] – выругался он, натянул джинсы и как был, полуголый, помчался вниз по лестнице.

Я так и осталась стоять у окна. Распахнулась входная дверь, и на улицу выскочил Самир, размахивая перед собой руками.

Я не могла разобрать его слов, да это было и не важно.

Мыслями я была в другом месте – рядом с маленьким толстячком, который вырос на моих глазах, стал взрослым и поверил, что смог поймать самую красивую птичку в лесу.

* * *

Вечером, примерно через неделю после инцидента с Казимиром, Том постучался к нам в дверь.

– Ясмин дома? – запыхавшись, спросил он, едва я открыла.

– Думаю, она на работе, – отозвалась я. – Что-то случилось? Мне попросить ее тебе перезвонить?

Он покачал головой и как-то весь съежился, уставился в землю и запахнул куртку плотнее, чтобы укрыться от пронизывающего ветра.

– Заходи, посиди немного, – предприняла я попытку. Том выглядел таким убитым, что я заподозрила, что Ясмин могла с ним порвать.

Он снова покачал головой.

– Мне нужно…

– Пойдем, прогуляемся немного, – прервала я его. – Мне нужно подышать свежим воздухом.

Я накинула одну из курток Самира и обула резиновые сапоги на теплой подкладке.

Мы с Томом в молчании зашагали.

Вечерний воздух был напоен ароматами осени – там были и преющая листва, и подгнивающие опавшие яблоки, и дым от далекого костра, и, конечно, море – на Королевском Мысе всегда ощущалось его присутствие рядом. В темноте ветер гнал одинокие листья, и время от времени на мою щеку падали капли дождя.

– Как вообще дела? У вас с Ясмин? – заговорила я.

Том замер, повернулся ко мне вполоборота и уставился куда-то в темноту.

– Не знаю, она такая… Я как будто никогда не могу быть в ней уверен.

Я положила ладонь ему на плечо и тихонько сжала его, размышляя, что здесь можно сказать.

– Ты достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать решения в жизни, только будь поосторожнее. С Ясмин.

Указательным пальцем Том потер у себя под носом и перевел взгляд на меня.

– Что ты хочешь сказать?

– Только то, что она очень юна. И переменчива, что вполне соответствует ее возрасту.

Том слегка повел плечом, освобождаясь от моей руки, и заглянул мне в глаза.

– Переменчива? Что это значит?

Глядя на порхавшие вокруг листья, я подумала, что слово «порхать» подошло бы здесь как нельзя лучше, но я и так уже сказала слишком много. Я любила Тома и желала его защитить, но предостеречь его могла лишь в такой форме.

Мы с Самиром, конечно, обсудили то ночное происшествие между Ясмин и Казимиром. Мы оба согласились, что Ясмин необходимо было прийти в себя, и не только потому, что от всех этих вечеринок страдала ее учеба. Она играла с чувствами людей, не придавая им ни малейшего значения. Разумеется, она имела право встречаться с парнем, но если уж они с Томом были парой, то крутить за его спиной с Казимиром было бессовестно и жестоко.

– Просто будь осторожнее, – повторила я, сдерживая порыв рассказать ему больше. – Береги себя. И Ясмин, конечно.

8

После исчезновения Ясмин миновала неделя. Семь дней хаоса и отчаяния, тишины, ожидания и вопросов, которые возникали в сознании, но не озвучивались – мы боялись, что они так и останутся без ответа.

Тело Ясмин не было найдено.

Поиски все еще продолжались, но теперь в усеченном формате. Я предполагаю, что полиция также продолжала работу над другими версиями, однако с нами они делились информацией весьма сдержанно. Они звонили каждый день, но сообщали всегда одно и то же: нет, к сожалению, мы до сих пор ее не обнаружили; нет, новой информации у нас не появилось.

Мы жили, нет, существовали, словно ощущая повторные толчки землетрясения. Нас раздирало между надеждой и отчаянием, и единственное, что мы могли делать, – это ждать. Самир был молчалив, но на удивление собран. Часами он сидел перед выключенным телевизором, сложив руки на коленях. Я взяла на себя текущие дела – готовила еду, отводила и забирала Винсента из школы, вскрывала почту и отвечала на звонки.

По пути в магазин и обратно мы с Винсентом наблюдали, как соседи украшают дома к Рождеству: вешают звезды, зажигают подсвечники на подоконниках. Заготовленные елки стояли прислоненными к стенам, ожидая, когда же их, наконец, внесут внутрь и станут наряжать.

Мы приняли решение не праздновать Рождество, по крайней мере не праздновать его так, как обычно. Винсент, разумеется, должен был получить свои подарки, но мы решили рождественский стол не накрывать и в первую очередь отказаться от встреч с друзьями и знакомыми.

Когда я доставала из шкафа подарки Винсента, собираясь, как обычно, выложить их перед изразцовой печью в гостиной, из общей кучи выпали два красных блестящих свертка.

Это были подарки, которые я купила для Ясмин.

Больше всего она мечтала о мобильном телефоне, но ни я, ни Самир не считали это хорошей идеей. Они стоили бессовестно дорого, к тому же она вполне могла воспользоваться телефоном-автоматом, если хотела позвонить кому-то из города.

Вместо телефона я купила ей в H&M блузку, которую она хотела, и тушь, реклама которой обещала супердлинные ресницы.

Я запихнула свертки на верхнюю полку шкафа, спрятав их за старыми вышитыми льняными скатертями моей бабушки.

Пару раз до Рождества приходила мама, принося с собой готовую еду в контейнерах. Там были лазанья, мясные тефтельки и рыбная запеканка. Шафранные булочки люссекаттер она тоже испекла, зная мою к ним любовь. Я изо всех сил старалась продемонстрировать благодарность, хотя была в принципе не в силах общаться с кем-то помимо Самира и Винсента.

Время от времени приносили цветы от коллег и друзей, которые были в курсе ситуации. Мы ставили их в гостиной, и Винсент, страдавший аллергией, шмыгал носом всякий раз, как приходил туда посмотреть телевизор. В целом, он неплохо справлялся, вероятно, потому что не понимал масштаба случившегося. А может быть, просто старался не расстраивать нас с Самиром.

Позже я поняла, что так оно и было.

Но все равно, каждый день Винсент по нескольку раз, а то и больше, интересовался, когда вернется Ясмин. Наконец, думаю, прямо в Рождество, я отвела его в сторонку – не хотела, чтобы Самир слышал, – и объяснила, что Ясмин умерла и домой она не вернется.

Винсент смотрел на меня своими большими светлыми глазами. Взгляд и выражение лица у него были очень сосредоточенные, словно он пытался решить задачу по математике.

– Умерла? Как Пушистик?

Пушистик – это его несчастный хомяк, которого нам вовсе не следовало заводить. Он принес только массу хлопот, а еще по ночам мешал спать Винсенту, бесконечно крутя свое нелепое колесо.

– Да, – согласилась я. – Как Пушистик.

На второй день Рождества, едва мы успели позавтракать, раздался стук в дверь.

Я пошла открывать прямо в пижаме, халате и тапках – снова похолодало, и дома мы ходили закутанные, а изразцовую печь топили с самого утра.

На пороге стояли Гуннар и Анн-Бритт, те самые, из Государственной уголовной полиции. С ними были несколько полицейских в форме, с которыми я не была знакома.

В прихожую из гостиной вышел Самир. В отличие от меня он был уже одет. Толстый вязаный свитер из исландской шерсти принадлежал когда-то моему отцу, а джинсы на нем были самые обычные, старые, которые хорошо сидели на попе, но на коленях уже протерлись до дыр. Немытые волосы свисали сосульками на лицо, а движения были какими-то замедленными, словно за рождественские выходные он постарел на десяток лет.

Полицейские коротко поздоровались и пояснили, что Самиру придется проследовать вместе с ними в участок. У полиции имелись основания подозревать его в убийстве, и прокурор принял решение о задержании. Все, что они говорили потом, я просто не слышала, пребывая в шоке. Помню только, как кричала:

– Самир никогда не смог бы навредить Ясмин! Вы ошибаетесь!

Гуннар остановил меня, накрыв мою руку своей ладонью и глядя на меня своими до странности голубыми глазами.

– Пойдемте, Мария. Мы с вами пройдем в кухню, и я вам все объясню.

– Нет! – закричала я, когда Самир стал надевать парку, чтобы идти с полицейскими. – Не трогайте его! Он ничего не сделал!

Я вцепилась в Самира, и пару мгновений мы с полицейскими словно перетягивали канат. Старший из тех, что были в форме, удерживал Самира за одну руку, а я изо всех сил тянула за другую.

– Разойтись! – громко скомандовала Анн-Бритт, и я тут же послушалась, пребывая в шоке от ее голосовых способностей, равно как и от собственного поведения, собственного страха и вышедшего на физический план защитного инстинкта.

Самир обернулся и посмотрел на меня; взгляд его темных глаз был полон муки, голова безвольно поникла.

– Все хорошо, Мария, – проговорил он. – Все образуется. Я скоро вернуться.

Когда полицейские в форме увели Самира, Анн-Бритт и Гуннар провели меня в кухню и предложили присесть.

– Налить вам чего-нибудь? – спросил Гуннар. – Чаю, стакан воды?

Я была не в силах ответить, слезы потекли по щекам, и тело против воли задрожало. Меня охватил озноб, но виной тому был не привычный зимний холод, а какой-то новый, который родился у меня внутри и теперь медленно, но верно завладевал всем телом.

Анн-Бритт села напротив меня. Ее мягкие черты больше не выглядели мягкими, а голос зазвучал официально.

– Мария, ваш супруг задержан. После предъявления официального обвинения с ним будет проведен допрос. В течение трех дней прокурор должен принять решение о мере пресечения. До суда ваш супруг может быть отпущен либо будет содержаться под стражей. – Она ненадолго прервалась, словно давая мне время усвоить услышанное. – Прокурор также выдал ордер на обыск в вашем доме. Наши криминалисты уже в пути. Нам потребуется доступ в ваш дом и к вашим автомобилям. Если не возражаете, вам мы тоже зададим несколько уточняющих вопросов.

Я не могла говорить. Слов не осталось. Они покинули меня в тот миг, когда Самира увели через нашу дверь. Внутри меня, пытаясь вырваться, метался крик, но когда я открывала рот, раздавалось лишь тихое бессильное поскуливание.

Гуннар тоже взял себе стул, сел рядом и вытащил маленький диктофон.

– Мария, – начал он.

Потом дал мне время собраться, насколько я могла, чтобы взглянуть ему в глаза. Тогда он снова накрыл своей ладонью мою руку. Она была теплой и тяжелой.

– Не представляю, через что вам сейчас приходится пройти, но верю, что вы тоже желаете найти истину. Самира обвиняют в тяжком преступлении, так что если вам известно что-нибудь, что может оказать влияние на ход следствия, будет лучше для всех, если вы прямо сейчас расскажете об этом. Укрывательство преступника карается законом. Ради себя и Винсента вы должны быть с нами честны.

И он нажал на кнопку записи.

Я протянула руку за одной из салфеток с гномиками, которые лежали на столе, и высморкалась.

– Но мне нечего рассказать, – простонала я. – Он бы никогда, никогда в жизни не смог навредить Ясмин.

– Как вы можете охарактеризовать отношение Самира к женщинам? – спросила Анн-Бритт.

– Отношение к женщинам? А это здесь при чем?

– Что Самир думает о женщинах в профессиональной сфере? Или о женщинах, вступающих в отношения вне брака?

– Он… Простите, но это абсурд.

– Отвечайте на вопрос, – отрезала Анн-Бритт, открыв блокнот и щелкнув авторучкой.

– Он справедливый, современный… Боже мой, он же буквально… богемный человек! Любит петь, смотреть интеллектуальное кино. Он голосовал бы за левых, если бы имел возможность. Да он больший феминист, чем я! Не знаю, что вы там думаете, но…

– Мы ничего не думаем, – сказала Анн-Бритт, делая быстрые пометки. – А как он относится к религии?

– К религии?

– Он верующий? Он ведь мусульманин?

Я уставилась на нее, постепенно соображая, куда она клонит. Той осенью я, как и остальные жители Швеции, читала в газетах о юной курдской девушке, Пеле Атросхи, убитой собственным отцом и его братьями во время путешествия в Ирак из-за того, что они не могли принять стиль ее жизни. Это назвали убийством чести, и сама мысль о том, что родитель может убить собственного ребенка, вызывала у меня мурашки по телу.

– Нет, – ответила я. – Нет. Вы все переворачиваете с ног на голову. Самир совершенно не религиозен.

– Он ведь вырос в марокканской семье? – уточнила Анн-Бритт.

– Он вырос во Франции! – закричала я. – В Париже, не в Марокко! Он совершенно не религиозен, а самое главное, он не имел предубеждений об образе жизни Ясмин, хоть ему и стоило бы обратить на это внимание.

– А почему ему стоило бы сделать это?

На меня навалилась вселенская усталость, будто всю мою жизненную силу высосала эта пухлая седовласая женщина, сидевшая напротив. Голова падала, во рту пересохло, обессилевшие руки безвольно лежали на столе, словно два куска мяса.

Я посмотрела в окно, на прозрачное зимнее небо и снег, лежавший на деревьях и кустах. Лучи солнца пробивались сквозь облака, расцветив пейзаж широкими мазками золота, которые красиво контрастировали с темно-синими тенями. Мимо пролетели несколько ворон, а в остальном вокруг царил полный покой.

Как в мире может быть так тихо?

Моя жизнь была окончена. Она была словно поезд, покинувший станцию, словно лодка, которая исчезла из виду, словно угасшая мелодия, которая еще звучала в ушах.

Как, черт побери, там могло быть так тихо и красиво?

– Она была подростком, – прошептала я. – Ходила на вечеринки. Не старалась в школе – не так, как стоило бы. Я считаю, он должен был говорить с ней более жестко, но Самир был слишком мягок.

– Они много ссорились?

Ручка Анн-Бритт скрипела по бумаге.

Я задумалась. Сыграют ли мои слова какую-то роль? Смогут ли они понять?

Моя голова медленно опустилась, мне показалось, что что-то тянет меня к полу и дальше, в пропасть, которую не окинуть взглядом. В ту пропасть, в которую превратилась моя жизнь после исчезновения Ясмин.

– Нет, – солгала я, прикрыла веки и прислонилась щекой к прохладной поверхности стола. – Конечно, они ругались друг с другом, но не чаще, чем я ругаюсь с Винсентом.

9

Сказав полиции, что Ясмин с Самиром ругались не так уж часто, я солгала.

Солгала, потому что боялась, что они не поймут – не смогут или даже не захотят.

Оба они – и Ясмин, и Самир – обладали горячим нравом. Отношения у них были очень сердечные, но бьющие через край эмоции время от времени необходимо было выплескивать: иногда выкричаться, а иногда и метнуть в стену стакан или тарелку.

Я постоянно задавалась вопросом, где коренилась причина такой вспыльчивости. Мы с Винсентом не скандалили никогда. Разумеется, я порой бранила его, могла разозлиться, если утром он слишком медленно собирался или вообще хотел валяться в кровати с приставкой «Геймбой», вместо того чтобы идти на футбольную тренировку. Иногда он откровенно ленился. Как и все дети с синдромом Дауна, Винсент освоил маленькие хитрости, чтобы заставить окружающих плясать под свою дудку. Он потрясающе научился таращить глаза, умел напускать на себя совершенно несчастный вид, просил помощи в том, чем попросту не имел желания заниматься, или же притворялся, что не понимает, чего от него хотят. Я не позволяла ему выкидывать такие штуки, что, конечно, приводило к ссоре. Но в основе своей наши отношения были гармоничны – нам с Винсентом не нужны были грубые слова и повышенные тона. Наше единство не нуждалось в укреплении, нам не требовались драматические жесты и эмоциональные взрывы.

Ссоры между Ясмин и Самиром стали гораздо интенсивнее за несколько недель до ее исчезновения. Они скандалили внизу, на кухне, а мы с Винсентом пытались уснуть наверху.

Я же не идиотка – догадывалась из-за чего или, скорее, из-за кого это все началось.

Том.

Претензии Самира носили в основном практический характер: Ясмин училась в последнем классе гимназии и подрабатывала в местном ресторанчике. То небольшое свободное время, что у нее было, ей следовало посвящать учебе, потому что итоговые оценки важнее романтического увлечения, которое все равно в скором времени сошло бы на нет.

Само собой, это была не вся правда – мы ведь оба только что пережили историю с Пито. И оба видели, как обнимались Ясмин с Казимиром той осенней ночью, как ее босые ступни почти отрывались от травы, а их губы сливались в поцелуе. Мы отдавали себе отчет, какой безответственной и несознательной могла быть Ясмин. Мне кажется, Самир хотел, чтобы она просто немного успокоилась: прекратила тусовочную жизнь, встречалась с одним мальчиком, одевалась как люди. К тому же Самир недолюбливал Тома, хоть я и не понимаю, почему.

– Не знать, – говорил Самир. – Что-то есть в этот Том. Я просто не могу доверять он.

Вновь и вновь я убеждала Самира в том, что Том – добрый и целеустремленный парень и что ему следовало бы радоваться, что Ясмин была именно с ним, коль скоро ей были так необходимы отношения.

Возможно, виной всему было происхождение Тома: его немного ограниченные родители – нувориши, их роскошный дом и люксовые авто. Самир не понаслышке знал, что такое вырваться из нищеты. Он потратил годы на учебу, был вынужден жить на стипендию и хвататься за любую подработку, чтобы оказаться там, где он был сегодня. Его бохо-стиль мог запросто ввести в заблуждение относительно его сущности, однако Самир много и упорно работал и перед Ясмин также ставил высокую планку – помимо прочего, шведскую школу он недолюбливал, и в целом шведское образование считал безнадежно слабым, уверенный, что более строгая дисциплина никому не повредит.

Однажды, наутро после очередной ссоры Самира с Ясмин, спускаясь вниз, чтобы приготовить завтрак, я обнаружила, что в кухонной двери зияет здоровая дыра. Выглядело это так, словно кто-то проломил ее ногой. На следующий день мы с Винсентом отремонтировали ее с помощью картона и серебристой клейкой ленты. Получилось некрасиво, но, по крайней мере, у Винсента была возможность почувствовать себя важным – чинить и латать было доверено ему, как он и хотел.

В другой раз Ясмин вышла к завтраку с фонарем под глазом. Когда я спросила ее, что случилось, она ответила, что ударилась о дверцу шкафчика на работе, когда несла на кухню поднос с посудой. Самир со звоном опустил кофейную чашку на стол, смерил дочь долгим взглядом, а затем демонстративно вышел из кухни.

Я была сбита с толку.

Конечно, я поверила Ясмин – не было никаких оснований подозревать ее во лжи. Но меня смущала реакция Самира, его неприкрытый гнев. Тем вечером, уже угнездившись у него на плече и свернувшись клубком под одеялом на нашей большой кровати, я собралась с духом и спросила у него.

– Она врать, – только и сказал Самир, кончиками пальцев лаская мое плечо. – Она врать так давно, что уже верить в это сам. Но я дознаться до правды, я вытащить это из нее, даже если это быть последний, что я сделать.

Сама же я предприняла все возможное, чтобы помочь Ясмин – было очевидно, что девочка чувствовала себя плохо.

Однажды вечером, когда мы остались с ней вдвоем, я попыталась об этом поговорить.

– Ясмин, – позвала я. – Выпей со мной чашечку кофе.

Она нехотя подчинилась. Села напротив, как можно дальше от меня, и, не прикасаясь к напитку, уставилась в чашку, которую я перед ней поставила.

– У тебя все хорошо? – спросила я.

– Ага.

Ее взгляд не отрывался от стола, выражение лица было напряженным.

Так мы сидели какое-то время – я надеялась, что отсутствие вопросов с моей стороны сможет пробудить в ней какое-то доверие ко мне, как часто случается. Такой прием, бывало, срабатывал с моими учениками.

Но Ясмин ничего не сказала, только гладила чашку кончиками пальцев, не сделав ни глотка.

– Послушай, – предприняла я попытку. – Ты же знаешь, что бы ни случилось, ты можешь обсудить это со мной. Иногда полезно поговорить с кем-то кроме родителей. А мне совсем не все равно, что с тобой происходит.

– Ладно.

– Ну так как твои дела?

Я наклонилась над столом и накрыла ее ладонь своей. Она отдернула руку, словно от огня. Потом быстро смерила меня взглядом и снова уставилась в стол.

– Все в порядке.

– Точно?

– Да.

За две недели до исчезновения Ясмин мы с Винсентом очень поздно вернулись домой с ужина у Греты. Вообще-то возвращаться так поздно не предполагалось, но Винсент уснул у телевизора в компании дочурок Греты, поэтому мы с ней и засиделись за полночь – сплетничали и пили вино.

Придя домой, я застала в кухне плачущую Ясмин. Она так горько плакала, что худые плечики ходили ходуном. Самир сидел подле нее на корточках, прижимая к лицу дочери холодный компресс. На столе образовалась уже целая лужа из соплей и крови. На полу тоже была кровь, и на одной из стен – смазанный отпечаток ладони, испачкавший один из рисунков Винсента. Под стулом – куча скомканных окровавленных салфеток и куски бумаги.

Возле стула стояла черная нейлоновая сумка с надписью «Just do it», которую раньше я не видела. Я еще подумала, что в ней баскетбольная форма Ясмин.

– Прижимать сильнее, – сказал Самир, обращаясь к Ясмин, а затем перевел взгляд на меня.

Я бросилась туда как была – прямо в куртке и ботинках.

– Господи, – вырвалось у меня.

В дверном проеме показался Винсент.

– Ой, – сразу заволновался он. – Тебя нужно утешить?

– Винсент, иди к себе, – велела я.

– Но я…

– Ступай.

Винсент опустил голову и зашагал прочь, нарочито громко топая ногами. Даже когда он скрылся наверху, стук его шагов все еще доносился до нас.

– Что произошло? – спросила я.

– Ей нужен швы, – бросил Самир, принявшись ходить взад-вперед по кухне. Потом он вдруг запустил обе руки в волосы и осел на стул напротив Ясмин.

– Прижимать сильнее, я сказать! – заорал он.

Ясмин вздрогнула, но так и осталась сидеть, опустив голову. Длинные черные пряди свисали прямо в лужу крови.

– Губа рассечен, – проведя по щеке тыльной стороной ладони, проговорил Самир. Мне показалось, он плакал. – Повязка недостаточно, – продолжал он. – Я сам не зашить, дома нет инструмент. У нее выбита зуб, так что нужно везти ее еще и к стоматолог.

И тогда до меня внезапно дошло: он зол.

Самир был не просто зол, он был в ярости. Слова он словно выплевывал, быстро и резко. Все тело его было напряжено, рот искривился – раньше я видела его таким всего пару раз во время наших ссор.

– Самир, – заговорила я. – Тебе нужно успокоиться. Что произошло?

– Ей нужно в больница. Ты отвезти ее?

– Я?

Сперва я не поняла, что он имел в виду. Логично было бы, чтобы Самир сам отвез Ясмин к врачу – она ведь была его дочерью. К тому же он ведь был медиком, и с другими медиками ему было бы проще общаться.

– Ты серьезно? Не лучше ли тебе этим заняться?

Самир вскочил так резко, что стул отлетел назад и впечатался в стену.

– Когда-то ей придется набраться ум, Мария. Когда-то же ей придется взять ответственность за свой поступки. Когда-то ей придется повзрослеть, иначе она пропадать в жизни.

– Я не могу ехать, Самир. Я пила вино, мне нельзя за руль.

Всхлипывания Ясмин затихли.

– Простите, – проскулила она. – Простите.

Я присела на корточки рядом с ней и положила руки ей на плечи. Аккуратно откинув в сторону прядь длинных волос, я увидела ее распухшее, окровавленное лицо.

Глаза Ясмин были закрыты, веки дрожали.

– Что случилось? – шепнула я.

– Я споткнулась о корень в лесу, – промычала она, все еще прижимая ко рту компресс.

Самир снова принялся шагать взад-вперед. Наконец, переводя взгляд с меня на Ясмин и обратно, он остановился и сложил руки на груди. Потом, вероятно, принял какое-то решение, потому что сам себе коротко кивнул.

– Habille toi! Nous allons á l’hôpital![12]

С облегчением я поднялась на ноги – несмотря ни на что, Самир решил сам везти Ясмин в больницу.

Когда Ясмин стала подниматься со стула, у нее с колен слетела сумочка. Оттуда выпали пачка сигарет, что-то типа спрея для носа и какой-то листок бумаги. Я успела разглядеть имя на листке, хоть Ясмин и нагнулась за своими вещами очень быстро. Там было написано имя Пито, а под ним – номер телефона.

«Но ведь они с Пито больше не поддерживают связь, он сидит в тюрьме!» – успела я подумать, прежде чем раздался крик Самира:

– Dépêche-toi![13]

Они вернулись лишь несколько часов спустя.

– Все хорошо? – сонно пробормотала я, когда Самир залез под одеяло.

– Все будет хорошо. Но у нее сотрясение мозг, ей нужна покой.

– Почему ты на нее так разозлился?

– Поговорить завтра, хорошо?

Конечно, мы поговорили об этом на следующий день. И на следующий. Но я так и не получила ясного представления о произошедшем. Насколько я поняла, по дороге домой Ясмин оступилась и упала. Было темно, и уже пару недель стояла холодная погода, так что тропинка промерзла и стала скользкой. Возможно, Ясмин была пьяна. Она споткнулась о корень дерева и разбила лицо. Самир разозлился – он в принципе не одобрял ее отсутствие по ночам. Вот, по крайней мере, то, что рассказал мне он.

После этого происшествия их ругань вышла на новый уровень: каждую ночь были слышны плач и долгие приглушенные разговоры на французском. Но за неделю до смерти Ясмин дома вдруг стало гораздо спокойнее. Никаких криков, никакого хлопанья дверьми. Ясмин, кажется, изо всех сил старалась быть милой. Она даже немного прибралась в комнате: унесла белье в стирку и развесила часть одежды на плечики в шкафу. Самир тоже был спокоен, но выглядел необычно подавленным. Ему не хотелось ни играть на гитаре, ни петь, ни пить вино, ни заниматься любовью. Когда я забиралась в постель и, положив руку ему на живот, принималась гладить его волосатую грудь, Самир отворачивался и бормотал:

– Chérie[14], я очень, очень устать. Ты простить меня?

– Извинения приняты.

На следующей неделе я предприняла еще несколько неуверенных попыток достучаться до Ясмин, пыталась вывести ее на разговор, но в ответ всегда получала одно и то же: все хорошо, ничего не случилось.

– Но я же вижу по тебе, что это не так! – настаивала я. – И ты сильно похудела.

– И? – с вызовом спросила она, покосившись на «спасательный круг» на моей талии.

– Я всего лишь хочу, чтобы ты знала, что я рядом и хочу тебе помочь. Если ты позволишь.

Она отвернулась, ничего не сказав в ответ. Внутри себя я ощущала разочарование – с тех пор, как у нее в комнате обнаружилась травка, Ясмин мне больше не доверяла. Отказывалась даже подпускать меня близко.

В который раз я почувствовала тоску по той девчонке, которая вместе со мной полола сорняки в саду.

За день до моего отъезда на тот девичник на Сандхамне Ясмин вдруг взяла меня за руку, когда я жарила яичницу на завтрак. Это было совершенно неожиданно – краем глаза я видела Ясмин и думала, что она пройдет у меня за спиной к холодильнику. Но ее рука оказалась в моей. Теплая и сухая.

Я до того опешила, что уронила лопатку на плиту.

– Спасибо, Мария, – сказала она. – За то, что была так добра, когда я разбилась. И за все то, что ты делаешь дома, конечно.

Она кивнула в сторону яичницы, которая уже начинала пригорать.

Я убрала сковороду с огня, повернулась к Ясмин и неуклюже обняла ее. Ее худенькое тельце больше напоминало тельце птенчика. Ясмин уткнулась мне в шею, и я почувствовала тепло ее дыхания, вдохнула аромат ее духов – вечерний и довольно тяжелый для юной девушки.

Разумеется, впоследствии я много размышляла – не был ли то ее способ сказать последнее «прости»?

* * *

После того как Самира забрала полиция, Анн-Бритт с Гуннаром довезли меня и Винсента до жилища моей матери в Накке.

Когда явилась полиция, Винсент был в своей комнате и, к счастью, пропустил весь этот хаос. Я благодарила небеса, что он не услышал моих криков, не увидел моих слез и глупых бесплодных попыток помешать полицейским увести Самира.

Тем не менее Винсент ясно понимал, что что-то не так – это было по нему заметно. Он выпятил нижнюю губу и сидел, сложив на коленях сжатые в кулачки руки, хоть я и пообещала ему, что дома у бабушки он сможет что-нибудь испечь. Выпучив глаза, Винсент с большим подозрением разглядывал Гуннара и Анн-Бритт. Время от времени он бросал на меня укоризненный взгляд, словно это была моя вина, что мы сидели в той машине, которая увозила нас прочь из дома, где силами правоохранительных органов вскоре должен был быть произведен обыск.

Открыв дверь, мама расплылась в улыбке, но улыбка эта на ее бледном лице с пятнами румянца на щеках выглядела натянутой.

– Входите, входите, – засуетилась она, отступая в прихожую. Пару мгновений стояла, опустив руки на свои массивные бедра, а потом словно пришла в себя и бросилась обнимать нас: сначала Винсента, потом меня.

– Какой ужас, – шепнула она мне в ухо. – Какой. Ужас.

Я задумалась – что конкретно она имела в виду под словом «ужас»? Что моего мужа задержали за убийство дочери? Или она всерьез решила, что из уютного музыкального папы Самир превратился в хладнокровного убийцу по законам чести, а я и не заметила?

Ответ на этот вопрос я получила чуть позже, когда Винсент в соседней комнате был занят игрой с маминой старой толстой таксой, которая досталась ей по наследству от папы и чудесным образом пережила его на годы.

– Это так ужасно, – повторила она, придерживая кофейную чашечку на своей массивной ляжке.

Я кивнула.

– Предполагаю, что Самира выпустят, как только удостоверятся, что он здесь ни при чем.

Мама подняла голову и встретилась со мной взглядом. Выглядела она немного удивленной и даже слегка смущенной.

– Но полиция ведь не станет просто так кого-то забирать – вероятно, им известно что-то, что не известно нам с тобой.

У меня внутри все похолодело, это был тот же леденящий холод, какой я почувствовала, когда Гуннар и Анн-Бритт явились, чтобы забрать Самира.

– Ты же не веришь в то, что Самир может иметь какое-то отношение к исчезновению Ясмин?

– Нет-нет! Я только…

– Мама, – оборвала я ее. – Он бы никогда не позволил и волосу упасть с ее головы, можешь ты это понять?

– Конечно, конечно. Только это странно.

– Что? Что странно?

– Да так… – Мама потерла морщинистые руки. – Вдруг его происхождение сыграло какую-то роль? Его арабские корни.

Мне пришлось прикусить губу, чтобы по-настоящему не нагрубить ей в ответ.

– Сейчас в тебе говорит расизм.

Мама тут же приняла оскорбленный вид.

– Я ни капельки не расистка.

– Я знаю, что ты в это веришь. Но сейчас ты говоришь в точности как полиция. Предполагаю, ты тоже читала осенью в газетах об этой шведской девушке, которую собственная семья убила в Ираке?

Мама кивнула.

– Черт побери, мне кажется, все с ума посходили, – продолжала я. – Вам на каждом шагу мерещатся преступления чести. В школе то же самое. Стоит лишь родителям-мигрантам подать заявление об академическом отпуске, все сразу начинают подозревать, что девочку хотят тайно выдать замуж.

– Но, – осторожно произнесла мама, – такое ведь случается. На самом деле.

Я ничего не ответила, но вспомнила о двух ученицах с Ближнего Востока, которым родители не позволяли посещать занятия физкультурой. Официально они предоставили справки от врача, но все знали, что причина была иная – семьи этих девочек считали неприемлемым то, что они занимаются спортом совместно с мальчиками. Одной из этих учениц даже не позволялось самостоятельно ходить в школу – каждый день ее провожал и встречал один из старших братьев.

Да, такое и вправду случается. Но только не в моей семье.

Мама аккуратно отставила чашку на столик. Взгляд ее был прикован к книжной полке, на которой не было ни одной книги. Вместо них она была уставлена маленькими фарфоровыми фигурками, вазочками из цветного стекла и фотографиями – там были они с папой, маленькая я, беззубый Винсент, улыбающийся из коляски.

Мама прочистила горло. Красные пятна на ее щеках приняли более темный оттенок, и вся шея тоже раскраснелась.

– Но что же тогда произошло с Ясмин? – спросила она, стараясь не встречаться со мной взглядом.

– Как бы это ужасно ни звучало, мне кажется, нам придется принять тот факт, что она покончила с собой. Я знаю, в это как будто никто не хочет верить. Гораздо легче, наверное, представлять себе, что ее убил какой-то подонок. Или что это убийство чести. И что в этом замешан Самир. Но у Ясмин были проблемы, мама. Она была в плохом состоянии, общалась не с теми людьми, и насколько мне известно, без наркотиков там тоже не обошлось. В последнее время…

На мгновение я задумалась, прислушиваясь. Счастливый голос Винсента, который доносился из спальни, затих.

– …она была похожа на скелет, – договорила я. – Наверное, ей было очень, очень плохо. Бедная Ясмин.

– Да, бедная, бедная девочка, – повторила мама.

– Что значит у бийствачести, мама?

Я обернулась.

В дверях стоял Винсент с толстой таксой на руках. Поразительно, как он вообще смог ее поднять.

– Мы поговорим об этом позже, – ответила я.

– Папа Самир сделал бийствачести?

Личико у него было невинное и одновременно серьезное.

Такса высвободилась из объятий и тяжко спрыгнула на пол. Там она устроилась у ног Винсента и принялась неотрывно на него глядеть, словно надеясь на угощение.

– Нет, хороший мой, – сказала я. – Для того Самир и поехал в полицию, чтобы объяснить, что он не сделал ничего дурного. Так думают только расисты.

– А что такое расист?

Я вздохнула – несмотря на весь трагизм ситуации, мне сложно было сдержать улыбку.

– Это такие люди, которые не любят приезжих из других стран.

Винсент открыл рот, потом снова закрыл, словно собираясь с силами.

– А почему они не любят приезжих из других стран?

– Наверное потому, что боятся их.

Винсент опустился на корточки и принялся гладить таксу.

– А чего они боятся?

Внезапно я разразилась смехом. Он просто пузырился внутри, и сдержать его было невозможно. Я смеялась до слез.

– Спасибо, любимый мой малыш. Спасибо, что заставил маму улыбнуться.

10

Наутро после обыска мне позвонил человек, который представился как Франц Келлер и назвался адвокатом Самира. Он пояснил, что виделся с Самиром, присутствовал на вчерашнем допросе и добавил, что, «учитывая обстоятельства», тот держался неплохо. Адвокат сообщил, что на то время, пока Самир находится в заключении, он возьмет на себя роль связующего звена между нами.

«А нужно ли это? – подумала тогда я. – Самир ведь завтра-послезавтра вернется домой. У них есть право удерживать его не более трех суток при наличии таких шатких оснований». Мы еще немного поговорили, условившись, что созвонимся на следующий день. Я записала его номер, и мы распрощались.

Однако на следующий день беседы с Францем Келлером не состоялось. Утром меня вызвали на очередной допрос, так что, оставив Винсента у мамы, я поехала в участок, где меня ожидали Анн-Бритт и Гуннар.

Полиция конфисковала машину Самира для проведения какого-то криминалистического исследования, но мою они забирать не стали. Сперва я не поняла, почему, но потом вспомнила, что в тот вечер уезжала в Ставснес на своей машине, и когда пропала Ясмин, та стояла припаркованной у гавани.

Сотрудники, проводившие обыск в нашем доме, не стали переворачивать все вверх дном, как в американских фильмах, но тем не менее было очевидно, что кто-то просматривал наши вещи: белье и фотоальбомы, мусор и содержимое холодильника. Свитеры Самира оказались не в том ящике, из кабинета исчезла папка с документами, как и его компьютер, и камера.

«Неужто это никогда не закончится?» – подумала я, не подозревая, что все только начиналось.

Когда я приехала в участок, Гуннар поджидал у пункта пропуска на входе. Пожав мне руку, он оглядел меня с ног до головы.

– Как вы держитесь?

Я пожала плечами, не зная, что ответить. Неужто ему было не ясно, как мне тяжело? Я старалась не копаться в этом глубоко, так было проще.

Допросная комната выглядела аскетично. Четыре стула стояли вокруг стола с белой ламинированной поверхностью. С потолка свисал микрофон, а на столе стояло записывающее устройство.

– Кофе? – предложил Гуннар.

Я молча кивнула, разглядывая стены. Сидя здесь, я испытывала совершенно иные ощущения, нежели дома, у нас в кухне. Вновь впадая в ступор от осознания серьезности ситуации, я почувствовала озноб.

Пару минут спустя вернулся Гуннар, держа в каждой руке по чашке кофе. Сразу следом за ним явилась Анн-Бритт. Под мышкой она несла толстую картонную папку. Я тут же занервничала. Сама мысль о том, что у них есть такое обширное досье на Самира, испугала меня. Однако вполне могло оказаться, что Анн-Бритт для того ее и принесла, чтобы оказать на меня воздействие.

Гуннар начал допрос, проинформировав о причине моего появления в участке, и наговорил на диктофон массу формальностей вроде даты и полного имени. Потом слово взяла Анн-Бритт:

– Мария, у нас есть свидетели, которые утверждают, что Ясмин могла подвергаться насилию. Несколько раз ее видели с синяками. Что вы можете об этом сказать?

Я была удивлена, хотя к этому вопросу мне стоило быть готовой. И я рассказала, спокойно, насколько это было в моих силах, о синяке у нее под глазом и о рассеченной губе, по поводу которой ей пришлось несколько недель назад обращаться в отделение неотложной помощи.

– Почему вы раньше об этом не упоминали?

– Не думала, что это важно, – солгала я.

Пауза.

– Самир бил Ясмин?

– Никогда.

– Как он оценивал ее стиль жизни?

– Что вы имеете в виду?

Анн-Бритт сдвинула очки повыше на переносице и провела рукой по серо-стальным волосам.

– Как он относился к тому, что у Ясмин был парень-швед? К тому, что она вела половую жизнь, посещала вечеринки и употребляла алкоголь?

Я онемела.

– Никак, – смогла я выговорить, когда шок прошел. – У него не было предубеждений на этот счет. Он только хотел, чтобы она успевала в школе.

Затем все продолжалось в том же духе. Анн-Бритт сыпала бесчисленными вопросами о прошлом Самира. Был ли он религиозен? Посещал ли он когда-либо мечеть? Много ли он общался с родней из Марокко, предлагал ли он когда-либо Ясмин переехать туда? Высказывался ли он по поводу одежды Ясмин? Может быть, он хотел, чтобы она ходила с покрытой головой?

А я… я пыталась не реагировать на провокации, чтобы не закричать на нее, что Самир невиновен. Что они все – расисты или, по меньшей мере, ограниченные оппортунисты, которые с готовностью взяли «арабский след» потому лишь, что эта тема была раскручена в СМИ, а родителям Самира выпало родиться в арабской стране.

– Он француз, – повторила я. – Ему нет дела до ислама, он не интересуется религией. Он любит Ясмин и уже терял ребенка. Он бы скорее сам умер, чем причинил ей вред.

Слезы стояли в горле комом, а сердце билось, словно маленькая испуганная пташка.

– У него на книжной полке стоял Коран, – заметила Анн-Бритт.

– Это ничего не значит. У вас есть дома Библия? У каждого она есть, это же общеобразовательный момент. Но это вовсе не означает, что каждый из нас религиозен.

– Не имеет никакого значения, что стоит у меня на книжной полке или лежит на тумбочке, – отозвалась Анн-Бритт, немного помолчав. – Но Коран стоит на полке далеко не у каждого.

– Ну да, – согласилась я. – А если человек – мусульманин?

– Мне показалось, вы утверждали, что Самир не религиозен? – торжествуя, проговорила она, словно только что поймала меня на лжи.

Я закрыла лицо руками.

– Так и есть. Он – интеллектуал, – прошептала я. – Он интересуется своим культурным наследием.

Я встретилась взглядом с Анн-Бритт. Тот был таким жестким, таким холодным. Ничем не выдавала она своих чувств, если вообще что-то чувствовала, в чем я начала сомневаться. С Гуннаром все было иначе – в его глазах я различала неподдельное сочувствие. Он выглядел печальным и подавленным.

Анн-Бритт тем временем раскрыла папку и принялась листать содержимое. Вытащив фото, она выложила его на стол. Я узнала куртку Ясмин.

– Я уже это видела, – сказала я.

– На куртке мы обнаружили следы крови. Анализ ДНК подтвердил, что кровь принадлежит Ясмин, как и образцы, обнаруженные на утесе.

Под ложечкой у меня засосало от дурноты. Я ничего не сказала, просто кивнула.

Анн-Бритт достала следующее фото – сапоги Ясмин, стоявшие на краю утеса Кунгсклиппан.

– Следы крови Ясмин были обнаружены также на сапогах, – продолжала Анн-Бритт. – А на прощальной записке мы нашли отпечатки пальцев Ясмин и Самира.

– Но в этом нет ничего странного, она ведь могла взять дома любую чертову бумажку. Конечно, там повсюду наши отпечатки!

– Мы обнаружили еще кое-что. Письмо от кузена Мухаммеда.

Она положила на стол фотостатную копию письма, написанного от руки по-французски. Рядом легло другое изображение – фотография нескольких молодых людей. Внизу, под фото, были краткие подписи на арабском – вероятно, имена.

– И?

– Мы перевели письмо. Мухаммед пытался убедить Самира, чтобы тот выдал Ясмин замуж в Марокко. На фотографии – предполагаемые кандидаты в мужья.

Я разглядывала затейливый почерк с завитушками.

– Это все равно ничего не доказывает. Даже если Мухаммед решил, что нашел для Ясмин подходящего жениха, это не означает, что Самир хотел выдать ее замуж. Кстати, вы говорили с самим Мухаммедом?

– Разумеется, мы с ним говорили, – ответила Анн-Бритт.

– И что же он сказал?

– Я не могу вдаваться в подробности. Но с вами мы хотим поговорить о другом.

Анн-Бритт откинулась на спинку стула и покосилась на Гуннара. Затем, словно следуя безмолвному уговору, слово взял он – впервые за все время допроса:

– Мария, слушайте меня внимательно. У нас есть свидетель, который видел, как автомобиль Самира покидает Королевский Мыс в ночь смерти Ясмин.

– Этого не может быть. Самир был дома с Винсентом.

Они вновь обменялись взглядами.

– Свидетель видел, как Самир проехал мост, а затем свернул на север, – сообщила Анн-Бритт.

– Значит, ваш свидетель лжет. На Королевском Мысе многим не нравится Самир, и они были бы рады посадить его в тюрьму за что-то, в чем он не виновен.

Это была чистая правда.

Я помню взгляды, которыми люди награждали Самира и Ясмин, когда те вдруг начинали говорить по-арабски в продуктовом магазине. В них читались подозрение и презрение. Мне кажется, Самир и Ясмин так прикалывались – они намеренно провоцировали окружающих, потому что Ясмин вообще-то не слишком хорошо говорила по-арабски. Она знала лишь кое-какие слова и фразы да кое-что могла понять.

Потом я подумала о родителях Тома. Самир несколько раз вступал с ними в конфликт, поскольку в отличие от него они возражали против того, чтобы школьники из других коммун пользовались нашим футбольным полем, которое частенько простаивало без дела. А еще был тот злобный старикашка, который жил внизу, у моста. Он требовал от Самира сменить машину, потому что старенький «Сааб» был слишком шумным. Старик называл Самира чуркой. Я уговаривала его сообщить в полицию, а когда он наконец сделал это, над ним просто посмеялись.

Примерно через месяц после того случая двое охранников скрутили Самира прямо возле работы. Очевидно, кто-то сообщил им, что в парке перед зданием институтской больницы находится «подозрительное» лицо. А когда Самир не смог предъявить никаких доказательств того, что работал там, те повалили его на землю и вызвали полицию. Так что впоследствии Самир, мягко говоря, не испытывал теплых чувств к представителям власти – слишком часто подвергался он расистским выпадам и в юности, и после переезда в Швецию.

Гуннар прокашлялся.

– Свернув с моста на север, Самир поехал в сторону мусороперерабатывающего завода. Там около половины двенадцатого ночи его присутствие зафиксировала камера наблюдения.

Анн-Бритт выложила на стол очередное фото – черно-белое и зернистое. Тем не менее я узнала сутулую фигуру, которую камера запечатлела в движении. В руке Самир держал пакет и, судя по всему, направлялся в сторону контейнеров. На заднем плане виднелся автомобиль, который с большой долей вероятности мог принадлежать ему.

– Это мог быть кто угодно, – солгала я.

Гуннар вздохнул.

– В одном из контейнеров обнаружили окровавленное кухонное полотенце, – сообщил он. – А на багажнике автомобиля, принадлежащего вашему мужу, – следы крови. – Он сделал паузу, а затем негромко продолжил: – В образцах этой крови были найдены волокна кухонного полотенца.

Новое фото. На нем и вправду одно из наших полотенец. Я узнала кайму с маленькими клюющими зерно курочками. Ткань полотенца была заляпана большими красно-бурыми пятнами.

– Все это сейчас находится на исследовании, – продолжал Гуннар. – Но я готов поставить кепку, что кровь принадлежит Ясмин. Вот что еще мы обнаружили в контейнере.

Две новые фотографии, очевидно, сделанные с использованием белого фона. На первой – ботинки Самира, на второй – брюки, тоже, похоже, принадлежавшие ему.

– Следы крови есть и на ботинках, и на брюках. На ботинках – отпечатки пальцев Самира. Скорее всего, мы обнаружим там и его ДНК. Вы не можете больше покрывать его, Мария. Понимаете?

* * *

В тот момент жизнь развалилась на куски. Мой мир и так уже был потрясен до основания, но тогда я впервые с опустошающей ясностью поняла, что близится катастрофа.

Как же молниеносно все меняется – сегодня вы слегка неряшливая, но счастливая семья, а завтра ваша жизнь разбивается вдребезги, словно от взрыва бомбы. Знай я об этом заранее, пыталась бы жить иначе? Получать удовольствие от каждого дня, от каждого мгновения – из коих, собственно, и состоит жизнь?

Иногда так легко поддаться соблазну и поверить, что твоя повседневность – единственное из возможных «сейчас», которое будет тянуться и тянуться за горизонт будущего. Что жизнь – этакий ленивый представитель семейства кошачьих, который беззаботно ступает по знакомой тропе. А потом происходит непонятное, немыслимое, то, что не могло привидеться в самом страшном кошмаре. И вот ты уже не смело шагаешь рядом с этим тигром, а лежишь, поверженный, а он впивается клыками тебе в шею, давит лапами на грудь и когтями рвет кожу. Ты слышишь его рык и понимаешь, что скоро с тобой будет покончено. И вот тогда возникает небывалая догадка: тебя обманула сама жизнь.

Папа всегда говорил, что она похожа на дерево, и меня это не удивляло. Растения и деревья были его страстью, его всем. Они были для папы важнее людей, важнее всего на свете.

«Корни – это твое детство, – сказал однажды он. – Без могучих корней у тебя не будет сил, чтобы расти и развиваться. Ствол – это твои поступки, решения, которые ты принимаешь, выбор, который делаешь, и жизнь, которую создаешь. Он может быть мощным и неохватным, а может быть тощим и шатким – это в твоих руках. Но на хилом стволе не вырастет сильная ветвь. А ветви – это наши мечты. Они тянутся к небу, потому что иначе не могут». Потом он расхохотался, сплюнул на землю, потер шершавые руки и пробормотал, что для одного раза будет достаточно садовой философии.

Я думаю, корни у меня были крепкие – они глубоко проникли в историю моего рода, обеспечив меня ресурсами для того, чтобы я выросла сильной. Я знаю, что сделала в жизни правильный выбор, что я – хороший человек, по крайней мере изо всех сил стараюсь им быть. И мечты у меня тоже были. Я посмела поверить, что могу быть счастливой и даже что этого заслуживаю.

И что теперь?

Теперь от моего дерева остались лишь аккуратно напиленные дрова, со свежих срезов которых капал древесный сок. Все надежды угасли, все мечты разбились. Я понимала, что катастрофа уже произошла и последствия ее необратимы. Что вообще оставалось у меня в жизни?

В ней, вне всяких сомнений, оставался Винсент.

Благословенное дитя.

Что бы я без него делала?

11

Без света не бывает тьмы, а моим светом, вне всяких сомнений, был Винсент.

После того как Самира задержали, не проходило и ночи без того, чтобы он не залез ко мне в постель. Винсент был подавлен и потрясен тем, что произошло. Я успокаивала его, и мы засыпали, тесно прижавшись друг к дружке.

Иногда мы говорили о Самире.

– Они в самом деле считают, что папа Самир убил Ясмин? – с расширенными от страха глазами спросил однажды он.

– Да. Только он этого не делал.

– А в полиции что, расисты?

– Я так не думаю.

Он ненадолго задумался и отбросил со лба прядь влажных от пота волос.

– Значит, папа Самир скоро вернется домой?

– Да, я в этом уверена, – солгала я и тут же устыдилась. – Он ведь не сделал ничего дурного.

Да, так я и говорила, а что еще мне было сказать? Как могла я объяснить то, чего не понимала сама, сыну, чье интеллектуальное развитие остановилось на уровне шестилетнего ребенка?

Еще одно воспоминание: в то утро, когда должно было состояться заседание суда, на котором принималось решение об аресте Самира, Винсент приготовил мне завтрак. Тост с печеночным паштетом и маринованным огурцом. Я так им гордилась! Не столько потому, что он смог самостоятельно вскипятить чайник, составить все на поднос и притащить ко мне, наверх, а, скорее, потому, что он умел так искренне сопереживать. Какой еще десятилетний мальчик вообще бы до этого додумался?

Жизнь определенно продолжалась, и благодаря Винсенту жить дальше оказалось не только возможно, но и не бессмысленно.

В тот день Самира арестовали, что было ожидаемо.

Чего я ждала меньше всего, так это сборища людей возле нашего дома, которое обнаружила, вернувшись тем вечером домой в компании Гуннара. Не знаю, догадывался ли он об этом и не потому ли настоял на том, чтобы меня проводить.

Возле дома столпилось не меньше пятидесяти репортеров – машинам не хватало места в небольшом тупике рядом. Когда мы с Гуннаром выбрались из его старенькой «Вольво», журналисты ринулись к нам. Они совали камеры и микрофоны прямо мне в лицо и выкрикивали вопросы:

– Вы верите в виновность Самира?

– Что вы можете сказать о Ясмин, о состоянии ее психики?

– Ходят слухи, что Самир употребляет наркотики, вы можете это прокомментировать?

– Вы знали о том, что Самир – мусульманин, когда выходили за него замуж? Он настаивал на том, чтобы вы сменили веру?

Гуннар оттеснил их в сторону, пояснив, что комментариев у меня нет и я хотела бы, чтобы меня оставили в покое и уважали мое решение. Он положил руку мне на плечо и аккуратно провел к двери. Войдя в дом, он, ругаясь себе под нос, прошел по всем комнатам, опуская на окна рулонные шторы и жалюзи и задвигая занавески.

– Совет, – сухо произнес он, вернувшись в кухню. – Не давайте никаких комментариев, не отвечайте ни на какие вопросы. У вас, конечно, есть право обсуждать эту ситуацию с кем вы сочтете нужным, но если хотите сохранить частную жизнь, сохранить какую-то жизнь, вам следует отказывать в беседе всем репортерам без исключения.

Гуннар стоял у плиты, и я впервые взглянула на него с любопытством. Кто же он такой? Я почувствовала симпатию к этому доброму полицейскому с голубыми глазами. Не в том смысле, разумеется. Но на Гуннара я могла положиться и в его обществе чувствовала себя вполне сносно, хоть мы с ним и не были в одной лодке.

«Кто знает, Гуннар Вийк, – подумалось мне. – Кто знает, что могло бы быть в другой жизни».

– Чаю? – спросил он.

– Да, спасибо, – отозвалась я.

Он налил воды в кастрюлю и поставил ее на плиту. Достал из буфета чашки и уже потянулся за коробкой с чайными пакетиками, которая стояла возле дровяной плиты.

– Его посадят? – спросила я.

Гуннар озабоченно наморщил лоб и кашлянул.

– Мы даже не знаем, будет ли возбуждено уголовное дело. И мне не следует вести разговоры на эту тему.

Он разлил кипящую воду по чашкам. Пар, валивший от кастрюли, поднимался к потолку.

– В особенности с вами, – добавил Гуннар, и на его лице мелькнуло слабое подобие улыбки.

– Прошу прощения, я не хотела…

Он успокоительно поднял ладонь:

– Ничего страшного.

Гуннар вручил мне чашку, сел напротив и молча окунул чайный пакетик в воду. Гул голосов снаружи постепенно стихал, по очереди заводились моторы, и репортеры разъезжались.

– Они вернутся, – сказал Гуннар. – Просто отвечайте им, что не станете ничего комментировать.

– А если я так и сделаю, они перестанут о нас писать?

Гуннар заерзал на стуле.

– Нет. Но данный конкретный репортер в данный конкретный день, вероятно, от вас отстанет.

Я задумалась над его словами. Взгляд мой упал на наше с Самиром свадебное фото, и живот тут же скрутил спазм.

– Не могу в это поверить, – проговорила я. – Не могу это принять.

Гуннар откинулся на спинку стула и покосился на сдвинутые гардины.

– Нам кажется, что мы знаем тех, кого любим, – сказал он. – И это естественно. Но порой самые большие секреты оказываются как раз у самых близких людей.

– Я не хочу в это верить. Я хочу верить, что Ясмин просто сбежала, это было бы очень на нее похоже.

– Хм, – промычал Гуннар, шумно отхлебнув горячего чаю.

– Вдруг она найдется, живая и здоровая, где-нибудь в Париже или на Ибице, она очень хотела там побывать.

– Она мертва, Мария. Чем быстрее вы смиритесь с этим, тем лучше. Технические улики не врут. Все ее вещи на месте, и паспорт остался дома. Более того, мы проверили списки пассажиров всех рейсов, вылетевших из Стокгольма в следующие после исчезновения сутки, и Ясмин среди них не было.

– И все равно. Ничего не сходится. Самир не такой. Он не агрессивный и не подозрительный. А вдруг кто-то намеренно хочет засадить его за решетку?

– И кто бы это мог быть?

Во взгляде Гуннара читалась необычайная усталость.

Я задумалась, грея замерзшие пальцы о горячую чашку. Никогда в жизни я не мерзла так сильно, как той зимой.

– Не знаю. У Ясмин раньше был приятель, Пито. Его осудили за наркоту, но мне кажется, нет, я даже уверена, что они продолжали поддерживать контакт.

Я вспомнила о записке с телефонным номером, выпавшей из сумочки Ясмин перед тем, как они с Самиром поехали в «неотложку».

– Раньше вы этого не упоминали.

– Я об этом не подумала.

Гуннар ничего не ответил, только внимательно на меня посмотрел.

Когда он ушел, я рухнула на кровать и уставилась в потолок. С плинтуса над моей головой свисали тонкие паутинные нити, покрытые пылью. Они трепыхались на сквозняке из плохо законопаченного окна. На часах было всего восемь, но у меня уже ни на что не было сил. Да и делать было нечего – Винсент гостил у мамы и раньше девяти не должен был вернуться. Снаружи завывал ветер, и маленькие твердые снежинки время от времени постукивали по стеклу.

Без Самира кровать казалась странно пустой и холодной. В комнате было тихо, а без него тишина стала такой пугающей!

На тумбочке остались лежать его книжка о Второй мировой войне, как и его очки для чтения, одна дужка которых была неуклюже обмотана клейкой лентой. Одежда была перекинута через спинку стула, стоявшего в углу.

«Что я буду делать со всеми вещами Самира, если его осудят на длительный срок? А что мне делать с вещами Ясмин? – думала я. – С едва прикрывающими попу юбками, с откровенными топами кричащих оттенков, с тоннами косметики? Все это нужно будет выбросить? Но отважусь ли я?»

Еще я думала о Самире – как он там, в камере. На него были наложены ограничения, суть которых разъяснил мне Франц Келлер, адвокат, чье имя звучало, как марка швейцарского шоколада. Самиру не было позволено встречаться ни с кем, за исключением своего представителя.

Даже со мной. Словно я тоже была подозреваемой.

Какова же была моя роль во всем этом? Я – жертва?

Несчастная женщина, ее муж убил собственного ребенка, а она даже ничего не заподозрила.

В моих ушах эхом звучали мамины слова:

Вдруг его происхождение сыграло какую-то роль? Его арабские корни.

Что, если она права? Что, если потребность контролировать женщин – даже собственную дочь – у него в крови? Что, если происхождение Самира наложило отпечаток на его систему ценностей и продолжало оказывать на него сильное влияние, несмотря на то, что он вырос в светской семье, учился в одном из самых передовых университетов Европы и переехал на жительство в такую очевидно далекую от набожности страну, как Швеция?

Я старалась припомнить хоть один случай, когда Самир впадал в агрессию или выражал консервативные взгляды, но не смогла. Не было даже признаков подобного. Я помню слегка небрежного, дурашливого, обаятельного мужчину, который любил петь и готовить еду. Преданного своему делу ученого, который болел душой за науку. Ценителя жизни, который иногда мог выпить лишку, а по утрам с трудом просыпался. Страстного любовника, который не мог дождаться лета, потому что ему не терпелось снова искупаться «по-шведски» и поесть этих отвратительных колбасок-гриль, в которых одни хрящи да панировка.

В то же время определенные моменты меня настораживали, но о них я совершенно не хотела думать.

К примеру – почему после исчезновения Ясмин Самир вел себя так пассивно? Почему не обзвонил всех ее друзей в ту же ночь?

Если бы речь шла о Винсенте, я бы именно так и поступила.

Потом я вспомнила, как он сидел в кресле с Кораном на коленях. Был ли в этом какой-то скрытый смысл? Был ли Самир, несмотря ни на что, религиозен? Быть может, я и не подозревала, что он – фундаменталист?

А еще взять тот случай, когда Ясмин споткнулась и рассадила губу. Они с Самиром тогда беспрерывно скандалили. В самом ли деле она упала или они снова поругались и Самир, потеряв самообладание, ударил ее? Может быть, потому он был так зол, когда мы с Винсентом вернулись домой? Может быть, потому он даже не хотел везти ее в больницу?

«Я сойду с ума», – думала я.

«Я в самом деле сойду с ума».

12

На следующее утро по телевизору только и говорили, что об аресте Самира. Я пошла, а вернее сказать, стремглав выскочила из кухни, чтобы поскорее выключить телевизор в гостиной, пока Винсент ничего не понял, но оказалось, что переживать было не о чем. Винсент свернулся на диване, зарывшись носом в один из журналов Ясмин. Зарывшись носом – это буквально.

– Он пахнет, как Ясмин, – пояснил он, откладывая журнал.

Я погладила сына по голове и заглянула ему в глаза.

– Тебе грустно? – спросила я.

Выпятив нижнюю губу, он кивнул, но тут же просиял.

– А теперь можно будет мне взять собаку, мама?

Да, что ни говори, Винсент был лучиком света в самые темные времена. После ареста Самира должно было пройти время. Честно говоря, я плохо помню, как жила в те дни и недели. Но свои обязанности мне приходилось исполнять, а одной из них была забота о Винсенте. Он уже потерял Ясмин и нуждался во мне больше, чем когда-либо.

Само собой, помимо общения с сыном у меня имелись и другие занятия. Приходила Грета, например. Когда я открыла дверь, она крепко меня обняла и потащила в кухню, неся в одной руке бутылку белого вина, а в другой – контейнер с креветочным салатом.

– Это немыслимо, – заявила она, устраиваясь на стуле. – Значит, они считают, что это он убил?

Я села напротив. Короткие темные волосы Греты торчали во все стороны, а щеки горели от мороза. Глаза блестели от возбуждения – и я не могла понять, было то любопытство или нечто иное, но что-то в выражении ее лица привело меня в бешенство.

Грета стащила с себя пуховик.

– Там дубак, – пояснила она и тут же чихнула, не озаботившись прикрыть рот.

Я кивнула.

– В такую погоду даже кот не пойдет гулять, – продолжала она. – Будет лежать у печки и пухнуть, как тесто. Где у тебя штопор, дорогая?

Я принялась доставать штопор, хлеб, бокалы и тарелки.

В этом была вся Грета – притащила вино, хоть на часах было всего одиннадцать утра. Она пила постоянно и частенько перебирала.

– Рассказывай! – велела она, когда я, наконец, снова села на стул.

– Что рассказывать?

Она наклонила голову набок.

– О том, как продвигается следствие. У них есть какие-то доказательства?

Я рассказала ей о куртке и сапожках Ясмин. О следах крови, которые полиция обнаружила на утесе, о фотографиях и содержимом мусорных контейнеров.

– А что конкретно они нашли на этом полотенце? – спросила она, подавшись вперед.

Этот вопрос показался мне немного странным. Какое ей было дело до этого?

– Кровь, – ответила я.

– Чью кровь?

Я замялась.

– Грета, ты же не думаешь, что он и вправду это сделал?

Она секунду помолчала, глядя в свой бокал, а потом выдала:

– Ты знаешь его не так давно, как я.

– И как я должна это понимать?

Она пожала плечами.

– Возможно, ты знаешь его не так хорошо, как тебе кажется.

Когда Грета произнесла это, мне сделалось неуютно. Я не могла взять в толк, почему она намекает, что у Самира есть стороны, о которых я, его жена, не имела понятия. Словно лишь потому, что она была в него влюблена еще до нашей с ним встречи, она автоматически должна была знать его гораздо лучше.

– Что ты хочешь сказать? – спросила я.

Она опустила глаза, и щеки ее запылали еще ярче.

– Пойми, я не хочу сказать, что это сделал он. Но только Самир совсем не такой идеальный, как тебе кажется.

– Грета!

– Да-да. Ладно. Он – ловелас. Или, по крайней мере, был им.

– Ловелас? И за кем же он приударил?

– Это не важно. – Она снова откинулась на спинку стула и посмотрела мне в глаза. – Ну сама подумай, – упрямо проговорила Грета. – Ты же знаешь, какими могут быть мужчины? Они сделают все, лишь бы подцепить девчонку на крючок. А когда та заинтересуется…

Грета махнула рукой в сторону окна.

Я так растерялась, что не знала, что сказать. Я никогда не замечала, чтобы Самир флиртовал с другими женщинами. В общем, мы с Гретой смогли каким-то образом сменить тему, а когда я снова спросила ее об этом через какое-то время, она только покачала головой.

– Я только хотела сказать, что до свадьбы вы не так уж долго друг друга знали. У него за плечами целая жизнь до знакомства с тобой. Разве не так?

Следствие продолжалось, и меня еще несколько раз вызывали на допрос. Гуннар больше не присутствовал в допросной. Очевидно, он был на больничном, а Анн-Бритт не хотела мне рассказывать, что произошло. Меня это выбивало из колеи – Анн-Бритт я презирала, и мне очень недоставало Гуннара с его мягким голосом и успокоительным взглядом.

– Я хочу говорить с Гуннаром, – твердила я.

– Вам придется потерпеть меня, – отвечала она.

Время от времени я совершала долгие прогулки по Королевскому Мысу, любуясь красотой построенных на рубеже веков зданий, которые теперь утопали в снегу, или бродила по тропе вдоль моря. Той самой тропой шла злополучная собачница поздним декабрьским вечером.

– Ты здесь, Ясмин? – шептала я, вглядываясь в темные воды.

Но море оставалось спокойным и безмолвным и не желало со мной говорить. Оно не могло ничего рассказать о судьбе Ясмин. Холодное и безразличное ко всем человеческим невзгодам, оно простиралось до самого горизонта. Невысокие волны стального цвета лизали тонкую корочку льда, которой схватился край замерзшего берега. Это бульканье звучало почти как смех.

Однажды я поднялась на утес Кунгсклиппан. Заградительная лента давно исчезла, а вместо нее, обозначая близость обрыва, кто-то устроил временную ограду из красных колышков, воткнутых прямо в глину. Возле этой импровизированной ограды выросла гора цветов, мягких игрушек и подушечек в форме сердца. Повсюду были расставлены поминальные свечи и фотографии Ясмин, а на земле валялись размокшие от дождя рукописные послания. Кто-то оказался более предусмотрительным и свои письма упаковал в пластиковые кармашки.

Репортеры продолжали меня осаждать – они караулили нас в саду, по дороге в школу Винсента и ко мне на работу. Однажды в школьном дворе к Винсенту подошел мужчина, объяснил, что работает в газете и хочет поинтересоваться, как себя чувствует его мама. Может быть, ей грустно? Она сильно скучает по Самиру?

К счастью, помощница Винсента – Майя – вовремя подоспела, и сын не успел даже раскрыть рта.

Майя, крепкая уроженка Норланда, прекрасно могла постоять за себя и не питала ни малейшего уважения к чьему-либо авторитету. Писаке пришлось выслушать ее гневную отповедь. Как можно было пасть столь низко, чтобы преследовать особого ребенка даже на школьном дворе? Нужно быть совсем тупым, больным на голову или долбанутым. В общем, Майя посоветовала репортеру проваливать к черту, да поживее.

Пересказывая мне эту историю, Майя улыбалась самыми уголками губ.

– Точно тебе говорю, я б ему врезала по яйцам, кабы он не убрался, – протяжным говором пропела она, со значением поглядывая на свои черные мартинсы.

Я ушла на больничный, но поддерживала связь с директором и с некоторыми из коллег. Они снабжали меня регулярными отчетами о попытках репортеров из вечерних газет разнюхать, кто же я. На самом деле, за фальшивым фасадом нормальности. Слушая их рассказы, я уже не знала, плакать мне или смеяться. Словно у меня была другая, тайная жизнь, помимо официальной, в которой я работала учителем средней школы и была самой обычной мамой и домохозяйкой.

Что они, в самом деле, себе возомнили? Что у меня в подвале среди заготовок сложены молитвенные коврики? Что Самир меня угнетал и принуждал к подчинению? Что я – ведьма, так сильно ненавидевшая падчерицу, что теперь мне наплевать, жива она или умерла?

Газеты безостановочно гнали колонки о мужчинах, настолько озабоченных контролем за жизнью и сексуальностью своих сестер и дочерей, что они не останавливались ни перед насилием, ни перед убийством, если их женщины отказывались подчиняться воле семьи. По телевизору шли ток-шоу и дебаты, куда приглашали различных экспертов, которые свидетельствовали о факте передачи культуры чести из поколения в поколение – даже в Швеции.

Я изо всех сил старалась не слишком часто читать заголовки газет и выключала телевизор сразу, как только возникала эта тема.

«Это все не о нас, – уговаривала я себя. – Это не обо мне, это о ком-то другом».

Иногда я пыталась представить, что этот «кто-то» – Анн-Бритт, хладнокровная сучка.

Выходило так себе.

К тому же… в чем лично для меня заключалось преимущество игнорирования газет, если все остальные их читали?

Соседи пялились, когда я проходила мимо, продавцы в магазине, заметив меня, тут же замолкали. Если я оказывалась в центре города, знакомые давали задний ход или вовсе предпочитали сделать крюк, лишь бы не столкнуться со мной.

Кто-то реагировал с точностью до наоборот. Люди заходили, задавали назойливые вопросы и готовы были часами обсуждать случившееся. Кто-то плакал, словно ожидая, что я стану их утешать. Словно они всерьез считали себя вправе приходить ко мне со своими печалями и вываливать их мне на голову, как содержимое мусорных мешков.

Однажды вечером позвонил директор гимназии, в которой училась Ясмин, и сообщил, что в ближайший вторник школа собирается организовать поминальное мероприятие. Он интересовался, придем ли мы с Винсентом.

– Благодарю, но мы не встаем с постели – подхватили грипп, – соврала я, потому что не могла вынести даже мысли о том, чтобы оказаться среди друзей Ясмин.

Ее баскетбольная команда прислала маленький альбом, в котором все девушки написали что-то для Ясмин, а еще баскетбольный мяч с автографами всех членов команды.

Я не знала, что делать с этим мячом. Я бродила с ним по дому из комнаты в комнату, пока, наконец, не придумала отдать его Винсенту.

Примерно через неделю позвонил Гуннар.

Он рассказал, что проверил Пито. Тот сидел в тюрьме «Халль» и не мог иметь никакого отношения к исчезновению Ясмин, по крайней мере лично.

Я не удивилась – мне ведь было известно, что Пито отбывает срок за наркотики.

– Спасибо, что рассказал, – поблагодарила я. – Как ты себя чувствуешь? Заболел?

Он довольно долго молчал, а потом прокашлялся и сказал:

– Кое-что случилось. Мы позже об этом поговорим.

Но никакого позже не случилось. Дни все так же приходили и уходили, а пространство нашей жизни тем временем словно сужалось.

Ближе к вечеру, две-три недели спустя после задержания Самира – я помню это, потому что тогда состоялось первое заседание суда, на котором принималось решение о продлении срока его нахождения под стражей, – со своего места за кухонным столом за окном я разглядела худощавую фигуру. Он немного приволакивал ноги. Волнистые темные волосы спадали на лоб. Надет на нем был все тот же тонкий непромокаемый плащ, что и в прошлый раз, и никаких перчаток или шапки.

Я отправилась к двери, но не стала открывать, пока он не позвонил, потому что и так замерзла и не хотела впускать в дом холодный зимний воздух.

– Входи скорее, – сказала я, едва открыв дверь.

Он поднял на меня удивленный взгляд.

– Ты куда-то спешишь? Я не вовремя?

Она снова вернулась – та самая неуверенность, которая всегда заставляла меня испытывать по отношению к нему материнские чувства. Словно его присутствие здесь могло оказаться нежелательным, или мое время было слишком ценно, чтобы он на него покушался.

– Ты всегда вовремя, – ответила я, втащила его в дом и захлопнула дверь. – Просто здесь ужасно холодно.

– Понял.

– Раздевайся.

Он сбросил туфли и стащил с себя куртку.

– Ты не можешь разгуливать в таком виде, – заявила я. – На улице минусовая температура. Так можно подхватить… не знаю, как это называется у мальчиков, но у девочек это цистит.

Он ухмыльнулся.

– С каких пор ты сделалась моей мамашей?

Мы часто шутили, что я для него – бонусная мать. Так что я ответила, как всегда:

– С тех пор, как ты пачкал свои штанишки.

Мы устроились в кухне.

– Как ты? – спросила я.

– Не очень. А сама?

Со вздохом я откинулась на спинку стула и смахнула со стола письмо из Управления социального страхования, в котором сообщалось, что для продления больничного листа мне необходимо получить новую медицинскую справку.

– Честно говоря, я не вижу никакого будущего.

Он молча кивнул, опустив взгляд на сложенные на столе изящные руки. Пальцы были бледными, а кожа вокруг ногтей содрана до мяса.

– Я должен знать точно, – невнятно проговорил он.

– Что знать?

– Что это сделал Самир. Убил ее.

Глядя на покрытый снегом пейзаж за окном, я попыталась сформулировать подходящий ответ, но вскоре сдалась. Я больше ни в чем не была уверена, у меня не было ответов.

– Потому что если это он, – продолжал Том, – тогда… тогда…

Помимо воли он принялся всхлипывать. Слезы покатились по бледным щекам.

Я оторвала кусок бумажного полотенца и протянула ему.

– Я должен был догадаться, – пробормотал он и громко высморкался. – А если Самир убил ее, а я ни о чем не догадывался, то я тоже виноват. Наверное, я плохо слушал ее. Не был рядом, когда она во мне нуждалась. У меня с этим проблемы – не умею слушать. Я…

– Том, – оборвала я его. – В том, что произошло, нет ни твоей, ни моей вины.

Том недоверчиво уставился на меня:

– Но. Если.

– Нет, – отрезала я. – Никаких «но». Никаких «если».

Мы долго сидели в тишине. Единственным звуком, нарушавшим ее, было глухое гудение холодильника. В доме, который всегда был полон звуков, теперь звучали лишь он и тишина.

– И что теперь? – спросил Том.

* * *

Да, что было дальше?

Дни шли и превращались в недели. Время неумолимо бежало вперед, хоть я и желала перевести стрелки часов назад. «Сейчас» превращалось в «тогда», но каждый день был так же мучителен, как предыдущий. Срок содержания Самира под стражей продлевали несколько раз, и в конце февраля было возбуждено уголовное дело. Франц Келлер держал меня в курсе и даже предлагал помощь в решении насущных вопросов.

– Как обстоят у вас дела с оплатой счетов? Вам нужна помощь? – поинтересовался он однажды, когда я сидела у него в кабинете.

«Счета?» – удивленно подумала я. В тот момент они представлялись мне наименьшей из всех проблем.

Я покачала головой.

– Как чувствует себя Самир? – спросила я адвоката.

Франц поправил бабочку, которую любил носить. Он был относительно молод для адвоката, этакий стиляга, которому нравилось одеваться, как солидные мужчины. Много твида, костюмы-тройки и… верно, бабочки.

Мама, присутствовавшая на некоторых из наших встреч, окрестила его «Тюре Свентон»[15]. Не думаю, что она этим выражала какой-то негатив, мне кажется, адвокат ей нравился. Он был в точности таким, за какого, по ее представлениям, мне следовало выйти замуж: хорошо образован, вежлив, и ни капли арабской крови в анамнезе.

– Учитывая обстоятельства, он чувствует себя неплохо.

– А что он говорит по поводу обвинений?

– Я не могу с вами это обсуждать.

– Почему же?

– Мне нельзя никому передавать содержание наших с Самиром бесед. Даже вам.

Я замолчала.

– Тогда что говорит прокурор? – спросила я.

– До начала суда мы не узнаем, какое наказание запрашивает обвинитель. Так уж все устроено.

– Но что думаете вы?

– Не хотелось бы строить догадки. Но сроки наказания за убийство варьируются от десяти лет до пожизненного.

Я не издала ни звука.

Пожизненное. Звучало как смертный приговор.

– Все зависит от того, сочтет ли прокурор обстоятельства дела отягчающими, – продолжал Франц.

– Что вы имеете в виду?

– Если при реконструкции событий выяснится, что преступление было совершено с особой жестокостью или спланировано заранее.

– Но, – вмешалась я, – тело ведь так и не нашли. Разве в таком случае можно осудить человека за убийство?

Франц смахнул со стола несколько крошек и принялся разглядывать свою ладонь.

– Человека можно осудить в любом случае.

– И приговорить к пожизненному заключению?

Франц заерзал на стуле.

– В теории – да. Основной вопрос здесь – имел ли место преступный умысел.

– Что, черт побери, это означает?

– Что преступник имел намерение убить жертву.

– Разве не все убийцы имеют такое намерение?

Франц кисло улыбнулся.

– Не обязательно. Существуют иные юридические категории вины, помимо прямого умысла. Косвенный умысел, или преступная небрежность, или оставление в опасности.

– Какие странные формулировки, – пробормотала я.

– С точки зрения закона все логично. К примеру, кто-то оставляет раненого умирать без помощи, прекрасно сознавая последствия, но, тем не менее, бездействуя.

Возникла неловкая пауза, и Франц тут же спросил:

– Еще кофе?

Да, все это действительно было донельзя абсурдно.

Мы сидели в эксклюзивных кожаных креслах в адвокатской конторе «Келлер и Форслюнд», помешивая в чашках дорогой кофе, а моя жизнь тем временем была разбита вдребезги. Человек, которого я думала что любила, сидел за решеткой за убийство собственного ребенка, а в нашем опустевшем доме царила давящая тишина.

* * *

Во время одной из этих встреч мне позвонила Майя. Винсент подрался в школе, не могла бы я подъехать?

Не то чтобы я стремглав бросилась к машине, но близко к тому. Когда Винсент ссорился со своими товарищами, он приходил в крайне возбужденное состояние. Порой для того чтобы Винсент впал в отчаяние или ярость, кому-то достаточно было просто высказать мнение, которое не разделял он. А когда его бушующие эмоции затихали, на смену им приходила совершенно особая тишина – тишина, которую мог поддерживать лишь Винсент, а он мог не разговаривать неделями.

Когда я подоспела, Майя, Винсент и его классный руководитель сидели в школьном дворе на скамье под старым дубом. Серое зимнее небо роняло одинокие снежинки, а под моими ногами потрескивал лед.

Винсент, не достававший до земли, болтал ногами в воздухе, взглядом уставившись вниз.

– Что случилось? – запыхавшись, выдохнула я. Сердце бешено колотилось в груди, хоть я собственными глазами видела, что с Винсентом все хорошо. Я провела рукой по его голове, погладила по щеке. Мы уязвимы, когда речь идет о наших детях. Чтобы расслабиться, нужно ощутить тепло их кожи, увидеть живой блеск их глаз.

Майя немного потерла сережку у себя на носу и взглянула на «фрекен» – так называл свою учительницу Винсент.

– Он ввязался в драку с Александером из третьего «Б». Александер выбил зуб… вернее, Винсент выбил зуб Александеру, – сообщила фрекен.

В холодном воздухе от ее дыхания возникали белые облачка пара. Тыльной стороной ловиккской варежки[16] фрекен смахнула снежинку с щеки и натянуто улыбнулась.

Винсент продолжал глядеть в землю, все так же болтая ногами в воздухе. Рукой он отковыривал примерзший к деревянной скамейке листок.

– А что ты скажешь? – спросила я, оборачиваясь к сыну. – Ты бил его, Винсент?

Он промолчал.

Мы с Майей переглянулись.

– Винсент, – произнесла я самым строгим голосом. – Что произошло?

Винсент молчал.

– Винсент?

Но Винсент оставался безмолвным, и сомкнутые бледные губы делали его маленький рот больше похожим на тонкую линию.

13

Судебный процесс стартовал пятнадцатого марта две тысячи первого года и продолжался три дня.

Так как меня вызвали в качестве свидетеля, возможности присутствовать на суде с самого начала не было – меня приглашали в зал, лишь когда подходила очередь допроса.

Несмотря на то, что в целом Франц Келлер подготовил меня к тому, что меня ожидало, войдя в зал, я была шокирована. Там было полно зевак и репортеров, и, судя по всему, соседний зал также был занят любопытной публикой – там можно было наблюдать за происходящим с экрана.

В самом центре разместился судья, а по бокам от него – трое судебных заседателя и секретарь. С левой стороны я заметила прокурора, а справа, рядом с Францем Келлером, сидел Самир. В тот миг, как он увидел меня, выражение его лица смягчилось, и что-то внутри меня смягчилось тоже. Ведь там сидел он. Мужчина, которого я любила – по крайней мере, в прошлом, а не какой-то монстр.

Но мгновение миновало, оно растаяло, как тает всякое из них, и затерялось среди всех прочих чудовищных мгновений прошлого.

Самир опустил взгляд, ко мне вернулось самообладание, и я направилась к маленькой кафедре напротив судьи.

Я не очень хорошо помню допрос, и я так волновалась, что голос отказывался повиноваться. Но я изо всех сил старалась давать полные и правдивые ответы на вопросы. Нет, Самир никогда не был религиозен, насколько мне известно. Да, у них с Ясмин были чудесные, близкие отношения. Нет, он не бил ее, но разумеется, ссоры между ними случались. Да, она выглядела подавленной, похудела и перед исчезновением была сама не своя.

После того, как меня допросили, мне было позволено занять место среди слушателей. Капли пота стекали со лба, катились между грудей и из подмышек. Меня трясло.

Я снова взглянула на Самира.

Он был изнурен. Кожа побледнела, волосы отросли, а хвост поредел с тех пор, как мы виделись в последний раз.

«Как же ты со всем этим справишься?» – подумалось мне.

На другой день стороны обвинения и защиты выступили со своими заключительными речами.

Прокурор обрисовал собственную картину случившегося: Самир, род которого происходил из консервативной мусульманской страны, не смог принять того, что его дочь выбрала для себя западный стиль жизни. Он связался с кузеном, они обсудили вопрос, и вскоре тот прислал Самиру письмо со списком подходящих молодых людей, за одного из которых Ясмин предстояло выйти замуж. Когда попытки Самира уговорить Ясмин не увенчались успехом, он стал угрожать убить ее в случае, если она не покорится его воле. Самир заставил ее написать предсмертную записку, а затем отвел на утес Кунгсклиппан. Там, вероятно, по причине оказываемого Ясмин сопротивления, между ними произошла стычка, что объясняет обнаруженные впоследствии на утесе следы крови. Затем Самир столкнул дочь с утеса – в качестве доказательства прокурор привел свидетельство собачницы, а также результаты криминалистического исследования куртки Ясмин и одежды Самира.

Совершив преступление, Самир обставил все так, словно это было самоубийство. Он поместил предсмертную записку – на которой были обнаружены его отпечатки – в сапог Ясмин. Затем переоделся, испачканную кровью одежду положил в пакет, отвез его на свалку и там от него избавился, о чем свидетельствовали записи с камер видеонаблюдения.

Я слушала, и слова прокурора проникали ко мне в душу, убивая последнюю надежду и рассеивая остатки доверия к Самиру. Для меня рассуждения обвинителя звучали убедительно, и против воли я призналась себе, что верю ему.

В очередной раз взглянув на Самира, я посмотрела ему в глаза. В них читалась мольба. Но в этот раз я ничего не почувствовала. Ничто не смягчилось у меня в душе, не напомнила о себе глухая тоска.

Я даже не смогла бы ответить, чего хотела больше – чтобы его освободили или чтобы осудили.

Взявший слово Франц Келлер разразился долгой тирадой о неправомерности полного исключения иного варианта развития событий. Адвокат напомнил суду, что прокурор обязан предъявить неопровержимые доказательства того, что Самир убил собственную дочь.

Но вот сделал ли это прокурор?

Франц подводил к отрицательному ответу. В отсутствии тела невозможно доказать даже факт смерти Ясмин – на этом месте Франц взял долгую театральную паузу и со значением улыбнулся, словно давая присутствующим время вникнуть в суть сказанного.

Один лишь тот факт, что на одежде Самира была обнаружена кровь Ясмин, не мог автоматически означать, что отец нанес ей какой-либо вред. Кровь могла попасть на одежду иным образом. Что касается записей с камер наблюдения… было темно, изображения зернистые, и вполне может оказаться, что на них запечатлен некто иной. Этот человек мог намеренно создать ложные улики и подбросить их на свалку с целью очернить Самира. Следы крови, обнаруженные в автомобиле, также могли появиться там при совершенно иных обстоятельствах. Ясмин часто ездила с отцом и нередко бросала свою баскетбольную форму в багажник. Время от времени на тренировках она получала ссадины, что может объяснить следы крови.

Франц завершил речь, в пух и прах разнеся предложенный прокурором мотив. «Самир любил дочь, – заявил адвокат. – Множество свидетелей подтверждают, что их взаимоотношения были необыкновенно теплыми и сердечными, возможно, потому, что шесть лет назад Самир уже потерял жену и младшую дочь в результате автомобильной катастрофы. Ничто не указывает на то, что Самир мог быть религиозен или придерживался консервативных взглядов. Он лишь одаренный, трудолюбивый человек и заботливый отец, который пошел бы на все ради своей дочери».

Когда я покидала зал суда, на меня было направлено целое море камер. Вспышки ослепляли, и я сделала точь-в-точь, как в кино делают обвиняемые – накрыла лицо шалью и поспешила прочь, к уже ожидавшему такси. Забравшись в машину, я бросила последний взгляд на толпу людей снаружи. Там, между двумя фотографами, вдруг мелькнуло знакомое лицо. Короткие темные волосы, пылающие щеки – это не мог быть никто другой.

Грета.

«Что она там делала?» – подумала я, вдруг вспомнив ее настырные вопросы о найденных полицией доказательствах. С какой стати, ради всего святого, она явилась на суд? Если она хотела поддержать, не логично ли было сообщить мне об этом загодя?

Вернувшись домой, я проспала почти целые сутки, а когда проснулась, то приняла снотворное и уснула снова. Каждая мышца в теле ныла, каждый квадратный сантиметр кожи саднило. В голове стучало, и мысли пребывали в полном беспорядке. Когда позвонил гостивший у мамы Винсент и оживленно сообщил, что они испекли «малиновые пещерки», я поначалу не могла сообразить, какой на дворе день. Суд казался нереальным, словно состоялся у меня во сне, однако эсэмэски от Франца доказывали обратное.

Адвокат был доволен и писал, что все прошло по плану. Решение суда должно было быть оглашено в течение двух недель.

«Еще две недели неопределенности, как это можно пережить?» – думала я. Но время шло. Как известно, время то ползет, то скачет галопом – лишь на месте оно не стоит никогда.

* * *

Двадцатого марта Самир был освобожден из-под стражи.

Суд исходил из того, что неопровержимых доказательств, что он совершил убийство Ясмин, обвинение предъявить не смогло. Главный довод – тело так и не было найдено. Между строк отчетливо читалось, что Самира сочли виновным, но, увы, осудить не могли.

И в этом они не были одиноки. Бурная реакция общественности на приговор последовала незамедлительно. В глазах людей Самир был убийцей. Газеты и интернет-издания наводнили письма возмущенных читателей. Как шведское правосудие могло оправдать человека, убившего собственную дочь? Может ли Швеция вообще называть себя правовым государством после такого предательства по отношению к наименее защищенному члену общества – юной беспомощной девушке, убитой тем, кто должен был ее любить и защищать? Иные не пускались в такие пространные рассуждения, а сразу предлагали собрать всех мусульман и отправить на историческую родину. Чуркам место в пустыне, а если мы ослабим бдительность, Швеция вскоре станет жить по законам шариата.

Лично я чувствовала себя опустошенной и обескураженной.

Не знаю, чего я ожидала. Наверное, считала, что суд положит всему конец. В некотором роде так и случилось. Но настоящая неопределенность жила у меня внутри – я не могла ответить самой себе на вопрос, был Самир в самом деле виновен или нет. Он саднил в моей душе, словно камушек, попавший в туфлю, и в конце концов на месте доверия к мужу разверзлась глубокая рана.

Меня волновал вопрос, что теперь будет. Мы должны были зажить как раньше?

Разве такое вообще возможно?

* * *

Самир вернулся домой в середине того же дня, когда суд огласил свой вердикт. Его привез Франц Келлер – я заметила машину из окна комнаты Винсента.

Самир выскочил, энергично потряс руку Франца и тут же потрусил к дому. Когда Франц отъехал, он остановился и поднял ладонь на прощание. Затем повернул голову к дому и заскользил взглядом по фасаду.

Сердце сделало сальто у меня в груди, и я поспешно отступила от окна, спрятавшись за гардиной с зебрами.

– Самир вернулся, – сказала я Винсенту, который рисовал, сидя на полу. Я решила некоторое время не водить его в школу. Винсент сильно беспокоился после той драки с другим мальчиком, и я надеялась, что перерыв пойдет сыну на пользу. Если совсем честно, мне просто нужно было общество, потому что тишина в доме начинала сводить меня с ума.

– Ура! – завопил Винсент и вскочил с пола. – Это мой лучший день!

И он вприпрыжку понесся вниз по лестнице, я услышала вначале топот его шагов, а потом сильный грохот – это Винсент спрыгнул с трех последних ступеней и приземлился на пол в прихожей.

Через несколько секунд раздался звук открывающейся двери и до меня донеслись возбужденные голоса.

Часть меня тоже хотела радоваться, но в то же время, невзирая на решение суда, я все сильнее убеждалась, что Самир солгал. Я не купилась на доводы Франца Келлера, который напирал на то, что некто ненавидел Самира до такой степени, что решил убить Ясмин и повесить на него убийство.

Это было слишком притянуто за уши – таким сюжетам место в кино.

Только глупец в такое поверит, а я была кем угодно, но только не глупышкой.

Я долго спускалась по лестнице, намеренно растягивая каждый шаг.

– Привет, – сказала я, глядя на Самира с Винсентом, которые уже с хохотом валялись на полу.

* * *

Что мы, по сути дела, знаем о тех, кого любим, да и вообще о прочих людях, если уж на то пошло? Я не знала наверняка, что Самир совершил или чего не совершал, но понимала, нет, ощущала всем существом, что он каким-то образом все равно замешан в смерти Ясмин. Ночами напролет я думала о словах прокурора, но так и не смогла найти иного объяснения. И хотя я изо всех сил старалась отыскать в памяти хоть что-нибудь, что могло бы подтвердить утверждение Самира о том, что некто пытался засадить его за решетку, приходили на ум, напротив, только события, подтверждавшие точку зрения следствия и прокурора.

Возможно, Грета была права, утверждая, что я знала Самира не так хорошо, как мне казалось. Быть может, у него была другая, тайная жизнь, которая протекала параллельно размеренному существованию семьи среднего класса из небольшого сонного предместья.

В той жизни он мог быть ловеласом, а мог превыше всего ставить понятие чести.

Я многое прочла о насилии на этой почве, никак не могла остановиться. Существовал такой общественный строй, при котором женщины жили в строгих рамках, а каждое недозволенное действие с их стороны каралось определенным образом, начиная от утраты каких-либо привилегий и заканчивая телесными наказаниями и даже смертью.

Эта информация вызвала у меня рвотный рефлекс. Мне всегда казалось, что узнавать новое о чужих культурах – увлекательное занятие. Я была позитивно настроена по отношению к мигрантам, уверенная, что человеку совершенно не обязательно перенимать обычаи той местности, куда он переехал. Если кто-то, живя в шведском городке, желал продолжать носить хиджаб, посещать мечеть и говорить по-арабски, мне это было не только понятно, но и вызывало положительный отклик.

Но что, если они начнут делать своим дочерям женское обрезание? Станут насильно выдавать их замуж? Будут принуждать их к подчинению и послушанию?

В тот день я не смогла принять Самира, не обняла его и даже не положила ладонь ему на плечо. Одна только мысль о том, чтобы лечь с ним в одну постель, вызывала у меня приступ дурноты.

– Мне кажется, будет лучше, если ты ляжешь здесь, на диване, – сказала я, когда вечером мы сели пить чай в гостиной.

Винсент уже спал – Самир почитал ему сказку и уложил.

– Что? – спросил он, запустив руки в тронутые сединой волосы, а затем принялся крутить в руках чашку.

Я ничего не ответила.

– Ты хотеть сказать, что в свой собственный дом я буду спать на диван? – удивленно проговорил он, и взгляд его помрачнел.

– Я не знаю. Правда, не знаю.

– Putain de bordel de merde![17] – выругался он, ударив ладонью по столу. Чашка со звоном упала на пол, и горячая жидкость залила все вокруг.

– Ты хотеть развод? – воскликнул он. – Так?

Что я могла на это ответить? Я сама не знала, чего хочу.

Глядя в очаг, я наблюдала, как язычки пламени лижут дрова. Когда влага выделялась из древесины, раздавались тихое шипение, и пощелкивание, и треск. Снаружи бушевал ветер, и тяжелые капли дождя стучали по крыше. Дождь смывал остатки снега с нашей лужайки и с лугов усадьбы Кунгсудд.

– Не знаю, – повторила я. – Но считаю, тебе лучше поискать другое жилье.

Он долго сидел в молчании. Пламя отбрасывало желтые и оранжевые отблески на его кожу. В глазах Самира – в красивых темных глазах, ставших для меня такими родными, – стояли слезы.

– Мария, – тихо произнес он. – Я не убивать ее. Ты же знать это, правда?

14

Когда на следующее утро я проснулась, Самир еще спал.

– Нет, дай ему еще немного поспать, – одернула я Винсента, когда тот хотел его будить.

– Но я же хотел…

– Вы сможете поиграть чуть позже. Мы с тобой ведь можем пока приготовить завтрак?

– Да! – радостно вскричал Винсент. – А печь будем?

Я взглянула на сына, лучившегося радостью и восторгом. Они так ясно были написаны на его лице, читались во всем его маленьком теле, от нетерпения приплясывавшем по полу босыми ногами.

– Можем испечь сконы.

– Yes! Сегодня очень хороший день! Можно я достану ингред… ингрид… ингрединты?

– Вперед, – напутствовала я, целуя его макушку. – Я схожу за газетой.

Я накинула на плечи принадлежавшую Самиру парку и толкнула входную дверь. Подол моей сорочки тут же запарусился от ветра. После ночного дождя земля была темной и блестящей. В больших лужах повсюду отражалось небо, словно решив поселиться на холодной земле.

Я добрела до ящика, открыла его и вынула газету. Та отсырела и стала тяжелой.

Это я заметила, лишь когда повернулась, чтобы возвращаться.

На фасаде дома кто-то сделал косую надпись красной краской с помощью баллончика. Краска стекала вниз тонкими ручейками, и выглядело это совсем как кровь.

Выпустив газету из рук, я несколько раз повторила слово про себя.

«УБИЙЦА»

Мы очень быстро поняли, что Самир не сможет дальше жить на Королевском Мысе – и не только потому, что я попросила его съехать.

Когда он поехал в центр за краской, чтобы перекрыть каракули на стене, сотрудники магазина отказались его обслуживать. Ему пришлось ехать за покупками в Накку. А когда по дороге домой ему понадобилось заправить машину, владелец заправки – мужик, с которым Самир раньше частенько обсуждал музыку, – посоветовал ему валить оттуда и никогда не возвращаться.

Вернувшись домой, Самир сел на диван и битый час глядел в стену. Его не могло взбодрить даже присутствие Винсента.

Мне было его жаль, в этом нет никаких сомнений. Все же с точки зрения закона Самир был невиновен. И тем не менее я не смогла заставить себя ни подойти к нему, ни прикоснуться.

Пока мы с Винсентом занимались обедом, я слышала, как Самир обзванивает владельцев съемного жилья в поисках квартиры. До кухни доносились отдельные фразы, и Винсент тоже их слышал.

Сын уставился на меня.

– Что такое арендная плата?

– Это деньги, которые человек платит за право жить в квартире.

Винсент слепил последнюю тефтельку и положил на блюдо рядом со сковородой. Она получилась крупнее остальных и больше походила на маленькую грушу.

– Вымой руки, – напомнила я ему.

Винсент сделал, как я сказала, но удивленное выражение не покидало его лица.

– Почему у папы Самира есть арендная плата?

– У него ее нет.

– Но почему тогда…

– Довольно вопросов, – вероятно, излишне жестко оборвала я его.

– Но почему…

– Потому что он собирается переехать.

Я не смогла справиться с собой – эти вопросы были невыносимы. Я не могла отрицать то, что должно было произойти. Финальный акт драмы, окончательный распад семьи.

Нижняя губа Винсента выпятилась наружу. Она задрожала, а глаза мгновенно наполнились слезами.

– Переехать из нашего дома? – прошептал он.

Я ничего не ответила.

– Нет! – завопил Винсент. – Нет-нет-нет!

Затем он изо всех сил ударил меня по лицу все еще мокрой рукой.

– Ай! Что ты такое делаешь? Драться нельзя!

Щека горела от удара. Наверное, это случилось потому, что я не подумала, прежде чем ответить ему. Или он был в шоковом состоянии – ведь раньше Винсент никогда не поднимал на меня руку.

– Это не моя вина, – отрезала я. – Самир должен винить в этом только себя. Во всем, что произошло, только его вина.

В тот же день Самир снял в субаренду однушку в Сульне. Квартира стоила безбожно дорого, но зато расположение было весьма удобно. К тому же совсем рядом с его работой.

К вечеру он уже сложил самое основное в два больших ящика, которые хранились у нас в кладовке.

Я наблюдала, как он складывает одежду, туалетные принадлежности и книги. Воспоминания обступили меня. Мне вспомнилось, как мы занимались любовью на диване в вечер нашего знакомства и страсть затмевала все вокруг. Как росла между нами взаимная нежность, потом – доверие, а затем и желание полного единения. Желание сказать миру слово «мы». На моей сетчатке, словно кадры кинохроники, промелькнули воспоминания о нашей свадьбе – то самое нелепо дорогое платье, заливистый смех Винсента, полный любви взгляд Самира. Солнце, освещавшее верхушки сосен, и море, дающее и забирающее, которое лениво раскинулось до самого горизонта.

Мы не были многословны.

Винсент сидел в комнате и играл в приставку, не пожелав спускаться. Самир накрыл ящики крышками и поднял на меня беспомощный взгляд.

– Ну что ж, – проговорил он.

– Н-да, – произнесла я.

– Я поехать. Можно мне забирать оставшиеся вещи потом? Ты не против?

– Не против.

Он вынес ящики в прихожую, и я пошла вслед за ним.

– Вот еще что. Винсент. Могу я иногда заходить его проведать?

– Само собой.

Самир надел парку и кроссовки, в которых обычно выходил на прогулку.

– Что ж, – повторил он, открывая дверь.

– Увидимся, – сказала я.

Затем дверь за ним закрылась, и в доме снова зазвучала тишина.

Чуть позже тем же вечером, едва я успела поставить в духовку рыбную запеканку, раздался телефонный звонок.

Это была Амели де Вег, мать Казимира, которая жила в усадьбе Кунгсудд.

Амели была женщиной лет пятидесяти, крепкого сложения, с вьющимися белоснежными волосами. Она обычно громко смеялась. Амели всегда мне нравилась, хоть папа порой и называл ее избалованной аристократической телкой.

Амели не работала – по крайней мере так, как большинство обычных людей представляют себе работу. Однако она была членом тысячи различных объединений и вела множество благотворительных проектов, почти как мать Тома. Эти двое, разумеется, друг друга презирали, потому что новые деньги не уживаются со старыми, а знаться с черными деньгами не хочет вообще никто.

Ко мне Амели всегда относилась дружелюбно. Она одна из немногих не стала ходить вокруг да около, когда мы столкнулись вскоре после задержания Самира. Она сама пришла ко мне, справилась о моем самочувствии и предложила помощь.

– Привет, Мария, – сказала она в трубку. – Как твои дела?

– Все нормально, – солгала я.

– Так хорошо, что Самира освободили.

– В самом деле.

– И мы все можем оставить эту историю позади.

– Именно.

Странный это был разговор. Ничего не было нормально. Катастрофа только ширилась, влекомая собственной тяжестью неслась вперед, словно гигантский снежный ком по склону горы.

– Послушай, – вдруг спросила она. – Можно одолжить у тебя дрель? Завтра приезжает новая няня, и нам нужно повесить полку в ее комнате.

Я улыбнулась про себя. Я знала, что новую помощницу по дому они искали с тех пор, как предыдущая без предупреждения исчезла прошлой осенью. Забавным было то, что Амели упорно продолжала называть прислугу няней. Казимир был младшим сыном в семье, а исходя из того, что ему было уже хорошо за двадцать, в няньке он точно уже не нуждался.

– Так вы нашли новенькую? – спросила я.

– Да, хвала Господу. Нынче не просто найти надежного человека. Она кажется милой, думаю, все будет хорошо. Скажем так, пока она не встретит парня и не смотает удочки. Сама знаешь, как бывает в этом возрасте.

Пока она рассуждала о новой помощнице, я перебирала в памяти инструменты – их у нас была масса.

– Вроде бы у нас была дрель, нужно посмотреть в сарае, – сказала я. – Могу занести в ближайшее время.

– Ты – чудо, – обрадовалась Амели.

Десятью минутами позже я обнаружила дрель в сарае, между газонокосилкой и секаторами. Взяв ее с собой, я вернулась в дом и заглянула к Винсенту.

Он все еще сидел у себя на кровати, согнув спину, как креветка, и таращился в свой «Геймбой».

– Хороший мой, не мог бы ты спуститься вниз и поглядеть за запеканкой? Мне нужно отнести в усадьбу одну вещь.

Винсент посмотрел на меня своим умоляющим, несчастным взглядом, против которого не могли устоять ни его приятели, ни учителя.

– Но я очень-очень устал, – заныл он.

– Винсент!

– Я только немножко…

– Пожалуйста, Винсент.

Закатив глаза, он издал театральный вздох и отложил приставку на кровать. Потом встал на ноги и нехотя поплелся в сторону кухни.

– Я поставила таймер. Если, когда он прозвенит, я еще не вернусь, тебе нужно будет выключить духовку.

Винсент пожевал губами.

– Ладно.

– Ты же знаешь, как это делается?

– Ну мама, не говори глупости, – протянул он, запрокинув голову назад и закатив глаза. – Конечно знаю.

– Отлично. Но тебе нельзя открывать духовку и вытаскивать запеканку, потому что она горячая. И тяжелая.

– Обещаю.

– Хорошо, я скоро вернусь.

С этими словами я оставила его и скрылась в темноте.

Тем вечером было ветрено. Сырой воздух был полон разных запахов. Мокрая земля, прелые прошлогодние листья, гниющие водоросли.

За какие-то пару минут я короткой тропой обогнула живую изгородь и через луг, разделявший наши владения, поспешила к усадьбе. На площадке у входа были припаркованы два автомобиля – принадлежавший Амели «Рендж Ровер» и спортивная машина старшего брата Казимира – Харольда.

Амели открыла дверь сразу, как будто стояла в холле, поджидая меня.

– Привет-привет! – воскликнула она, заключая меня в объятие. – Входи, я сварила кофе.

– Не могу задерживаться долго, – пояснила я, одновременно протягивая ей дрель и скидывая ботинки. – Винсент дома один, а у меня в духовке ужин.

– Только кофе, – заверила она и жестом пригласила меня в дом.

Просторная кухня была оборудована всевозможной техникой. Амели подвела меня к круглому столу, который прятался по ту сторону сверкающего мраморного кухонного острова, и усадила на стул.

– Ты одна? – поинтересовалась я.

– Нет, – проводя рукой по коротким непослушным локонам, отозвалась она. – Где-то здесь бродит Харольд, Бог его знает где. Вообще-то он должен готовиться к экзаменам.

Я кивнула. В этом доме можно было заблудиться. Более шестисот квадратных метров, три этажа. Комнаты большие, словно залы. Лестницы, галереи. Это был целый лабиринт.

– А что Казимир?

– Не имею ни малейшего понятия. Теперь нужно радоваться, когда они являются, чтобы перехватить деньжат.

Она разлила кофе по чашкам и, устроившись напротив, потянулась за сигаретой.

– Не желаешь бокальчик кальвадоса?

Я покачала головой.

– Ты не возражаешь, если я закурю? – спросила Амели.

– Что ты.

Она прикурила сигарету, глубоко затянулась, выпустила дым в потолок и оглядела меня с ног до головы.

– Он сейчас дома?

Глядя в свою чашку, я раздумывала над ответом. Перед глазами все еще стояли печальный взгляд Самира и ящики с вещами, которые он погрузил к себе в машину.

– Он… – начала было я, но слова застряли в горле. – Я сделала новую попытку: – Это…

А потом я разревелась. Такой плач одновременно пугает и выглядит отталкивающе. Рот широко открыт, как во время крика. Слюна капает на стол. Воющий звук, рвущийся из груди, больше похож на звериный рев.

– Милая, милая моя, что ты… – затараторила Амели, обняв меня за плечи.

И тогда я рассказала ей все.

Усадьбу я покинула через сорок минут.

Прежде чем я ушла, Амели заключила меня в крепкие объятия, благоухавшие духами, сигаретным дымом и, говоря откровенно, чем-то алкогольным.

– В любое время, – шепнула она. – Приходи в любое время. Договорились?

– Спасибо, – искренне поблагодарила я.

Амели на прощание махнула рукой и заперла за мной дверь.

Собираясь возвращаться домой, я уже побрела вниз по каменной лестнице, как вдруг из леса раздался крик.

Я замерла, повернулась на звук и прислушалась.

Через несколько секунд крик повторился. Но теперь добавились другие звуки – глухие удары и громкий треск, вроде звука ломающихся веток. Мне показалось, что шум доносится из той части леса, что была справа от усадьбы – мы с Винсентом, бывало, сокращали там путь, если опаздывали в школу.

Я отправилась на звук, не зная, что буду делать, если внезапно кто-то вынырнет из темноты прямо передо мной. Поднялся ветер, и верхушки деревьев закачались. В этом редколесье деревья росли и хвойных, и лиственных пород. Повсюду на земле виднелись белые пятна нерастаявшего снега, а в некоторых местах возвышались валуны.

Я осторожно пробиралась по лесу, раздвигая ветви, перешагивая через камни и обходя впадины.

Тьма стояла непроглядная, но через равные промежутки времени из-за облаков показывалась луна, ненадолго позволяя осмотреться.

– Эге-гей! – завопила я, но ветер заглушил мой крик и унес его прочь.

Я вышла к небольшой полянке, как раз когда в очередной раз выглянула луна, окрасив землю серебром.

На тропинке прямо у моих ног лежала кроссовка.

Я непонимающе на нее уставилась. Нагнулась и принялась внимательно разглядывать находку.

Как обувь Самира могла оказаться посреди леса? Он же уехал из дома в этих кроссовках…

В следующий миг я заметила ноги. Они высовывались из-за куста. Одна из них подергивалась, а снег вокруг пестрел пятнами крови.

Я бросилась к нему. Я летела, как стрела. Никогда в жизни я так быстро не бегала.

В моей голове оставалась только одна мысль – это никогда не кончится, кошмар продолжается. Мы все увязли в нем, попав в водоворот событий, ни понять, ни повлиять на которые не были способны.

Винсент

15

День, когда умерла моя сестра, начался как любой другой день.

Мама разбудила меня.

Она была веселая.

Мама почти всегда была веселая, если я не шалил и не немел.

«Онеметь» – значит ничего не говорить. Когда я немел, мама сердилась и начинала говорить Строгим Голосом – он такой тихий и очень, очень медленный.

– Винсент! Тебе… нужно… взять… себя… в руки.

Когда мама разбудила меня, было всего семь часов.

Семь – это рано, очень рано, особенно зимой, когда по утрам еще темно и ничего не видно, пока не включишь лампу. В темноте все звуки становятся громкими и четкими, а мне это не нравится, приходится затыкать уши.

Дома было холодно, поэтому перед тем, как спускаться в кухню, я надел супертолстые носки, чтобы не простудиться и не подхватить снова воспаление легких и чтобы мне не пришлось опять есть таблетки с ужасным вкусом. Мне пришлось так рано встать, потому что нужно было идти в школу. Была пятница, поэтому нужно было идти в школу. Я ходил в нее по понедельникам, вторникам, средам, четвергам и пятницам.

Мне нравились пятницы – по пятницам вечером мы уютились дома, смотрели кино и ели сырные палочки. А потом наступали суббота и воскресенье, и я мог спать сколько угодно. Мы пекли булки, играли в игры и смотрели кино. А Ясмин читала вслух книжки про монстров и убийц, которые рубили головы красивым девушкам, а потом разрубали их на мелкие кусочки.

Но только не в те выходные, потому что тогда умерла Ясмин.

Ясмин не была моей настоящей сестрой, потому что не лежала в мамином животе, как я. Но мама сказала, что это не имеет значения, потому что Ясмин стала моей сестрой, когда мама с папой Самиром поженились.

Папа Самир не был моим настоящим папой, но это тоже не имело значения, потому что он им стал, когда женился на маме.

То, что кто-то лежал у кого-то в животе, – очень важно, пока он не женится, потому что потом это перестает быть важным. Тогда люди становятся семьей, и не важно, кто в чьем животе лежал. А когда люди становятся семьей, появляются другие важные вещи – нужно помогать друг другу по дому, быть добрыми друг с другом и не говорить грубости. А еще нужно складывать одежду и вешать ее на стул, мыть руки перед едой и чистить зубы по утрам и перед сном.

Мы были добрыми друг с другом и помогали друг другу по дому.

Все убирали и готовили еду, кроме Ясмин, потому что ей больше нравилось смотреть телевизор, красить лицо и играть со мной.

Ясмин нравилась мне по трем причинам.

Первая: Она любила играть в монстров и не уставала так быстро, как мама. А если уставала, то ложилась смирно, и ее можно было щекотать под мышками или за пятки, и тогда она громко смеялась и еще немножко могла со мной поиграть.

Вторая: Она читала мне вслух суперинтересные книжки, которые мама называла неподходящими для детей.

Третья: Мне можно было заходить к ней в комнату, даже если она была занята другими вещами – красила лицо или болтала по телефону с Томом. А когда я приходил к ней в комнату, мы ели конфеты, которые она прятала в мешке под кроватью. Она разрешала мне выбирать первому, и я всегда выбирал суперсоленые или суперкислые.

Хотя в последнее время мне уже не так часто можно было заходить к Ясмин, как раньше. Все потому, что ей хотелось побыть в покое и подумать. Когда Ясмин хотела побыть в покое и подумать, она запирала дверь маленьким ключиком.

От этого становилось немного грустно, ведь мне нравилось там бывать. В ее комнате мне не нравилось только одно – там всегда был беспорядок. Мне нравится, когда вещи составлены в ряд, или лежат стопками, или аккуратно свернуты. Например, мелки я раскладывал по коробочкам, чтобы найти все цвета, когда захочу порисовать. А еще я складывал одежду, чтобы она не была мятой, когда я соберусь надевать ее в следующий раз.

Я не могу смотреть, когда вещи разбросаны повсюду, мне хочется зажмуриться. А если зажмуриться, то становится ничего не видно, и тогда все звуки делаются громче. А если мне придется одновременно зажмуриться и заткнуть уши, станет очень скучно.

Папа Самир мне тоже нравился.

У него были коричневые глаза и черные волосы, но некоторые волосинки были полностью белыми. Мама говорила, что они седые, но я внимательно их рассмотрел. Они были белыми, а не какими-то там седыми.

Были три причины, почему мне нравился Самир.

Первая: Он умел качать меня вверх-вниз, держа за ноги, так что пол казался мне потолком. Мама всегда боялась, что он меня уронит, но она просто не знала, какой папа Самир был сильный.

Вторая: Он умел играть на гитаре и очень красиво петь на другом языке, который называется французский.

Третья: Он делал маму веселой.

Пока мама не встретила Самира, она часто грустила. Мама смотрела телевизор одна, выпивала много бокалов вина, а потом засыпала на диване, положив голову на журнальный столик, как будто это подушка, хотя столик был очень жесткий и сделан был из стекла. Но когда мама познакомилась с Самиром, она сразу стала гораздо больше печь и готовила разную еду по рецептам, которые мы раньше никогда не пробовали. Иногда мы с ней ездили в специальный магазин и покупали там специи со сложными названиями и овощи, которых я раньше никогда не видел.

Сначала я не хотел их есть – они выглядели странно и на вкус были необычными. Я спускал еду в туалет, шел к себе в комнату и играл в «Геймбой».

Один такой овощ, например, назывался нут. Его горошины были желтые и немного крупнее обычных, а если их измельчить, они становились нежными и рассыпчатыми, почти как картофельное пюре. Когда я в первый раз такое попробовал, мне показалось, что вкус ужасный, но потом туда добавили чеснок, специи, оливковое масло и лимонный сок, и пюре стало вкусным, совсем как соус. Папа Самир объяснил, что это называется хумус, и мы стали макать в этот хумус хлеб и закусывать еду.

В ту пятницу я пошел в школу.

Мама проводила меня, как обычно. Мы шли через лес, как всегда, потому что немного опаздывали, а моя фрекен не любила этого. Когда кто-то опаздывал на урок, она всегда говорила, что он не уважает чужое время. А потом спрашивала, неужели так сложно встать на десять минут пораньше?

Меня она об этом ни разу не спрашивала, к счастью, потому что я не знал, что ответить. Не знал, сложно ли встать на десять минут раньше. Я ведь вставал тогда, когда меня будила мама. А на десять минут пораньше встать не мог, потому что тогда я еще спал. К тому же мне непонятно: десять минут – это много или мало? Мама говорит, это потому, что я испытываю сложности с восприятием времени.

У моей фрекен были черные волосы и коричневые глаза.

У моей помощницы были желтые волосы и голубые глаза.

У меня рыжие волосы и серые глаза.

Мне нравилась моя помощница, а моя фрекен – нет. У меня было ноль причин, чтобы ее любить.

Мою помощницу звали Майя, она была родом из совсем крохотного городка, который называется Паяла. Откуда родом была фрекен, я не знал. Может быть, она и сама не знала и потому никогда не рассказывала. А Майя только и говорила о Паяле. Там было очень много снега и водились олени, но почти не было людей. Совсем как на Королевском Мысе, только наоборот. Потому что у нас почти нет снега и оленей, зато людей полно.

После того, как мама отвела меня в школу, у нас был урок шведского.

Потом была математика.

Потом была физ-ра.

Потом мы пошли на обед.

На обед были спагетти с тефтельками, но на вкус они были гораздо хуже домашних. Спагетти были лохматые, застревали на вилке и разваливались, когда я пытался их подцепить. Тефтельки были черные по краям, а пахли совсем как пепельница у нас дома, когда у мамы с папой Самиром бывали гости.

После обеда у нашего класса был английский, но мы с Майей в это время ходили к логопеду, который принимал в центре города. Мне нужно было тренироваться выговаривать всякие слова, особенно те, что начинаются со звука «щ». Таких слов больше, чем кажется, – например, щука, или щебень, или щит, или щавель.

Мне приходилось много тренироваться, потому что моим губам сложно было выговаривать слова. Это все из-за того, что у меня синдром Дауна.

В нашей школе синдром Дауна был только у меня, и мне было немного обидно из-за этого. Но зато у нас была еще одна девочка, у которой тоже был помощник. Ее звали Алисия, и болезней у нее было две – она сидела в инвалидной коляске, потому что ей не хватило воздуха, когда она вылезала из животика своей мамы. А еще у нее был какой-то диабет. Эта болезнь может быть очень опасной, если человек забудет принять лекарство или не поест как следует.

Помощника Алисии звали Ганиф, они с Майей обычно устраивали перекур на улице возле школы.

Когда занятия закончились, за мной пришел Самир, и по дороге домой мы купили чипсов, сырных палочек и еще сладостей, потому что была пятница и мы собирались уютиться[18] вечером дома. Но у мамы и Ясмин были другие планы, так что уютиться собирались только мы с Самиром.

Мама собиралась ехать на вечеринку только для девочек. Такие вечеринки называют девичниками.

Есть еще вечеринки, которые называют мальчишниками – туда ходят только мальчики. Но почему-то не бывает никаких детишников или даунишников, и мне кажется, что это несправедливо.

Ясмин собиралась на подработку.

Она подрабатывала в ресторане «Риальто». Там она разносила еду и убирала тарелки и бокалы, а еще вытирала столы, когда гости заканчивали есть. Потом она оставляла им бумажку, которая называется счет. Клиенты оплачивали его и уходили, и после этого Ясмин нужно было все убрать и поставить на стол чистые бокалы и тарелки.

Иногда гости оставляли Ясмин немного лишних денег.

– Купи что-нибудь сексуальное, – сказал ей какой-то дядя, когда однажды я тоже был там.

Ясмин сделала вид, что обрадовалась, но когда он ушел, она скорчила рожу и сказала:

– Чертов слизняк.

Мне не нравилась подработка Ясмин, потому что после работы она всегда приходила домой уставшей, и у нее уже не было сил читать книжки или играть. Но ей нужны были денежки, потому что следующим летом она хотела поехать на остров, который называется Ибица. На Ибице есть пальмы и длинные песчаные пляжи, но совсем нет оленей, потому что им нравится снег, и на песчаных пляжах они жить не могут.

Когда мы с Самиром вернулись домой, то поели тако и стали уютиться. Мы посмотрели «Король Лев» – это мой любимый фильм. Но когда умер папа Симбы, я зажмурился и закрыл уши руками.

Я так делаю каждый раз, когда смотрю «Короля Льва».

Потом я хотел поиграть, но папа Самир уже устал. Еще он выглядел грустным, глаза у него были опухшие, а голос – хриплый, как будто он кричал на Ясмин или на маму.

– Идем, маленький принц, уложить тебя в постель, – сказал он.

Я не хотел расстраивать его еще сильнее, поэтому сделал, как он сказал, хоть еще и не устал. Я почистил зубы, пописал и вымыл руки. Папа Самир еще дал мне витаминку, но я ее выплюнул, пока он не видел, потому что на вкус она была ужасная. Потом мы пошли в мою комнату и читали «Винни-Пуха».

Потом он выключил лампу.

– Сладких снов, – сказал папа Самир и закрыл дверь.

Сразу стало темно, и все звуки сделались очень громкими. На улице дул ветер, ветка била по стеклу. Я знал, что это ветка, потому что много раз ее видел, но звук был точь-в-точь такой, как будто кто-то скребся снаружи и хотел войти. Мне пришлось заткнуть уши, я никак не мог перестать думать об одной книжке, которую мне читала Ясмин. Там убийца стучался в окно дома, где спала девушка, не зная, что он стоит совсем рядом.

Потом я заснул.

Потом я проснулся.

Когда я проснулся, все еще было темно, но я услышал странные звуки. Мне показалось, что кто-то плачет. Потом я услышал голос папы Самира, и он звучал очень строго. Я встал, чтобы посмотреть, что случилось, хоть мне и было страшно. Я подумал, что кому-то плохо, а если так, я мог его утешить, потому что у меня это довольно хорошо получается.

Вообще-то это одна из тех вещей, в которых я – чемпион.

16

Я многое умел делать хорошо.

Например, я очень хорошо рисовал, и мама обычно вешала мои рисунки на стене в кухне. Ей очень нравилось, когда я рисовал наш дом, или нашу семью, или всяких животных. Но когда я рисовал монстров, которые убивают детей ножами, мама была недовольна. Такие рисунки она не вешала на стену. Вместо этого она складывала их в стопку на книжной полке. А если на следующий день я спрашивал, где мой рисунок, она говорила:

– Ой, не помню, куда подевала его.

Еще у меня хорошо получалось печь, особенно смешивать муку с сахаром и яйцами и другими продуктами в разных пропорциях, а потом месить тесто. Еще я всегда убирал за собой. Маме это нравилось. Она говорила, что поддерживать порядок так же важно, как готовить еду, хоть это и неправда. Потому что если не будешь готовить еду, то не сможешь есть и тогда умрешь. А если перестанешь поддерживать порядок, никто от этого не умрет, только мама будет долго дуться.

Еще у меня хорошо получалось молчать. Если меня кто-нибудь обижал, я мог сколько угодно молчать, хотя мама, и фрекен, и Майя говорили мне, чтобы я прекратил.

Майя говорила, что молчать – неправильно и по отношению к тому, на кого я злюсь, и по отношению к самому себе.

– Ты же себя точно так же наказываешь, – говорила она.

Только мне было все равно.

Но вот что я умел делать лучше всего – это утешать. Мама говорила, это потому, что я умел догадываться, когда кому-то грустно, и это правда. Но мне кажется, другие люди тоже это замечали, просто у них было так много дел, что они не успевали друг друга утешить. Им приходилось делать уборку, отправляться на подработку, водить машины, ходить на девичники и мальчишники. А у меня было не так много дел, так что если я видел, что кому-то грустно, я его утешал.

Утешить человека не сложно. Нужно просто подойти к нему, обнять и сказать:

– Давай я тебя утешу.

Обычно для этого нужно немного времени, зато потом человек перестает быть грустным и снова радуется.

Я тихонько спустился по лестнице, потому что понял, что Ясмин грустит, и стал за нее переживать.

Она сильно плакала и много сморкалась. Еще она разговаривала с папой Самиром, но я не знал французский, так что ничего тогда не понял.

Я спрятался за кухонной дверью и стал подглядывать в щелочку между ней и стеной.

Папа Самир и Ясмин сидели за столом.

Ясмин прижимала руки к лицу, как будто у нее очень сильно болела голова. Она была очень печальной. На столе лежали смятое бумажное полотенце, листок бумаги и ручка.

Папа Самир тоже казался грустным, но одновременно и злым. Его лицо сморщилось, как в тот раз, когда я ухитрился попасть футбольным мячом ему прямо в писю.

Он сказал несколько слов по-французски, и Ясмин протянула руку за листком и ручкой. Потом она что-то там написала и протянула листок папе Самиру.

Ручка скатилась со стола и упала на пол, они вздрогнули и огляделись. Я попятился на шаг и прижался к стене, потому что, вообще-то, мне нельзя было вставать с постели посреди ночи. А если я вставал, то только чтобы пойти в туалет или залезть к маме в кровать, но уж точно не спускался на первый этаж. В кухне были плита, и духовка, и ножи, которые были опасны для всех в нашей семье, но для меня – особенно, потому что я иногда забывал быть осторожным.

Скоро они снова заговорили, и я решился заглянуть в щелочку.

Папа Самир достал откуда-то шприц с длинной острой иголкой.

Я не любил шприцы.

Шприцы и невкусная еда – самые плохие вещи из всех, что я знал. Но если бы мне пришлось выбирать между невкусной едой и уколом, я выбрал бы невкусную еду. Невкусная еда остается невкусной совсем недолго, а когда проглотишь ее, она спокойно лежит в животе и уже никакого вкуса не имеет, а потом превращается в какашки, которые полезны для природы. А вот шприц делает больно и во время укола, и потом, потому что иголка втыкается глубоко-глубоко в тело.

Папа Самир воткнул иголку в руку Ясмин, и я сразу изо всех сил зажмурился. Я боялся смотреть на то, как иголка втыкается в тело, и не хотел смотреть на кровь – потому что не любил вид крови.

Я долго стоял с зажмуренными глазами, пока они снова не заговорили по-французски. Тогда я смог открыть один глаз.

Папа Самир достал какой-то пакет. Туда он положил шприц и листок и что-то опять сказал Ясмин.

Она встала на ноги и схватилась за стул. Лицо у нее было совсем белое, как будто она собиралась блевать, только она не собиралась. Вместо этого они пошли в прихожую, и мне пришлось снова прижаться к стене, чтобы меня не заметили.

Я постарался стать очень плоским, как камбала – это такая рыба, которую можно обвалять в панировочных сухарях, пожарить и есть с маслом и лимоном. Я задержал дыхание, чтобы меня не заметили, но в конце концов у меня закружилась голова и пришлось сделать вдох, потому что иначе я бы упал и тогда меня бы точно заметили.

Я слышал, как они одевались и обувались. Потом открылась входная дверь, и в комнату попал холодный воздух, он достал даже до меня, и я сразу замерз и захотел писать.

Я шагнул прямо в прихожую, но ничего не случилось – они уже вышли. Там было пусто, дверь на улицу была заперта, но еще слышны были их шаги. Когда кто-то из них делал шаг, раздавались скрип и хруст, потому что на улице стоял мороз и земля промерзла, а еще кое-где лежал снег.

Я немного подумал и решил пойти следом. Мне не хотелось оставаться дома одному посреди ночи. А еще они оба – и папа Самир, и Ясмин – показались мне очень грустными, и я подумал, что их нужно утешить.

Я обул резиновые сапоги.

Потом открыл дверь на улицу.

А потом вышел.

Было довольно темно, но при свете луны я разглядел, что они пошли в лес. Они показались мне похожими на тени, но я был уверен, что это папа Самир и Ясмин, потому что слышал, как они говорили по-французски.

Ясмин повторяла «нет, нет, нет». Я это знаю, потому что французское слово очень похоже на шведское.

– Non, non, non, – говорила Ясмин.

Она немного шаталась на ходу, наверное потому, что на ней была такая обувь с острыми каблуками, которыми так больно наступать на ногу.

Я пошел за ними.

Мне приходилось внимательно смотреть под ноги, прежде чем шагнуть, потому что было темно, а в резиновых сапогах в мороз становится очень скользко. Мама всегда запрещала мне обувать их зимой, но я об этом забыл.

Было очень холодно, и я сам на себя рассердился за то, что не взял куртку. Но про нее я тоже забыл.

Я часто что-нибудь забываю, особенно если тороплюсь.

Или если мне страшно.

Когда я добрался до леса, стало еще темнее. И холоднее. Ветер дул так сильно, что все ветки на деревьях качались. Они казались живыми, и я несколько раз останавливался и зажмуривал глаза, чтобы их не видеть. Но когда я зажмуривался, мне приходилось еще и уши затыкать, а тогда мне становилось еще холоднее, поэтому я перестал так делать.

Скоро стало ясно, что папа Самир и Ясмин шли на утес.

Мне ни в коем случае нельзя было туда ходить, потому что это очень опасно. Однажды летом я все равно туда пошел, но тогда прибежала мама и меня увела. Она подняла меня с земли и закричала:

– Ты в своем уме? Здесь смертельно опасно находиться, Винсент! Ты разве этого не понимаешь?

Потом у мамы на глазах появились слезы, и она несла меня на руках всю дорогу домой. Когда мы пришли, она продолжала плакать, хоть я и старался ее утешить. А потом она надолго забрала моего «Геймбоя».

– С тобой могло случиться все что угодно, – сказала она тогда, и вид у нее был очень-очень печальный.

Только это была неправда.

Единственное, что могло со мной там случиться, – это если бы я упал с обрыва, но мама вечно за все переживает.

Когда я вышел к обрыву, папа Самир и Ясмин уже стояли там, у самого края, хотя это было опасно и взрослые тоже могли упасть.

Я остановился рядом. Мне слышен был шум волн внизу, они шуршали и скрежетали. Но я спрятался за большим деревом, так что папа Самир и Ясмин меня не заметили.

Становилось только холоднее, мне было так холодно, как будто я оказался в морозильнике. Я больше не мог пошевелить пальцами, и мои ступни болели. А еще очень хотелось писать, и я не мог стоять на одном месте, потому что иначе начинало казаться, что я уже писаю. А еще было страшно, хоть и светила луна, потому что мне казалось, что произойдет что-то ужасное.

Папа Самир что-то сказал и показал на ноги Ясмин.

Тогда Ясмин сделала чудную вещь: она сняла сапоги и оставила их на краю обрыва. А папа Самир вытащил листок, который был у него с собой в пакете, и засунул его в один из ее сапог.

В тени у обрыва что-то зашевелилось, и я решил, что это монстр. Я вытянул шею вперед, чтобы рассмотреть получше, но вдруг стало совсем темно. Большое облако закрыло собой луну.

Я так испугался, что чуть не упал, и случайно шагнул вперед, да еще и наступил на ветку.

Иногда, если на ветку наступить, она ломается, и та ветка поступила так же. Она треснула очень громко, как будто кто-то выстрелил из пистолета, и мне сразу сделалось в два раза страшнее. И оттого, что я не знал, что под ногами лежала ветка, и оттого, что теперь меня могли заметить и снова отобрать «Геймбоя».

Я пошел по лесу задом наперед. Хотя облако уже уплыло, а луна снова светила на небе, и земля казалась серебристой, я продолжал пятиться.

Я все шел и шел и два раза упал, потому что ничего не видел задом наперед. Когда упал во второй раз, то приземлился на камень и очень больно ушиб спину, а еще потерял один сапог.

Я остановился и обул сапог обратно.

Потом заплакал.

Потом прошел еще немного.

Потом я пописал в кустах.

Потом пришел домой.

Я лег в постель, и, хоть она еще не успела остыть, мне все равно было очень холодно. Я чувствовал жжение в руках и ногах, они болели. А еще в моей голове было много печальных мыслей, из-за которых становилось страшно и грустно. Я вспомнил длинную иголку, которую папа Самир воткнул в Ясмин. И то, как она говорила в лесу.

– Non, non, non.

Слезы снова появились у меня на глазах, и захотелось, чтобы кто-нибудь утешил меня.

Но папа Самир и Ясмин остались у обрыва, хотя там могло случиться все что угодно.

А мама была на девичнике, на который детей не пускали.

А я был совсем один в темном доме посреди ночи.

И тогда я крепко зажмурил глаза и прижал руки к ушам.

17

Когда я проснулся, еще было темно. Я услышал незнакомые голоса в кухне и сразу вспомнил, что случилось. Вспомнил шприц, и лес, и облако, которое закрыло луну, и ветку, треск которой был похож на выстрел из пистолета.

Мне снова стало страшно.

Я сел в кровати и включил ночник.

Если включить мой ночник, он начинает крутиться, показывая картинки разных животных, и мне это нравится, потому что от этого я успокаиваюсь.

Но в тот раз ночник мне не помог.

Я посмотрел на ноги. Одна ступня была немного грязной, и несколько травинок застряло между пальцев. Я вытащил их, захватил с тумбочки «Геймбоя» и пошел в кухню.

Мама и папа Самир сидели за столом вместе с двумя полицейскими – я понял, что это полицейские, потому что на них была форма, совсем как по телевизору. Это были дядя-полицейский и тетя-полицейский.

– Мама? – позвал я, потому что полицейские заставили меня волноваться, а у мамы обычно получалось успокоить.

Мама поднялась и подошла ко мне:

– Ничего страшного, солнышко. Пойдем в твою комнату.

Она взяла меня за руку и повела к лестнице. А потом рассказала, что полицейские решили, что с Ясмин могло что-то случиться.

Я снова вспомнил и про иголку, и про утес.

Я довольно долго размышлял – иногда со мной такое случается.

Должен ли я был рассказать о том, что случилось в лесу? Наконец я решил ничего не говорить, потому что знал, что мама разозлится, если узнает, что я один ходил на утес посреди ночи. Она точно спросила бы, что было на мне надето, а когда она бы узнала, что я был в одной пижаме и резиновых сапогах, то разозлилась бы в два раза больше.

Фрекен говорила, что есть три вида вранья:

Первый: Ты говоришь неправду. Это называется ложь.

Второй: Ты говоришь неправду по доброте душевной. Это называется белая ложь. Еще есть такая вещь, как вынужденная ложь – это почти то же самое, что белая, но так делают, когда очень спешат.

Третий: Ты не рассказываешь все, что знаешь. Специального названия у такого вранья нет, но это тоже какая-то там ложь.

Мне казалось, что понять разницу между всеми этими видами вранья совсем не просто, но я был не согласен с фрекен в том, что ничего не говорить – это тоже ложь. Я очень часто ничего не говорил, но ведь это совсем не то же самое, что врать.

Я спросил об этом у Майи, и она ответила, что фрекен не обязательно всегда должна быть права. А потом еще сказала:

– Если человек этим никого не обижает, мне кажется, совсем не страшно, если он немного помолчит.

Когда я все обдумал, то решил, что не рассказывать маме будет не так уж ужасно.

– Поспи еще немного, – шепнула мне она и вышла из комнаты.

Тогда я снова почувствовал усталость.

Потом закрыл глаза.

Потом уснул.

Когда я проснулся в следующий раз, уже было светло, но не слишком, потому что зимой слишком светло не бывает. Во всяком случае, на Королевском Мысе. Но у нас было не так темно, как в Паяле – там зимой вообще не бывает солнца. Но люди, которые там живут, к этому привыкли, и олени тоже. В темноте олени роются в земле, отыскивая себе еду. А еще они не мерзнут, потому что у них очень толстые шкуры.

Я встал. Потом пошел в комнату к маме и папе Самиру. Мама стояла спиной ко мне и натягивала халат. Она обернулась.

– Где Ясмин? – спросил я.

Мама подошла и обняла меня, как будто хотела утешить, хоть мне и не было грустно в тот момент.

– Мы пока не знаем. Давай позавтракаем?

Только мы с мамой собрались готовить завтрак, как кто-то позвонил в дверь, и папа Самир пошел открывать. За дверью стояли дядя и тетя, которых я раньше не видел. Они зашли в прихожую, повесили одежду и разулись.

У тети были серые волосы и голубые глаза. Она была довольно старой и напоминала бабушку.

У дяди волосы были коричневые, и он был похож на папу Алисии, который обычно приезжал на машине, чтобы забрать Алисию и ее инвалидное кресло после уроков.

Эти тетя с дядей стали разговаривать с мамой и папой Самиром, но мне остаться не разрешили. Вместо этого меня отправили завтракать и смотреть видик.

Это чтобы они могли спокойно поговорить.

Но я не обиделся, мне было гораздо интереснее смотреть видик, чем болтать с ними.

Но все равно потом стало любопытно, и я подкрался к кухонной двери, чтобы послушать, о чем они говорят. Мама и полицейская тетя, которую звали Анн-Бритт, разговаривали о Ясмин. Я подслушал, что они говорили, хотя знал, что они не хотели бы, чтобы я это слышал.

– Об убийстве? – спросила мама.

А потом она сказала:

– Самир никогда бы не обидел Ясмин, что бы та ни натворила. Она для него – все.

Тогда я испугался и снова стал думать о Ясмин и о полицейских, которых видел, когда проснулся посреди ночи. Я тихонько вернулся на диван, но доесть завтрак не смог, потому что мне казалось, что в горле застрял большущий комок.

Потом пришла мама.

– Почему полиция снова здесь? – спросил я.

– Они хотят поймать того человека, который мог обидеть Ясмин или навредить ей, – медленно ответила мама. Она всегда так растягивает слова, когда думает, что мне страшно, хотя когда мне страшно, я слышу так же хорошо и так же хорошо все понимаю, как и когда она говорит быстро.

Я снова задумался.

Папа Самир что, обидел Ясмин? Я помню, как она говорила «нет, нет, нет», когда они шли по лесу. Но я любил папу Самира и не хотел, чтобы его поймала полиция.

Я спросил маму, что делают полицейские с теми, кто кого-то обидел. Она ответила, что если кто-то обидел Ясмин, он наверняка попадет в тюрьму до конца своей жизни.

Я стал думать про папу Самира. Он так хорошо пел, и играл со мной, и умел готовить. Я не поверил, что он мог обидеть Ясмин. Я подумал, что то, что я видел ночью, было чем-то вроде игры. Я не хотел, чтобы папа Самир попал в тюрьму до конца жизни, потому что тогда у нас больше не было бы семьи и мы больше не смогли бы уютиться в пятницу вечером и вместе что-нибудь печь. А мама снова стала бы спать, положив голову на жесткий столик.

Тогда я решил никогда ничего не рассказывать. И это была не ложь, потому что я никого не хотел обижать. Так что, когда полицейская тетя стала задавать мне кучу вопросов, я не стал ей отвечать.

Она спросила, делали ли мы с папой Самиром что-нибудь интересное, может, смотрели телевизор? Потом спросила, что мы ели.

Но я молчал.

Это было не сложно – я ведь чемпион по молчанию.

* * *

После того, как пропала Ясмин, все стало очень странным.

Папа Самир плакал.

Мама плакала.

Но все равно мы каждый день вставали с утра, готовили завтрак и чистили зубы, как обычно. А потом обедали и ужинали, хоть Ясмин с нами не было, и на ее месте за столом никто не сидел.

Потом мы отпраздновали Рождество.

Папа Самир подарил мне огромный мешок лего, из которого можно было собрать целого динозавра. Майя подарила свитер с оленями – он был красный, а олени – коричневые с белым и черным. А мама подарила набор мелков сорока семи разных цветов, а еще блок бумаги для рисования, почти такой же толстый, как телефонный справочник, который лежал у нас в прихожей.

Я был рад, но остальные грустили, потому что не было Ясмин. Но я тоже был рад не так уж долго, потому что после праздника мама сказала мне:

– Винсент. Я должна тебе кое-что сказать. Ясмин умерла.

– Умерла? – спросил я. – Как Пушистик?

– Да, – ответила мама. – Как Пушистик.

* * *

На свете были две вещи, которых я очень сильно боялся.

Первая – проснуться без синдрома Дауна. Мне нравилось быть собой. А если бы я перестал быть собой, то у меня больше не было бы ассистента Майи, и я не смог бы ходить к логопеду, и даже, наверное, столько печь мне бы уже не разрешали.

Вторая вещь – это смерть.

Смерть может прийти за кем угодно, но чаще всего она приходит за старыми людьми, такими, как был мой дедушка. Но смерть пришла и за моим хомяком Пушистиком, а он совсем не был старым.

У Пушистика были коричнево-белая шерсть, и большие черные глаза, и очень маленькие розовые пальчики, на которых шерсти вообще не было. На каждом из них был коготь, острый, как иголка. Еще у него были острые зубы, и он умел кусаться, но меня не кусал никогда, потому что меня Пушистик не боялся. Зато однажды он укусил папу Самира.

– Merde, – сказал папа Самир и сунул палец в рот.

Я не знал, что это значит, потому что это французское слово. Только понимал, что это ругательство.

– Он испугался, – сказал я.

Папа Самир ничего мне не ответил, а просто пошел мыть руки.

Он вообще часто мыл руки, потому что был доктором, а доктора считают, что мыть руки очень важно.

Однажды я проснулся утром и увидел, что Пушистик лежит на опилках в своей клетке и не двигается. Иногда он мог так полежать, так что я не удивился. Но когда я его потрогал, он тоже не зашевелился, и даже когда я погладил его по голове и по животику – тоже.

Я сбегал за мамой, она взяла Пушистика в руки, повертела туда-сюда и сказала:

– Мне жаль, Винсент. Пушистик умер.

Сначала я подумал, что она сказала неправду, ведь Пушистику было всего семь месяцев и пять дней, но потом я понял, что она не врала, и никакая это была не ложь, даже не белая.

Мама объяснила, что Пушистика нужно похоронить, потому что всех умерших хоронят. Но мне не хотелось этого делать. Мне хотелось, чтобы Пушистик остался в своей клетке, мне ведь нравилось, когда он там жил. Я никогда не чувствовал себя одиноко, и мне не было страшно, пока в моей комнате жил Пушистик, даже когда я был один в темноте.

Мы положили Пушистика в картонную коробку, и я помню, что очень сильно плакал.

Потом мы закопали его под вишневым деревом.

Потом спели песню.

Потом прошло несколько дней.

После этого я стал скучать по Пушистику в два раза сильнее, чем в тот день, когда он умер. Мне не хотелось, чтобы он лежал в земле и не мог крутить свое колесо, кушать зернышки и пить водичку. Поэтому я его выкопал.

Я сделал так:

Из сарая, в котором было много всяких инструментов, которые были дедушкиными до того, как он умер и его похоронили, я принес лопату. Потом разрыл землю вокруг вишни и вытащил картонную коробку, которая почему-то стала очень мягкой и коричневой и пахла землей.

Потом я вытащил из коробки Пушистика.

Он весь распух, а по его голове ползали несколько белых червячков. Я снял их и аккуратно положил обратно на землю, чтобы они не ушиблись. Потом я стряхнул грязь с шерстки Пушистика и унес его в дом. Там я завернул его в полотенце и спрятал под кроватью, потому что знал, что мама рассердится, если его найдет.

Но через несколько дней мама как-то зашла в мою комнату и сказала:

– Господи боже, что за вонь?

Она сморщила нос, совсем как собака, и стала везде искать.

Потом она нашла Пушистика под кроватью, и нам пришлось снова его хоронить. Но на этот раз папа Самир вырыл очень глубокую яму самой большой дедушкиной лопатой, которая была такой тяжелой, что я еле-еле мог ее поднять.

– Винсент, – сказал папа Самир. – Если кто-то умереть, он уже не может вернуться. Он становиться пища для деревья, цветы и трава. Он соединяться с природой, и в этом есть красота. Ты понимать, да?

Только я не хотел понимать.

Я хотел своего Пушистика.

А теперь и Ясмин умерла, совсем как Пушистик.

Я не хотел, чтобы она лежала в земле среди белых червячков и становилась пищей для природы.

Я хотел, чтобы она читала мне страшные книжки, играла со мной и ела вкусняшки.

Я хотел, чтобы все оставалось как всегда.

18

Раньше, до того, как Ясмин стала запирать свою дверь, и до того, как она умерла, я иногда заходил к ней в комнату, пока она была на подработке. Я сидел у нее на кровати и играл в «Геймбоя» или разглядывал ее скучные журналы – в них было только про косметику, одежду и про парней, которые пели в разных группах и носили странные вещи и странные прически.

Потом Ясмин стала запирать дверь. Но я видел, что ключик она прячет в шкафчике в ванной, в своем ящичке с косметикой.

Однажды я взял ключик и тайком открыл ее дверь.

В комнате все было как обычно, только она теперь была закрыта.

Я сел на кровать.

Потом я заметил что-то на полу возле тумбочки – там валялась куча бумажных клочков. Я поднял один – он был коричневым и твердым и выглядел так, как будто им вытирали кровь.

Мне стало грустно.

Ясмин была почти такой же неуклюжей, как и я. Однажды она очень сильно ударилась на работе, так что под глазом у нее все прямо посинело. А еще она упала в лесу, и у нее разорвалась губа, и вытекло очень много крови, так что ей пришлось ехать в больницу вместе с папой Самиром, чтобы ей там зашили губу обратно.

Бывает, что неуклюжий человек не хочет в этом признаваться. Я вот иногда, если что-то разбивал, говорил маме так:

– Нет. Это не я. Я этого не трогал.

Это была белая ложь, ведь я просто не хотел, чтобы мама сердилась.

Когда я так говорил, мама сначала долго на меня смотрела, а потом обо всем забывала.

Интересно, у Ясмин было так же?

Я оставил клочки бумаги валяться на полу, иначе Ясмин догадалась бы, что я был у нее в комнате.

Когда я уже собирался выходить, то вдруг заметил, что из-под ее кровати что-то торчит. Это была черная сумка на молнии, похожая на ту, в которую мама складывала свою спортивную одежду. На боку сумки большими белыми буквами было написано «Just Do It».

Я вытащил сумку, потянул за молнию и немного порылся внутри.

Там были только какие-то скучные вещи – девчачья одежда, много бумажек, толстая черная книжка с золотыми буквами. Я уже стал застегивать молнию обратно, но увидел фотографию. Мне стало любопытно, и я ее взял.

На фотографии была маленькая девочка на пляже с такими же оранжевыми надувными нарукавниками, какие были у меня.

Я посмотрел внимательно. Наверное, это была Ясмин, когда она еще была маленькой.

Хоть я и знал, что брать чужое нельзя, эту фотографию забрал, потому что у меня не было ни одной фотографии Ясмин, а мне бы хотелось, чтобы была. Я много раз ее рисовал, но рисунки никогда не выходили так хорошо, как мне хотелось, – то рот получался слишком большим и красным, то волосы не того цвета, потому что мой коричневый мелок был слишком светлым, а черный – слишком темным.

Потом я закрыл за собой дверь и вернул ключик в ящик с косметикой.

Той же ночью меня разбудил жуткий крик. Я сильно испугался и сначала хотел позвать маму, потому что так обычно делаю, когда мне страшно. Но потом я услышал, как кто-то разговаривает.

Я сел в кровати и прислушался. Было очень темно и тихо, так что я смог все хорошо расслышать.

Это была Ясмин.

Я тихонько вышел в коридор, но свет зажигать не стал, а пошел к ее комнате. Я подумал, что Ясмин, наверное, снова ушиблась и ее нужно утешить.

Когда я открыл дверь, в комнате было очень темно, и глазам нужно было время, чтобы привыкнуть к темноте. Потом я увидел, что Ясмин лежит в своей кровати.

– Ясмин, – шепнул я. – Тебе грустно?

– Не делай этого, – закричала она. – Прекрати!

– Ты спишь? – спросил я и подошел к ее кровати.

Потом я положил руку на лоб Ясмин – так делала мама, когда я болел. Лоб был теплый и потный.

– Я тону, – пробормотала она. – Нет, нет!

Я немного потряс ее за руку, и тогда она открыла глаза.

– Это был всего лишь сон, – сказал я ей.

– Винсент?

Она заморгала, а потом откинула одеяло в сторону, чтобы я мог забраться в кровать. Я прижался к ней, а она крепко обняла меня за плечи.

– Теперь давай спать, – сонно пробормотала она.

Это был последний раз, когда я спал в кровати Ясмин, перед тем, как она умерла.

* * *

Однажды, через несколько дней после Рождества, я собирал лего у себя в комнате, и вдруг кто-то позвонил в дверь.

Было утро, и мы еще даже не позавтракали. Я еще не почистил зубы, не пописал и не снял пижаму.

Вначале я хотел и дальше играть, потому что уже далеко продвинулся в сборке динозавра, но потом я услышал, как кричит мама, и сильно испугался. Я выбежал из комнаты на лестницу, но спускаться побоялся, а вместо этого стал смотреть в промежуток между столбиками перил.

В прихожей стояли мама, папа Самир и та полицейская тетя, которая задавала мне много вопросов, а еще два других полицейских, одетых в форму. Папа Самир был в куртке, а мама и один полицейский тянули его за руки в разные стороны. Мне даже показалось, что они хотели разорвать его пополам.

Мама тянула сильно, но полицейский был в два раза сильнее, и ей пришлось выпустить папу Самира. Потом полицейские отвели его к машине. Я это видел, потому что вернулся в свою комнату и стал смотреть в окно. Они посадили его на заднее сиденье и пригнули ему голову, чтобы он не ударился о крышу машины, совсем как показывают в кино.

После этого мама долго разговаривала в кухне с другими полицейскими.

А потом она поднялась наверх.

– Ты был здесь все утро?

Я кивнул.

– И не ходил на лестницу?

Я покачал головой, потому что понял, что мама расстроится, если узнает, что я видел, что она не смогла перебороть полицейского, и что это она виновата в том, что папу Самира увезли.

А потом мы поехали к бабушке.

Мне нравилось гостить у бабушки, потому что у нее жила такса по кличке Нелли, которая была очень доброй. Мы с ней долго играли, потому что Нелли никогда не уставала. Собакам нравится играть, и у них нет никаких других дел, которыми надо заниматься целый день, в отличие от людей.

Еще в гостях у бабушки мне нравилось то, что она очень вкусно пекла, особенно печенье. Она умела печь много-много разного печенья и даже не заглядывала в рецепты, потому что пекла по ним уже столько раз, что могла бы делать это даже во сне. Так она сама говорила, хотя я думаю, что это неправда.

Я не верю, что кто-то может печь печенье во сне.

Вот некоторые из видов печенья, которые умела печь бабушка: «финские шишки», «малиновые пещерки», «карамельное печенье» и печенье «зоопарк». Мне больше всего нравились «малиновые пещерки» – после выпечки желе в них начинало тянуться и становилось супервкусным.

Бабушка как-то сказала:

– Теперь людям больше по нраву покупать выпечку в магазине, но я считаю, что печь нужно дома. Это полезно для души.

Душа – это такая часть тела, которая не может умереть. Когда человек умирает, душа освобождается и улетает в небо и там летает в облаках, пока не найдет себе новое тело, чтобы в нем поселиться и жить.

Тогда мне захотелось узнать, где поселились души Пушистика и Ясмин.

Может быть, Ясмин превратилась в маленького хомячонка, а Пушистик стал человеческим детенышем?

Бабушка не очень-то любила папу Самира. Во всяком случае, она любила его не так сильно, как мы с мамой.

– Он же не заставляет тебя делать всякие глупости? – однажды спросила бабушка, когда мы с ней собирались печь сдобную булку. Сдобная булка не такая вкусная, как печенье, но все равно вкус у нее хороший, особенно если намазать маслом, когда ее только вынули из духовки.

– Что такое глупости? – поинтересовался я.

– Всякий там религиозный бред, – сморщив лицо, ответила бабушка и обратной стороной ладони – чтобы не извозиться в муке – убрала волосы с лица.

– А что значит религиозный бред?

На этот вопрос бабушка отвечать не стала. Она сказала, что это не имеет значения, а нам, вместо того чтобы болтать, нужно заняться булкой.

Но прямо перед тем как вынуть противень из духовки, бабушка снова спросила меня:

– Он читает Коран?

– Что за Коран? – спросил я.

– Это книга, – сказала бабушка.

– Вроде кулинарной книги?

Бабушка громко расхохоталась и даже уронила на пол губку для посуды. Потом она попыталась поднять ее, но наклоняться у нее выходило не очень ловко, поэтому я помог.

– Ну да, – сказала она, когда я вернул ей губку. – Почти как кулинарная, можно и так сказать.

* * *

В тот день, когда полиция увезла папу Самира, а я поехал в гости к бабушке и играл там с Нелли, я слышал, как бабушка разговаривает с кем-то по телефону.

– Его забрали примерно час назад. Мария только что была у меня и привезла Винсента.

Потом она сказала:

– Ясно, что у нее в голове творится сущий ад. Собственный ребенок, как можно сотворить подобное?

Я схватил Нелли и побежал к бабушке.

– Что значит «сущий ад»? – спросил я, когда она положила трубку, потому что знал, что такое ад, но не знал, что такое «сущий».

– Тебе не стоит забивать этим голову, – ответила бабушка и очень громко поставила телефон на место.

Бабушка иногда не хотела отвечать на мои вопросы, и из-за этого я злился. Я хотел понять, о чем она говорит, потому что когда я не понимал этого, то чувствовал себя чужим.

Я посмотрел на бабушку. У нее покраснели щеки и шея, и она стала обмахиваться листком бумаги. Так она делала, когда считала, что нужно заниматься чем-то полезным вместо болтовни, например, идти гулять с Нелли или ставить печенье в духовку.

Нелли спрыгнула с моих рук на пол – она не любила, когда ее долго держали на руках. Я наклонился и похлопал ее по спине, чтобы она не чувствовала себя чужой, потому что у собак тоже бывает такое чувство.

И у хомяков. Во всяком случае, пока они не умрут.

Потом я спросил, будем ли мы что-нибудь печь, но бабушка отказалась, потому что слишком устала.

– Я слишком устала, – сказала она. – Слишком утомлена.

Я не знал, что такое «утомлена», но спрашивать побоялся, потому что бабушка себя не очень хорошо чувствовала. А потом она сказала, что то, что случилось с Ясмин, это стыд и позор.

– Такая красивая, милая девочка, у нее еще вся жизнь была впереди, – сказала бабушка. – Кто мог подумать такое о Самире?

– Подумать что? – спросил я.

Бабушка потерла свои толстые красные руки. Пальцы у нее были похожи на сардельки, которые нам давали в школе.

– Что у него есть настолько темная сторона.

– А что значит «темная сторона»?

Но на этот вопрос бабушка тоже отвечать не захотела. Вместо этого она предложила мне пойти прогуляться с Нелли, потому что той явно нужно было и сделать свои дела, и подышать свежим воздухом.

Когда мы вышли на прогулку, я стал размышлять над бабушкиными словами.

Самир был темным, уж точно темнее меня или мамы, только вот он был одинаково темный со всех сторон. А часть волос у него была совершенно белая. Белый – это противоположность черному, а черный – это примерно то же самое, что темный.

Когда Нелли пописала два раза – один раз на фонарь, а другой – на куст с длинными иголками, мы пошли обратно, к бабушке домой.

– Твоя мать не всегда была такой, – вздохнула она, снимая с Нелли поводок.

– А? – спросил я.

– Скажем так, пока не подхватила тропическую лихорадку, – фыркнула бабушка, с такой силой захлопнув дверь, что Нелли от испуга подскочила и убежала в кухню.

Я не знал, что означают слова «тропическая лихорадка», но спросить не успел, потому что бабушка пошла в туалет и долго не возвращалась, а потом я забыл об этом.

Но когда вечером мы с мамой вернулись домой, я спросил у нее.

Мама разозлилась и так хлопнула рукой по столу в кухне, что стоявший на нем стакан подпрыгнул и немного сока вылилось.

– Не слушай ее. Это все расистская чушь.

– Бабушка – расистка? – уточнил я.

Тогда мама обняла меня и поцеловала в щеку.

– Иногда я сама задаюсь этим вопросом, – пробормотала она.

19

Потом прошло много времени, но ничего хорошего не случилось, а случались только плохие вещи, о которых я, если честно, и думать не хочу.

Мама все время грустила, потому что полиция посадила папу Самира в какую-то тюрьму, которая называлась «под стражу». Они решили, что он убил Ясмин, но мама в это не поверила. Хотя, когда она это мне рассказывала, смотрела в сторону, и я догадался, что это была белая ложь, потому что иногда, когда мама так смотрит в сторону, она говорит что-то только для того, чтобы я не грустил.

Еще мама плакала, когда думала, что я не вижу.

Иногда я просыпался посреди ночи и слышал, как она всхлипывает. Тогда я шел к ней в комнату и утешал ее. Хотя маме казалось, что это мне было грустно, так что и она тоже пыталась меня утешить.

Я позволял ей утешать меня, потому что от этого ей становилось легче.

Когда человеку грустно, иногда ему может стать полегче, если он утешит кого-то другого.

Еще одна плохая вещь – это то, что к нам на улицу стали приходить всякие незнакомые люди. Они собирались перед домом и за кустами в саду, а иногда подолгу звонили к нам в дверь. Мама объяснила, что эти люди – журналисты. Они работали на телевидении и в газетах. Они приходили к нам, потому что им было очень любопытно узнать о папе Самире. Из-за их любопытства нам приходилось закрывать все жалюзи и опускать рулонные шторы, чтобы они не фотографировали, как мы едим, или обнимаемся, или моемся в душе. И хотя мама говорила, что не хочет с ними разговаривать, они все равно возвращались. Однажды один журналист пришел даже ко мне в школу, но Майя на него очень рассердилась и сказала:

– Вали отсюда ко всем чертям! И камеру свою засунь себе в задницу!

Тогда журналист почему-то засунул камеру в черную сумку и ушел.

– Я с ума сойду, – сказала мама тем вечером. – Если будет продолжаться в том же духе, нам придется переехать.

Когда она сказала это, я очень расстроился. Я хотел и дальше жить в нашем доме, потому что мне нравилась моя комната, и мои рисовальные принадлежности, и мой конструктор лего. Мне хотелось снова раздвинуть занавески, а еще – чтобы мама опять стала веселой.

Но самая плохая вещь случилась, когда Александер, мальчик со светлыми волосами и голубыми глазами из третьего «Б», стал меня сильно дразнить.

Этот Александер никогда не был добрым, но и злым тоже не был. Обычно он со мной не разговаривал, а на переменах играл в баскетбол. Но из-за того, что выпало так много снега, фрекен унесла в школу все баскетбольные мячи, и тогда Александер стал меня дразнить.

– Слышь ты, даун! Знаешь, что твой папаша сидит в тюрьме? – крикнул мне Александер из третьего «Б».

– Это неправда, – ответил я.

– Нет, сидит! – повторил Александер из третьего «Б».

– Нет! – закричал я. – Он сидит под стражей!

– Это одно и то же.

– А вот и нет.

– А вот и да!

Потом появилась Майя, и тогда Александер из третьего «Б» ушел.

– С тобой все хорошо? – спросила Майя. На ней были красная шапочка и голубая куртка, а еще в тот день на ней были черные варежки с кисточками.

– Он очень плохой мальчик, – сказал я.

– Знаю, – ответила Майя. – Я поговорю с его классным руководителем. Как думаешь, ты сможешь просто не обращать на него внимания до тех пор?

– Не знаю.

– Просто относись к нему как к пустому месту.

– К пустому месту?

Майя засмеялась и присела на корточки передо мной.

– Ну да. Как только он тебе что-нибудь скажет, представь себе, что его не существует и на том месте, где он стоит, на самом деле ничего нет. И не отвечай ему, хорошо?

– Хорошо, – согласился я.

И я в самом деле постарался сделать так, как сказала мне Майя.

На следующий день Александер из третьего «Б» снова подошел ко мне и сказал:

– Твой черножопый папашка завалил твою сестрень, ты в курсе?

Я старался изо всех сил, только Александер из третьего «Б» никак не хотел превращаться в пустое место. Он стоял и оставался Александером из третьего «Б», и у него все так же были светлые волосы и голубые глаза. Куртка у него была вся в снегу, а каждый раз, когда Александер делал выдох, из одной ноздри высовывалась сухая козявка.

– Нет, – сказал я.

– А вот и да, твой папаша – убийца.

Я попытался еще раз, в два раза усерднее, но он так и не превратился в пустое место.

– Само собой, ты не втыкаешь, даун. Твой черножопый папашка убил твою сеструху и теперь сядет в тюрьму.

Тогда у меня перед глазами все побелело, и я стал суперзлым и суперсильным, совсем как Халк. Рука полетела вперед, хотя я даже не успел об этом подумать, и мой кулак ударил Александера прямо в лицо, да так, что он повалился в снег.

Изо рта Александера брызнула кровь, он очень громко закричал, и снег вокруг его лица сделался почти красным.

Потом появилась фрекен и отвела Александера к медсестре.

Потом появилась Майя и сказала, что мне нужно извиниться, но я не собирался этого делать, я решил просто больше никогда не разговаривать с Александером из третьего «Б».

Потом появилась мама, и мы поехали домой, и мама решила, что я какое-то время не буду ходить в школу.

– Побудешь дома, пока все не успокоится, – сказала она. – Я позвоню твоему классному руководителю.

Потом наступил вечер.

А потом мы легли спать.

* * *

Я довольно долго скучал, потому что не ходил в школу и на тренировки по футболу, а мама уже не хотела каждый день что-нибудь печь. Но зато мне можно было сколько угодно смотреть видик. Иногда мы ездили в гости к бабушке, а иногда – она к нам. Но не так уж часто, потому что машины у нее не было, а Нелли не любила ездить в автобусе, потому что однажды, когда мы вместе с бабушкой и Нелли ехали в автобусе, какой-то дядя наступил на нее.

Нелли очень громко заскулила, а бабушка заругалась:

– Смотри, куда прешь, придурок!

Тогда дядя ответил ей:

– Черт побери, убери с пола свою скотину, старуха!

Тогда бабушка сообщила шоферу об этом дяде.

Шофер остановил автобус и поговорил с дядей, записал его номер телефона, а потом записал и бабушкин номер. Когда мы пришли к бабушке домой, ей пришлось выпить целый стакан лекарства, которое называется шерри, и немного полежать на кровати.

– Нелли, малышка, – сказала бабушка, укладывая ноги на толстую подушку, которая была в основном красной, но еще на ней было немного золотого цвета. – Мамочка пока не может тебя покормить.

Но ничего страшного не случилось, потому что я утешил Нелли и дал ей поесть котлет.

Иногда в гости к нам с мамой приходили и другие люди, например, Грета, которая была маминой лучшей подругой.

Маме очень нравилась Грета, но я считал ее плохой, потому что однажды, когда у нас дома был праздник, я видел, как она хотела поцеловать папу Самира у нас в кухне.

Я тогда играл в шалаш под кухонным столом, поэтому Грета меня не видела, зато я очень хорошо видел ее сквозь скатерть.

Папа Самир оттолкнул ее и сказал:

– Прекрати! Сколько еще раз я должен тебя просить?

Потом Грета снова появилась в кухне. Она слегка покачивалась и придерживалась рукой за разделочный стол, когда разговаривала. Это все потому, что она была пьяной – взрослые не догадывались, что я все вижу, а я замечал это сразу. Они начинали странно двигаться, говорить чудные вещи, а иногда даже плохо выговаривали слова, как будто синдром Дауна был у них, а не у меня.

– Тебе очень идет эта облегающая рубашка, – сказала Грета, положив ладонь на плечо папы Самира. – Ты начал ходить в спортзал?

Папа Самир покачал головой, не глядя на Грету. Он смотрел на разделочную доску, на которой резал сыр. Очень важно все время смотреть на нож, чтобы не порезаться. Потом папа Самир забрал у Греты бокал и вылил вино в раковину.

– Ты быть не в себе, – сказал он. – Грета, милая, не пить больше. Иначе завтра ты об этом сожалеть.

– О боже, отвали. Я прекрасно вижу, ты ходишь в зал. Может, тебе стоит уговорить Марию походить вместе? Она явно себя запустила. Выглядит, как старуха.

На этом месте папа Самир вышел из кухни.

Иногда заходил Том.

У Тома были голубые глаза и коричневые кудрявые волосы.

Мне Том нравился, но он нравился мне больше до того, как стал парнем Ясмин. И Ясмин мне нравилась больше до того, как стала девушкой Тома.

Раньше Том приходил к нам попить чаю с мамой. Тогда я спрашивал его:

– Хочешь поиграть в монстров?

А он отвечал:

– В монстров? Посмотрим, смогу ли я… гррр! аррррр!

Потом Том замирал, а глаза у него смотрели в разные стороны. А потом он валился со стула на пол и начинал ползком подбираться ко мне, рыча совсем как зомби. Тогда я очень быстро убегал, потому что он был монстром и преследовал меня, потому что именно так и делают монстры.

Но когда Том стал парнем Ясмин, он стал говорить: «В другой раз, приятель. Мне нужно потусить с твоей сеструхой».

И тогда они с Ясмин уходили к ней в комнату, а мне с ними было нельзя.

Однажды я все равно зашел к ней, а они лежали на кровати и целовались. Свет был выключен, и в комнате было довольно темно. Но не совсем темно, потому что они зажгли свечу, хотя мама запрещала зажигать в доме свечи, потому что наш дом был очень старым и мог очень быстро сгореть.

– Нельзя зажигать в доме свечи, – сказал я.

– Нельзя заходить в чужую комнату без стука, – ответила Ясмин.

Тогда мне стало очень грустно, и я ушел к себе.

Потом, довольно нескоро, Ясмин пришла ко мне. Она прилегла рядом на кровать.

– Прости, – сказала она. – Иногда мне нужно побыть одной, понимаешь?

– Понимаю, – сказал я, хоть ничего и не понял.

Потом она повернулась ко мне и положила руку мне на живот, как будто мы обнимались. Хотя мы не обнимались, а лежали на кровати. Моя кровать очень громко заскрипела, потому что не была предназначена для взрослых людей.

– Ты же знаешь, что я люблю тебя больше всех? – спросила она.

– Правда?

– Ага.

Тогда мне стало чуточку повеселее, потому что мне не хотелось, чтобы Ясмин больше всех любила Тома.

– К тому же скоро я уже не буду вместе с Томом.

– Почему?

Она долго молчала, а потом ответила:

– Он слишком назойливый.

– Что значит «назойливый»?

– Это когда один человек все время хочет быть очень близко к другому, хотя другой хочет, чтобы его оставили в покое.

– Очень близко? Как когда вы целовались на кровати?

Ясмин громко засмеялась, и мне стало еще веселее.

– Да, типа того, – согласилась она.

А потом еще сказала:

– Кроме того. Мне как бы нравится кое-кто другой. Но об этом ты не должен никому рассказывать.

– Почему?

Она вздохнула и убрала руку.

– Папа и так на меня злится. Он, наверное, думает, что я последняя потаскушка.

– Что значит «потаскушка»?

Снова стало тихо. Мне было хорошо слышно дыхание Ясмин. Прежде чем ответить, она успела вздохнуть семь раз.

– Это девушка, которая часто меняет парней, – сказала она.

Я задумался.

Некоторые вещи приходится менять часто, например, трусы, или простыни, или помидоры, которые долго пролежали в холодильнике и заплесневели. Маме еще часто приходилось менять одежду, но когда она собиралась это сделать, не могла найти другую.

– Господи, мне же совсем нечего надеть, – говорила мама, и тогда мы ехали в магазин и она покупала новую одежду.

Самиру часто приходилось менять струны на гитаре, бритвенные станки и носки, потому что на них очень быстро появлялись дырки.

– Ты серьезно? – говорила мама. – Ты же не можешь идти в таком виде. Люди подумают, что ты бездомный.

Но другие вещи так часто менять было не нужно.

– А парни тоже бывают потаскушками? – спросил я у Ясмин.

Ясмин закашлялась.

– М-м. Вроде нет. Хотя я знаю много таких. Ладно, забей на это все. Давай лучше почитаем «Кладбище домашних животных»?

* * *

Когда папы Самира уже очень долго не было дома – так долго, что весь снег растаял, и по утрам, когда мама будила меня, уже было немного светлее, – состоялся суд.

Мама поехала туда, а мне пришлось остаться, потому что это было неподходящее для детей мероприятие. Мне пришлось отправиться к бабушке, потому что в школу я все еще не ходил.

После суда полиция решила, что папа Самир не убивал Ясмин. Я был ужасно рад, когда узнал, это был лучший день за долгое время, только вот мама выглядела странно. А когда я спросил у нее, почему, она только сказала:

– Все это сложно, Винсент. Очень сложно.

Когда папа Самир вернулся домой, я крепко его обнял, а он крепко обнял меня в ответ. Потом мы начали в шутку драться и кататься по полу. Мы приготовили ужин, смотрели телевизор, а потом папа Самир читал мне вслух «Винни-Пуха», пока я не уснул.

Но следующий день снова был плохим, потому что папа Самир спал на диване, а когда мама пошла на улицу забрать газету, она увидела, что кто-то написал красной краской на стене нашего дома слово «УБИЙЦА».

Я сказал маме, что это, наверное, был Александер из третьего «Б», но мама мне не поверила.

– Это дело рук взрослого человека, – сказала она. – Одного мелкого взрослого человечишки.

Потом папа Самир поехал покупать краску.

Потом он закрасил это слово на стене.

Потом наступил вечер.

Вечером я услышал, как мама разговаривает с папой Самиром. Они говорили о квартирах и о какой-то арендной плате, которую предлагали Самиру.

Я спросил у мамы, что это такое, но она не хотела рассказывать, поэтому спросил еще раз. Когда я спросил в третий раз, она разозлилась, хотя я спрашивал вежливо. Мама сказала, что папа Самир переезжает в квартиру.

Я очень расстроился и закричал:

– Нет-нет-нет-нет!

Потом у меня перед глазами все побелело, совсем как когда меня дразнил Александер из третьего «Б», и я больно ударил маму по лицу.

– Ай! – закричала мама. – Что ты такое делаешь? Драться нельзя!

Потом она сказала:

– Это не моя вина. Самир должен винить в этом только себя. Во всем, что произошло, – только его вина.

И тогда я разозлился на папу Самира.

Я решил долго-долго с ним не разговаривать.

20

В тот вечер папа Самир сложил свои вещи в два ящика, которые мама принесла из сарая.

– Мне быть грустно, Винсент, – сказал папа Самир. – Мы скоро снова увидеться, да? Когда все немного успокаиваться.

Я ничего ему не ответил.

– Ты обидеться? – спросил он.

Но и тогда я тоже не ответил, а пошел наверх, в свою комнату, и оттуда уже смотрел в окно, как папа Самир складывает ящики к себе в машину и уезжает.

Потом я вытащил фотографию Ясмин, на которой она была маленькой, в надувных нарукавниках. Когда я посмотрел на нее, в горле у меня возник какой-то комок, и стало трудно глотать. Потом в моих глазах появились слезы, и картинка стала расплывчатой.

Теперь у меня не было ни Ясмин, ни папы Самира.

Немного погодя, когда я играл в «Геймбоя» и только что прошел очень сложный уровень, ко мне в комнату пришла мама.

– Солнышко, не мог бы ты спуститься и приглядеть за рыбной запеканкой, пока я сбегаю отнести в усадьбу одну вещь?

– Я очень-очень устал, – сказал я, потому что от игры никак нельзя было оторваться. Я играл в «Супер Марио» и должен был одновременно перепрыгнуть через огненный шар и поймать звездочку.

Но мама продолжала ныть, так что я отложил приставку на кровать и пошел вниз вместе с ней. Мама иногда бывает очень упрямой, и тогда уж лучше делать, как она сказала.

Потом мама ушла в усадьбу с какой-то штукой, которая называется дрель.

Потом я забрал «Геймбоя» из комнаты и принес в кухню.

Потом я стал играть в «Геймбоя» за кухонным столом.

Потом зазвонил телефон.

Я взял трубку.

– Винсент? Это Самир. Я забыть свой календарь, так что решить вернуться. Я стоять у моста, но у меня кончиться бензин, потому что тот идиот с заправка вчера не дать мне залить бак. Можно я поговорить с мамой?

Я молчал, потому что виноват во всем был папа Самир.

– Винсент, давай уже заканчивать с этим. Дай трубку маме.

Но я продолжал молчать.

В трубке долго было тихо.

– Винсент, слушать меня. Если я не поговорить с мамой, мне придется ходить домой через лес. А это быть долго. А еще там быть темно и скользко. Будь так добр, дай трубку маме.

Но я ведь был чемпионом по молчанию, и я ничего не сказал. Только слушал.

– Винсент! – закричал папа Самир. – Merde! Кончать придуриваться! Дай сюда маму, живо!

Тогда я обиделся и положил трубку на разделочный стол.

Потом я снова стал играть в «Геймбоя».

Потом прозвенел таймер, и я выключил духовку.

Потом я устал и лег на диван.

Потом я уснул.

Меня разбудил стук открывшейся двери.

Я услышал мамин голос, и она снова плакала. Потом раздался другой голос, мужской, который я узнал. Я не стал вставать, потому что не был уверен, кто это, и подумал, что это мог быть вор-взломщик или убийца, который пришел разрубить меня на маленькие кусочки.

Но потом я снова услышал маму.

– Винсент! – закричала она.

Тогда я сказал:

– Я здесь.

Мама вошла в гостиную вместе с полицейским, которого звали Гуннар.

Она подбежала и обняла меня. Мама была очень холодной, щека ее была мокрой, и куртка была мокрая, вся в листьях и маленьких веточках, как будто мама валялась на земле, прямо как собака.

– О, Винсент, – всхлипнула она. – Милый мой малыш. Случилось что-то ужасное.

– Что? – спросил я и немного встревожился, потому что когда я в последний раз гостил у бабушки, она сказала мне, что Нелли состарилась и вряд ли проживет еще очень долго.

– Самир, – плакала мама. – Он мертв. Господи. Он, должно быть… – Мама замолчала, а потом еще сказала: – Он, наверное, наткнулся в лесу на что-то.

И она снова очень сильно расплакалась, а Гуннар подошел и положил руку ей на плечо.

– Принести стакан воды или чего-нибудь другого? – спросил он маму.

Она покачала головой.

– Что, черт возьми, он там делал? – прошептала мама. – Он же должен был уехать на квартиру. Что он забыл в лесу? В такое время, в темноте?

Я подумал о лежавшей на разделочном столе телефонной трубке и о том, что сказал Самир. И тогда я понял – в том, что папа Самир теперь был мертв, так же мертв, как Пушистик и как Ясмин, был виноват я.

Я знал, что должен понести наказание, потому что теперь убийцей стал я.

И я вспомнил, что Майя говорила мне о молчании.

– Ты же самого себя точно так же наказываешь, – говорила она.

Тогда я понял, как мне нужно себя наказать. Я решил никогда больше ни с кем не разговаривать.

Гуннар

Двадцать лет спустя

21

Ручка катится по столу, и Будил поджимает губы, рукой касаясь банта на шелковой блузке, туго повязанного вокруг шеи. На бледных пальцах поблескивает свежий маникюр, черные волосы, обрамляющие точеное лицо, лежат идеально – из тщательно уложенной стрижки «паж» не торчит ни один волосок.

«Должно быть, сложно быть таким перфекционистом», – думается мне.

Должно быть, сложно быть женщиной.

– Ты сделал что? – повторяет она, уставившись на меня широко раскрытыми глазами.

Манфред, подавшись вперед, так что его большой живот упирается в столешницу, слегка покашливает.

– Не лучше ли будет обсудить это в другой раз? – предлагает он, почесывая тронутую сединой светлую макушку.

Но Будил не упустит шанса проучить меня. Она предостерегающе поднимает ладонь в сторону Манфреда.

– Я сказал ему, что он может связаться с нами, когда и если решит написать официальное заявление, – говорю я, ибо самый верный способ отсюда выбраться – позволить ей выпустить пар.

Я привык к ее взрывам, они меня совершенно не задевают. Мне кажется, для нее это своеобразный предохранительный клапан, единственная возможность на мгновение ослабить тиски контроля.

– О чем, черт тебя возьми, ты думал, Гуннар? – шипит она, хватая укатившуюся ручку. Потом начинает демонстративно стучать ею по столу.

Тук, тук, тук.

– Мы все равно ничего не можем сделать, пока нет заявления, – отвечаю я, пожимая плечами.

Манфред начинает ерзать на стуле. Он не может так же безучастно, как я, реагировать на поведение Будил. Несмотря на свой возраст – пятьдесят или около того, – он еще по-детски стремится ей угождать, как и большинство в этом здании.

Будил, по всей видимости, колеблется, затем издает вздох и протягивает руку за какими-то бумагами. В тот миг я понимаю, что буря миновала. Ее лицо расслабляется, напряженный рот обмякает. Слегка выпятив тонкие губы, она откладывает ручку и переводит взгляд на стопку документов.

– Гуннар, – усталым голосом произносит Будил. – Это ведь ты расследовал то убийство чести на Королевском Мысе двадцать лет назад? Ясмин Фоукара, так ведь звали жертву?

– Н-да, – соглашаюсь я, разглядывая одну из своих сандалий.

Пряжка отвалилась с места, растянутый носок съехал вниз и повис вокруг щиколотки. Я мысленно напоминаю себе, что нужно купить новые сандалии.

– С нами связалось местное отделение полиции. В море, в окрестностях Королевского Мыса, было обнаружено тело. Оно было завернуто в ковер и, очевидно, долгое время пробыло в воде.

– Я слушаю.

И я в самом деле это делаю, то есть слушаю. Но при этом продолжаю разглядывать сандалию. Необъяснимо, каким образом они так быстро выходят из строя, я ведь купил новую пару меньше года назад, а пользуюсь ими только здесь, в здании Полицейского управления.

– Коллеги с территории попросили нас о помощи – они не обладают ресурсами для самостоятельного расследования дела. Я хочу, чтобы вы двое этим занялись.

Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ней взглядом.

– Они считают, это может быть она, – поясняет Будил. – Ясмин Фоукара.

– Вот ведь черт, – помимо воли говорю я, чувствуя, что кровь отхлынула от лица. Сердце ускоряет ритм, и на меня накатывает волна воспоминаний.

Та зима. Та поганая зима, когда все пошло прахом.

Долгие годы я изо всех сил старался не думать о том, что тогда произошло, о том, сколько жизней разбилось – включая мою собственную. В то же время я не могу не признать – перспектива поставить точку в том расследовании представляется мне заманчивой. Мария Фоукара сможет похоронить падчерицу – несмотря на то, что это будет для нее слабым утешением, но все же лучше, чем ничего.

Спросите меня, уж я-то знаю.

– Каким образом было обнаружено тело? – спрашиваю я.

– Тело обнаружил спортсмен-ныряльщик, – поясняет Будил.

– В это время года? – удивляется Манфред, потирая колено ладонью.

Я отворачиваюсь.

За окном ноябрь, и ветер играет с сухими листьями в парке. Одинокий собачник, поеживаясь от холода, свернув на Флеминггатан, исчезает из вида.

– Да, – подтверждает Будил. – И не проси меня объяснить, почему. Они вышли в море и совершали погружения – искали мусор. Предполагаю, что на них были защитные костюмы.

– Мусор?

Манфред, похоже, искренне недоумевает, как будто никогда прежде не слышал, что дно Балтийского моря медленно, но верно превращается в гигантскую помойку.

– Очевидно, это модная тенденция, – говорит Будил. – Они собирают мусор с морского дна, чтобы… – Будил колеблется. – Черт побери, я не имею понятия, зачем они этим занимаются, – фыркает она. – Хотят спасти мир, как и все прочие идеалисты. Я ознакомилась с отчетом и переслала его вам. Но там нет ничего интересного. Езжайте туда и пообщайтесь с судебным медиком, посмотрим, что из этого выйдет.

– Спесивая сучка, – бормочет себе под нос Манфред, когда мы покидаем кабинет Будил.

– Хм, – соглашаюсь я.

– Я тебя не понимаю. Уму непостижимо, зачем ты это делаешь.

– Делаю что?

Манфред тянет руку за дорогим пальто и портфелем, который выглядит так, будто стоит больше его месячной зарплаты.

– Провоцируешь ее, – ворчит он.

– Ты серьезно?

Он бросает на меня странный взгляд, одергивая пиджак, который ему тесноват в талии, и заправляет шелковый розовый носовой платок поглубже в нагрудный карман. Затем Манфред надевает пальто, выравнивает борта и бросает взгляд в зеркало.

Я скидываю сандалии, натягиваю ботинки и надеваю стеганую куртку. Она давно не стирана, а из прорехи в одном из рукавов торчит пух, готовясь улететь с осенним ветром, чтобы потом закружиться с опадающей листвой в ее последнем танце и опуститься на раскисшую землю.

– Идем? – поторапливаю я Манфреда легким пинком. Тот все еще стоит, уставившись в зеркало.

В машине Манфред спрашивает:

– Ее так и не нашли, эту Ясмин Фоукара?

– Нет.

– И отца не осудили?

– Его освободили, но он был виновен. Его нашли мертвым в лесу на Королевском Мысе на следующий вечер после освобождения. – После небольшой паузы я поясняю: – Это была Мария, его жена. Она нашла его.

* * *

В тот вечер сигнал тревоги мы получили в самом начале девятого – я как раз собирался отведать заказанную пиццу, как в коридоре раздался звук шагов Анн-Бритт – я знал, как стучат ее ортопедические туфли. В следующий миг в комнату ворвалась она, одной рукой придерживая массивную грудь. Круглые щеки ее горели от возбуждения, голос звучал пронзительно.

– Скорее, – выдохнула она. – Кто-то размозжил голову Самиру Фоукара.

Не помню точно, что я тогда подумал, но определенно новость была неожиданной. И в то же время я не сильно удивился, ведь на тот момент Самир Фоукара был самым ненавидимым человеком в Швеции.

Я некоторое время провел на больничном, но, разумеется, следил за ходом дела из дома – и посредством медиа, и благодаря коллегам.

– Наверное, нам следовало обеспечить ему защиту, – сказал я, когда мы сели в машину. – Ему ведь угрожали.

Анн-Бритт громко фыркнула.

– Мы не можем расходовать ресурсы на охрану каждого выпущенного на волю подонка. К тому же мы с тобой оба знаем, что он лишил жизни свою собственную дочь. Если тебе интересно мое мнение – он получил по заслугам.

Приехав в усадьбу Кунгсудд, мы поздоровались с вышедшей к нам навстречу коллегой в форме. Молодая женщина показалась мне смутно знакомой. Я решил, что сталкивался с ней во время расследования гибели Ясмин несколькими месяцами ранее.

– Он лежит в лесу, недалеко отсюда, – сказала она. – Я вас провожу.

В тот вечер было темно и ветрено, почти штормило. Верхушки деревьев пригибались к земле, и пока мы пробирались сквозь заросли на опушке леса, ветки нещадно хлестали меня по лицу.

Анн-Бритт согнулась пополам, а руки засунула поглубже в карманы пальто.

Метров через двадцать мы вышли на узкую тропинку, прошли по ней вперед еще метров пятьдесят и уже тогда слева от нее увидели пятна света от карманных фонариков, ощупывавшие стволы деревьев.

Перед нами предстала поляна, сплошь покрытая спутанной прошлогодней травой и низким кустарником. Тут и там из земли торчали валуны, вокруг них и вокруг деревьев еще лежали белые кольца снега.

Посреди поляны, в луче закрепленного на штативе прожектора, на спине лежал Самир Фоукара. Одет он был в парку и джинсы. Руки лежали вдоль тела, а голова покоилась в луже крови. Одного кроссовка недоставало, как и носка. Над телом склонились двое техников в белых комбинезонах.

Мы подошли поближе и поприветствовали их.

– Как давно он мертв? – спросила Анн-Бритт, скользя взглядом по телу убитого.

– Мы не знаем, – ответил один из техников, поправляя маску на лице. – Судебный медик еще в пути.

– Кто его обнаружил?

– Мария Фоукара, – отозвалась коллега в форме, которая была нашей провожатой. – Она где-то здесь.

Я сложил руки козырьком и, сощурившись, принялся вглядываться в темноту. Под шаткой сосенкой стояла женщина и разговаривала с двумя полицейскими.

– Пойду переговорю с ней, – бросил я.

Анн-Бритт кивнула и, немного поддернув пальто, опустилась на корточки рядом с техниками.

– Гуннар, – всхлипнула Мария, когда я приблизился к ней.

Одежда ее была перепачкана землей и усыпана листьями, а руки вымазаны липкой кровью.

– Как ты?

Она открыла рот и несколько раз моргнула.

– Гуннар, – повторила она, очевидно, пребывая в шоке.

– Что произошло?

Я положил руку ей на плечо и подвел к большому валуну. Мы сели прямо на него. Камень был холодный и весь порос влажным мхом. Коллеги отошли на несколько метров, а затем пропали в темноте.

– Он мертв, – сообщила Мария, поймав мой взгляд.

Я кивнул, обнимая ее за плечи. Она вся дрожала, и тогда я снял свой пуховик и набросил на нее.

– Что произошло? – повторил я свой вопрос.

Мария медленно покачала головой.

– Я была в усадьбе. Я относила… – Она вздрогнула и сделала глубокий вдох. Потом снова заговорила: – Относила… дрель. Я занесла им дрель. Я пошла домой и услышала в лесу крик.

– Крик?

– И удары. Похоже было на драку.

– Ты кого-то видела?

Мария снова издала воющий звук, наклонилась вперед и закрыла лицо руками.

– Я увидела. Кроссовку Самира. На земле. А потом самого Самира.

– Больше никого?

Мария покачала головой.

– И что ты сделала?

Она немного подобралась и посмотрела мне в глаза.

– Сделала?

– Да, что ты сделала, когда увидела на земле Самира?

– Я… я попыталась помочь ему. Но он был уже…

Снова всхлипывания. Потом ее тело задрожало в конвульсиях, и наружу вырвался долгий, ни на что не похожий вопль.

– Это моя вина, – смогла выговорить она. – Если бы я не заставила его съехать, этого никогда бы не произошло.

Потом Мария внезапно вскинула руки к голове.

– Господи. Винсент! Мне нужно домой. Винсент там один, а в духовке стоит ужин.

* * *

Манфред выезжает из гаража. Я закрываю глаза, но она никуда не уходит, словно отпечаталась на моей сетчатке. Я вижу ее так же отчетливо, как тогда, в лесу.

Мария Фоукара.

Светлые, слегка взлохмаченные волосы. Окровавленные руки. А отчетливей всего – скорбь и паника. Они так ясно читались в ее глазах. Не только в глазах – во всей фигуре, в жестах, в голосе.

Она нравилась мне. Очень нравилась, наверное, больше, чем я мог себе позволить. Нельзя испытывать симпатию к родственникам, свидетелям и подозреваемым. Это влияет на объективность суждений.

Спросите меня, уж я-то знаю.

Но к Марии невозможно было не проникнуться симпатией. Вероятно, она – одна из тех немногих, кто был в жизни по-настоящему счастлив. До всего этого, конечно. Думается, она любила работу, боготворила семью. А еще она была цельной, искренней и обладала какой-то движущей силой. Пока все не полетело к чертям.

– Как умер Самир Фоукара? – спрашивает меня Манфред, ускоряясь, чтобы обогнать автобус, притормозивший выпустить пассажира.

Тяжелые капли дождя, падая с темнеющего осеннего неба, разбиваются о ветровое стекло.

– Был забит насмерть в лесополосе в нескольких сотнях метров от своего дома. Невыясненной осталась причина, по которой он оказался в лесу, однако его автомобиль был обнаружен в паре километров оттуда. Очевидно, у него закончился бензин. Вероятно, он пешком направился домой, но по дороге с кем-то столкнулся.

– С тем, кто размозжил ему голову?

– Причина смерти – удар тупым предметом по затылку.

– Убийцу так и не нашли? – интересуется Манфред, включая дворники. Те с противным скрипом оживают.

– Нет. Свидетелей не было. Никаких технических улик. Хотя лучше сказать, их было чересчур много. Целые толпы народа ходили через тот лес. Очевидно, там это популярный маршрут для прогулок. Что касается мотива… – Я ненадолго замолкаю, но потом решаю объяснить: – Самира Фоукара ненавидели. Когда его освободили из-под стражи, люди пришли в неистовство.

– А та женщина, что нашла его, – жена?

– Мария. Да. Ничто не указывало на то, что она могла быть замешана в его убийстве.

– Но она ведь его обнаружила.

– Да, – соглашаюсь я. – Она его обнаружила.

22

Судебный медицинский эксперт по имени Давид Файнштейн выглядит очень молодо. Так молодо, что мог бы сойти за моего сына. Хотя это всего лишь знак того, что я начинаю стареть. Меньше года осталось до пенсии, и тогда всю полицейскую жизнь я смогу оставить позади.

Порой я спрашиваю себя, чему за это время научился.

Смею утверждать, я хороший полицейский. Ну а жизнь – чему научила меня она?

Все изменилось той зимой, двадцать лет назад. Все, во что я верил, не сбылось, а после этого я больше ни во что не верил. А когда ни во что не веришь, все перестает иметь значение. Сама жизнь ничего не стоит – как тот пух, который торчит из прорехи в моей куртке.

– Давид, – представляется судебный медик, протягивая руку.

– Гуннар, – отвечаю я, пожимая ее.

Пожатие у него крепкое, взгляд карих глаз – теплый. Почти каждый раз, когда я сталкиваюсь с судебным медиком, я задаюсь вопросом – почему он избрал этот путь, а не стал, скажем, окулистом, или педиатром, или хирургом. Почему он предпочел мертвых живым. Однажды я спросил об этом у одной из его коллег. Она ответила мне так:

– Загадки, Гуннар. Виной всему загадки. Мы разгадываем их каждый день, даруя слово тем, кто больше не в силах ничего сказать. Кому, как не тебе, должно быть это понятно?

Манфред тоже здоровается, и мы идем в секционный зал – выкрашенные белой краской стены, блестящий линолеум на полу, нержавеющие столы, оборудованные стоками, кранами и шлангами с душевыми лейками. Я видел все это уже много раз, но каждый меня поражает мысль, что все заканчивается именно так. Вся любовь, все надежды, все, что прежде составляло саму жизнь, низводится до костей, гниющей плоти и жидкостей, сливающихся в эти стоки.

– Не уверен, что смогу быть вам чем-то полезен, – говорит Давид, жестом указывая на один из секционных столов.

Кости разложены на нем таким образом, чтобы сформировать человеческий скелет.

– Вот черт! – восклицает Манфред, потирая подбородок. – Здесь все?

Давид кивает.

– Да, но до завершения исследований я не могу ничего сказать ни о причине смерти, ни о времени, ни о личности трупа.

– Считаешь, причину смерти можно будет определить? – спрашиваю я, глядя на выцветшие кости. Рядом с бедренной лежат какие-то инструменты, а возле них – клок высохших водорослей.

Давид складывает руки на груди.

– Это может быть непросто, – соглашается он. – Но если повезет, мы сможем выделить ДНК, и тогда, возможно, получится ее идентифицировать.

– Ее? – переспрашивает Манфред.

– Да, это женщина, насколько я вижу. Но… Нет, послушайте, я вам больше пока что ничего не скажу. Я и так уже ступил на тонкий лед. Вскрытие состоится завтра, ко мне на помощь приедет коллега из Уппсалы, который специализируется на судебной антропологии.

– Бен, значит?

– Да, – отвечает Давид. – Тут он внезапно оживляется и неуверенно улыбается нам. – Но сейчас я мог бы показать вам кое-какие вещи, – сообщает он, направляясь к окну, прямо под которым стоит еще один стол.

На голубой клеенке лежит нечто, напоминающее свернутый ковер, покрытый грязью и высохшими, спутанными водорослями.

Мы следуем за ним.

– Она была завернута в это? – уточняет Манфред.

– Да, – подтверждает Давид и, натянув пару латексных перчаток, берет скальпель. Затем он аккуратно скоблит лезвием ковер. С него сыпятся песок и грязь, обнажая маленький участок.

Я наклоняюсь, чтобы получше разглядеть переплетение ярко-желтых и зеленых волокон.

– Пластик? – наморщив лоб, спрашивает Манфред.

– Верно, – отвечает Давид. – В ином случае он бы развалился много лет назад.

– Так значит, она долгое время провела в воде? – спрашиваю я.

– Об этом я пока не стану судить, – криво ухмыльнувшись, отвечает Давид. – Вам придется пару дней потерпеть. Ну хорошо, я и сейчас могу вам сказать – да, она пролежала в воде как минимум несколько лет. Но сейчас я не готов утверждать, та ли это девчонка, Фоукара. Однако… Насколько мне известно, мы располагаем образцами ее ДНК, так что, вероятнее всего, сможем провести сравнительный анализ. Если, конечно, нам удастся получить ДНК-профиль. Кроме того, у нас есть еще вот что.

Давид тянет руку за маленьким прозрачным пакетиком, который лежит рядом с ковром.

– У нас еще руки не дошли это отчистить, но все же…

Он слегка разминает большим и указательным пальцами содержимое пакетика, так что луч яркого света падает на что-то маленькое и блестящее.

– Никакой видимой коррозии, – бормочет Давид. – Это золото.

Я вновь наклоняюсь и долго вглядываюсь в содержимое пакетика.

Внезапно мой желудок сводит, а сердце начинает биться чаще.

– Где вы это обнаружили? – спрашиваю я.

– Это было на внутренней стороне ковра.

– Могу я сделать фото? – прошу я разрешения.

– Будьте как дома, – приглашает Давид, делая шаг назад, чтобы я мог выбрать подходящий ракурс для снимка маленькой сережки в виде дельфина.

Некоторое время спустя…

Наступил вечер, и за окном моей квартиры в Мербю завывает осенний ветер. Он стучит и царапается в стекла. Шум мотора приближающейся машины сначала нарастает, а затем постепенно стихает.

Я сажусь в кровати, потом медленно встаю, ожидая возвращения острой боли в бедре. Морщусь, когда она напоминает о себе. Потом иду пи́сать.

Стареть – ужасно. Ничего не функционирует как положено. Тело болит, становится раздражающе медлительным и совсем не готово выполнять то, что я от него хочу. Вместо движения оно стремится отдыхать, стремится ездить в машине вместо того, чтобы ходить пешком, и упрямится, даже когда ночью мне нужно встать по нужде.

В квартире же, напротив, ничего не изменилось с того самого вечера двадцать лет назад, когда мы с Ли только въехали сюда. Кичливые кожаные кресла тихо и смирно стоят в гостиной, как спящий в стойлах скот. Акварели, которые Ли написала во время учебы на Готланде, украшают стену над телевизором, а на полке теснятся книги.

Это книги Ли.

Я никогда не читал их, но мне приятно, что они там стоят. Ли всегда говорила, что человек не может быть одинок, если у него есть полка с книгами.

Она была права, как всегда.

Стол и стулья, стоящие в кухне, мы купили в «Икее», а собрала их сама Ли. Не потому, что я не знал, как это делается, – просто я все время был на работе.

Они выглядят совсем как новые, только кое-где есть небольшие сколы.

Пописав и почистив зубы, я возвращаюсь в спальню. Бросаю взгляд на будильник.

Пять минут первого.

Я осторожно опускаюсь на кровать рядом с ней, кладу руку ей на плечо и легонько трясу.

– Эй!

– М-м? – мычит она, зевая.

– Мне завтра нужно рано вставать.

– Нет, – говорит она. – Ты можешь прийти к девяти.

Я смеюсь.

– Серьезно?

– Да. На этой неделе дети с отцом, так что я не тороплюсь.

Я размышляю.

– Мне нужно встретиться с Марией Фоукара на Королевском Мысе.

Она издает стон.

– Если уж она двадцать лет ждала, неужели не сможет подождать еще часок?

Я целую ее в щеку. Бледное лицо влажно от пота, темные волосы рассыпались по подушке. Она открывает глаза и долго смотрит на меня в тишине.

Потом говорит:

– Ты хочешь, чтобы я ушла, верно?

Я киваю.

– Господи боже, Гуннар. Почему тебе так важно спать в одиночестве?

– Иначе я вообще не могу спать.

И это правда, я никогда не смог бы заснуть рядом с ней. И рядом с любой другой женщиной, если уж на то пошло.

Будил спускает ноги с кровати и наклоняется, чтобы поднять с пола трусы и бюстгальтер. Потом делает несколько шагов в сторону двери и сдергивает со спинки стула юбку и шелковую блузку.

Нервными, быстрыми движениями одевается.

– Если бы я не так хорошо знала тебя, то была бы в бешенстве, – бормочет она.

– Ты красивая, – произношу я, любуясь ее стройным белым телом. Ее живот совсем немного нависает над шрамом от кесарева сечения, груди маленькие, руки мускулистые.

Она фыркает.

– Ты кусок дерьма.

Это не так – я и в самом деле считаю ее красивой. Но вслух ничего не говорю – понимаю, что она знает это.

Я провожаю Будил до двери и снова целую, не так мимолетно, как в прошлый раз.

– Увидимся утром, красотка, – говорю я.

– Отвали, – отмахивается Будил. Однако на ее губах появляется намек на улыбку, доходчиво объясняя мне, что все в порядке.

Дверь захлопывается, и я возвращаюсь в опустевшую постель. Выключаю свет и закрываю глаза.

«Может быть, в одиночестве я и не чувствую себя сильнее, – думаю я. – Но уж точно гораздо спокойнее».

23

К машине я почти что бегу – мороз утром кусается, к тому же ветрено. Толстый слой инея покрывает ветровое стекло, и пока я его отскребаю, рядом появляется Черстин с четвертого этажа со своим большим пуделем. Ее редкие седые волосы развеваются на ветру, а накрашенные алым губы растягиваются в широкой улыбке. Она останавливается рядом со мной, уперев руки в крепкие бедра. Черстин около семидесяти, и наружностью она обладает по-матерински приятной. У нее мягкие черты, под тканью свитера скрывается округлый бюст, а взгляд немного дразнящий.

– Гуннар! – здоровается она, улыбаясь еще шире.

– Привет! – отвечаю я, выпрямляясь. В бедре предательски колет, и я замираю в движении.

– Так ночью был мороз?

– Очевидно, – соглашаюсь я, распрямляю спину и указательным пальцем принимаюсь счищать ледовую крошку со скребка.

– Придешь вечером на собрание правления?

– А оно сегодня?

– Я рассылала приглашения неделю назад, – недоумевает она, слегка наморщив лоб. – У нас на повестке две новых заявки на вступление в жилкооператив.

Я улыбаюсь. Она тоже.

– Приду, если успею.

– Отлично.

Она уже было разворачивается и шагает прочь, но через пару метров внезапно притормаживает.

– В семь часов, – напоминает Черстин.

– Ладно, – соглашаюсь я, но ответ тонет в шуме мотора проезжающего мимо грузовика.

Дорога на Королевский Мыс занимает всего сорок минут, но на самом деле я словно попадаю в другую страну. Все вокруг кажется сказочным: толстый снежный покров лежит на земле вокруг зданий, построенных на рубеже прошлого века, а одетые в иней деревья в лесу загадочно сверкают.

Несмотря на то, что я не бывал здесь уже двадцать лет, я без проблем вспоминаю дорогу к дому Марии Фоукара. Маленькая деревянная вилла зеленого цвета выглядит точь-в-точь такой, какой я ее запомнил. Дом недавно выкрашен, а сад выглядит опрятно – опавшая листва и остриженная трава аккуратно собраны и небольшими кучками разложены поверх растений на грядках, а пустые горшки составлены один в другой у стены дома.

Едва выбравшись из машины, я сразу обращаю внимание на то, как вокруг тихо. Единственные звуки – это вой ветра и отдаленный птичий гомон. Короткой тропой я иду прямо к двери и нажимаю на звонок.

Она открывает через несколько секунд.

– Здравствуй, – с робкой улыбкой говорит Мария.

Мы жмем руки, и я вхожу в дом.

– Ты не изменилась, – говорю я.

– Правда?

Она вскидывает руки к волосам, которые приняли пепельно-серый оттенок.

Я киваю.

Это правда. Разумеется, она прибавила несколько килограммов, и волосы у нее поседели, но взгляд остался тем же, как и точеные черты на бледном лице.

За ее спиной возникает женщина – высокая, мускулистая, с коротко стриженными каштановыми волосами. Она кажется мне смутно знакомой, и через пару мгновений я вспоминаю, что сталкивался с ней во время расследования убийства Ясмин.

– Грета, – подсказывает она, протягивая мне руку. – Я как раз собиралась уходить.

Она надевает короткое красное пальто, клюет Марию в щеку и исчезает за дверью.

– Увидимся! – машет она на прощание.

– Старая подруга, – объясняет Мария, встретившись со мной взглядом.

– Я узнал ее. Она была на похоронах, мы разговаривали.

– На похоронах Самира? Да, это возможно. Они приятельствовали. Я ведь и познакомилась с Самиром благодаря ей. – Мария умолкает, очевидно, колеблясь, но все же продолжает: – Она была немного влюблена в него. До того, как мы с ним встретились.

– Немного влюблена?

Она улыбается.

– Наверное, по уши, но в этом она никогда не признается.

Мария тянется за вешалкой. Забрав у меня куртку, чтобы повесить, она внезапно замирает и проводит кончиками пальцев по ткани.

– Ой, – смеется она. – Это ведь та же самая вещь.

– Что?

Она ловит мой взгляд.

– Куртка. Она была на тебе. Тогда. Я ее узнала.

– Она довольно старая.

Мария смотрит на меня с непониманием.

– Господи. Ты носишь одну и ту же куртку двадцать лет?

– Она теплая.

Мария вешает мою старую верную тужурку и оборачивается ко мне.

– Ты мог бы стать лицом движения за бережливость. Будешь кофе?

– Только если ты будешь.

– Входи, – приглашает она и первой шагает в кухню.

Я сажусь за стол у окна, констатируя, что время остановилось и в доме Марии Фоукара. Мебель осталась прежней, гардины тоже. Даже рисунки Винсента никуда не делись, только немного выцвели и обтрепались по углам. Края их были в несколько слоев оклеены пожелтевшей от времени липкой лентой. Черно-белые фото тоже были на местах – Винсент рядом с большим снеговиком с носом-морковкой и глазами из камушков. Ясмин и Винсент рядом с пасущейся коровой.

На разделочном столе стоят пустая бутылка из-под вина, два бокала и чаша с чипсами. Мария ловит мой взгляд.

– Грета любит вино, – поясняет она. – И чипсы.

Мария достает маленькую капсулу из фольги.

– Ты такой пьешь?

– Само собой.

– Даже я сдалась и купила-таки эту дорогущую кофе-машину, – вздыхает Мария, заправляет капсулу в автомат и нажимает на кнопку.

– Моей кофеварке двадцать лет, – признаюсь я.

– Иначе и быть не могло, – улыбается Мария. Потом она повторяет процедуру и возвращается к столу с двумя чашками.

Устроившись на своем месте, она поднимает на меня взгляд. Улыбки как не бывало, а лицо кажется еще бледнее, чем раньше. В холодном ноябрьском свете, льющемся из окна, морщинки проступают отчетливее, образуя тонкую сеть возле уголков глаз и губ.

– Вы нашли ее? Ты упоминал какую-то находку, когда звонил.

Я делаю глубокий вдох.

– Пару дней назад спортсмены-ныряльщики обнаружили человеческие останки в нескольких сотнях метров от утеса Кунгсклиппан. Мы пока не установили личность, но судебные медики утверждают, что тело пролежало в воде очень долго. Много лет.

Мария прижимает ладони к глазам, словно желая отгородиться от непрошеного видения. Потом шумно выдыхает и опускает руки на колени.

– Черт побери, – бормочет она. – Знаешь…

Она замолкает и отворачивается к окну, за которым высокая живая изгородь отделяет лужайку от угодий усадьбы Кунгсудд.

– Это никогда не отпустит, – продолжает она. – Ты учишься с этим жить, но оно не отпускает.

– Знаю, – соглашаюсь я.

Ее пытливый взгляд скользит по мне, и на мгновение мне чудится, что вот сейчас она спросит – откуда мне это знать? Но мгновение проходит, и Мария упирается взглядом себе в колени. Седые волосы спадают на лоб, и она одной рукой убирает выпавшую прядь за ухо.

– У нас нет уверенности, что это она, – говорю я.

Это ложь. Кто еще мог бы там лежать, завернутый в ковер?

Мария кивает и отпивает глоток кофе.

– Когда станет ясно?

– После вскрытия и анализа ДНК. Если, конечно, им удастся выделить ДНК-профиль. Это еще не точно.

– Когда состоится вскрытие?

Я сомневаюсь, нужны ли ей подробности.

– Сегодня, – отвечаю я, решив не упоминать тот факт, что речь идет не о теле в привычном понимании, а, скорее, о куче костей.

Мария снова кивает.

– Потом понадобятся одна-две недели на обработку проб ДНК. Если повезет. У лаборатории будет много работы. Я обещаю позвонить, как только что-то станет ясно.

– Хорошо.

Слеза скатывается по ее щеке, но Мария и не думает ее смахивать.

Я встаю, делаю шаг к разделочному столу и отрываю кусок бумажной салфетки от рулона.

– Держи, – протягиваю я ей салфетку.

– Спасибо, – произносит Мария и, взяв ее в руку, продолжает безучастно сидеть с поникшей головой.

На какое-то время устанавливается тишина.

– Как ты жила все эти годы? – спрашиваю я.

Она вскидывает на меня взгляд, словно вопрос ее удивил.

– Я?

– Ну да. Ты. И Винсент, разумеется.

Она слегка склоняет голову набок и кладет ненужную салфетку на стол.

– С чего начать? – немного помолчав, начинает она. – Я ушла из школы весной две тысячи первого года, через пару месяцев после смерти Самира. Там было слишком много пересудов, и в конце концов я не выдержала. Дети, родители. Коллеги. Все сплетничали о случившемся. Я не могла больше быть «той училкой, которая была замужем за убийцей». Той, что должна была все понять, но ничего не распознала. Так что я уволилась. Думала, что со временем смогу выйти на работу в какую-нибудь другую школу. Может быть, в городе. Но из-за Винсента…

Она оставляет фразу неоконченной и отпивает еще кофе.

– После гибели Самира Винсенту было плохо. Он прекратил разговаривать, по крайней мере со мной и своими приятелями. Но я слышала, как иногда он разговаривал сам с собой у себя в комнате, так что на физическом уровне с ним все было в порядке. Это называется селективный мутизм. По словам специалистов, вероятно, в сочетании с расстройством аутистического спектра. Как будто раньше у него было недостаточно диагнозов. Ну так вот. Я больше не стала работать учительницей. У меня же были дом и папино наследство, так что на жизнь хватало, по крайней мере в первые годы. К тому же мы взяли щенка, далматинца, так что мне было чем заняться дома. Потом я устроилась на полставки в книжный магазин в центре. Но два года назад оттуда ушла и начала помогать с бухгалтерским учетом и управлением здесь, в усадьбе. Не знаю, в курсе ли ты, но теперь это конференц-центр. Им управляет Николь, жена Тома Боргмарка.

– Того самого Тома Боргмарка?

Она кивает.

– Да, бывшего парня Ясмин. Он работает в финансовой сфере, и очень успешно. Я за него рада. Много лет после смерти Ясмин он не мог прийти в себя. Оказывается, я не сознавала, как сильно он был в нее влюблен. Но сейчас Том женат, у него две маленькие дочки, и на паях с Казимиром де Вег – наследником семьи, которая раньше владела усадьбой, – он держит финансовое предприятие.

– Они продали ее?

Мария улыбается.

– Да, Грегор и Амели де Вег переехали жить в Швейцарию. Им уже за семьдесят, и управлять этой колоссальной недвижимостью стало не под силу. Но Казимир остался в Швеции, здесь, в городе. У него тоже все хорошо. Он часто наведывается в гости к Тому и Николь.

– А как дела у Винсента?

Мария снова улыбается.

– Он живет в коммуне. Ему там нравится, он подрабатывает в магазине ICA. У него есть девушка, ее зовут Бьянка.

Мария улыбается еще шире.

– Винсент приезжает ко мне в гости через выходные, – продолжает она. – Мы прекрасно проводим время. Печем, готовим еду. – Тут ее улыбка гаснет. – Только вот он так и не заговорил, – добавляет Мария. – Я надеялась, что заговорит, когда мы взяли Эллу, щенка. Она прожила одиннадцать лет – умерла незадолго до того, как Винсент переехал жить в коммуну. – Мария умолкает, кажется, размышляя над чем-то. – На самом деле, он стал гораздо бодрее и веселее, когда мы взяли Эллу. Он любил эту собаку. А она любила его. Но, к сожалению, даже она не смогла вернуть ему способность говорить.

– Но как же вы тогда общаетесь?

– Ну, я же говорю с ним. А Винсент общается языком жестов.

Я обдумываю услышанное.

– Значит, с Томом все в порядке, – резюмирую я. – И с Казимиром, и с Винсентом.

Она кивает.

– Ну а как живешь ты, Мария?

– Я?

Она краснеет и отводит взгляд.

– Ну да, ты. Ты сумела переступить через все это?

Она поднимает на меня взгляд и несколько раз подряд моргает.

– Знаешь, этот вопрос мне не задавали очень давно.

– Почему же?

– Мне кажется, людям не по себе. Или они не в силах принять мой ответ – даже лучшие друзья. Все думают, что теперь, спустя двадцать лет, я смогла оставить все это позади.

Я накрываю ее ладонь своей. Она вздрагивает, но не отдергивает руку.

– Самир и Ясмин, – продолжает Мария. – Я приняла то, что их больше нет. Оплакала их и попрощалась с ними. Но до сих пор не могу понять, как он мог убить собственного ребенка. И еще я не понимаю, как я… почему я… не заметила, что с моим мужем что-то не так.

– Насколько хорошо люди вообще могут узнать друг друга? – спрашиваю я и, тихонько погладив большим пальцем тыльную сторону ее ладони, убираю руку.

– Очевидно, не настолько хорошо, как нам кажется. После гибели Ясмин я была убеждена в невиновности Самира. Все мое окружение – ты, коллеги, моя собственная мать – говорили, что это он. Но я – я отказывалась верить в это.

Мария коротко и безрадостно усмехается.

– И вот, мама оказалась права, – шепчет она. – Она всегда говорила, что понятие о добре и зле у представителей других культур отличается от нашего. Что так как прошли века, прежде чем мы сами стали цивилизованными, мы не можем принимать на веру, что каждый, кто приехал сюда из чужой страны, немедленно впитает наши ценности. Что они сразу станут такими же равноправными, будут в той же мере уважать всех членов общества, вне зависимости от пола, происхождения или вероисповедания. И так далее. И так далее.

– Так это мама заставила тебя признать, что Самир виновен?

Мария, грустно улыбнувшись, качает головой.

– Это не была ни она, ни кто-либо другой. Меня подтолкнуло к этому время. Разумеется, еще в ходе судебного процесса я сознавала, что улики указывают на Самира. Что версия о чьем-то злом умысле по отношению к нему слишком сильно притянута за уши. Но на самом деле признать это, поверить в то, что…

Мария прижимает руку к груди и продолжает:

– Для этого потребовалось много времени. Но когда я вроде бы смирилась с этим внутри себя, что-то во мне умерло. Я даже не смогла пойти на похороны Самира – мне невыносима была сама мысль о том, чтобы быть в одном помещении с ним, пусть даже он был мертв. – Мария бросает взгляд на часы. – Мне нужно идти. К обеду явится ревизор.

– Последний вопрос, – уверяю я, доставая мобильный.

Я открываю галерею и пролистываю картинки до тех пор, пока не появляется нужное фото.

– Узнаешь эту вещь?

Мария надевает очки для чтения, лежавшие на столе, наклоняется вперед и морщит лоб. Перед ней фотография золотой сережки в виде дельфина. Мгновение спустя Мария издает жалобный стон.

– Это ее? – уточняю я.

Мария медленно кивает, снимает очки и кладет их рядом с чашкой.

– Да, – подтверждает она. – Это сережка Ясмин. Она носила их, не снимая. Эти серьги подарила ей мама. У ее младшей сестры были точно такие же.

24

Черстин сползает с меня и устраивается на плече.

– Это было прекрасно, – говорит она и тянется за сигаретами.

– Пожалуйста, не здесь.

– Как скажешь.

Мой взгляд скользит по ее телу: тяжелые груди, мягкий живот, который свисает вниз, как маленький фартучек, скрывая лоно. Щеки у нее раскраснелись, а вокруг рта видны следы помады.

– Ты такая красивая, – говорю я ей, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

Я говорю искренне. Я в самом деле считаю зрелых женщин красивыми. Возможно, они не так стройны и подтянуты, как их более юные сестры, но меня чертовски возбуждает плоть. А больше всего мне нравятся опытные женщины, которые точно знают, чего хотят.

Черстин улыбается.

– Как жаль, что ты опоздал на собрание членов правления, – вздыхает она, кладя ладонь на мои причиндалы.

– Sorry. Нужно было работать.

Это правда.

Покинув дом Марии Фоукара, всю вторую половину дня я посвятил ознакомлению с материалами дела об убийстве Ясмин и нападении на Самира Фоукара, которое также расследовал, выйдя на работу на полставки после больничного.

Чем дольше я читал, чем больше криминалистических исследований, свидетельских показаний и судебно-медицинских отчетов попадались мне на глаза, тем сильнее я злился. Распалась целая семья, просто рассыпалась в прах. На самом деле то, что Мария Фоукара до сих пор в строю, – настоящее чудо. Что она каждое утро встает с кровати. Ходит на работу, ухаживает за садом, продолжает приглядывать за сыном.

Что ее жизнь продолжается, несмотря на то, что случилось немыслимое.

Бросаю взгляд на часы на тумбочке: половина одиннадцатого.

– Красавица моя, – вздыхаю я, привлекая Черстин к себе и целуя ее в щеку. – Уже довольно поздно, так что если ты не возражаешь…

– Я пойду, – быстро произносит она. – Завтра рано утром мне нужно вести Билли к ветеринару.

Она садится и начинает одеваться. В таком положении ее булки расплываются по матрасу, словно гигантский ком теста.

– Может, увидимся на следующей неделе? – предлагает она, через голову натягивая розовую тунику с принтом.

– С большим удовольствием, – отвечаю я.

– Ты знаешь, где меня найти.

Она наклоняется, чтобы наскоро меня поцеловать, а потом спешит в прихожую. Через пару мгновений за ней захлопывается дверь.

После ее ухода я еще какое-то время остаюсь в постели, думая о женщинах и о любви.

Моей первой любовью стала мама. Она была большой и надежной, а в ее объятиях запросто могла бы найти утешение дюжина плачущих детишек. Когда слился папаша, мне было всего пять, но мы с мамой прекрасно справлялись. Единственное, что он когда-либо дарил ей, – капля ДНК, от которой, собственно, мама и залетела.

Мама работала уборщицей в Южной больнице. Это был тяжкий труд, так что, когда она возвращалась домой в облаке запахов пота и пива Gul Blend, кожа ее блестела, покрытая мелкими капельками влаги. Мне нравилось, что она так хорошо пахнет. Мамин запах – это запах силы, надежности и смеха. Ее руки умели и месить тесто, и драить полы, и раздавать подзатыльники, коль скоро в том случалась необходимость.

Быть может, мне уже тогда было ясно, что женщины сильнее мужчин. Не просто сильнее – а во всех отношениях лучше. Манящие тела полны загадок, которые только и ждут, чтобы их разгадали. В призывном смехе звучит бесстрашие. Движения выверены и четки – стаканы в их руках не бьются, блины не рвутся на сковороде, острая игла не колет пальцы, проворно штопающие мои джинсы.

Мою вторую любовь звали Афина, и ей было шесть. Мы ходили в один детский сад и, несмотря на то, что не могли много общаться – Афина только недавно переехала из Греции вместе с родителями, все равно были влюблены. Насколько я помню, то чувство было таким же сильным, как и во взрослой жизни. Все было по-настоящему, хоть мы и были детьми. А тот летний день, когда она подарила мне первый настоящий поцелуй – легкий и невинный, как перышко, навсегда остался в моем сердце, как напоминание о любви, которая вечна, в отличие от мимолетных связей с женщинами, которые проходили мимо, как автобусы, проезжающие под окнами моей квартиры.

Когда мама пришла за мной в садик, она застала нас целующимися. Взъерошив мне волосы, она сказала тогда:

– Сдается мне, Гуннар, быть тебе великим бабником.

Помню чувство, что поселилось тогда у меня в груди: смесь гордости с уверенностью, что тот поцелуй открыл мне двери к будущим невероятным приключениям.

Потом мама взяла меня за руку, и мы пошли домой. Она еще пела ту детскую песенку[19]:

– Кого-то ловить нужно долго и сложно,

Кого-то не видно, не разглядеть,

Красив, так что глаз оторвать невозможно,

Или чудовище – страшно смотреть…

– О чем эта песня? – спросил я.

– О незнакомых зверях.

Теперь же, столько лет спустя, я склонен считать, что эта песня – о женщинах, которые по природе своей являются загадочными животными.

Кого-то ловить нужно долго и сложно…

С Ли все было долго, но поймать ее не составило особого труда. Ни с кем из них мне не было сложно, да я особо и не напрягался. Это просто случалось, и случалось довольно часто, если можно так выразиться. По дороге домой с хоккейной тренировки, в автобусе, дома у моего репетитора, которой мама платила мытьем полов, – ее звали Линда, и она была на три года старше меня. Видит Бог, она многому меня научила, но это не имело никакого отношения ни к математике, ни к истории.

Подружка, которая была у меня в двадцать лет, определила мой стиль жизни как «беспорядочный».

– Ты ведешь беспорядочную жизнь, Гуннар.

– Это плохо? – поинтересовался я.

– Нет, – отозвалась она, расстегнула джинсы и, взяв меня за руку, притянула ее к своим трусикам. – Это просто прекрасно.

Но с Ли все было иначе. Ее хотел я.

Я впервые встретил женщину, которую не желал делить ни с кем. Ли чувствовала то же. Это было нелегко, но правильно – в этом мы оба были уверены.

Через два года Ли забеременела, что при нашем образе жизни было неизбежно. Мы поженились и купили квартиру в Мербю. Двушку. Новое пространство для маленькой жизни, зародившейся в животе у моей жены. Мы делали все то же, что обычно делают люди, – ездили в «Икею», выбирали имя, ну и, в моем случае, чертовски много работали.

Делом, которое я тогда расследовал, которому посвящал дни и ночи, было убийство Ясмин Фоукара.

25

Утром, когда я просыпаюсь, идет снег. Тяжелые рыхлые хлопья лепят в окно, а потом медленно стекают на жестяной отлив, оставляя за собой мокрые следы на стекле. На подушке обнаруживается большое и липкое красное пятно. Должно быть, его оставила там Черстин – она из тех женщин, что предпочитают красную помаду.

Свой завтрак – вареное яйцо с хрустящим хлебцем и чашкой черного кофе – я съедаю перед телевизором, а после еду в участок.

Будил ждет меня в своем кабинете. На ней шелковая блуза кремового оттенка и костюмный жакет цвета морской волны. Темные волосы собраны в тугой хвост на шее, макияж – деликатный, как обычно.

– Доброе утро, – здороваюсь я.

– Привет, – отвечает Будил, жестом предлагая мне сесть.

– Ты сегодня очень красивая.

– К сожалению, не могу сказать о тебе того же, – бормочет она, косясь на древние сандалии, которые я только что обул. – Ты купишь уже новую обувь или я сначала должна повысить тебе зарплату?

– Эта блузка. Цвет тебе очень к лицу.

– Гуннар, – шипит она, бросая взгляд на дверь. – Не здесь.

– Она так красиво лежит у тебя на груди.

Будил начинает стучать кончиком ручки по столу.

– Черт побери, Гуннар…

– И убранные волосы тебе очень идут. Тебе стоит чаще носить такую прическу. Она подчеркивает лицо.

Щеки Будил вспыхивают, и румянец постепенно распространяется на шею, словно винное пятно, расползающееся по льняной скатерти.

В это мгновение раздается стук в распахнутую дверь, и внутрь заглядывает Манфред.

Будил бросает взгляд на часы.

– Вовремя, – констатирует она. – Садись!

Когда Манфред садится, Будил, вперившись в нас взглядом, в котором читаются одновременно смирение и недовольство, откидывается на спинку кресла.

– Итак, что мы имеем? – спрашивает она.

– Вчера я встречался с Марией Фоукара, – отвечаю я. – Она подтвердила, что сережка принадлежала Ясмин.

Будил надевает очки и делает у себя в блокноте пометку.

– А я как раз только что успел переговорить с судебным медиком, – сообщает Манфред. – Отчет еще не готов, и результатов анализа ДНК тоже придется подождать, но он считает, что это не Ясмин Фоукара.

– Что? – переспрашивает Будил.

– В смысле? – вторю ей я.

В кабинете становится тихо. Манфред перелистывает блокнот.

– Рост Ясмин составлял один метр шестьдесят пять сантиметров, – поясняет он. – А обнаруженные останки принадлежат женщине, которая при жизни была гораздо ниже ростом – около одного метра пятидесяти пяти сантиметров. Кроме того, эксперт сделал вывод, что эта женщина была старше Ясмин – от двадцати до тридцати лет.

– В смысле? – вновь произношу я.

Манфред поднимает ладонь.

– Подождите, это еще не все. Рентгеновский снимок зубов и заключение стоматолога подтверждают, что это не Ясмин – у нас на руках ее стоматологическая карта. Кроме того… – Он берет паузу, чтобы взглянуть сначала на Будил, а потом на меня. – Эта женщина родила как минимум одного ребенка, – заявляет Манфред.

– Чертовщина, – выдыхает Будил, уставившись на Манфреда поверх оправы очков.

Она некоторое время что-то обдумывает, а затем задает следующий вопрос:

– Нам известно, как долго она пролежала в воде?

Манфред качает головой, левой рукой почесывая щетину на подбородке.

– Он говорит, что не может утверждать точно, но как минимум пятнадцать лет. Так что да, она могла оказаться в море примерно в то же время, когда погибла Ясмин.

– Причина смерти? – спрашивает Будил.

Манфред снова трясет головой.

– Невозможно определить, но в затылочной части черепа обнаружен несросшийся перелом. Он вполне мог оказаться смертельным.

Наморщив лоб, Будил прямо-таки воспроизводит вслух мои мысли.

– Но если это не Ясмин Фоукара, почему же ее сережка оказалась в том ковре?

– Вопрос на миллион, – соглашается Манфред. – Может быть, это просто похожее украшение?

– Вряд ли, – сомневаюсь я. – Эта сережка особенная. Не думаю, что таких много.

– В любом случае, – обрывает меня Манфред, – это не Ясмин Фоукара.

– Выясните, что это за женщина, – велит Будил, кидая ручку на стол. – Выясните у судебного эксперта, не обнаружил ли он на теле каких-то специфических особенностей, которые могли бы помочь нам идентифицировать останки. Придется изучить список пропавших без вести.

– Ее тело – это гора костей, – бурчит Манфред себе под нос.

– Приступайте, – командует Будил, нетерпеливо взмахивая рукой. – Или вы собрались провести здесь весь день?

– Ну почему она всегда такая противная? – шипит Манфред, когда мы выходим в коридор.

– Хм, – неопределенно мычу я в ответ.

– Ей, наверное, кое-чего недостает.

– Как вариант, – не спорю я, хотя мне известно, что проблема точно не в отсутствии секса или близости. На самом деле меня удивляет, что Манфред вообще об этом заговорил – он ведь гораздо лучше меня разбирается в людях. К тому же сексистские шутки – мой хлеб. Манфред обычно не опускается до такого и, напротив, всячески подчеркивает широту собственных взглядов и приверженность равноправию.

– Нам нужно еще раз пообщаться с судебным экспертом, – говорит он. – Ты или я?

– Было бы неплохо, если бы ты сам ему позвонил, тогда я займусь списком пропавших без вести.

– Проверяй всех с девяносто пятого по две тысячи пятый, – напутствует Манфред. – Судебный эксперт настаивает на этом интервале.

– Этот эксперт, – фыркаю я, вспоминая гладкое лицо и бархатные карие глаза Давида Файнштейна. – Он хоть уже родился к тому времени?

Манфред открывает дверь в кабинет, но медлит на пороге. Опираясь на дверной косяк, он тяжело вздыхает:

– Предполагаю, что твое нижнее белье старше. Тем не менее он производит впечатление человека уверенного в том, что говорит.

Я стучусь в дверь кабинета Биргитты на третьем этаже.

Биргитта – гражданский служащий, следователь. В нашем управлении она одна из лучших специалистов по всем подсобным базам данных, которыми мы располагаем. Сам я периодически не могу разобраться в собственном смартфоне, так что частенько прошу ее помочь.

Биргитте около шестидесяти, она худа, словно спичка, и мышиного цвета волосы стрижет «под горшок». Кожа у нее загорелая и морщинистая, а губы бледные, но, когда Биргитта широко улыбается, улыбка озаряет все ее лицо.

– Эй, Гуннар! – Она приветственно машет мне рукой, приглашая войти.

Я сажусь на стул возле стерильно чистого стола, на котором нет ни бумажки, ни скрепки. На стеллаже за спиной Биргитты стройными рядами выстроились аккуратно рассортированные папки и дела. На крючке рядом со стеллажом висит ее стеганая куртка, на полу стоят рюкзак «Фъелльравен» и пара беговых кроссовок.

Биргитта – страстная поклонница физкультуры. Каждый день, невзирая на погодные условия, на работу на Кунгсхольмен она добирается бегом из Сульны. Я думаю, она тренируется, чтобы принять участие в каком-нибудь марафоне или, быть может, в соревнованиях по триатлону. Для меня разницы нет – от таких экстремальных видов спорта я всегда старался держаться подальше.

– Выглядишь свежо, – приветствую я Биргитту.

– Ой, ладно тебе.

– Нет, в самом деле. Ты в последнее время еще усерднее тренировалась?

– Гуннар.

– Потому что сейчас ты даже в лучшей форме, чем обычно.

– Гуннар! Как давно мы знаем друг друга? Лет двадцать? Я на такое не ведусь. Ни тогда, ни теперь.

Ее улыбка все так же широка, но в глазах я замечаю тень усталости. Застегнув молнию флисового жакета, Биргитта складывает руки на худой груди.

– Может, ты просто не любишь мужчин? – предполагаю я.

Она громко смеется.

– Не стоит считать меня лесбиянкой только потому, что я не желаю спать с тобой.

Пауза.

– Ты уверена?

Она снова смеется.

– На все сто.

Ее отказ – сам по себе вполне ожидаемый – пробуждает в моей душе сильное чувство. И это не стыд, не разочарование и не уныние.

Это облегчение.

Потому что вся эта чепуха с дамами происходит помимо моей воли. Я не могу с этим совладать. Разумеется, я понимаю, что это нездоровое явление, какая-то патология. Но если рассматривать мою зависимость в сравнении с другими – она вполне может показаться невинной. Все эти случайные встречи, слияние и последующее разделение тел, мимолетный экстаз, поиск которого я сделал смыслом своей жизни, – они никому не наносят вреда. Само собой, женщины время от времени на меня обижаются, когда успевают нафантазировать себе что-то иное: отношения, совместное будущее. Но я в самом деле стараюсь быть честным. Я никогда не даю никаких обещаний и никогда не скрываю своих взглядов.

– Чем я могу тебе помочь? – спрашивает меня Биргитта, протягивая руку за блокнотом.

И я рассказываю ей об останках, обнаруженных на дне моря вблизи Королевского Мыса, и о предположениях судебного эксперта. Слушая мой рассказ, она время от времени кивает и делает в блокноте пометки.

– Так вы ищете женщину, которая пропала без вести в промежутке с девяносто пятого по две тысячи пятый год? – уточняет она.

– Верно.

– Возраст?

– От двадцати до тридцати.

Новые записи. У Биргитты настолько аккуратный почерк, что я без проблем могу прочесть их со своего места на расстоянии почти двух метров от нее.

– Жительница Стокгольма?

– К сожалению, такими сведениями мы не располагаем. У тебя есть возможность проверить в целом по стране?

– Конечно есть. Когда вам нужен ответ?

– Как можно скорее.

– Мне нужно несколько часов, – говорит Биргитта, аккуратно поправляя на столе блокнот, который немного сдвинулся с положенного места.

Вернувшись на рабочее место, я извлекаю из картонного саркофага старое дело о нанесении тяжких телесных повреждений, повлекших смерть Самира Фоукара. Оно хранилось там с начала двухтысячных.

Захватанные пальцами листы бумаги пожелтели. Пестрят стандартные формулировки.

…при вскрытии обнаружен перелом в заднем своде черепа, кровоизлияния между мозговыми оболочками, значительный отек мозга, а также кровоизлияния в мозг и признаки повышенного внутричерепного давления…

…Амели де Вег подтверждает, что Мария Фоукара в вечер убийства с 18.30 примерно до 19.15 находилась у нее дома…

…опрос проживающих по соседству не дал результатов…

…большое количество пивных банок и сигаретных окурков, обнаруженных на месте, часто посещаемом местной молодежью, владельцами собак, а также…

Да, той ранней весной была и впрямь проделана серьезная следственная работа. Коллеги побеседовали с соседями, друзьями Самира, с его сослуживцами и со всеми членами семейства де Вег.

Однако никто из них ничего не видел и не слышал.

Грегор де Вег, отец, отсутствовал – был в Швейцарии. Амели была дома и принимала у себя в гостях Марию Фоукара. Старший сын де Вегов, Харольд, тоже был в усадьбе, что его мать позже подтвердила на допросе. А Казимир де Вег вернулся в усадьбу сразу после того, как ее покинула Мария.

Тот факт, что Харольд был дома, а Казимир вернулся в момент обнаружения тела Самира Фоукара, изначально вызвал у полиции подозрения. Харольд к тому же уже имел судимость за нанесение побоев после того, как едва не убил парня в каком-то из городских клубов. Помимо прочего, Харольд имел репутацию человека неадекватного в состоянии опьянения, вращался в крайне правых кругах и характеризовался друзьями как «добрый, но немного вспыльчивый».

Один из соседей выразился гораздо прямолинейнее:

– Этот Харольд – самый настоящий говнюк, – заявил он.

Однако Харольд утверждал, что весь вечер занимался учебой и вообще никогда не ходил в лес.

Обратное доказать не удалось.

С другой стороны, Казимир сообщил, что часто пользовался той тропой и время от времени они с приятелями пили пиво на той поляне. Однако ни свидетельские показания, ни технические улики никак не указывали на то, что в вечер убийства там мог присутствовать Казимир.

На месте преступления был полнейший беспорядок. Полным-полно отпечатков подошв обычных гуляющих и собачников, кучи мусора у валунов, след старого кострища.

В расследовании такого дела, где отсутствуют как свидетельские показания, так и улики, нужно сделать шаг назад и задаться вопросом «почему?». Кто мог желать Самиру смерти и по какой причине. Однако ответом на него вполне мог служить тот факт, что добрая половина Швеции в то время не отказалась бы выбить из него все дерьмо. Ненависть к убитому, подстегиваемая СМИ, была безмерна – и на Королевском Мысе уж точно не меньше, чем где-либо.

Проще было отыскать кого-то, кто не желал бы смерти Самиру.

Тем не менее следствие пришло к более или менее ясным выводам относительно того, как все произошло: тем вечером Самир Фоукара возвращался домой. Возможно, он что-то забыл, когда перевозил вещи на новую квартиру. Возможно, просто хотел поговорить с Марией. У него закончился бензин, поэтому ему пришлось идти пешком через лес.

Выйдя на поляну, Самир с кем-то столкнулся – это мог быть и знакомый, и местный житель, или вовсе чужак, следовавший за ним по пятам. Завязалась драка. Самир получил тяжелое ранение затылка и скончался от последствий оного.

Мария, услышав крик, отправилась проверить, что произошло, но оказалась на месте преступления уже после того, как преступник скрылся. Она вызвала спасательную службу со своего мобильного телефона в девятнадцать часов двадцать три минуты – всего несколько минут спустя после того, как по свидетельству Амели де Вег она покинула усадьбу.

Теория была годная, двадцать лет назад не просто вероятная, но вполне правдоподобная.

А что сейчас?

Слишком много нитей, ведущих в никуда, слишком много несоответствий.

Если останки, найденные на дне моря, принадлежат не Ясмин Фоукара, то кому? Кто убил ее и почему сережка Ясмин оказалась рядом с неизвестной жертвой убийства?

И кто убил Самира Фоукара?

26

Когда мы с Манфредом встречаемся в буфете, чтобы выпить кофе и пробежаться по фактам, уже смеркается. Большинство коллег разошлись по домам, но кое-где вдоль коридора свет сочится из-под дверей миниатюрных кабинетов, которые Манфред называет скворечниками.

Манфред тянет руку за булочкой с корицей, чтобы затем окунуть ее в кофе.

– Что у тебя? – спрашивает он, искоса поглядывая на свои швейцарские наручные часы.

Манфред женат, и у него подрастает маленькая дочурка Надья. Предполагаю, что ему хотелось бы вернуться домой до того, как она уснет. В общем и целом, здесь все женаты или живут в гражданском браке. Конечно, есть и бедолаги-разведенцы. А еще несколько чудаков, как мужского, так и женского пола, совсем как я так и не обзавелись семьей и проводят жизнь в вынужденном или добровольном одиночестве.

– Наберется едва ли сотня женщин в возрасте от двадцати до тридцати лет, которые пропали в указанный период. Из них примерно сорок – жительницы Стокгольма. Я успел пробежаться только по ним. Соответствий профилю нет.

– Совсем? – уточняет Манфред, разглядывая плюшку, словно говорит не со мной, а с ней.

– Даже близко. Они все слишком высокие.

– Все нашлись в паспортном регистре?

Он откусывает еще немного.

– Да.

– Тогда придется тебе проверить и остальных.

– Я займусь этим завтра с утра. Что сказал эксперт?

Поерзав на стуле, Манфред расстегивает верхнюю пуговицу жилета.

– Он сказал…

Манфред запихивает в рот последний кусок плюшки, а затем шумно отхлебывает глоток кофе.

– Сказал, – продолжает он, громко причмокивая, – что они не обнаружили ничего, что помогло бы нам идентифицировать останки. Нет следов старых переломов или признаков хронических заболеваний. На зубах отсутствуют пломбы, что само по себе достаточно странно. Само собой разумеется, что хотя бы одна пломба есть у каждого. В любом случае… Он сказал, что если не получится выделить ДНК, то они запросят помощь немецкой лаборатории, где можно провести изотопный анализ костей.

– Изотопный анализ?

Манфред трясет головой.

– Только не проси меня ничего объяснять. Очевидно, можно определить место рождения человека или место его/ее жительства в течение жизни, изучив структуру скелета.

– Вот черт, – говорю я.

Возникает пауза, во время которой я обдумываю услышанное.

– А что значит изотип? – спрашиваю я немного погодя.

– Изотоп. Черт его разберет. Я что, похож на какого-нибудь ракетостроителя? Не важно. Будем надеяться, им удастся получить годный ДНК-профиль, ну а если нет – попросят немцев помочь.

– Ясненько.

Мы какое-то время сидим молча.

Из коридора доносятся шаги, и в буфете возникает Малин Брундин.

– Здорово! – с улыбкой говорит она. – Так по вечерам работаю не я одна?

Мы с Манфредом оба раньше работали вместе с Малин. Прошлым летом, когда расследовали убийство женщины в Эстертуне, она едва не лишилась жизни, явившись, сама того не зная, прямо в логово преступника. Она потом долго восстанавливалась.

– Как поживает Отто? – осведомляется Манфред.

Малин садится рядом со мной.

– Отлично, – отвечает она, заправляя прядь темных волос за ухо. – Хотя недавно он переболел ветрянкой, вот это был номер. Вся голова была в корочках, бедный малыш.

– Ты серьезно?

Манфред наклоняется вперед:

– У Надьи месяц назад тоже была ветрянка.

– Правда?

Зрачки Малин расширяются, и теперь эти двое с пониманием взирают друг на друга, в мгновение ока сплотившись перед лицом всевозможных родительских злоключений. Они принимаются молоть языками о детских садиках, прививках и молочных зубах. Я вспоминаю про свои пустой холодильник и растраханную кровать, и голоса коллег сливаются в монотонный гул.

– Гуннар?

Малин уставилась на меня, наморщив лоб.

– Прости, я задумался. Что ты сказала?

– Чертовски странно, что найденные останки не принадлежат Ясмин Фоукара.

– Это правда, – соглашаюсь я.

– Ее же убил отец?

Я киваю:

– Это было ясно как день, но его освободили.

Малин откидывается на спинку стула и складывает руки на коленях.

– В наши дни его точно бы осудили, – заявляет она. – Теперь у нас гораздо больше информации о преступлениях чести. Да и законодательство поменялось – международные браки между несовершеннолетними не признаются, а принуждение к заключению брака теперь карается по закону. У меня есть опыт работы с подобными делами. Одному парнишке, например, члены собственной семьи угрожали убийством. В итоге ему пришлось вступить в программу защиты свидетелей.

– Парнишке? – переспрашивает Манфред.

– Ну да, – подтверждает Малин. – Преступления чести совершаются не только в отношении девушек. А преступником может стать не только мужчина. Напомните-ка мне, в каком году погибла Ясмин Фоукара?

– В двухтысячном, – отвечаю я.

– Что и требовалось доказать! – восклицает Малин, взглядом упершись в потолок. – До событий одиннадцатого сентября. И до убийства Фадиме Шахиндаль[20]. В те времена мы были еще чертовски наивны.

Малин ненадолго замолкает.

– Так у вас есть какие-то зацепки?

– Не особенно, – признается Манфред.

Она кивает, поднимаясь со стула, и на мгновение прикрывает веки.

– Знаете, иногда мне так сильно недостает Ханне.

Ни я, ни Манфред не отвечаем – мы все тоскуем по Ханне.

Ханне Лагерлинд-Шен работала профайлером и помогала нам в раскрытии многих запутанных дел. Здесь, в Управлении, ее даже прозвали ведьмой – за сверхъестественную способность выходить на след преступника вопреки всякому здравому смыслу. Но она мертва вот уже больше года, и как бы нам ни хотелось, помочь Ханне больше не сможет.

– Мне тоже пора, – смущенно произносит Манфред.

Он поднимается, энергично потирая колено.

– Болит? – спрашиваю я.

– Не то слово, – признается он. – Врачи говорят, мне нужно сбросить вес, иначе улучшений ждать не придется.

– Надо же.

Я не намерен указывать ему на то, что существует масса других причин похудеть – например, он смог бы увидеть, как растет его четырехлетняя дочь. Но зачем повторять то, что ему и так прекрасно известно?

Манфред и Малин вместе удаляются по коридору.

Последнее, что мой слух успевает выхватить из их разговора до того, как они скрываются за поворотом, – слово «подгузник».

После ухода Манфреда я возвращаюсь в свой скворечник и собираю нехитрые пожитки. Блокнот, мобильник и желтый стикер со списком покупок: молоко, масло, яйца.

Прежде чем уйти, я сажусь за стол, стаскиваю убитые сандалии и набираю номер Марии Фоукара.

Она берет трубку два гудка спустя.

– Привет, – говорю я ей. – Это Гуннар Вийк из полиции.

– Привет, Гуннар.

– Прошу прощения за поздний звонок, но я должен рассказать тебе прямо сейчас. Это не Ясмин.

В трубке воцаряется тишина.

– Ясно. А кто тогда?

– Пока не знаем.

– Ага.

Пауза.

По коридору мимо кабинета проходит уборщик. Одной рукой он катит тележку с моющими средствами и большим черным мусорным мешком. В другой несет пылесос. Он с улыбкой кивает мне, а я в ответ поднимаю ладонь.

– Даже не знаю, хорошая это новость или плохая, – говорит Мария.

– Понимаю.

– Мне не хотелось бы, чтобы это оказалась она, но поставить точку в этой истории было бы в некотором роде правильно.

Я ничего не говорю. В соседнем кабинете с глухим урчанием включается пылесос.

– Вы уверены, что это не она? – спрашивает Мария.

– Да.

– Ладно. Спасибо, что позвонил.

– Не за что. Я дам знать, когда у нас будет больше информации.

Мы заканчиваем разговор, я беру сумку и выхожу.

Дома ко мне потихоньку подкрадывается отчаяние – сначала под видом неуемной энергии, а затем – как все возрастающее ощущение дискомфорта, которое я не могу контролировать. Оно разливается в груди и пульсирует в висках.

Мои мысли заняты Марией и Самиром – семьей, которая растаяла в воздухе. Я думаю о Винсенте, мальчике, переставшем говорить и выросшем во взрослого мужчину, который так и не заговорил. Думаю обо всех жертвах убийств, с которыми столкнулся за годы своей карьеры. Об их близких, чьи жизни никогда уже не станут прежними.

Некоторое время я размышляю, не позвонить ли Черстин и не пригласить ли ее зайти, но решаю, что в данный момент ни на какие любовные эскапады я не способен. Вместо этого я достаю фотоальбом – он у меня всего один. Страницы пожелтели. Уголки фотографий вставлены в маленькие треугольные кармашки из пластика. С фотографии на меня смотрит Ли. У нее в руке малярная кисть, тяжелые темные волосы убраны в хвост. Рабочие штаны заляпаны краской, раскосые глаза напоминают кошачьи.

Это фото сделано здесь, в гостиной, всего через неделю после того, как мы сюда въехали. Комната была выкрашена в такой безобразный оттенок зеленого, что первое, чем мы решили заняться, была покраска стен. Красила в основном Ли, если уж говорить начистоту. У меня было так много работы с этим расследованием, что ей пришлось – или, возможно, она сама решила – справиться с львиной долей дел по дому самостоятельно.

Я листаю дальше.

Ли на кожаном диване, на ней джинсы для беременных и полосатый топ, который обтягивает выпуклый живот. Она удивленно смотрит в камеру, вспышка которой настигла ее с чашкой чая в руке. Рот Ли приоткрыт, словно она вот-вот что-то скажет.

– Что, – бормочу я вполголоса. – Что ты хотела сказать, Ли?

Она не отвечает, только молча смотрит на меня, застыв во времени.

Еще фотографии.

Мы с Ли на маленькой яхте, которую взяли в аренду однажды летом, за год до того, как она забеременела. Мы тогда сели на мель на шхерах, неподалеку от Бьеркшера.

Еще фото: бабушка Ли. Она пьет кофе, узловатая рука держит блюдо с цветочным узором, а в промежутках между зубами виднеются кусочки сахара. Пятнистый кот, которого позже тем же летом задавила машина, сидит у нее на коленях.

Я ощущаю, как возрастает давление в груди, словно кто-то ногами давит мне на ребра. Сердце начинает биться чаще.

Я переворачиваю страницы.

Заснеженный Стокгольм. Ли на коньках, на льду. Она смеется, вскинув руки над головой, как балерина. Куртка полурасстегнута, шапка набекрень.

Я швыряю альбом на пол и на ощупь отыскиваю мобильник. Со лба и из подмышек струится пот.

Дрожащей рукой я набираю номер и прижимаю трубку к уху.

– Привет, Черстин, – здороваюсь я. – Чем моя красавица собирается заняться сегодня вечером?

Эта жажда принуждает меня действовать, ей невозможно противостоять. Она примитивна – как стихия, перед которой человеку лучше всего склонить голову. Отбушевав же, по себе она оставит лишь пустоту и еще большее отчаяние.

Разумеется, я люблю женщин. Больше, чем другие – так мне кажется. Разумеется, в акте любви я нахожу наслаждение. Только порой мне хочется, чтобы кто-нибудь подкрался тихонько, пока я сплю, и кастрировал меня. Просто отрубил бы все к черту. Ибо эта жажда заслоняет собой так много другого, отнимает столько времени и сил. Кто знает, чего смог бы я достичь, не проводи все свободное время в горизонтальном положении? Может, нажил бы состояние на бирже, совершил кругосветное путешествие на яхте или выучил бы кучу языков.

Может, я раскрыл бы убийство Ясмин Фоукара.

А я сижу в своей двушке в Мербю, и с каждым днем боль в паху все сильнее, и время от времени мне приходится вставать ночью пописать не один раз, а два или три.

Я мысленно представляю свою простату – распухшую, большую, как грейпфрут, и ярко-красную.

Кто захочет трахаться со мной через пять лет? Через десять?

Я смотрю на часы: двадцать минут двенадцатого.

Черстин глухо похрапывает рядом со мной. Звук затихает и вновь нарастает в такт ее дыханию. Ее сильные, еще блестящие от пота руки покоятся поверх одеяла.

Я легонько трясу ее.

– М-м? – сопит она, плотнее закутываясь в одеяло.

– Мне завтра рано вставать.

Не отвечает.

– Эй, Черстин?

– М-м-м.

– Мне нужно рано вставать.

Она медленно приподнимается на одной руке.

– Хорошо, хорошо.

– Ты очень красива, – говорю я, наблюдая, как она выбирается из постели.

– Благодарю, – отвечает Черстин и принимается одеваться. Она натягивает большие трусы телесного цвета и нагибается за лифчиком с широкими бретелями, который валяется на полу. Потом через голову влезает в бесформенное платье, а колготки сминает в ком и прячет в кулаке.

– Увидимся через недельку? – интересуется она, облизывая губы.

На ее щеке я угадываю следы красной помады.

– С удовольствием, – соглашаюсь я.

– Ты знаешь, где меня найти, – говорит Черстин и, прежде чем уйти, посылает мне улыбку.

* * *

Вот это и есть моя жизнь.

Кому-то, возможно, она покажется жалкой и убогой, но другой у меня нет.

Я хожу на работу, делаю что должен, и даже больше. Я хороший полицейский. Когда работа заканчивается, я возвращаюсь домой, в пустоту маленькой квартирки в северном предместье Стокгольма.

Не стоит меня жалеть, я достоин жалости не больше других.

Спросите меня, уж я-то знаю.

Я здоров – во всяком случае, по большей части. Я трудоспособен. У меня есть друзья, есть женщины, которые более чем охотно дарят мне свое тепло. Но я так и не понял своего места в том, что называется жизнью.

«В чем же, в самом деле, смысл всего этого? – задаюсь я вопросом. – Какое наследие я оставлю после себя?»

Я представляю надгробие из полированного гранита, без всяких финтифлюшек и позолоты.

Здесь покоится Гуннар Вийк – его носило по жизни без всякой цели и смысла, но он был любим женщиной, которая сама жаждала любви.

Когда мои мысли упираются в этот холодный гранит, без финтифлюшек и позолоты, я с ними заканчиваю. Довольно с меня этого.

В такие моменты я набираю номер Черстин или Будил. Или еще чей-нибудь.

А потом мне становится немного легче.

27

Пара недель пролетает в отсутствии сколько-нибудь значимых событий. Два раза идет снег: тяжелые, набрякшие от влаги хлопья тут же тают, превращаясь в серо-коричневую слякоть под ногами.

Однажды вечером меня навещает Будил, и мы трахаемся на кожаном диване, издающем треск и скрип. Как обычно, я выпроваживаю ее незадолго до полуночи. Оскорбившись, она приходит в ярость, позже, вполне вероятно, меня ждет наказание – она не терпит отказа и к тому же принадлежит тому типу людей, которые любят демонстрировать свою власть.

Я воспринимаю ситуацию спокойно. Что бы она там ни задумала – все это развеется, потому что в Будил больше дыма, чем огня. Порой мне кажется, что ее влечет к драме и конфликту, как мотылька к огню, просто чтобы дать выход тем отчаянию и унынию, которые она втайне от всех носит в душе.

На другое утро я обнаруживаю, что сломался холодильник, и вынужденно приглашаю домой мастера по имени Педро, который заламывает грабительскую цену. Ругаясь сквозь зубы, тем же вечером я отправляюсь в обувной магазин в центре, чтобы купить новые сандалии. Глядя на ценники, я жалею о том, что вообще пришел, констатируя, что вместо полицейского мне стоило стать мастером по ремонту бытовой техники.

Домой я возвращаюсь ни с чем.

Расследование топчется на месте, и в деле все так глухо, как бывает за моим окном холодными осенними вечерами. Ни одна из пропавших без вести женщин не соответствует профилю обнаруженных в море останков.

Я прошу Биргитту связаться с Интерполом, чтобы дополнить наш список именами всех женщин, пропавших в искомый период в других европейских странах. Биргитта обещает заняться этим на следующий день – у нее намечена тренировка по плаванию, и ей нужно пораньше уйти. Когда я говорю, что впечатлен тем, как усердно она тренируется, и предлагаю ей выпить пива после, Биргитта беззлобно просит меня отвалить. Потом она обувает беговые кроссовки, натягивает шапочку, надевает тонкий пуховик, правой рукой подхватывает рюкзак и, не попрощавшись, выходит из кабинета.

Криминалисты наконец заканчивают отчет и отправляют его мне на электронку. Он имеет необычный формат – тело ведь находилось в воде, на глубине примерно двадцати двух метров. Ныряльщики обследовали место обнаружения и составили список находок. Среди них – старая покрышка, пивные банки, детское автокресло, рукоять яхтенной лебедки и финские сани старой модели, предположительно пятидесятых годов. Коврик, в который было завернуто тело, криминалисты также идентифицировали. Он оказался икеевского производства, дата колеблется от тысяча девятьсот девяносто пятого до тысяча девятьсот девяносто шестого, модель – «Карлсхольм». Это хорошо – теперь, по крайней мере, нам известно, что тело не могло оказаться в море до тысяча девятьсот девяносто пятого года. С другой стороны, основываясь на выводах судебного эксперта, мы таких предположений и не делали.

Из Национального центра судебной экспертизы, НЦСЭ, сообщают, что выделить ДНК из останков им не удалось. При этом подчеркивают, что надежда остается – они намерены проводить дальнейшие исследования, однако мы решаем отправить зуб и несколько фрагментов кости в ту лабораторию в Германии, где смогут провести изотопный анализ.

Сережка была очищена в соответствии со всеми правилами и подверглась сравнению с той, что носила Ясмин, по фото. Они оказались, насколько я могу судить, идентичными. Клейма свидетельствуют о том, что украшения были произведены во Франции, что лишь подтверждает предположение о том, что сережка принадлежала Ясмин. Серьги ей подарила мать, когда они еще жили в Париже.

В газеты просачивается информация о находке, и они тут же начинают спекулировать на этой теме. Репортеры приходят к вполне ожидаемому выводу, что останки могли принадлежать Ясмин Фоукара. Они осаждают меня звонками, и я каждый раз вежливо, но твердо отказываюсь комментировать находку.

Время идет.

Дни становятся короче, ночи – длиннее. Они потихоньку отгрызают маленькие кусочки дневного света, пока вместо него не остается лишь грязно-серый полумрак. Столбик термометра опускается вниз, и люди извлекают из шкафов зимнюю одежду. Кусочки мозаики в нашем расследовании постепенно складываются один за другим. Хоть мы до сих пор не можем увидеть целостную картину и восстановить цепочку событий, которые привели к убийству на Королевском Мысе. И еще мы до сих пор не выяснили, кем была женщина, завернутая в ковер и столько лет пролежавшая под толщей вод.

Это не дает мне покоя. Как может человек умереть, не оставив после себя ничего? Как может исчезновение молодой женщины, матери, остаться незамеченным?

Я с головой ухожу в изучение старого расследования убийства Ясмин, решив, что тогда мы, должно быть, что-то упустили. Всегда что-нибудь упускаешь – такова действительность. Я изучаю свидетельские показания, отчеты криминалистов и другие материалы – там есть фотографии, выписки с банковского счета Самира, списки пассажиров всех рейсов, вылетевших из Арланды в течение двух суток после исчезновения Ясмин.

Я делаю все, что от меня зависит, но ничего нового не нахожу.

Женщина со дна моря как была загадкой, так ею и остается.

* * *

В понедельник, двадцать шестого ноября, Манфред врывается ко мне в скворечник ровно в тот момент, когда я собираюсь отстричь причиняющий мне боль кусок ногтя на пальце ноги – он немного врастает, поэтому я всегда держу на работе маникюрные ножницы.

Лицо у Манфреда пунцовое, со лба струится пот. В руке он сжимает стопку каких-то бумаг.

– Черт побери, – выдыхает он, плюхаясь на стул возле письменного стола. Хлипкий стульчик в знак протеста против столь внезапной нагрузки издает громкий скрип, а Манфред извлекает из кармана пиджака носовой платок и промокает вспотевший лоб.

– Я весь внимание, – сообщаю я, убирая кусачки в ящик стола и натягивая носок.

Манфред, наморщив лоб, глядит на мою ступню.

– Что? – спрашиваю я, прекрасно сознавая, что Манфред, очевидно, подпиливает ногти в каком-нибудь эксклюзивном салоне в городе, где посетителям подают зеленый чай и включают музыку по их выбору.

– Эксперты из той лаборатории в Германии, – произносит он и, все так же наморщив лоб, не отрываясь глядит на мою ступню.

– Ну?

– Они выдвинули предположение, откуда она была родом.

Манфред кладет бумаги на стол передо мной, и я пробегаю глазами отчет о проведении какого-то АСИ – анализа стабильных изотопов. Передо мной оказываются различные цифры, карты и диаграммы.

– Я ни черта не понимаю, – честно признаюсь я.

– Наплюй на все это, переходи сразу к выводам.

Я пролистываю страницы, водя пальцем по строчкам, и останавливаюсь на последнем абзаце.

– Вот это номер. Они в самом деле в этом уверены?

– Очевидно, – говорит Манфред. – Нам нужно попросить Биргитту еще разок связаться с Интерполом. И, наверное, тебе стоит заглянуть к Марии Фоукара. Она ведь там прожила много лет. Возможно, помнит эту девушку.

28

Когда я паркую машину возле дома Марии Фоукара на Королевском Мысе, уже темно. Промозглый осенний ветер пронизывает куртку, и я спешу к дому.

Мария открывает сразу же, словно стояла в прихожей и ждала меня.

– Гуннар? – вопросительно произносит она, явно сбитая с толку. – Что-то случилось?

– Нет, просто я проезжал мимо, – лгу я. – Можно зайти на минутку? Мне нужно тебя кое о чем спросить.

– Конечно, входи.

Она проводит рукой по потрепанной джинсовой рубашке и отступает назад, освобождая место для меня. Откуда-то из глубины дома доносится дикий рев, после чего следует звук удара. В следующее мгновение мимо нас в гостиную пробегают две маленькие девочки.

– Я приглядываю за дочками Тома и Николь, – поясняет Мария, широко улыбаясь.

Я киваю и прохожу в дом. Скидываю ботинки и снимаю куртку.

– Позволь мне, – говорит Мария и с тревогой на лице смотрит на мою старую куртку. – Сколько еще ты планируешь ее носить?

– Как получится. Она теплая.

– Да, ты упоминал.

Мария вешает ее на вешалку и с задумчивым выражением на лице слегка расправляет рукава, проводя по ним ладонью. Жест получается почти интимным, так что внутри меня откликается нечто, для чего я даже названия не могу подобрать. Прежде никто не комментировал мою одежду. Кроме Будил, конечно, – та упрямо твердит, что я должен купить новые сандалии.

Из гостиной снова доносится рев. В следующий миг девчонки врываются в прихожую.

– Это Эбба, – представляет свою подопечную Мария, положив руку на светловолосую головку девчушки лет пяти, одетой в колготки и розовую балетную пачку с юбкой из фатина. Две зеленые сопли висят у нее под носом, а круглые щечки раскраснелись.

– А я – Адриенна, – самостоятельно представляется вторая девочка, слегка склонив голову набок. На вид она немного младше. Светлые волосы завязаны в хвост на затылке. Встретившись со мной взглядом, Адриенна принимается изо всех сил косить глазами.

– Здравствуйте, Эбба и Адриенна, – улыбаюсь я. – Меня зовут Гуннар, и я – знакомый Марии.

– Ясно, – говорит Эбба, делает книксен и упирает руки в бока.

– Гуннар – странное имя, – заявляет вторая, сморщив нос.

В следующее мгновение они снова исчезают в гостиной.

– Они дают мне жару, – признается Мария, приподняв одну бровь. – Будешь вкусный кофе?

– С удовольствием.

Мы проходим в кухню, Мария разливает кофе по чашкам, ставит их на поднос, выкладывает на него немного пряного имбирного печенья, а потом опускает поднос на стол. После этого она зажигает свечу. В колеблющемся свете пламени она кажется моложе: кожа и волосы приобретают теплый оттенок, морщинки сглаживаются, и я вижу перед собой молодую женщину, какой она когда-то была. Ту, что еще не встретила свою большую любовь – человека, который, как потом выяснится, станет убийцей.

– Как поживаешь? – спрашивает она.

– Не могу жаловаться. А сама?

– Да тоже неплохо. Как мне кажется. Если только девчонки не разрушат этот дом.

Она коротко смеется, обхватывает чашку ладонями и отпивает глоток кофе.

Из гостиной снова доносятся визги.

– Господи боже мой, – бормочет Мария.

– Ничего страшного, – ободрительно произношу я, словно сам ежедневно занимаюсь ничем иным, как присмотром за детишками, хотя с детьми я даже не заговаривал вот уже несколько лет.

Словно прочтя мои мысли, Мария спрашивает:

– У тебя есть дети?

Я качаю головой.

– Не сложилось.

Она пытливо смотрит на меня.

– Странно, – произносит Мария. – Мы же в самом деле много общались. Я имею в виду то время. И тем не менее так мало друг о друге знаем.

– Жизнь вообще странная штука.

– В точку.

Она замолкает, опустив взгляд в чашку, и на ее губах появляется легкая улыбка.

– Знаешь, я на тебя так злилась.

– На меня?

Она со смехом проводит рукой по своей волнистой шевелюре. В этом жесте мне чудится какая-то неловкость, словно Марии стыдно за свое признание.

– Но почему? – удивляюсь я. – Я плохо себя вел?

Новый взрыв смеха.

– Нет. Наоборот. Ты мне нравился, ты был хорошим. Спокойным, сочувствующим. Надежным маяком в том аду. Но потом ты вдруг пропал, и мне пришлось общаться с этой ужасной женщиной.

– Ты имеешь в виду Анн-Бритт?

Мария кивает.

– Она была как пороховая бочка, – соглашаюсь я. – Не знаю, что с ней сталось, даже не уверен, жива ли она. Ей, должно быть, сейчас под восемьдесят.

– Почему ты пропал?

Мария долго на меня смотрит влажными, почти умоляющими глазами.

– Я… – Слова слипаются в ком. Я пытаюсь вытолкнуть его, а он только прячется еще глубже у меня в груди. – У меня кое-что случилось, – отвечаю я. – Я…

Она наклоняется вперед, накрывает мою ладонь своей и заглядывает мне в глаза, словно догадываясь, как мне непросто.

Тепло ее ладони согревает, и в груди начинает шевелиться что-то, дремавшее долгие годы. Ее прикосновение так естественно – в нем нет чувственности, только сопереживание, и в отличие от всех прочих физических контактов, что были у меня с женщинами после ухода Ли, за это прикосновение мне ничего не нужно отдавать взамен.

Взгляд ее тверд, она как будто прозревает самую мою суть или, скорее, подводит меня к зеркалу, в котором я впервые за годы осмеливаюсь разглядеть себя – таким, какой я теперь есть.

Я делаю глубокий вдох, собираюсь с силами и пытаюсь подобрать нужные слова.

– Я пропал, потому что…

Из гостиной доносится очередной вопль. На этот раз это не шум веселья, а обуянный ужасом крик боли.

Мы вскакиваем со стульев и спешим к девочкам.

Старшая возвышается над младшей, распростертой на полу, и раз за разом лупит малышку по голове. Фатиновая юбочка взлетает и опускается в такт ударам.

– Чертова шлюха, – шипит она.

– Господи, Эбба! – выдыхает Мария, подскакивает к ней, хватает за руки и оттаскивает от младшей сестренки. – Что ты такое творишь?

– Она взяла мою…

– Драться нельзя! – восклицает Мария, опускаясь перед ней на корточки. – И говорить такие грубые слова тоже нельзя. Никогда! – добавляет она вдогонку. Потом Мария оборачивается к малышке. – Адриенна, как ты?

– Мне боооольно! Аааааооооуууууу!

Мария берет ее на руки и начинает тихонько качать, взад-вперед.

– Тш-ш, – приговаривает она, – тихо, мое сердечко. – Все прошло, ничего страшного.

Кто-то звонит в дверь.

Обернувшись, Мария встречается со мной взглядом.

– Ты не мог бы открыть? Это Николь, она пришла за девочками.

Я иду в прихожую и открываю дверь.

Снаружи стоит женщина лет тридцати пяти. Она ошеломительно красива. На ней меховая куртка и поношенные джинсы, которые сидят так туго, что кажется, будто они просто нарисованы у нее на ногах. Длинные светлые волосы густыми блестящими локонами спадают на плечи. Зрачки ее немного расширяются от удивления, когда вместо Марии она видит меня. За спиной гостьи виднеется черный паркетник – она не заглушила мотор, и со стереоколонки у водительского места в осеннюю тьму рвется музыка.

– Привет, – хихикнув, здоровается женщина. – Я не знала, что Мария ждет гостей.

– Гуннар Вийк, – представляюсь я, протягивая руку.

– Николь Боргмарк, – отвечает она, хлопая неправдоподобно длинными ресницами.

Она долго не прерывает рукопожатия, словно не желая отпускать мою ладонь. В следующий миг свободной рукой она хватается за дверной косяк, и лишь тогда до меня доходит.

Она пьяна.

Не просто выпила, она пьяна вдрызг, словно только что вылакала бутылку вина или весь вечер тянула коктейли.

Тут до меня доносится и запах – от нее несет спиртом.

– Я просто пришла. Забрать. Девочек.

Я делаю шаг назад и жестом приглашаю ее войти. Потом оборачиваюсь.

Мария и девочки уже вышли в прихожую.

– Мамочка! – кричит Адриенна, бросаясь в объятия матери.

– Эй, сокровище мое, – говорит Николь, гладя дочь по щеке. – Ты хорошо… – Николь пытается подобрать слова, и снова хихикает. – …провела время? – заканчивает она фразу.

Смерив Николь долгим взглядом, Мария скрещивает руки на груди.

– Ты приехала сюда на машине, Николь?

Николь пожимает плечами.

– У меня была встреча с клиентами. Пришлось. Но тут ведь всего пару сотен метров…

– Оставь машину здесь, – обрывает ее Мария.

– Но…

– Никаких «но». Заберешь ее позже. Или я могу подвезти вас до усадьбы.

Николь тихо смеется и качает головой. Потом, кажется, принимает решение.

– Пофиг. Могу и завтра ее забрать. Пойдемте, девочки.

Мы сидим в кухне.

– Я вижу, у тебя передозировка семейством Боргмарк?

Мария вздыхает, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

– Да уж, ты сам все видел, – говорит она, сцепив руки на коленях.

– Как давно это длится?

Мария качает головой.

– Годами. Я пыталась с ней поговорить. И с Томом тоже. Но это непросто. Мне кажется, она не хочет признаться в том, что у нее есть проблема, и списывает все на работу. – Подняв взгляд к потолку, Мария ненадолго умолкает. – Мне его так отчаянно жаль. Сначала умирает Ясмин, а теперь вся эта беда с Николь. Он заслуживает лучшего. И девочки тоже, разумеется.

– Ты звонила в социальную службу?

Мария трясет головой.

– Я позвоню. Если ничего не изменится к лучшему. Но лучше всего было бы, если бы Николь сама обратилась за помощью. А то, что произошло сегодня… – Мария кивает в сторону прихожей, – …полная ерунда. Я видела ее в невменяемом состоянии, практически бессознательном. Несколько недель назад я обнаружила ее всю в крови у подножия усадебной лестницы. От нее несло спиртом. Вероятно, она упала. Мне пришлось помочь ей помыться и наложить повязки.

– Я вынужден буду об этом сообщить, – говорю я.

Мария кивает.

– Это все хорошо, Гуннар. И ты хороший. Но позволь мне самой с этим разобраться.

– Это моя работа. Она села за руль пьяной, а это – преступление. А если я вижу, что дети подвергаются опасности, мой долг – сообщить об этом.

– Дай мне пару дней. – Мария смахивает со стола крошки от имбирного печенья. – Пожалуйста, – добавляет она.

Я ничего не отвечаю.

В кухне воцаряется тишина.

– Ну так, – вспоминает Мария, – о чем ты собирался мне рассказать?

Я смотрю на нее. Передо мной та же самая женщина, которой я только что собирался открыть свои тайны, та же самая Мария. Но момент упущен благодаря драке девочек и появлению Николь Боргмарк.

– Моя жена покинула меня. Как-нибудь в другой раз тебе расскажу.

Мария кивает.

– Мне пора, – говорю я. – Но вначале я хотел бы попросить тебя кое о чем. – Положив локти на стол, я соединяю кончики пальцев. – Те останки, что мы обнаружили… в германской лаборатории провели их анализ.

– И?

Она наклоняется вперед, упершись локтями в столешницу, а подбородком – в ладонь. В отблесках стеариновой свечи ее глаза сверкают.

– Они утверждают, что жертва была родом из западной части Латинской Америки. Вероятнее всего, из Колумбии.

– Колумбия? – Мария морщит лоб и качает головой. – Колумбия, – повторяет она, намеренно растягивая слово, словно желая распробовать каждый слог на вкус. – Она закрывает глаза и внезапно снова их открывает, выпрямляет спину и складывает руки на столе. – Боже правый. Я знаю, кто она.

29

Я лежу в постели и смотрю в ореховые глаза Билли. Он наклоняет голову набок и поводит носом, а кудрявые уши дрожат от возбужденного ожидания.

– Sorry, никакой еды у меня нет, – сонно говорю ему я, подавляя отрыжку.

Пиа тихо смеется у меня под боком, а потом сбрасывает с себя одеяло.

Я смотрю на ее обнаженное тело, покрытое узором татуировок.

– Он что, снова хочет есть? – спрашивает она.

– Выглядит он так, будто хочет съесть меня.

– Да ладно тебе, он же ласковый, как ягненочек.

Она встает с постели и выходит из комнаты, даже не подумав одеться. Через несколько секунд – она, должно быть, не закрыла дверь в туалет – я слышу, как она справляет малую нужду. Вернувшись, Пиа останавливается в дверном проеме, рукой придерживаясь за наличник. Она сутулится, излучая при этом крайнюю степень уверенности в себе.

Я пробегаю взглядом по ее телу. Она красива: пропорционально сложена и в меру стройна. Кожа гладкая и загорелая. Наверное, татуировки, на мой вкус, крупноваты, но я не привередничаю.

Полагаю, что должен ощущать что-то типа мужской гордости от того, что уложил в постель такое юное и прекрасное существо – примитивное удовлетворение при мысли о том, что я все еще могу соблазнить женщину на двадцать лет младше себя. Но все, что я сейчас испытываю, – это скука и тошнота. Не по отношению к ней, а к самому себе.

Мой взгляд на ее тело, ее плоть – это взгляд алкоголика на пустые бутылки, бликующие в лучах утреннего солнца. Взгляд молодой женщины на только что купленную одежду, когда она подсчитывает в уме долг по кредитке, ломая голову, чем ей теперь платить за жилье. Взгляд игрока на бесполезные лотерейные билеты, на которых крестиком отмечены все неверные окошки.

– Гуннар Вийк, – произносит она с расстановкой, словно мое имя – название блюда, которое она только что приготовила и собирается предлагать гостям.

– Это я.

– Мне нужно идти наверх, к маме. Становится поздно.

– Иди.

– Не знаю, насколько близко вы знакомы, но Билли – ее сокровище. Если я не приведу его в ближайшее время, она может сильно распереживаться.

Я не упоминаю о том, что знаком с ее матерью ближе, чем она может себе представить.

С Пией я познакомился, когда ее мать укатила на автобусную экскурсию, смотреть «Сокровища искусства Центральной Европы». Она такое любит, Черстин. Высокая культура. Посещает выставки, ходит по театрам и в кино несколько раз в неделю. Пару раз она делала попытки затащить туда и меня, но мне это не интересно. Однажды я предложил ей посмотреть комедию в местном кинотеатре, но в ответ она рассмеялась и посмотрела на меня, как на дурака.

Так вот, пока Черстин обозревала сокровища культуры в Будапеште, Вене и Праге, ее дочь Пиа переехала в ее квартиру на четвертом этаже, чтобы присматривать за Билли, поливать цветы и оплачивать счета. Мы познакомились во время весеннего субботника, который организовало правление жилкооператива. То, что начиналось как невинная вежливая беседа, завершилось самым обыкновенным образом – в моей кровати.

Пиа в охапку собирает с пола одежду.

– Я приму душ.

– Валяй, – отвечаю я, встаю с кровати и накидываю старый халат, пояс от которого уже давно утрачен. Я направляюсь в кухню. Из ванной доносятся журчание воды и булькающие звуки, когда Пиа переступает ногами.

Я насыпаю кофе в кофеварку и запускаю ее. Через короткое время внутри что-то хлюпает, и горячая жидкость начинает капать в чашку. Билли стоит у моих ног и заискивающе заглядывает мне в глаза, медленно помахивая хвостом.

В дверь кто-то звонит.

Я не собираюсь открывать – что бы там ни было, это может подождать. Однако в следующий миг Билли стрелой мчится к двери, оглашая все вокруг безумным лаем.

Я запахиваю полы халата, выхожу в прихожую и отодвигаю песика с дороги.

– Тихо! – шиплю я на него, но Билли все так же заходится лаем.

Я открываю дверь.

– Привет, – говорит мне Черстин, протягивая пластиковый пакет с булочками. – Я подумала…

Умолкнув на полуслове, она озадаченно морщит лоб.

– Билли?

Билли выскакивает в тамбур и принимается возбужденно скакать вокруг нее.

– Билли? – повторяет она, переводя взгляд с меня на пса и обратно. – Что это значит? Почему…

За спиной хлопает дверь. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как из душа выходит Пиа. Бедра она обернула полотенцем. Груди и плечи блестят капельками воды, а волосы собраны в кичку на макушке.

– Мама? – вытаращив глаза, выдыхает Пиа.

– Пиа? Что, во имя Всевышнего, ты здесь делаешь?

Улыбка на лице Черстин гаснет, и накрашенный красной помадой рот сжимается в ниточку. Костяшки пальцев на руке, в которой она держит кулек с плюшками, заметно бледнеют.

– Жалкое существо, – бросает она, влепляя мне такую смачную пощечину, что я едва не теряю равновесие. Затем, повернувшись ко мне спиной, Черстин направляется к лестнице.

Билли бросает на меня полный сомнений взгляд, прежде чем со всех лап припустить вслед за своей мамулей.

* * *

Мы стоим перед роскошным особняком на улице Страндвеген в центре Стокгольма. Запрокинув голову, я разглядываю фасад, украшенный колоннами, ангелами и стилизованными лавровыми венками.

Крупные снежные хлопья ложатся мне на лоб.

– Нехило тут всего налеплено, – говорю я, повернувшись к Манфреду.

– А чего ты хотел? У них денег куры не клюют.

– Как у тебя?

Манфред, ничего не говоря в ответ, окидывает меня долгим взглядом. Он подходит к воротам и, стащив перчатку, прижимает пухлый палец к маленькой панели с кнопками.

– Какой код?

– Девятнадцать – двадцать девять, – отвечаю я. Начало великой депрессии. Эти цифры явно подходят всем в доме.

Манфред нажимает нужные кнопки, и дверь с жужжанием поднимается вверх.

Попав в холл, мы изучаем латунные таблички на стене и делаем вывод, что де Веги проживают на шестом этаже.

– Хорошенькое дельце, – говорю я, разглядывая стенные фрески в охристо-золотых тонах.

Манфред ничего не говорит, но насупленные брови выдают его озабоченность.

Порой мне кажется, что он испытывает дискомфорт оттого, что принадлежит к высшему сословию и живет в паре кварталов отсюда, в окружении обеспеченного меньшинства, которому не приходится в пятницу прикидывать, хватит ли зарплаты на кусок говяжьего филе или бутылочку настоящего шампанского. Большинство полицейских живут иначе. Основная их масса – так называемые «обычные люди». Вопрос, конечно, заключается в том, что вкладывается в понятие «обычный человек». Я вот не уверен, что хоть раз с таким встречался. Манфред во многих отношениях вполне обычен: он развелся, снова женился, растит маленькую дочь. Забирает ее из садика, ссорится с бывшей, борется с лишним весом.

Манфред вообще прост, как валенок.

Возможно, что ненормальный здесь я, хотя я, конечно, не желаю в этом признаваться.

Мы входим в лифт, внутри которого имеются кожаная банкетка и два зеркала в золоченых рамах. Манфред запихивает перчатки в карман и нажимает на кнопку шестого этажа.

– Так Амели де Вег – в Швеции? – уточняет он.

– Наездами. Но постоянно они с мужем живут в Швейцарии.

– А что с этой квартирой?

– Она в собственности у Казимира. Это ее сын.

Лифт, вздрогнув, останавливается. Мы выходим наружу, оглядываясь по сторонам. На площадке шестого этажа обнаруживаются две двери, на одной из которых висит табличка «фон Эссен», а на другой – «де Вег».

Манфред звонит в дверь, тут же принимаясь расстегивать пальто, которое ему тесновато.

Через несколько секунд дверь открывает мужчина лет сорока. У него густые волосы оттенка пепельный блонд и атлетическое телосложение. Одет он в джинсы и свитер из поярковой шерсти с дыркой на одном локте.

– Казимир, – представляется он, протягивая руку. – А вы?..

– Гуннар Вийк, – отвечаю я на рукопожатие. – Из полиции.

Кивая, Казимир впускает нас внутрь.

Прихожая выкрашена в белый цвет и декорирована красивой парапетной стенкой. Пол выстлан штучным паркетом, стены украшены предметами искусства в стиле модерн. Сквозь распахнутые двойные двери видно, что в гостиной пылает открытый очаг. За большими окнами проступают контуры здания Северного музея на острове Юргорден.

В прихожую выходит еще один мужчина: более худой, с темными волнистыми волосами и яркими чертами лица. Я узнаю его, несмотря на то, что миновало двадцать лет с тех пор, как видел его в последний раз.

– Том, – он протягивает руку. – Том Боргмарк.

Пожимая мне руку, он внезапно замирает, и выражение его лица меняется.

– Верно, – киваю я ему, – мы уже раньше встречались. Я принимал участие в расследовании гибели Ясмин.

Он кивает и еще какое-то время не опускает взгляда.

– Вы же хотели поговорить со мной и моей мамой? – уточняет Казимир.

– Да, – подтверждает Манфред. – Если вы не возражаете.

– Она в библиотеке, – говорит Казимир. – Я вас провожу.

Он поворачивается к Тому.

– Мы закончили?

– Разумеется, – отвечает Том. – С договорами мы можем разобраться завтра.

Том надевает куртку и кивком прощается с нами, прежде чем скрыться за дверью.

Мы следуем за Казимиром по комнатам – старый паркет скрипит, но ковры, такие толстые, что на них можно было бы спать, заглушают наши шаги.

Наконец мы в библиотеке. От пола до потолка все пространство занимают белые полки. Из центра ажурной лепной розетки на потолке свисает гигантская хрустальная люстра. Я оглядываю полки: книги, конечно, там присутствуют, однако большинство пустует. Повсюду расставлены фотографии, небольшие фигурки и вазы.

Амели де Вег сидит за столом, склонившись к экрану ноутбука.

Волосы у нее короткие, курчавые и белоснежные, фигура коренастая, а улыбка дружелюбная, но немного настороженная.

Представившись, мы садимся в кресла по бокам маленького круглого столика, стоящего у дальней стены.

– Кофе? – осведомляется хозяйка. – Или, быть может, чаю?

– Благодарю, – отвечает Манфред. – Мы не надолго.

Амели кивает, рукой поглаживая жемчужное ожерелье, которое покоится на морщинистой коже в вырезе ее платья.

– Так чем мы можем быть полезны полиции?

– Как я упоминал в нашем телефонном разговоре, некоторое время назад в море неподалеку от Королевского Мыса были обнаружены останки молодой женщины, – беру я слово. – Они долгое время пролежали под толщей воды. Вероятно, около двадцати лет.

Казимир бросает взгляд на нас, а следом – на мать. Она же складывает руки на коленях, встречается со мной взглядом и затем коротко кивает.

– И теперь вы считаете, что это Ясмин Фоукара?

– Нет, – говорю я. – Это не она, судебный эксперт уверен. Женщина, чьи останки обнаружили в море, была на десять сантиметров ниже Ясмин – около ста пятидесяти пяти сантиметров. К тому же она родила как минимум одного ребенка.

Амели медленно качает головой.

– Но если это не Ясмин, я не совсем понимаю, чем смогу вам помочь, – произносит она.

– Эта женщина родом из Латинской Америки, вероятнее всего – из Колумбии.

– Вот как? – Амели теребит гербовый перстень на левом мизинце. – Я все еще не вполне понимаю вас, – повторяет она в искреннем смущении.

– До нас дошла информация, что в тот год, когда исчезла Ясмин, у вас в доме работала помощница из Колумбии, – поясняет Манфред.

Амели несмело улыбается.

– О, теперь понятно. Да, все верно. Но она сбежала.

– Сбежала или пропала? – уточняю я.

Амели неопределенно пожимает плечами.

– Кто знает? Однажды вечером она просто исчезла. Собиралась печь булочки. Но когда домой вернулись Казимир и мой муж, они уже превратились в угольки, а ее и след простыл.

– Почему же вы не заявляли об ее исчезновении? – спрашиваю я.

Амели разводит руками и поднимает глаза к потолку.

– Господи боже. Мы же считали, что она убежала по собственной воле. Ее вещи исчезли, и вообще – такое поведение типично для этих девушек. Одни уставали. Другие встречали какого-нибудь парня. Третьи возвращались домой, к семье. Я и не вспомню уже, как они выглядели или как их звали.

– Кстати, раз уж о этом зашла речь, – вклинился Манфред. – Как звали эту девушку?

Амели, упершись взглядом в колени, смеется и качает головой. Потом тянется к пачке сигарет, которая лежит на столе, достает одну и прикуривает.

– Не помню. Как я уже сказала, в те годы они часто менялись.

– Вы серьезно? – удивляюсь я. – Вы не можете вспомнить ее имя?

– Нет, но можно поднять мои старые записи, если хотите. Я могла где-то упомянуть и ее.

Амели аккуратно стряхивает пепел в фарфоровую пепельницу.

– Это было бы весьма кстати, – говорит Манфред, провожая взглядом ее руку.

– А вы? – спрашиваю я, обращаясь к Казимиру, который до сих пор хранил молчание. – Вы помните, как ее звали?

С лица Казимира сошел весь цвет, а лоб блестит от выступивших на нем капель пота. Он открывает рот и снова закрывает, не произнося ни звука. Амели кладет ладонь ему на руку.

– Кассе, – говорит она, – что с тобой?

– Просто… – Он встряхивает головой и обеими руками проводит по волосам, а потом делает глубокий вдох. – Простите, – говорит он. – Я тоже не помню, как ее звали.

– Но саму девушку вы помните? – делаю я еще одну попытку.

– Нет, – быстро отвечает Казимир. Возможно, чересчур быстро. – Я не помню ни одну из этих девушек.

В последовавшей за этим тишине я наблюдаю за его реакцией.

– У вас не может оказаться ее старого фото? – спрашивает Манфред.

По выражению лица Амели ничего нельзя понять.

– Фото прислуги? Сильно сомневаюсь.

– Возможно, в Налоговой инспекции сохранились ее данные, – вслух предполагаю я, глядя на Амели. – Я исхожу из того, конечно, что вы не нанимали на работу нелегалов?

Амели не прячет взгляд и смотрит мне в глаза.

– Я не собираюсь стыдиться того, что двадцать лет назад мы нанимали иностранных работников, не оформляя социальных выплат и не платя налогов, – заявляет она, выпрямляя спину. – Так или иначе, у этого преступления уже вышел срок давности.

– Само собой, – соглашаюсь я. – К тому же налоговые преступления – не наш профиль. Меня больше интересует, почему девушка бесследно исчезла, а вы даже не встревожились и не заявили в полицию.

– Но мы же не нашли ее вещей.

– Подождите, – обрываю ее я. – Ваш муж и Казимир вернулись домой и обнаружили в духовке противень с обгоревшими булочками. Разве не должен был этот факт вызвать у вас подозрения? Почему человек внезапно бросает выпечку и кидается собирать вещи, а потом убегает?

Амели явно колеблется.

– С этой девушкой у нас бывали кое-какие проблемы, – некоторое время спустя признается Амели и тушит сигарету.

– А я так понял, что вы не помните ни ее имени, ни внешнего вида, – говорю я.

Амели вздыхает.

– Я не помню ее имени, это правда. Но саму девушку, конечно, помню. С ней… – Амели руками расправляет складки на фланелевых брюках. – …случались неприятности, – заканчивает она фразу.

– Неприятности?

Манфред весь обращается в слух.

– Мы подозревали ее в воровстве. У нас пропадали кое-какие вещи.

– Что за вещи? – уточняю я.

– Украшения. Пропадали украшения.

30

Манфред меряет шагами свой крошечный кабинет. Я наблюдаю за ним, сидя на стуле. Он повесил пиджак и закатал рукава рубашки. За окном темно. Плотная тьма давит снаружи на стекла, как будто это какой-то гигантский зверь устроился на ночлег, привалившись к стене дома.

– По поводу сегодняшнего утра, – говорю я. – Что ты думаешь о поведении Казимира?

– Думаю, он знает больше, чем нам рассказывает. Ясно как день, что он помнит девушку – у него был такой вид, будто он сейчас обделается.

– Может, нам стоило опросить и Тома Боргмарка?

– С чего бы ему знать имя прислуги?

Я пожимаю плечами:

– Он ведь проводил много времени в усадьбе. Кстати, я только что направил заявление в социальную службу. Когда я был у Марии Фоукара, к ней явилась жена Тома, чтобы забрать детей. Она была пьяна как сапожник. Очевидно, у нее серьезная зависимость, и дети подвергаются опасности, находясь рядом.

– Наличие счета в банке – не панацея от подобных проблем.

Манфред останавливается у окна, глядя в темноту, и медленно переминается с ноги на ногу.

– Я сейчас разговаривал по телефону с мужем этой Амели.

– С Грегором де Вег?

– Да. Он тоже не смог вспомнить девушку. Сказал, что если кто и знал, как ее звали, так это Амели. Я связался и с другими детьми – Харольдом и Дугласом. Они имени тоже не назвали, но средний брат, Дуглас, сказал, что эта девушка была милой. И услужливой. Но никаких фотографий у них, конечно, нет.

– Разумеется, зачем бы кому-то фотографировать прислугу? Она же была для них никем, просто обслуживающим персоналом. Она пересекла половину земного шара, чтобы поддерживать порядок в чужом доме и печь булки, оставила свое дитя в Колумбии ради работы в семье, члены которой забыли ее имя в тот же миг, как над ее телом сомкнулись морские волны.

Манфред, отвернувшись от окна, пожимает плечами и кивает.

– У каждой второй семьи на Королевском Мысе есть няни и прочий персонал.

Я погружаюсь в раздумья.

– Эти девушки, – говорю я. – Чем они занимаются в свободное время?

– Не имею ни малейшего понятия.

– Зато я имею. У тебя есть номер местного полицейского участка?

* * *

Я стою на вершине утеса Кунгсклиппан, глядя на свинцово-серую воду. Небо обложено тяжелыми тучами, но выглядывающая из прорех между ними голубизна намекает на то, что солнце все еще светит где-то высоко, над плотным покрывалом облаков.

Ветер треплет мне куртку и ерошит волосы, которыми я с таким трудом прикрыл лысину. Я подношу руку к голове, чтобы пригладить их, и заглядываю за край обрыва, ощущая в животе спазмы. У подножия утеса волны разбиваются о камни и превращаются в белую пену.

Двадцать лет под водой. Двадцать лет в холодных объятиях Балтики.

Где-то на свете живет ее ребенок, не ведая о том, что сталось матерью. Маленький человечек, которому она дала жизнь, уже вырос и, возможно, сам обзавелся детьми. Там, на другой стороне света, жизнь продолжается, но здесь все как будто застыло. Волны укачивали ее тело, пока оно постепенно не растаяло, растворилось, и все, что от нее теперь осталось, – кости. Весна приходила вслед за зимой, и новые весны приходили вслед за новыми зимами. Годы приходили и уходили, а она – девушка, чья судьба нас так интригует, – пребывала в забвении.

Никто не хватился ее, никто не поднял тревогу.

Я размышляю над словами Манфреда.

У каждой второй семьи на Королевском Мысе есть няни и прочий персонал.

Как по-разному протекают наши жизни. Как мы избалованы – и я в том числе – всем тем, что принимаем как должное: свободой выбирать свой путь, безопасностью, жизнестойкостью и неотъемлемым правом жить рядом с теми, кого мы любим.

– Я сейчас яйца отморожу, – стонет Манфред. – Долго еще мы будем здесь торчать?

Я оборачиваюсь на его голос. Манфред топчется на месте, кутаясь в тонкое белое кашемировое пальто.

– Нужно было теплее одеваться, – говорю я.

– Ты не упоминал о том, что нам придется совершать долгие пешие прогулки.

– Мне нужно было еще раз взглянуть на это место.

– Зачем?

На этот вопрос у меня нет ответа. Это всего лишь обрыв, он ничего не может рассказать о том, что же произошло с женщиной, которая упокоилась здесь.

Тем не менее я чувствую, что море говорит со мной, оно что-то нашептывает мне на ухо, и это что-то – очень важно. Просто сквозь фоновый шум я пока не могу разобрать слов. Все, что мне нужно, – это время. Время, чтобы собрать воедино все кусочки мозаики, полную картину которой нам до сих пор еще не удалось окинуть взглядом.

Прошло два дня с тех пор, как местная полиция приступила к поквартирному обходу жителей, и вот сегодня появился первый результат. Нам с Манфредом предстоит посетить семейство, которое проживает всего в нескольких сотнях метров от усадьбы – быть может, они смогут пролить свет на загадочную личность погибшей колумбийки.

– Ладно, – соглашаюсь я, – поехали.

В молчании мы возвращаемся к машине и короткой дорогой едем к дому семьи Веннергрен.

Большой приземистый дом весь из стекла и бетона напоминает музей современного искусства. Он стоит на краю скалы, откуда открывается ничем не ограниченный вид на море. Возле гаража припаркованы два автомобиля – черная «Ауди» и красный «Мини».

– Его и ее, – кивком указываю я на машины.

Манфред ничего не говорит.

Гравий подъездной дорожки хрустит под ногами, когда мы направляемся к входной двери.

«Веннергрен» – гласит скромная металлическая табличка серебристого цвета.

Мы звоним в дверь, и через некоторое время нам открывает женщина в спортивном костюме, на вид лет пятидесяти.

– Эва Веннергрен, – представляется она и приглашает нас пройти в дом.

Внутри все выдержано в серо-белых тонах, обстановка аскетичная. Проходя мимо кухни, я замечаю поверхности из нержавеющей стали, которые живо напоминают мне помещение судебно-медицинской экспертизы в Сульне.

Меня слегка потряхивает, хотя в доме тепло.

– Это надолго? – осведомляется хозяйка. – Через полчаса у меня йога.

– Нет, – успокаивает ее Манфред. – Мы не отнимем у вас много времени.

Мы садимся на диван в гостиной, на поверку оказывающийся жестким и неудобным. Журнальным столиком здесь служит куб полированного мрамора. Несколько книг по искусству веерообразно разложены в его углу. Из панорамного окна – от пола до потолка – открывается вид на скальную площадку и море. Над горизонтом колеблется тонкая пелена тумана, словно дым далекого костра.

– Вы хотели что-то узнать о нашей няне? – уточняет Эва, пультом выключая музыку.

– Верно, – соглашаюсь я. – Если я правильно понял, двадцать лет назад у вас работала няня родом из Мексики.

Эва улыбается.

– Маргарита. Настоящая жемчужина.

– Так вы помните ее имя?

Эва морщит лоб.

– Разве это странно? Она ведь работала у нас два года, помогала заботиться о детишках, когда те были совсем маленькими. Мы и впоследствии поддерживали с ней связь. У нее все сложилось хорошо. Сейчас она работает медсестрой в Мехико. У нее двое собственных детей. Если мы когда-нибудь окажемся в Мехико, обязательно ее навестим.

Солнце пробивается сквозь облака и немедленно нас ослепляет. Комната утопает в его лучах.

Эва жмурится, нащупывает еще один пульт и нажимает на кнопку. В следующее мгновение раздается жужжание, и на окно опускается тонкая тканевая гардина.

– А эта ваша Маргарита могла общаться с помощницей де Вегов? – спрашивает Манфред.

Эва снова улыбается.

– Ну конечно, они все время дружили. Им приятно было иметь возможность говорить по-испански и общаться с кем-то из своей части света. Оставить семью и друзей ради работы на другом краю земли – совсем не просто.

– Да, – соглашаюсь я. – Конечно же, это не просто. А вы не помните, как звали няню, которая работала на де Вегов?

Эва задумывается буквально на мгновение, водя ладонью по гладкой поверхности своих лайкровых леггинсов. Затем лицо ее озаряет улыбка.

– Кажется, ее звали Паола. Да, Паола. Не помню фамилию. Но вы всегда можете спросить об этом Маргариту. Я дам вам ее номер.

31

Когда мы снова оказываемся в машине, я прошу Манфреда высадить меня у дома Марии Фоукара.

– Мне нужно с ней поговорить, – объясняю я.

– Но как ты потом доберешься до города?

– Поеду на электричке, мне нужно все обдумать. Мы все равно не сможем позвонить Маргарите, сейчас у них там четыре часа утра.

Манфред сначала глядит на меня, как на умалишенного, но потом пожимает плечами.

Из трубы в доме Марии идет дым. Через окно я замечаю ее силуэт – она, наверное, склонилась над кухонным столом.

– Увидимся, – бросаю я Манфреду, выбираясь из машины.

– Я тебя не понимаю, – бурчит Манфред, поворачивая регулятор, чтобы прибавить тепла в салоне.

Я захлопываю дверь, ничего ему не ответив.

Манфред разворачивается, газует с места и мчится прочь.

Быть может, дело, над которым мы работаем, а может, и силуэт Марии Фоукара в окне навевает мне воспоминания о другом времени и другой женщине, когда-то стоявшей у окна.

* * *

Тем вечером Ли стояла у окна и смотрела, как я ухожу, хотя она просила меня остаться.

Тот вечер я не забуду никогда.

Я работал над делом об убийстве Ясмин, и работал много.

Ли была на меня обижена. А когда Ли обижалась, она становилась плаксивой, и в тот вечер дело обстояло именно так.

– Значит вот так, да? – бросила она мне, когда я уже стоял в прихожей. – Будешь столько же работать, когда появится ребенок? В таком случае я съезжаю, так и знай. И можешь сидеть здесь в полном одиночестве. – Она уперлась руками в бока, выставив локти. – И работать, – добавила она вдогонку.

– Вернусь самое позднее в десять, – сказал я, натягивая куртку. Да, ту самую. Знаменитую куртку, которая согревает меня вот уже двадцать лет.

– Ты же только что вернулся.

– Кое-что случилось.

– Всегда что-нибудь случается.

– Мне нужно спешить.

Дверь в спальню была приоткрыта. На кровати виднелись аккуратные стопки одежды.

– Ты вещи собираешь? – спросил я.

– Сортирую твои тряпки! – отрезала Ли, закатив глаза к потолку. Волосы она заплела в две короткие косички. Тугой живот выпирал над поясом мешковатых штанов. Потом она со вздохом покачала головой. – Прости, мне что-то нездоровится сегодня.

Голос у Ли был какой-то тонкий и надтреснутый, и она не поднимала глаз от пола.

– Что с тобой?

– Живот. Живот болит.

Я заколебался – на секунду, максимум на две. Пока я сам с собой рассуждал, мгновение миновало.

«Если я не явлюсь, Анн-Бритт будет в бешенстве». Только что были получены результаты анализа образцов ДНК с обнаруженных на свалке предметов, и меня срочно вызвали на встречу с прокурором, Анн-Бритт и другими следователями.

Я поглядел на Ли.

Выглядела она совершенно обыкновенно – сильной, здоровой и заметно беременной. Я решил, что ей не хватает общения. Что она устала проводить вечера в одиночестве в ожидании окончания расследования, которое, как я полагал, должно было стать определяющим в моей карьере.

– Мне нужно всего лишь забрать кое-какие документы, – солгал я. – Обернусь за час.

Ли посмотрела на меня долгим взглядом. Она знала, что это ложь, а я знал, что она знает. Она поняла – что бы там ни было, я ставил это выше, чем ее и ребенка.

Когда я вышел на улицу и обернулся, она стояла там – темный силуэт в ярко освещенном окне.

Я отвернулся и пошел прочь.

Мы лжем, чтобы защитить себя и своих любимых. Мы лжем для простоты – потому что врать проще, чем говорить правду. Кто-то сказал: пока правда завязывает шнурки, ложь успевает обежать половину земного шара.

Мы лжем, чтобы казаться значительнее и интереснее – потому что правда нередко бывает чертовски прозаична. Мы лжем из-за недопонимания и страха, и по тысяче других причин. И чаще всего в этом нет ничего плохого – что может значить капелька лжи в море искренности?

Ложь – это милый маленький крольчонок. Он кажется таким безобидным. Но не успеешь и слова сказать – он уже соскочил с твоих рук и размножился, и лес теперь кишит кроликами. Одна ложь тянет за собой вторую, вторая – третью, и так далее. Наконец, их уже не счесть, как не вернуть сказанного.

Ты не думаешь, не желаешь того, не веришь, что твоя ложь может стать причиной катастрофы.

Но порой происходит именно это.

* * *

По своему обыкновению мы сидим за кухонным столом. Мария, как обычно, сварила кофе. Разумеется, у меня есть к ней вопросы, но отнюдь не необходимость их задать – причина моего появления здесь. Я с тем же успехом мог позвонить ей.

– О чем ты хотел поговорить? – спрашивает Мария, откусывая кусочек имбирного печенья.

У нее на подбородке остается несколько крошек, и я сдерживаю внезапный порыв протянуть руку и стряхнуть их.

Мария подтаскивает второй стул поближе к себе и кладет ноги на сиденье. На ней флисовые брюки, теплые носки и вязаный свитер. Волосы убраны в свободный узел на затылке.

Мария красива – я всегда так считал. И красота ее естественна. Ни разу я не видел на ее лице ни следа косметики, ничего искусственного, преувеличенного или исправленного. Ничего из того, что многие женщины полагают привлекательным.

– Мы думаем, ты была права. Няня, работавшая на семейство де Вег, была родом из Колумбии, и может оказаться, что обнаружены именно ее останки.

Мария смотрит на меня, ничего не говоря.

– Очевидно, ее звали Паола, – продолжаю я. – Не припоминаешь?

– Паола?

Наморщив лоб, Мария качает головой.

– Сожалею. Я не могу вспомнить это имя.

– Как думаешь, мог Самир с ней когда-то пересекаться?

– Самир? Он вообще ни разу не бывал в усадьбе, там его не жаловали. В особенности Харольд, их старший сын. Он состоял в какой-то ультраправой организации, члены которой презирали всех приезжих. – Опустив взгляд, Мария улыбается уголками рта. – Самира многие недолюбливали, – добавляет она.

– А Ясмин? Она могла знать Паолу?

– Не думаю. Хотя справедливости ради должна сказать, что я не контролировала круг ее общения. Она была самостоятельной и о своих друзьях особенно не распространялась. А почему ты спрашиваешь? – Мария замолкает, но потом внезапно в ее глазах мелькает искра. – Это из-за сережки, да? Сережку Ясмин нашли на теле Паолы. Между ними должна быть какая-то связь.

Хоть я ничего не говорю в ответ, я впечатлен ее способностью делать выводы.

Мария отпивает глоток кофе. Узел на ее затылке немного съезжает на сторону и теперь косо свисает.

– Тебе известно что-нибудь о пропаже украшений той зимой?

– Украшений? – Мария как будто развеселилась. – У меня нет украшений, – с улыбкой говорит она. – Помимо обручального кольца, конечно. Может быть, есть еще пара серебряных колец, но ничего ценного.

– А Ясмин упоминала что-то, касающееся пропажи сережки?

– Я не следила за вещами Ясмин. Вероятно, она и сама этого не делала. В ее комнате можно было спрятать машину – настолько она была захламлена.

Со стороны лестницы раздаются шаги. Они приближаются, и через несколько секунд в дверном проеме появляется Винсент.

Я сразу узнаю его. Он прилично подурнел, волосы стали редкими и утратили свой огненно-рыжий оттенок, но светлые глаза и круглое лицо никуда не делись.

Заметив меня, Винсент замирает. Одной рукой одергивая футболку, он бросает растерянный взгляд на мать.

– Здорово, Винсент! – говорю я. – Меня зовут Гуннар, я полицейский. Мы с тобой уже встречались много лет назад, когда умерла Ясмин.

Винсент не отвечает, взгляд его все еще сфокусирован на Марии, а рука теребит край футболки.

– Ты почти не изменился. Как твои дела?

Винсент переводит взгляд на какую-то точку справа от меня, несколько раз подряд моргает и молча кивает.

– Выпьешь с нами кофе? – спрашивает его Мария.

Винсент качает головой, отпускает футболку и показывает руками какие-то знаки.

– Ну тогда проваливай, иначе пропустишь автобус, – отвечает Мария.

Винсент кивает и исчезает в прихожей.

– И передавай привет Бьянке! – кричит Мария ему вдогонку.

Винсент ничего не отвечает. Несколько секунд спустя хлопает входная дверь, и в окно я вижу, как он забрасывает рюкзак за плечи и шагает по направлению к дороге.

– Ну вот, ты сам видишь, – деловито произносит Мария. – Ни единого слова.

Я провожаю Винсента взглядом, пока он не исчезает среди деревьев. Он идет быстрым шагом, немного склонившись вперед, словно ищет что-то на замерзшей земле.

Поймав взгляд Марии, я пытаюсь отыскать в нем тень печали или усталого смирения, но она выглядит собранно.

Двадцать лет – ни единого слова. В этом деле много жертв.

– Я еще кое о чем хотел поговорить.

Мария приподнимает одну бровь.

– Ты говоришь, что злилась на меня, – продолжаю я.

– Было дело. – Мария тихо смеется. – Милый Гуннар, это ведь было так давно.

– Когда я пропал. Причиной тому было… Кое-что случилось.

Мария ставит на стол кофейную чашку.

– Твоя жена?

Я киваю:

– Ли, моя жена, ждала ребенка. Мы только что переехали в новую квартиру.

Я опускаю взгляд на руки, не в силах смотреть ей в глаза. На грудную клетку что-то давит, воздух кажется разреженным, как будто в нем совсем нет кислорода.

Я никогда это ни с кем не обсуждал всерьез. Я считал, что мне это не нужно, но, вероятно, это было не совсем верно.

Мария молчит, терпеливо ожидая моего признания, и за это я ей благодарен.

– Однажды вечером мне позвонила Анн-Бритт. Я был вынужден вернуться на работу. Хотя на самом деле я не был вынужден. Я решил ехать, несмотря на то, что Ли была против. Она жаловалась, что у нее болит живот.

Я ненадолго умолкаю и вслушиваюсь в тишину, глядя в окно на пепельно-серое небо осени. Ветер несет мимо окна сухие листья, несколько ворон садятся на лужайку и принимаются ковыряться клювами в глине.

– Я солгал ей. Сказал, что мне нужно всего лишь съездить забрать бумаги, – снова заговариваю я. – Пообещал, что вернусь через час. Но встреча заняла несколько часов, и я даже не позвонил Ли, чтобы справиться о ее самочувствии. А потом я вернулся домой.

Мария встает со стула и обходит вокруг стола, чтобы сесть рядом со мной. Она кладет руку мне на плечи.

– Когда я вернулся домой, она была мертва, – говорю я. – Я нашел ее прямо в прихожей. Мне кажется, она пыталась выбраться, чтобы позвать на помощь.

Я не рассказываю Марии о зрелище, которое предстало моим глазам, когда я открыл дверь. Не получается. Мне не подобрать подходящих слов. Тело лежало в позе эмбриона. Вся одежда пропиталась кровью. Пальцы уже начали коченеть – я почувствовал, когда искал пульс у нее на запястье.

Мария делает глубокий вдох.

– Боже мой, Гуннар, – шепчет она. – Ты же сказал, она покинула тебя.

Какое-то время мы сидим молча. Спазмы в груди не дают мне вымолвить и слова.

– Мне сказали, что пуповина лопнула и у Ли возникло сильное кровотечение, – наконец нахожу я в себе силы продолжить. – И что даже окажись я в тот момент рядом, это ничего не смогло бы изменить. Только я в это не верю.

Я закрываю глаза и замолкаю. Пытаюсь дышать, превозмогая боль в груди.

– Я солгал, – выдыхаю я. – А она умерла.

Мария медленно гладит меня по голове.

– Все лгут, Гуннар, – приговаривает она. – Все лгут.

32

Здесь покоится Гуннар Вийк – его носило по жизни без всякой цели и смысла, но он был любим женщиной, которая сама жаждала любви.

Да, пусть так и напишут на моем могильном камне.

Это не ложь, даже не преувеличение, это чертова правда.

Так было не всегда. С Ли у меня были покой, цель в жизни и вера в будущее. У меня не было нужды производить впечатление на других женщин, склонять их к связи.

Но когда исчезла Ли – краеугольный камень моего мироздания – все полетело к чертям.

Возможно, говоря, что все полетело к чертям, я преувеличиваю. В том смысле, что я смог жить дальше. Я работал, я любил – во всяком случае, в физическом понимании этого слова. Но я не мог и не желал больше связывать свое существование с женщиной, потому что бессмертных женщин не бывает. Если уж сильная и здоровая Ли смогла вот так, без предупреждения, взять и умереть, то же самое могло произойти с любой.

Не просто могло, кстати. Так оно обязательно и случилось бы.

Так что я перебирал женщин – одну за другой. Познавал тела – одно за другим. Сделал страсть своей религией, а акт любви – причастием.

Разумеется, обо мне сплетничали.

На работе у меня появлялись прозвища, но я притворялся, будто был не в курсе дела. Стоя в очереди в буфет, коллеги беззастенчиво пялились на меня. Пару раз начальство вкатило мне строгий выговор – флирт с коллегами и фигурантами дел был неприемлем. Мне стоило чаще включать голову. Стоило подумать о своей репутации, своей ответственности, своем будущем. Об их будущем. Но я вел себя бездумно, безответственно, неуправляемо. Разве не мог я взять себя в руки и держать хозяйство в штанах? Сколь великую сложность для взрослого мужчины могла представлять необходимость держать гульфик застегнутым?

Я воспринимал все бури и грозы спокойно – они имели свойство утихать. А потом появилась Будил. Она на меня не жаловалась – мы просто трахались.

Мое отношение к женщинам всегда было хорошим – с какой бы стати ему быть иным? Я выказывал к ним уважение и интерес, я же не какой-нибудь там говнюк, не подумайте.

Но больше никогда я не ночевал с женщиной под одной крышей.

Это место в моем сердце занимала Ли.

* * *

На следующее утро вновь идет снегодождь – с неба валятся тяжелые комья снежной слякоти, густой кашей покрывая машины и дороги.

Подбираясь к своему старенькому «Фольксвагену», я сквозь зубы ругаюсь, достаю скребок и принимаюсь очищать ветровое стекло. Под снежной жижей прячется слой прочного льда, и я с трудом отдираю эту мерзлую скорлупу.

Покончив с этим, я кидаю скребок на заднее сиденье. По тротуару приближается какая-то фигура. Это Черстин с четвертого этажа.

Мой первый порыв – прыгнуть в машину, газануть с места и умчаться подальше, но она меня уже заметила, поэтому я просто стою, глядя, как она приближается ко мне, ведя на поводке Билли. От дождя Черстин укрывается голубым зонтиком.

Мимо на скорости проезжает фургон, окатив мои ноги холодной жижей. Вода стекает по икрам прямо в ботинки.

Остановившись на тротуаре, Черстин взирает на меня. Под зонтом ее лицо приобретает нездоровый фиолетовый оттенок. Билли тоже на меня глядит, и даже на его морде написано обличительное выражение. Он выглядит совсем тощим – шерсть вся промокла. Она завивается колечками у него на брюхе, за ушами и на вымокших лапах.

– Гуннар, как ты мог?

Я ничего не отвечаю. Впервые за долгие годы я теряю дар речи – я и в самом деле не знаю, что тут можно сказать. Я не хотел причинить ей боль. Боже мой, да она же мне вполне симпатична.

– Черстин, – начинаю я. – Ты…

Она поднимает ладонь.

– Нет. Ничего не желаю слышать. – На какой-то миг наступает тишина. – Ты… – начинает она. Потом немного подтягивает поводок и встречается со мной взглядом. Накрашенный красной помадой рот открывается и закрывается. – …потаскуха, – резюмирует Черстин. – Самая настоящая потаскуха мужского пола.

Затем она разворачивается и, прихрамывая, исчезает за пеленой дождя. Билли она тащит за собой на поводке. Он несколько раз оборачивается, бросая на меня долгий взгляд своих песьих глаз.

По дороге на работу я вспоминаю похороны Самира Фоукара. Это все погода – та же снежная каша, которая падала с неба в тот день, когда мы с Анн-Бритт прибыли в маленькую часовню на кладбище Скугсчуркогорден.

Собралось совсем немного народу – едва ли двадцать человек, не считая распорядителя похорон.

Мы пришли не затем, чтобы почтить память Самира, у нас была иная цель. Мы записали всех присутствовавших – случается, что преступник посещает похороны жертвы.

В тот день мы побеседовали со всеми гостями. Это были друзья и коллеги Самира из Каролинского института.

Ни Марии, ни Винсента на похоронах не было.

Начальница Самира, женщина на седьмом десятке, всю церемонию громко проплакала, многократно сморкаясь в клетчатый платок.

– Он был замечательным человеком, – заявила она нам после. – Замечательным. Я ни на мгновение не поверю, что он убил свою дочь.

Прочие, упоминая предполагаемую вину Самира, были более многословны:

– Не знаю, чему верить, – признался один из его товарищей, алжирец лет тридцати с пирсингом в носу. – Мне вообще-то нравился Самир, но я знаю, что религия может сделать с человеком. Это ядовитое зелье.

А Грета, подруга Марии Фоукара, сказала так:

– Он был чудесный. Веселый, умный. Красивый. – Затем на ее лице возник намек на улыбку. – Только, может быть, не совсем надежный, – добавила она.

Когда мы попросили ее объяснить, что она имела в виду, Грета склонила голову набок.

– Я не имела в виду, что верю в то, что он убил Ясмин, или что-то такое. Нет, я так не думаю. Но он всегда ставил себя на первое место. Мне кажется, его не заботило, не ранит ли он чувства других людей.

* * *

Когда наконец мы садимся за стол в небольшом конференц-зале на работе, день уже клонится к вечеру. Манфред и я сидим с одной стороны, Биргитта – с другой.

– Я прожила год в Мадриде, – сообщает она. – Но это было в восьмидесятых, так что никаких чудес не ждите.

Я киваю и пододвигаю к ней поближе телефон:

– Все будет хорошо. Она сама немного говорит по-английски.

Биргитта пожимает плечами, глядя в свои записи.

– Ладно, ладно.

– Ты лучше всех, – говорю я.

Она бросает на меня долгий взгляд и тянется к трубке. Набирает номер и слушает отрывистые гудки. «Сейчас где-то в Мехико звонит телефон», – думаю я. Там живет Маргарита, которая может стать ключом к разгадке тайны личности Паолы.

Происходит соединение, и в трубке раздается женский голос. Слова невозможно различить – так быстро они выстреливают одно за другим.

Биргитта начинает разговор:

– ¡Ноla! Mi nombre es Birgit Malm y trabajo para la policía sueca[21].

Они разговаривают около десяти минут.

Биргитта делает пометки у себя в блокноте и кивает, как если бы Маргарита могла ее видеть. Несколько раз на ее лице появляется озабоченное выражение, как будто Маргарита чем-то ее расстроила.

Положив трубку, Биргитта откашливается и переводит взгляд на меня.

– Маргарита знала ее. Девушку звали Паола Варгас. Она была родом из Буэнавентуры, колумбийского города на побережье, к западу от Кали. Роста она была небольшого, чуть выше ста пятидесяти сантиметров. Паоле было двадцать два года, и у нее была четырехлетняя дочь, Марсела, которая осталась жить с родителями Паолы на то время, пока та отправилась работать в Швецию.

Биргитта шумно переводит дух и продолжает:

– У Паолы не было за душой ни гроша, не было образования. Она согласилась на работу в Швеции, чтобы откладывать деньги для дочки. Хотела обеспечить ей лучшее будущее.

– У Маргариты есть какие-нибудь сведения о родителях Паолы?

– Нет. Когда Паола исчезла, Маргарита решила, что она сделала это по собственной воле. Та всегда говорила Маргарите, что работать на семейство де Вег ей было непросто. В частности, мать семейства предъявляла к ней очень высокие требования. Но сильнее всего Паолу беспокоила проблема с одним из сыновей де Вег. Она не знала, как избавиться от его назойливого внимания. Маргарита была целиком и полностью уверена, что Паола сбежала именно по этой причине.

– Один из сыновей? – уточняет Манфред. – Который?

– Она не помнит его имени. Их же было трое. – Биргитта бросает взгляд на часы. – Мне нужно идти.

– У тебя тренировка по плаванию? – интересуюсь я.

– У меня жизнь. Маргарита сказала, что мы можем звонить ей по необходимости. Завтра я свяжусь с Интерполом.

– Хорошо, – говорит Манфред. – Так и поступим. Спасибо тебе за помощь.

Биргитта пожимает тощими плечами:

– Для этого я и здесь.

Затем она поднимается, подхватывает свои вещи и направляется к двери. Прежде чем выйти в коридор, Биргитта оборачивается:

– Маргарита еще кое-что упомянула. Паоле предлагали работу в США, но та отказалась. Она приняла решение ехать в Швецию, потому что считала, что здесь очень спокойно.

* * *

Будил надевает пиджак, приглаживает рукой блестящие волосы и поворачивается к нам:

– Я спешу. Через двадцать минут у меня ужин с начальником Стокгольмского полицейского управления, так что можете меня проводить.

Она подхватывает пальто, вешает на плечо сумочку и делает шаг к двери.

Мы с Манфредом следуем за ней по коридору.

– Так вы хотите попытаться разыскать ее родственников? – спрашивает она.

– Все так, – соглашается Манфред. – Завтра мы свяжемся с Интерполом.

– Но как же мы сможем подтвердить ее личность? У нас ведь нет ДНК.

– Та лаборатория в Германии, где проводили изотопный анализ фрагментов кости, сообщила нам, что женщина была родом из западной части Центральной Америки, вероятнее всего – из Колумбии. Тут все совпадает. Рост также совпадает. Она была низкорослой – около ста пятидесяти пяти сантиметров.

Будил фыркает.

– Это не идентификация, – бросает она, спускаясь по узкой спиральной лестнице. – А сережка? – добавляет она. – Разве не вы утверждали, что она принадлежала Ясмин?

– Мы продолжаем это утверждать, – соглашаюсь я.

– Но откуда же у нее сережка Ясмин?

– Может быть, от самой Ясмин? – предполагаю я.

– Ради бога, Гуннар, – привычно тянет Будил.

– Возможно, Паола украла серьгу, – пыхтит Манфред, который на лестнице отстал. Амели де Вег заявила, что за время, пока на них работала Паола, в доме пропало несколько украшений.

Будил снова фыркает:

– Такие заявления выеденного яйца не стоят. Однажды я тоже подрабатывала нянькой. И меня тоже обвинили в воровстве, когда мамаша не смогла найти свои часики. Они преспокойно лежали в ванной, рядом с успокоительными таблетками, без которых она жить не могла. – Будил ускоряет шаг, и среди каменных стен раздается эхо. – Кроме того, – добавляет она, – возникает вопрос, кто же убил Паолу?

Ни у меня, ни у Манфреда ответа нет.

– Ясмин убил Самир Фоукара, это нам известно, – продолжает она. – Это доказано в процессе расследования, несмотря на то, что правосудие его освободило. Тогда у меня возникает вопрос.

Будил внезапно останавливается и оборачивается к нам. Взгляд у нее жесткий, в осанке чувствуется уныние. Тонкая блестящая челка прикрывает бледный лоб.

– Тогда у меня возникает вопрос, уж не думаете ли вы, что Паолу тоже убил Самир. Убийство Ясмин было обусловлено вопросами чести. У отца Ясмин ведь не было причин лишать жизни колумбийскую прислугу? Или я здесь что-то упускаю?

– Нет, но… – мямлит Манфред.

– Никаких «но», – обрывает его Будил, возобновляя спуск. – Второй вопрос – кто убил Самира Фоукара? А главное – почему?

Мы спускаемся в холл. Под стук каблуков Будил скорым шагом направляется к дверям.

Не оборачиваясь, чтобы посмотреть, идем ли мы за ней, Будил выходит на улицу. Порыв ледяного ветра несет с собой отдельные снежинки. Вчерашняя снежная каша замерзла, и теперь под ногами хрустит лед.

– Что-то мы все-таки упускаем, – упорствует Будил. – Это даже вам должно быть ясно. Мне нужны доказательства и факты. А не куча притянутых за уши теорий. Я не могу тратить свое время на эту чушь. Ройте землю носом и ищите ответы.

33

Манфред провожает Будил взглядом, пока она не сворачивает к Ратуше.

– Она просто что-то с чем-то.

Он сплевывает на тротуар.

Я гляжу вслед Будил. Смотрю на ее разлетающиеся на ветру темные волосы, слышу перестук каблучков и наблюдаю, как под тканью пальто в такт шагам прорисовывается аппетитная попка.

– Ты прав, – с улыбкой соглашаюсь я.

Манфред бросает на меня взгляд.

– Я не могу тебя понять, Гуннар.

– Хм.

– Тебя вовсе не волнует, что она обращается с нами, как со скотом?

– Она отходчива.

Мы замолкаем. Мимо по направлению к гаражу проносится полицейский автомобиль. Сирена постепенно утихает.

Манфред поворачивается спиной к ветру и прикуривает сигарету. Затянувшись, он заходится кашлем.

– Но в одном она права, – вдруг говорит он.

– Будил?

– М-м.

Он глубоко затягивается, выпускает дым в вечернее небо и снова кашляет.

– Что-то мы явно упускаем, – повторяет он, не глядя на меня.

– Я знаю.

– Нам стоит заново изучить старые материалы.

– Я над этим работаю.

Манфред тушит окурок о фонарный столб и бросает его наземь. Оранжевый огонек вспыхивает и гаснет.

– Мне пора домой. Афсанех рассвирепеет, если я не вернусь к тому времени, как нужно будет укладывать Надью.

– Проваливай, – говорю я, думая о Ли и об осколках потерянного времени.

Но в следующий миг перед внутренним взором возникает лицо Марии – я еще помню тепло ее ладони, гладившей мою голову.

– Уверен?

– Мне больше нечем заняться, – отвечаю я.

Мой рабочий стол завален бумагами – отчетами криминалистов, выписками из заключений судебных экспертов, фотографиями, протоколами допросов и списками пассажиров из аэропорта Арланда.

Каждый раз, когда мне приходится возвращаться к старым истрепанным документам, все повторяется. Все, что было задвинуто в самые темные углы памяти, с непреодолимой силой рвется наружу. Я вспоминаю отчаяние в глазах Марии, растерянность Винсента, страх на лице Самира, когда мы пришли за ним. Я собственными глазами наблюдал растянутое во времени крушение семьи Фоукара, словно жестокую автокатастрофу в режиме slow motion.

День первый: мама, папа, дети. День второй: обломки кораблекрушения. Жалкие осколки того, что прежде было семьей.

Я бросаю взгляд на наручные часы. Они показывают почти два ночи.

Коллеги давным-давно разошлись по домам. Разумеется, кое-где работа не прекращается и сейчас, но на моем этаже пусто и царит тишина. Только глухо жужжит вентиляция.

Охотясь за недостающими деталями головоломки, я прочел все документы, подчеркнул важные моменты и сделал записи в своем блокноте. Меня не отпускает чувство, что я близок к какому-то решающему прорыву, как будто у меня за спиной все время кто-то стоит, ускользая в тень, едва я соберусь повернуть голову.

Я наливаю в видавшую виды чашку еще кофе из термоса, который заблаговременно наполнил в буфете. Едва делаю глоток, спазм скручивает мой желудок в безмолвном протесте, и меня накрывает внезапная волна дурноты.

Остаться – не вариант, это ничего не даст. Я слишком устал, чтобы из этого вышел хоть какой-то толк. Сейчас я не смог бы отличить тот самый недостающий кусочек мозаики, даже если бы он лежал прямо у меня перед носом.

Я принимаюсь сгребать бумаги, складываю их в аккуратные стопки и уже наклоняюсь, чтобы расстегнуть свои рваные сандалии, как вдруг прямо у меня перед глазами оказывается имя.

Я замираю, чувствуя, как сердце в груди начинает биться быстрее.

«Это невозможно» – мелькает у меня мысль. Это просто, черт возьми, невозможно.

Я хватаю мобильник, снова гляжу на часы и пару мгновений размышляю. Потом набираю номер.

– Да черт бы тебя побрал, – сонным голосом фыркает в трубку Манфред. – Ты вообще в курсе, который час?

Оставив без внимания его раздражение, я не трачу время на извинения и вежливые экивоки.

– Кажется, я знаю, что произошло, – сообщаю я. – Можешь приехать?

Ясмин, 2000

34

Я стою в темноте на утесе Кунгсклиппан. Передо мной простирается море – я слышу его шепот, когда далеко внизу, у меня под ногами, волны разбиваются о скалы у подножия утеса.

Я закрываю глаза, не в силах посмотреть вниз, на черную воду и острые скалы. Ледяной ветер треплет волосы, и одинокая снежинка опускается на щеку.

Внутри меня отчаяние и ужас.

«Это не со мной», – проносится у меня в голове. Все это не может быть со мной. Моя жизнь кончилась, еще не успев начаться. Как же, черт возьми, до этого дошло?

На самом деле мне доподлинно известно, как до этого дошло.

Том. Все началось с него.

Или нет?..

Быть может, вся эта история началась в тот вечер, когда погибли мама и Сильви? Или в то утро, когда папа принял решение переехать в Швецию – вот так просто, хотя все мои друзья оставались в Париже, и у меня не было ни малейшего желания перебираться в страну, где полгода царит лютая стужа, населенную самыми настоящими самодовольными социофобами.

– Тебе нужно сменить окружение, – сказал он. – Начать все заново.

Но мне к черту не нужно было никакое новое начало. К тому же он так это преподнес, что я почувствовала себя старой разбитой тачкой или зависшим компьютером, который необходимо перезагрузить – ctrl, alt, del.

В реальной жизни не бывает четкого начала ни у каких историй, но с чего-то же нужно начинать. Так что чем больше я об этом думала, тем сильнее убеждалась, что все началось с Тома.

* * *

В усадьбе Кунгсудд была вечеринка. Должно быть, это было в июне, потому что у меня как раз закончился учебный год в школе. Второй год в гимназии или, как говорила Мария, второй курс. По математике и химии я скатилась, так что у папы, само собой, сорвало крышу.

Казимир долго убалтывал меня прийти.

Мы не тусили вместе, но частенько пересекались – потому что жили по соседству. Я знала, что нравлюсь ему, и чувствовала на себе его взгляды. Но меня Казимир не интересовал, мне казалось, он чересчур косит под преппи[22] – эти короткие волосы, пикейные джемперочки… он даже носил гербовый перстень. Все это как будто дышало снобизмом, выставляя принадлежность к высшему сословию, а снобы и представители высшего сословия нисколько меня не интересовали.

Еще он был одержим спортом. А я, хоть и занималась баскетболом, спортом в принципе не особенно интересовалась. Единственной причиной, по которой я записалась в секцию, было то, что туда ходила моя подружка, ну и еще тренер был горяч. Я там не сильно преуспела – у меня слишком маленький рост и низкая скорость, но со временем я даже стала думать, что баскетбол – это круто.

Что до Казимира, то он играл в теннис, участвовал в парусных регатах и катался на горных лыжах. Казимир охотился, и, несмотря на то, что его семейство больше не держало лошадей в усадьбе, я уверена, что он продолжал заниматься верховой ездой.

Я все же считала его немного привлекательным: он был высок, с хорошей фигурой и коротким ежиком светлых волос, кончики которых после лета становились практически белыми. Кожа у него была загорелая, а брови немного выгорали на солнце, как и волосы. Улыбка Казимира была самоуверенной, а осанка – чванливой. С самооценкой у него был полный порядок.

– Заходи в пятницу вечером, – однажды, когда по дороге домой из школы я столкнулась с ним в лесу, бросил мне он. Это было за неделю до вечеринки.

– Не знаю, смогу ли, – ответила я, остановившись, потому что Казимир загородил узкую тропинку передо мной.

– Конечно сможешь.

– Может быть, – я сделала шаг вперед, чтобы он подвинулся в сторону. Но он остался стоять, засунув руки в задние карманы джинсов и ухмыляясь.

Я попятилась.

– Будет круто, – продолжал он. – Много выпивки. Может, немного покурим.

Я взглянула на него, слегка сдвинув брови. Неужто такой кадр, как Казимир, курит траву?

– Мне пора, – сказала я, делая шаг в сторону зарослей черники, чтобы обойти его. Черника путалась в ногах, под моей тяжестью одна веточка сломалась и хлестнула меня по икре.

Казимир отступил с тропы в сторону, снова оказавшись прямо у меня на пути.

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, падал на его бесцветные волосы.

– Можешь подвинуться? – попросила я.

– Если ты пойдешь.

Я пожала плечами.

– Хорошо, – солгала я.

Он торжествующе ухмыльнулся.

– Начало в девять.

– Окей.

Я и не думала туда идти, мне совершенно не вперлось тусить с Казимиром и его закадычными приятелями. Но стоило в ту пятницу вернуться домой из школы, как папа снова завел свою шарманку про математику с химией.

– Если ты не стать как следует учиться, по медицинской стезе ты не ходить, – успел он выдать, пока я стаскивала косуху и снимала кроссовки.

Мне не нравилось, когда папа говорил по-шведски. Все его ошибки чертовски резали мне ухо. Папа говорил на этом языке гораздо хуже, чем я. Разумеется, я понимала, что в совершенстве овладеть языком, если ты не вырос рядом с родителем, который на нем говорит, невозможно. Но за каким чертом ему было разговаривать по-шведски со мной? Только лишь потому, что рядом была Мария?

Пока мы жили в Париже – пока были живы мама и Сильви, он был самым идеальным папой. Он особо никуда не вмешивался и был крут – стильно одевался, никогда не гундел про школу. А когда он о чем-то говорил, это звучало умно и компетентно, вне зависимости от темы разговора. Он ведь знал очень много о науке, политике, музыке, и это было заметно. Но стоило ему начать говорить по-шведски, это звучало… да как бы это сказать… глупо. Если честно, он казался тупым.

А мне совсем не нравилось, когда папа казался тупым.

– Прекрати гундеть, – бросила я, покосившись на Марию, которая из кухни неотступно следила за нами взглядом.

– Ты сменить тон. Будь добра выказывать мой уважение, да?

– Только когда ты начнешь уважать меня.

Вниз по лестнице вприпрыжку спустился Винсент, прыжком преодолев последние три ступени и с грохотом приземлившись. Его рыжие волосы стояли дыбом, когда Винсент бросился меня обнимать. Он весь вспотел – я почувствовала, что под футболкой кожа у него влажная.

– Привет, хороший мой! – сказала я, усаживаясь на корточки, и погладила Винсента по голове.

– Поиграешь со мной?

Я подняла взгляд на папу, который стоял, скрестив на груди руки и прислонившись к стене прихожей.

– Конечно, – ответила я Винсенту. – Идем играть.

Винсент спас меня, такое случалось довольно часто. Господи, как я любила этого мальчишку – в нем было столько любви, столько искренности! Он не умел врать. Не думаю, что он вообще был на это способен.

Зато Винсент умел молчать.

Мы играли до самого ужина. Мне кажется, что игра была в зомби, потому что я как раз закончила читать ему книжку про зомби-апокалипсис. Мария очень не любила, когда я читала Винсенту такие книжки, что только подзадоривало меня делать это чаще.

Мы поужинали – не помню, что ели, вероятно, что-то из папиной стряпни.

Папа очень хорошо готовил, так было всегда. Не то что Мария – все ее блюда были переварены, а на вкус напоминали бумагу.

Потом, так как это был вечер пятницы, мы стали уютиться – это была нерушимая традиция: мы ели сырные палочки и пили колу перед телевизором. Хотя, по правде говоря, особого уюта я не испытывала, потому что папа все время укоризненно на меня косился. Как будто из-за того, что у меня снизились результаты по нескольким предметам, я стала его худшим разочарованием.

Как только Мария ушла наверх с Винсентом, чтобы уложить его спать, папа снова принялся за свое. Как обычно, когда мы оставались вдвоем, он сразу переходил на французский.

– Сейчас, летом, мы можем посвящать этому три вечера в неделю.

– Посвящать три вечера в неделю чему?

– Математике и химии, чтобы ты смогла все нагнать.

Я немедленно перешла на шведский, прекрасно сознавая, какое у меня перед ним преимущество.

– Пф. Посвящай. А я буду работать в «Риальто».

Папа убрал волосы от лица и собрал их в пучок на шее. Потом медленно покачал головой, улыбаясь чему-то своему. Он так делал, когда считал, что собеседник сморозил реальную чушь.

– Упорный труд, Ясмин. Это единственный, что засчитываться тебе в жизни.

– Для таких как ты, может, и так.

Папа вздохнул.

– Ума не приложить, что с тобой делать.

– Ну прости, что я так тебя разочаровала.

Он нашарил рукой пульт, выключил телик и повернулся ко мне.

– Я бы понимать, если бы ты тяжело учиться. Но ты ведь, – папа развел руками, это был его фирменный жест, – талантливая. Ты только захотеть, и все получаться. Но ты не хотеть. Почему ты не хотеть?

– Потому что я – это не ты, – отрезала я.

Папа снова перешел на французский. Слова так и сыпались из его рта под аккомпанемент живой жестикуляции.

– И это, черт побери, большая удача! Потому что мой путь не был усыпан розами. Мне пришлось завоевать право учиться. Мне приходилось работать по вечерам и по выходным и бороться за стипендию. А еще я заботился о бабушке с дедушкой, пока те были живы. Но ты… Тебе все преподносится на серебряном блюдечке. А ты все равно не желаешь прикладывать ни малейших усилий. – Папино лицо обмякло. – Ясмин, – сказал он. – Все, чего я хочу, – это чтобы ты попыталась.

– Но я уже пыталась.

– Нет, это не так.

– Да!

– Нет.

– Да!

– Нет.

– Прекрати! – вскричала я. – Ты ничего не знаешь! Ни о том, что я думаю, ни о том, что чувствую!

– Сядь, – сказал папа, не глядя в мою сторону.

Ничего не ответив, я выскочила из комнаты и бросилась наверх.

Ни одна вечеринка уж точно не могла быть хуже, чем все это.

Когда я уже стояла в прихожей, собираясь уходить, ко мне подошла Мария. Выглядела она еще более уныло, чем всегда: широкая бесформенная футболка свисала до самых бедер, а велюровый комбинезон больше пошел бы грудничку, чем взрослой женщине.

– Ясмин, твой папа очень волнуется, – заявила она.

Потом Мария положила ладонь мне на плечо, как будто у нас с ней было что-то общее, или как будто ей в самом деле было не наплевать.

– Угу, – буркнула я.

– Может, поговоришь с ним до ухода?

– Плохая идея.

Взгляд Марии скользнул по моему телу и остановился на вырезе. Она немного поколебалась, даже уже открыла рот, но сразу ничего не сказала.

– Ты думаешь пойти вот так? – поинтересовалась она.

– М-м, да. А что?

Она улыбнулась и слегка сжала мое плечо рукой.

Я дернулась. Мне не хотелось, чтобы она трогала меня.

– Возьми шаль.

– Нет, спасибо.

– Вечером будет холодно. Держи!

Она потянулась за одной из своих уродских шалей, лохматой тряпкой светло-коричневого цвета, которая сразу вызвала у меня ассоциации с расстройством желудка, и накинула ее мне на плечи. Потом она повязала шаль таким образом, чтобы та прикрывала мой вырез.

– Самое позднее – в двенадцать, – с улыбкой проговорила Мария.

Я ничего не ответила.

35

Мария, мать Иисуса. Святее всех святых.

Такой она и была – по крайней мере, в собственных глазах.

Я познакомилась с Марией на ужине у них с Винсентом дома.

Папа уже какое-то время вел себя странно – более рассеянно, чем обычно. Улыбался чему-то своему, пока готовил завтрак, напевал что-то себе под нос. Купил гель для укладки волос и лосьон после бритья и начал гладить свои рубашки, которые раньше просто развешивал на просушку по спинкам кухонных стульев.

Я догадалась, что что-то происходит. Даже будь я слепой и глухой одновременно, все равно бы догадалась. И я в самом деле не отказывала ему в праве влюбиться, это правда. Прошло два года с тех пор, как погибли мама и Сильви, и мне действительно хотелось, чтобы папа встретил какую-нибудь девушку. Невыносимо было наблюдать, как он печальным взглядом провожает каждую влюбленную парочку в городе. Невозможно было и дальше слушать нотки оправдания в его голосе, когда я интересовалась, нет ли у него каких-то прикольных планов на выходные.

И вот однажды вечером он мне рассказал:

– Я встретил женщину. Ее зовут Мария.

По его лицу я сразу поняла, что это серьезно. Было очевидно, что ее имя он прямо-таки хотел выкрикнуть и жаждал поделиться со мной.

– Круто, – ответила я совершенно искренне.

– Ты уверена?

– Само собой.

Папа обрадовался, притянул меня к себе и заключил в одно из тех крепких отцовских объятий, которые я так любила. От него пахло кухонным чадом и новым лосьоном.

– Мария приглашает нас на ужин в следующую пятницу, – сказал папа.

Когда я познакомилась с Марией, она мне понравилась.

Она немного напоминала маму, наверное, потому что у нее тоже были светлые волосы и глаза. Стиль, однако, у Марии был совсем другой – домашне-практичный, если так можно выразиться. На ней были джинсы и рубашка оверсайз, а серебряное колечко на указательном пальце правой руки выглядело так, будто кто-то изготовил его дома.

Мама никогда не оделась бы подобным образом. Она любила хорошо пошитую одежду ярких цветов и крупные украшения. Ее блузки всегда были декольтированы, джинсы она носила узкие. Мама обязательно делала макияж и маникюр.

Мария была такой серой, такой повседневной. Если бы она оказалась посреди леса, ее невозможно было бы разглядеть, она затерялась бы среди сосен и мхов, словно солдат в камуфляжной раскраске.

– Здравствуй, Ясмин, я о тебе наслышана, – приветствовала меня Мария, обеими руками пожимая мою ладонь.

– Здравствуйте, – ответила я и сделала книксен.

Это получилось чисто на автомате, дурацкий рефлекс. Мама с папой всегда строго следили за тем, чтобы мы с Сильви были вежливы. Когда мы были маленькими, родители требовали, чтобы мы всех взрослых приветствовали рукопожатием и книксеном, и это правило как будто засело на подкорке.

Я почувствовала себя полной дурой.

Мария с улыбкой на лице жестом пригласила нас войти в смешной зеленый домик.

Едва мы оказались в прихожей, туда вприпрыжку ворвался Винсент. Волосы взъерошены, рот открыт.

– Привет, – поздоровалась я. – Меня зовут Ясмин.

– А меня – Винсент, – ответил он.

Мария широко улыбнулась. Я тогда еще не знала, но Винсент не всегда был так позитивно настроен к новым людям. Он мог кукситься и молчать, часами сидеть, не выходя из комнаты, играя в свою нелепую игру. Но я сразу ему понравилась.

А он понравился мне.

Я знаю, что папа и Мария думали, это все потому, что после смерти Сильви я скучала по сестре, но это было не так. Винсент никогда не смог бы заменить мне Сильви, никто не смог бы, да никто и не должен был.

Никогда и никто.

Винсента я полюбила с первой секунды просто за то, что он был Винсентом, единственным нормальным человеком в этой чертовой семейке.

Когда папа и Мария поженились, я была за него рада, хотя вовсе не хотела перебираться на Королевский Мыс. Мне нравилась наша квартира на шестом этаже многоэтажки в Сульне, несмотря на тесноту и то, что из лифта всегда несло мочой, а стены его были исписаны матерными словами.

Первое время на Королевском Мысе все шло хорошо.

Казалось, Мария была донельзя довольна, что все мы стали жить под одной крышей. Я искренне старалась быть милой. Помогала ей полоть огород, пыталась поддерживать порядок на кухне и так далее. Она вроде бы тоже изо всех сил старалась – была ко мне добра, задавала кучу вопросов о Франции и о маме, а потом с лицом побитой собаки что-то неразборчиво бормотала, когда я признавалась, как сильно по ней скучаю.

Но потом Мария изменилась.

У нее было свое мнение по любому поводу: молоко должно быть экологически чистым, а объедки выбрасывать нельзя – их следует компостировать. Овощи покупать в магазине не годится, их нужно выращивать на грядках, и чем сильнее их поели гусеницы, тем лучше. Одежда должна быть целой, опрятной и не обнажать слишком много тела, а косметика не нужна вовсе.

Ты гораздо красивее без косметики, Ясмин, никогда не забывай об этом!

Меня достало, это было просто невыносимо. «Неужели теперь так будет всегда?» – думала я.

По пятницам и субботам не возбранялся алкоголь, курить можно было на вечеринке – но только не мне, мне не разрешалось ни то, ни другое, хотя я была уже почти совершеннолетней. Следовало жертвовать деньги на благотворительность, но ни в коем случае не ходить в церковь, потому что религия – это просто чепуха. Мария утверждала, что все люди имеют одинаковую ценность, вне зависимости от расы. Инвалидов следовало называть «люди с ограниченными возможностями», а старых перечников и перечниц – пожилыми. Африку Мария называла «загадочным континентом, с которым она очень хотела бы познакомиться поближе», при этом Ибица была «пристанищем тупых подростков-укурков из группы риска». Джаз был прекрасен. И еще фолк музыка, но только не поп – не то, что слушала я. Литература представлялась ей очень важной – буквально основополагающей для нашей цивилизации, но книги, которые читала я, к литературе не имели никакого отношения. Это было чтиво, развлечение, совершенно не подходящее для меня, а еще меньше – для Винсента, которого, очевидно, от подобного влияния следовало оградить.

Подружки у Марии были под стать ей.

Хуже всех была Грета, уродливая старая кошелка, которая изо всех сил старалась выглядеть моложе и к тому же вечно клеилась к папе, убедившись, что никто не видит. Они просиживали часами – она и Мария – за разговорами о недостатке «политической осведомленности» и «общественной вовлеченности» у молодежи.

А папа просто тупил с ними вместе. Ни разу не сказал и слова поперек, хотя я знала, что он думал иначе. У него как будто больше не было собственной воли, она словно испарилась в тот миг, когда он увидел лохматые волосы, мятую одежду и ненакрашенное лицо Марии на той вечеринке.

– Почему ты так себя ведешь? – однажды спросила я у него.

– Что ты имеешь в виду?

– Соглашаешься с ней, хотя на самом деле ты не согласен.

Папа вздохнул.

– Любовь – это компромисс, Ясмин.

– С мамой ты никогда так себя не вел.

Он обнял меня, поцеловал в щеку и прошептал:

– Нет, Ясмин, милая. С твоей мамой я тоже был таким. Ты просто была еще маленькой и этого не помнишь.

Возможно, он был прав, возможно, у них с мамой тоже были различия, с которыми они боролись. Возможно, они притирались друг к другу, как два кусочка гальки на пляже, пока всякое сопротивление не исчезло.

«Если так, – думала я, – то я не хочу ни влюбляться, ни выходить замуж». Кто же захочет стать куском гальки?

– Такую цену человек платит за то, чтобы стать частью семьи, – сказал папа.

Но я не желала становиться частью эталонной семьи Марии.

Я понимала, как это выглядит с ее точки зрения. Это было, черт побери, просто идеальное сочетание: два чурки, один из которых спасает больных раком детишек, один швед и один даун. Могло ли в природе появиться более политически корректное сочетание? Лишь вопрос времени, когда мы начали бы самостоятельно ткать одежду, а в отпуске отправились бы в велотур по Северной Корее.

– Неужели ты не можешь постараться? – спросил папа. – Он погладил меня по голове, и я захлопнула рот, из которого уже готовы были вырваться слова. – Ради меня, – добавил папа.

Я задумалась.

Мне хотелось видеть его счастливым, это правда. Таким счастливым, каким он не был с самой автокатастрофы. И еще я любила Винсента.

Могла бы я потерпеть Марию?

– Я постараюсь, – ответила я.

* * *

Летним вечером я шла к усадьбе Кунгсудд, одетая в тот черный топ, который Мария сочла столь порнографичным, что выдала мне свою лучшую шаль поносного цвета.

Музыка неслась по лесу, эхом отдаваясь между рассыхающимися стволами сосен, – гудели басы, а шум и крики были слышны издалека.

Проходя мимо зарослей колючего кустарника, я стащила с себя шаль, скомкала ее и засунула подальше, в самую гущу ветвей.

Я не собиралась позволить ей восторжествовать.

36

Я сразу обратила на него внимание – он одиноко сидел в кресле, в углу, держа между колен вазу с тюльпанами. В руке сигарета. Он со скучающим видом наблюдал за гостями, которые двигались в такт звучавшей там громкой музыке, и время от времени стряхивал пепел в вазу.

Он был худ, темные волнистые волосы спадали на лоб. В его взгляде читалась какая-то мука, какой-то надлом.

Конечно же, я знала, кто он. Он заходил к нам несколько раз, чтобы поболтать с Марией, а потом уходил. Но мы никогда не знакомились, да и зачем бы нам это делать? Знакомиться с приятелями Марии мне было совершенно ни к чему.

В особенности с Томом, в котором Мария просто души не чаяла.

Я огляделась в зале: там было человек пятьдесят гостей, большинству около двадцати. Одни стояли группками и общались, другие танцевали. Все выглядели выпившими или под кайфом, а в воздухе висел тяжелый дух табачного дыма.

Свет не включали, но повсюду горели свечи – они были в подсвечниках, канделябрах и даже на тарелках. Здесь и там в сумерках вспыхивали огоньки зажженных сигарет. За окном на фоне до странности светлого летнего неба выделялись кроны деревьев.

В Швеции летом никогда не наступала ночь – это была одна из тех вещей, к которым, как я подозревала, в этой непонятной стране я никогда не смогу привыкнуть. Теплые сияющие летние ночи, которые незаметно превращались в утра. Вечный день, который длился до тех пор, пока не наступала вечная ночь.

Влияло ли такое положение дел на людей?

Думаю, да. Стоило солнцу выглянуть, они принимались общаться как ненормальные, а когда наступала тьма, впадали в спячку, словно уставшие медведи. Они запирались в квартирах и домах, пережидая зиму перед экранами телевизоров, с банкой пива в одной руке и пультом в другой.

Казимир помахал мне с дивана, сделав попытку встать, чтобы поздороваться, но девушка, сидевшая рядом с ним, вцепилась в его руку и потянула его назад.

Я приветственно подняла ладонь. Потом направилась прямо к Тому.

– Привет, – сказала я.

Он молча посмотрел на меня и поднял в ответ руку с сигаретой. При большом желании это можно было интерпретировать как приветствие.

Я заняла кресло напротив, стараясь выглядеть равнодушно.

Он какое-то время разглядывал меня, потом в последний раз глубоко затянулся и, не опуская взгляда, притушил окурок в вазе с тюльпанами. Глаза у него были темные и излучали что-то древнее. Какое-то смирение или, может быть, цинизм. Не могу сказать. Знаю только, что что-то в этом взгляде показалось мне знакомым.

Такой же смотрел на меня из зеркала.

– Ты – Ясмин, – констатировал он.

Я кивнула.

Кто-то вскрикнул, и тут же раздался звон разбитого стекла. Том никак не отреагировал, он продолжал пялиться на меня. Из-под его темной челки поблескивали маленькие капельки пота. Уголок одного глаза у него слегка подергивался.

– Ну и что ты обо всем этом скажешь? – спросил он, усталым жестом обводя комнату.

Пальцы у него были длинные и тонкие. Мама бы сказала, что у него руки пианиста.

Я задумалась. Обвела глазами гостей, дорогую мебель и ковры. Развешанные по стенам масляные портреты и охотничьи трофеи над распашными дверьми.

– Уныло, – четко выговорила я.

На лице Тома возник намек на улыбку.

– Прогуляемся? – предложил он.

Мы пошли вдоль кромки воды, миновав внушительный причал, принадлежавший семейству де Вег, – парусная шлюпка и две моторные лодки были пришвартованы возле шлюпочного эллинга.

Оттуда мы направились к утесу. Склон попался крутой и каменистый, и порой приходилось карабкаться. Несколько раз он обгонял меня, протягивал свою музыкальную руку и помогал мне взобраться выше.

Том рассказал о себе – ему было двадцать четыре года, он учился в Хандельс, у него было две старшие сестры. Их семья жила в одном из новых домов у самой воды.

– Если бы я мог выбирать, то никогда не купил бы такой уродский дом, – заявил он, скорчив гримасу.

«Если бы я могла выбирать, никогда не поселилась бы в этой стране», – подумала я.

– Как же тогда ты хотел бы жить? – поинтересовалась я.

Том остановился. Утер пот со лба, обернулся и бросил взгляд на усадьбу Кунгсудд, которая осталась в сумерках позади нас, окутанная плотным туманом.

– Однажды я куплю этот дом.

Я засмеялась. Конечно, я засмеялась. Было так очевидно, что он никогда не купит эту усадьбу. Для нас, простых смертных, это было невозможно, и хоть мне было ясно, что Том из обеспеченной семьи, они вряд ли владели состоянием подобного масштаба.

Таких денег не было ни у кого из моих знакомых.

– Ты же шутишь, да? – спросила я.

– Никаких шуток.

Мы пошли дальше, вдоль края скалы. Слева от нас простирался редкий сосновый лес, справа было только море, а над ним – до странности светлое небо.

– Зачем тебе вообще сдалась эта усадьба? – спросила я. – Это же самый настоящий мавзолей.

– Именно, – подтвердил он, протягивая мне руку, чтобы помочь взобраться на очередную каменную глыбу.

Я не могла его понять, и это лишь подстегивало мой интерес к нему.

– Ну а ты? – спросил Том. – Где ты хотела бы жить?

– Во всяком случае, не здесь.

– Здесь? Ты имеешь в виду усадьбу?

Я поколебалась.

– Нет, – ответила я. – Я имею в виду Швецию.

Мы продолжали подниматься, пока не добрались до вершины утеса Кунгсклиппан. Его венчала плоская площадка около десяти метров в длину и столько же в ширину. Под ногами была сухая трава, да кое-где – небольшие камни. Дул ветер – не сильно, но достаточно, чтобы голые руки покрылись пупырышками.

– Идем, – Том взял меня за руку и бережно повел к обрыву.

Вслед за ним я подошла к самому краю. Далеко внизу виднелись черные камни, они торчали из-под гладкой поверхности воды, словно острые зубы, готовые разорвать того, кто на них упадет.

Том встал между мной и лесом, и я повернулась к нему лицом, оказавшись спиной к пропасти. Он посмотрел мне в глаза и схватил за оба запястья.

– Наклонись назад, – сказал он.

Я медленно покачала головой, может, даже посмеялась над его абсурдным предложением.

– Давай же! – продолжал Том. – Я тебя держу.

Я крепко ухватилась за его запястья и стала медленно прогибаться назад. Сначала несмело, а потом позволила ему удерживать мое тело на весу. Он вцепился в меня сильнее, и я ощутила жжение в запястьях и ладонях.

Моя жизнь была в его руках.

В груди смешались страх и ощущение какого-то странного триумфа.

А еще – возбуждение и ожидание того, что должно было произойти.

Я посмотрела в небо, запрокинув голову назад, так что смогла разглядеть линию горизонта над морем. Мои волосы трепетали на ветру, над самой пропастью.

Это было красиво.

И еще это было начало конца – мне кажется, я знала это уже тогда.

37

Мы провели вместе почти все лето – Том и я. Купались, занимались сексом на скалах. На катере его родителей плавали на шхеры в окрестностях Королевского Мыса, курили там, а потом отсыпались в каюте. Так постепенно мы узнавали друг друга.

Том был хитер.

Из положительного – он был умным, трудолюбивым, симпатичным. Как мне кажется, и успешным тоже. Или, по крайней мере, должен был таким стать, потому что это происходит со всеми студентами Хандельс.

Что же в минусе?

Он чертовски много думал. Ничего не могло быть для него просто так. Родители больше любили его старших сестер (по его словам), преподавателям он не нравился (так он считал), на работе вокруг него были одни идиоты (по его ощущениям). Том знал себе цену, но все равно постоянно подвергал сомнению собственные способности. Подозревал, что лучший друг (Казимир) втайне презирает его, что он недостаточно хорош для семейства де Вег – что было, конечно, полной чушью. Они любили Тома, как собственного ребенка.

– Я знаю, что ты бросишь меня, – из раза в раз повторял он с мукой на лице. Его темные глаза тогда становились огромными, умоляющими, прямо-таки коровьими.

– Зачем мне бросать тебя?

– Я это просто знаю, я вижу по тебе. Зачем я сдался такой, как ты?

Поначалу мне это казалось лестным. Типа я так чертовски желанна, что Том решил, что не стоит ни моего внимания, ни моей любви. Но со временем это стало меня сильно донимать. Парень, который считал, что никуда не годится и я брошу его, едва на горизонте появится кто-то получше, определенно не мог быть секси.

Этим «кем-то» был, разумеется, Казимир.

Мы встречались довольно часто. Иногда втроем – я, Том и Казимир. Иногда Казимир брал с собой бимбо[23] по имени София.

У Софии все было большим – сиськи, жопа, зубы. И ржала она громко, реально как лошадь. Все, что вылетало из ее рта, было донельзя инфантильно. По сравнению с ней Винсент представлялся титаном мысли.

Несчастная телка.

Казимир целиком и полностью игнорировал ее. И да, он на меня запал. Честно говоря, он все время на меня пялился. Том, само собой, не мог этого не заметить. Но это же не означало, что Казимир интересовал меня!

Однажды вечером, когда мы с Томом лежали голыми на камнях, все еще мокрые после купания, он вдруг повернулся ко мне.

– Я знаю, что ты его хочешь, – заявил он.

– О чем ты?

– Казимир, ты хочешь его. Я вижу.

– Ты совсем на голову больной?

Том схватил мое лицо рукой и сжал изо всех сил, так что мне показалось, что он вывихнет мне челюсть.

– Ай! Что ты, черт возьми, творишь?

– Если ты бросишь меня… – прошипел Том.

– Отпусти! – воскликнула я, приподнимаясь на локтях.

– Я тебя убью, просто чтоб ты знала, – закончил он.

Том ослабил хватку, хищное выражение пропало с его лица, гнев в глазах погас, уступив место коровьему взгляду.

Том засмеялся.

– Какого черта ты творишь?! – закричала я, вскакивая на ноги и пятясь от него по скользким камням.

Том молчал.

Я внезапно поняла, что замерзла. Озноб возник из ниоткуда, заставив меня дрожать и стучать зубами. Я схватила полотенце и завернулась в него.

– Я хочу домой, – отрезала я.

– Успокойся.

– Нет, я сказала, я хочу домой.

Короткий смешок.

– Это шутка, Ясмин. Ты разве не поняла?

* * *

Я не сразу рассказала папе и Марии о том, что мы с Томом стали парой. Я вообще ничего не собиралась им рассказывать, они и так чересчур перенервничали из-за той истории с Пито, но однажды папа заметил нас с Томом на лугу, который отделял усадьбу от наших дома и сада.

Когда я вошла в дом, папа сидел за кухонным столом, а Мария собиралась разбирать посудомойку. На ней тогда было надето что-то типа льняного мешка.

– Тот парень, – произнес папа. – Он твой новый приятель, да?

– Том? Ну, вроде да.

Мария замерла. Стакан, который она держала в руке, упал на пол и разлетелся на миллион осколков. Она бросила на меня беглый взгляд, опустилась на корточки и принялась собирать осколки.

– Ты встречаешься с Томом? – спросила она.

– Типа того.

– Черт побери, – выругалась она, выпустила осколки и сунула большой палец в рот.

На полу краснели маленькие капли крови.

И мне стало любопытно. Честно говоря, с тех пор я так и не смогла ответить для себя на этот вопрос – она разозлилась из-за пореза или из-за того, что мы с Томом стали парой?

Тем же вечером я слышала, как они нас обсуждали. Я стояла в прихожей, а они не знали, что я там. Папа и Мария сидели в кухне – не помню уже, чем они там занимались, зато помню, о чем шла речь.

Папа на своем дебильном чурекском наречии:

– Она хороший парень, этот Том, да?

– Он замечательный молодой человек.

– Так проблема нет, да?

Прежде чем Мария ответила, возникла пауза.

– Не знаю. Просто они такие разные.

Звон бокалов, бульканье льющегося из бутылки вина.

Я на цыпочках поднялась наверх, не в силах дальше это слушать.

Ясно, что она считала меня недостойной Тома. Он всегда был ее любимчиком, с тех самых пор, как ходил в подгузниках. Мария в нем просто души не чаяла.

Он был тем идеальным ребенком, которого она так и не получила.

Тем не менее мне стало больно, больно до отчаяния. Грудь сдавило, так что я едва могла дышать. Меня затошнило. Хотелось закричать, что-нибудь разбить, что угодно, лишь бы оно принадлежало Марии. Но я знала, что глубоко внутри меня гложет другое – это чувство было много сильнее всех прочих.

Я тосковала по маме.

Мне так сильно ее не хватало, что боль буквально разрывала на куски.

* * *

Постепенно Том становился частью моей жизни, нашей жизни.

Он приходил почти каждый день – мы никогда не оставались у него дома, он этого не хотел.

– Не могу видеть мать с отцом, – говорил он, запустив руку в свои темные волосы. – Они просто долбанутые.

Однажды сентябрьским вечером мы гуляли и случайно столкнулись с его мамой. Она оказалась высокой блондинкой – того оттенка, который крайне редко встречается у взрослых, если они специально не осветляют волосы. Одежда ее выглядела дорого, на плече покачивалась дизайнерская сумочка, которую я срисовала по фото в модном журнале.

– Том, – пропела она, на лету чмокнув его в щеку.

Затем она обернулась ко мне. Ее широкая улыбка выглядела искренне, по крайней мере, казалась гораздо натуральнее, чем белоснежные зубы.

– Кристина, – представилась она, протягивая мне руку.

В лучах заходящего солнца сверкнули бриллианты в ее кольцах.

– Ясмин, – ответила я, выдавив из себя улыбку.

Не знаю, пришлось ли мне на самом деле ее выдавливать. Может быть, она получилась вполне естественно, потому что от этой женщины исходило тепло, которого я совсем не ожидала ощутить. Том ведь расписывал ее как последнюю сучку.

– Как здорово наконец встретиться с кем-то из друзей Тома, – сказала Кристина.

Бросив долгий взгляд на сына, она выделила слово «наконец».

– Приятно с вами познакомиться, – отозвалась я. Я могла быть вежливой, когда того хотела.

Кристина снова улыбнулась и посмотрела мне в глаза.

– Мне нужно бежать, я собираюсь на коктейль. Заходи как-нибудь к нам, Ясмин. Я с удовольствием бы познакомилась с тобой поближе.

– Обязательно.

Кристина вновь перевела взгляд на Тома.

Тот смотрел в сторону, на море и проходивший вдалеке паром. С мрачным лицом он держал руки в карманах джинсов.

Кристина ушла.

Я посмотрела на Тома. По его взгляду ничего невозможно было понять, лицо словно окаменело.

– Она показалась мне довольно милой.

Том сухо рассмеялся и двинулся вперед.

– В этом-то вся проблема, – не оборачиваясь, коротко сказал он. – Она может быть милой, если хочет, и папаша тоже. Все считают их, сука, идеальными, только на меня им всегда было плевать.

– Что ты имеешь в виду?

Том прочистил горло и сплюнул на обочину.

– Ты разве не в курсе, что когда я был маленьким, обо мне заботилась твоя мачеха?

– И? Что такого странного в том, чтобы пользоваться услугами няни? Во Франц…

– Это не одно и то же, – оборвал меня он. – Мама с папой всегда пеклись о моих сеструхах. Они же, сука, такие идеальные, им можно все, чего только ни пожелают. Но я – я должен все отвоевывать. Учиться, работать. Сука, как это несправедливо.

Мы добрались до подъездной дорожки к дому Тома. Высокий забор огораживал лужайку, повсюду торчали камеры и были развешаны таблички с надписью «Посторонним вход воспрещен». За забором скрывалась огромная вилла с бетонными стенами. Из-за угла здания выглядывало солнце, отражаясь в черной лакированной поверхности припаркованного возле дома «Мерседеса».

Я остановилась.

– Ты же понимаешь, что большинству людей покажется, что жаловаться тебе совершенно не на что? – спросила я.

38

Однажды вечером, несколько дней спустя, мы с Томом сидели на камнях и курили.

Волны вяло лизали каменные плиты, солнце еще пригревало, но в воздухе уже ощущалась какая-то особая прозрачность, которая намекала, что осень уже в пути. Море тоже стало прохладнее. Разумеется, еще можно было купаться, но подолгу сидеть в воде уже не получалось, а если рискнешь заплыть подальше, становилось так холодно, что ноги начинали неметь.

Мне кажется, мы выбились из сил. Лето было долгим – быть может, все это было уже чересчур.

Может быть, мы стали уставать друг от друга.

Во всяком случае, я устала от Тома. Меня достали его нытье и внезапные вспышки гнева. Достали эти параноидальные идеи о том, что я обязательно его брошу. Достал его крайний нарциссизм, выражавшийся в презрении ко всем окружающим.

Я взглянула на часы.

– Пора, – сказала я. – Завтра мне рано вставать.

Том засунул сигарету в щель в камне и смерил меня долгим взглядом. Вечернее солнце окрасило его тело в желто-золотые тона. Отросшие темные волосы, тяжелыми мокрыми прядями лежавшие на каменной плите, напоминали мне водоросли.

– Конечно, – бросил он.

– Ты обиделся, что ли?

– С чего бы мне обижаться?

В самом деле, с чего бы ему обижаться? На то не было никаких причин.

– Ты идешь? – спросила я, собирая вещи и засовывая ноги в шлепки.

– Нет, я еще немного побуду.

Я зашагала к лесной опушке.

Самый короткий путь домой лежал через лес за усадьбой Кунгсудд. Там была тропинка, которая вела прямо к нашему дому.

Как только я вступила под сень высоких сосен, сразу стало прохладнее. В тени больших деревьев стоял дух живицы и сырой земли. Ветви черничника и папоротник щекотали мои голые щиколотки, незаметные пташки щебетали в густых зарослях. Издалека я слышала шум лодочного мотора.

Я не сразу его заметила – он стоял с краю тропы, прислонившись спиной к стволу дерева и держа в руках мобильник.

Казимир.

– Здорово! – сказал он, когда я подошла ближе. Выглядел он как предел мечтаний какой-нибудь тещи: на Казимире был надет пикейный пуловер и белые теннисные шорты. И да, он был красив – глубокий загар на коже, светлые волосы, мускулистые руки. Только в этом смысле меня он не интересовал.

Тогда не интересовал.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я Казимира, поравнявшись с ним. Он повел широкими плечами и улыбнулся.

– Ничего особенного. А сама?

Я отмахнулась от мошки.

– Ходила купаться с Томом.

– Ясно.

Он издал короткий смешок.

– Ну как, сегодня пришлось поработать психологом? – спросил Казимир и фыркнул.

Я удивилась – мне ведь искренне казалось, что таким нытиком и занудой Том был только со мной.

– С чего бы вдруг?

Он вновь рассмеялся.

То был типичный самоуверенный смех Казимира с оттенком превосходства, словно он понимал, что ни перед кем не должен объясняться, а в особенности – передо мной.

Казимир шагнул вперед, поднял руку и провел ладонью по моей щеке.

– Ты красивая, – произнес он.

Я оказалась настолько не готова к такому повороту, что отреагировала лишь пару секунд спустя. Я попятилась, пребывая в легком шоке. Прежде чем мне пришло в голову что-то достойное в качестве ответа, Казимир уже развернулся и зашагал прочь.

На прощание он взмахнул рукой:

– До встречи!

Я не ответила. Вместо этого так и осталась стоять посреди лесной тропы, провожая взглядом мелькавшую среди деревьев спину Казимира. В следующий миг кто-то положил руку мне на плечо. Я обернулась.

Том стоял прямо у меня за спиной – наверное, шел следом. Его лицо было перекошено от гнева, зрачки расширились так, что глаза казались черными, как угли.

– Шлюха, – тихо проговорил он. – Чертова потаскуха.

Удар, последовавший за этим, пришелся мне в живот – поначалу Том бил только по тем местам, на которых не видно было синяков. Сильной боли не было – у меня перехватило дыхание, но в основном в тот момент я испытывала удивление.

Пытаясь удержаться на ногах, я на несколько шагов отступила, путаясь в черничнике.

– Какого черта? – шепотом выдавила я.

Том, неотрывно глядя на меня, потирал ладони.

– Ты прекрасно знаешь.

– О чем ты?

– Вы договорились встретиться в лесу, да?

– Ты больной? Ни о чем мы не договаривались.

Я принялась искать глазами Казимира, но тот уже скрылся среди деревьев.

– Сознайся, – прошипел Том, делая шаг в мою сторону.

Я попятилась. Острая ветка впилась мне прямо в щиколотку.

– Мне не в чем признаваться! – закричала я. – Это ты долбаный шизофреник!

Я бросила взгляд на ступни. Из раны, стекая на сухую, покрытую хвоей землю, сочилась кровь. Блестящие красные капли на серо-желтом фоне.

– Ты что, следил за мной, чертов псих?! – продолжала я. – Так ведь? Потому что если да, в таком случае…

– Что?

– В таком случае можешь катиться ко всем чертям! Никто не смеет так со мной обращаться, понял, ты?

Мой гнев, очевидно, его удивил. Руки Тома безвольно повисли, выражение лица смягчилось. Взгляд снова стал умоляющим.

Том протянул ко мне руку, она дрожала.

– Послушай, – зачастил он. – Послушай, Ясмин, прошу тебя. Прости.

* * *

Да, он просил и умолял.

Так бывало всякий раз, когда Том слетал с катушек и у него сносило крышу. Он не хотел меня бить, не хотел обвинять, но должна же я была поставить себя на его место? Я не выказывала ему должного почтения. Я ведь очень много общалась с Казимиром, когда мы катались на катере с ним и с Софией, а мое бикини было чересчур откровенным и едва прикрывало соски. Да еще и над шутками Казимира я смеялась гораздо чаще, чем над шутками Тома.

Последнее было правдой. У Тома было много талантов, но комиком он не был.

Я прекрасно сознавала, что в Томе говорит его собственная неуверенность, однако, несмотря на это, занимала оборонительную позицию. Даже пытаясь дать ему отпор, я все равно оправдывалась, словно и в самом деле сделала что-то предосудительное.

Потом, однако, меня захлестывал гнев. Так происходило всегда.

– Ты больной! – кричала я. – Прекрати обвинять меня во всем этом дерьме или можешь на самом деле обо мне забыть!

Чаще всего это заканчивалось слезами Тома – он шумно рыдал, и зрелище это было довольно отталкивающее.

– Я знаю, ты бросишь меня, – всхлипывал он. – Ты не из тех, кто хранит верность, я знаю. Вижу это по тебе. А у Казимира есть все – деньги, дом за границей.

Когда сеанс жалости к себе завершался, Том снова становился самим собой.

Во всяком случае, по большей части.

В течение нескольких дней после подобной эмоциональной разрядки он бывал особенно нежен. Приносил небольшие подарочки – цветы, шоколад, шампанское. Серебряное ожерелье с подвеской в виде сердца.

– Я тебя люблю, – повторял он. – Я хочу с тобой жить.

* * *

Однажды, когда папа с Марией сидели в кухне и пили чай, я вернулась домой с букетом роз.

– Она дарить тебе цветы, эта Том? – наморщив лоб, спросил папа, явно потрясенный.

Я достала вазу, налила в нее воды и засунула туда букет, нимало не озаботившись тем, чтобы снять с него пластиковую обертку.

– Как видишь, – отозвалась я, задвигая вазу подальше на разделочном столе, за стойку со специями.

Мария долго на меня смотрела, теребя свое уродское серебряное кольцо.

– Если он дарит тебе красивые цветы, неужто сложно снять обертку и поставить вазу на стол?

– Нет сил, – отрезала я и вышла из кухни.

Поднявшись наверх, я услышала, как они разговаривают. Я даже не стала напрягать слух, чтобы разобрать, о чем идет речь, все было ясно и так. Папа считал, что я должна учиться, вместо того чтобы веселиться и проводить время с Томом, а Мария считала меня мерзкой сучкой, которая не хочет позаботиться о цветочках Тома.

Я утешала себя тем, что скоро все должно наладиться. Все, что было для этого нужно – порвать с Томом.

Так ли уж сложно это могло быть?

39

Едва ли я призналась бы в этом Тому, но его поведение подталкивало меня ровно к тому, в чем он меня обвинял. Весь этот параноидальный бред о моей влюбленности в Казимира фактически заставил меня в самом деле обратить на него внимание.

Я всегда нравилась Казимиру, это было мне известно.

Тогда я принялась размышлять: какой могла бы быть моя жизнь, свяжись я с ним, а не с Томом. Казимир никогда не ныл, не страдал над своей судьбой и всеми ее несправедливостями. У него было полно приятелей, дом, огромный, как замок, и он все время путешествовал. В общем, если не принимать в расчет придурковатый прикид, Казимир был желанной добычей.

В то же время эти мысли заставляли меня чувствовать себя мерзко – как будто Том все время был прав в своих обвинениях, как будто он и вправду мог разглядеть во мне склонность к неверности.

Все это угнетало меня сверх всякой меры. Чем больше энергии забирали у меня размышления об этих двоих, тем мощнее был возникавший между мной и Казимиром разряд, когда мы где-то пересекались. Как будто сам факт, что даже глядеть на Казимира мне было запрещено, заставлял жар приливать к коже, взгляд блуждать в поисках его фигуры, а сердце биться чаще.

* * *

Как-то раз той осенью по пути домой после очередной вечеринки Том снова взъелся на меня.

– Я вижу, как ты на него смотришь, – шипел он.

Том был пьян, разумеется. Как и я.

– Ничего подобного, – возразила я. Однако повысить голос едва ли смогла бы – от выпитого вина голова сделалась тяжелой, а тело – неповоротливым.

– А это. – Том схватил меня за подол красного платья, которое я одолжила у Марии. – Обязательно было это на себя надевать?

Я оказалась в замешательстве. На этом платье не было декольте, и длиной оно доходило практически до колен – потому я его и выбрала. Даже монашке не зазорно было бы в нем показаться.

Не могу сказать точно, что произошло потом – вероятно, спусковым крючком послужили моя неожиданная покорность и то, что Том был пьян, только когда мы уже почти дошли до живой изгороди возле нашего дома, он вдруг ударил меня кулаком в живот.

Удар оказался таким неожиданным и сильным, что я беспомощно полетела на землю. Мир завертелся над головой, и мой затылок с глухим стуком ударился о камень. Дурнота подкатила к горлу.

В следующий миг он пнул меня ногой в бок, я закашлялась, и рвота выплеснулась на мокрую траву.

Если бы я даже попыталась протестовать, все равно ничего не смогла бы поделать.

Кроме того, каким-то непостижимым образом я начала думать, что этого заслуживаю. Я ведь действительно почти весь вечер болтала с Казимиром. И я позволила ему положить ладонь мне на спину, несмотря на то, что Том стоял в углу, уставившись на нас недобрым взглядом.

Да, я позволила этому случиться, я хотела этого и теперь должна была за это заплатить.

В этом была своя логика.

Через пару дней мы, само собой, снова помирились.

Том, по своему обыкновению, выплакал слезы на моем плече, уверяя меня в своей любви, и торжественно поклялся больше никогда не поднимать на меня руку, а еще достал билеты на премию МТV Awards в театре «Глобен». Не знаю, поверила ли я ему, но из-за влечения к Казимиру меня так отчаянно мучила совесть, что я приняла решение не рвать отношения с Томом прямо сейчас.

Мы сидели у меня на кровати, когда Том вдруг что-то достал из кармана.

– Смотри, что я достал, – хвастливо сказал он, потрясая у меня перед носом маленьким пластиковым пакетиком.

Я протянула руку, взяла пакетик, открыла его и извлекла наружу небольшой предмет. Это был маленький кубик коричневого цвета, размером не больше трети спичечного коробка.

Я поднесла кубик к глазам, потыкала в него ногтем и понюхала.

– Не знала, что ты это куришь, – произнесла я.

В тот же миг снизу донесся голос Винсента.

– Это мой самый худший день! – кричал он.

Затем послышались громкие шаги по лестнице.

– Спрячь это, – велела я, засунув кубик обратно в пакетик и вручив его Тому.

– Куда?

Я оглядела свою захламленную комнату. Но Том не стал дожидаться ответа. Он вскочил, открыл верхний ящик моего комода и запихнул пакетик под нижнее белье.

В следующее мгновение в комнату ворвался Винсент.

– Знаешь, – проговорил он, – мама очень, очень плохая.

– Иди сюда, хороший мой, – отозвалась я, немного подвинувшись, чтобы Винсент тоже мог сесть.

Винсент шумно плюхнулся на кровать.

– Здорово, – с улыбкой сказал ему Том. С Винсентом он всегда был очень мил.

Винсент скорчил рожу и посмотрел на меня.

– Мама говорит, что мне два дня нельзя играть в «Геймбой».

– Что ты натворил? – спросила я, едва сдерживая смех.

– Ничего, – пробубнил Винсент, болтая ногами над полом.

– Ну, что-то ты должен был сделать.

– Вообще-то, – начал Винсент, – виноват был не я, а Густав. Густав из второго «Б». Это он все начал.

– Иди сюда, – позвала я, улегшись на спину и раскинув руки.

Винсент немного поколебался, но все же улегся сверху. Над ухом я ощущала его частое влажное дыхание, а биение его сердечка отдавалось в моей собственной грудной клетке.

Я сомкнула руки вокруг Винсента.

– Теперь мы с тобой – гамбургер, – заявил он.

– Верно, – подтвердила я. – Лучший в мире гамбургер.

Так этот кубик и прописался в моем комоде.

Трава не имела ни малейшего отношения к Пито, да и ко мне тоже, если честно.

Пакетик принес Том, но даже если бы я рассказала об этом, Мария никогда бы мне не поверила. В ее картине мира Том был сказочным принцем, а я – сучкой, которая его не заслуживала. Была самоуверенной девкой, которая даже не пожелала снять упаковку с его букета роз, не выказывала желания трепаться по телефону, когда он звонил, и закатывала глаза, когда Мария расписывала, какой Том прекрасный, замечательный и идеальный.

А что же Пито?

Пито был обыкновенным неудачником из пригорода. Он был добряк, немного тугодум и – если совсем откровенно – довольно скучный тип. Что привлекало меня в Пито сильнее всего и что, несмотря на все его минусы, оправдывало проведенное с ним время – это абсолютно неадекватная реакция Марии на его присутствие. Стоило ему переступить порог нашего дома, она практически теряла дар речи. Однако в конце концов все это перестало меня забавлять. В итоге он надоел мне так, что я даже смотреть на него уже не могла.

В общем, как бы там ни было.

По поводу этого пакетика. Когда Мария обнаружила его, то разыграла целый спектакль и позвонила какой-то своей знакомой из полиции. Та битый час лечила меня, разъясняя все опасности наркоты. Я рыдала до трясучки.

Только не потому, что испугалась и преисполнилась раскаяния, как они решили, а потому что все это было чертовски несправедливо. Все это было из-за Тома, а я не могла никому об этом рассказать. Потому что даже если бы рассказала, никто не поверил бы мне.

Еще я чувствовала себя оскорбленной. Мария явно рылась в моих вещах. В моем белье. Так что вполне логично, что после такого я обзавелась замком.

Когда эта легавая наконец свалила, я уж было решила, что все обошлось. Лишь какое-то время спустя сообразила, что Мария, должно быть, каким-то образом донесла на Пито, потому что пару недель спустя его взяли с поличным и меня вызвали на допрос.

Это было отвратительно. Допрос тянулся целую вечность, они хотели знать массу подробностей о Пито и обо мне. Разумеется, ничего плохого я о нем не сказала, зачем бы мне это делать? Мы не держали зла друг на друга. Но Пито все равно отправился за решетку, очевидно, полиция все же нарыла какую-то дрянь у него дома.

После этого я поговорила с папой и объяснила ему, что этот кубик мне не принадлежал, только не сказала, что его принес Том. Не знаю, поверил ли мне папа, но когда речь зашла о приятельнице Марии из полиции, даже он нахмурил лоб и согласился, что вмешивать в это дело посторонних было не лучшей идеей.

– Мария могла бы для начала поговорить со мной, – посетовала я таким нежным голоском, какой только смогла изобразить.

– Ей стоило поговорить со мной, – отозвался папа, расстроенно разводя руками.

Я видела, что он обижен на Марию, и этот факт заставлял меня ощущать странное довольство. Словно я наконец смогла загнать его в угол и заставила сделать выбор.

И папа выбрал меня, свою дочь.

40

И вот наступила осень, непохожая ни на одну осень в моей прежней жизни. Лес на Королевском Мысе пылал оранжевыми, красными и охренными отблесками. По ночам иней покрывал оконные стекла диковинными узорами. Море с каждым днем становилось темнее и холоднее, и в конце концов купаться стало невозможно.

Я повзрослела, и у меня появились взрослые проблемы.

Само определение «взрослые» подразумевало, что ни с кем из взрослых такие проблемы обсуждать нельзя.

Конечно, у меня были подружки, особенно в баскетбольной секции, но рассказать им, что меня бьет парень… это было немыслимо. Нет, я не считала, что в побоях была моя вина – с мозгами у меня было плохо не до такой степени. Но мне было стыдно, что я, по мнению других такая сильная и несгибаемая, не порвала с ним давным-давно.

* * *

Однажды в октябре Казимир снова устроил вечеринку. Это была дежурная тусовка в усадьбе. Мама и папа де Веги в основном жили в Швейцарии, так что Казимир с братьями тусили без перерыва. После этих сборищ даже не нужно было наводить порядок. Ну, вернее, им не нужно было – уборкой занималась домработница де Вегов, Паола, до такой степени стеснительная, что убегала и пряталась, едва появлялся кто-то чужой.

Паола была кроткой и нежной, как ребенок. Если честно, я так и подумала, когда впервые ее увидела. Волосы она носила убранными в узел на шее, и чаще всего появлялась в заношенном спортивном костюме с лампасами. Лицо Паолы имело изящные черты, у нее были высокие скулы и полные губы. Она была по-детски хорошенькой и, вероятно, нравилась парням. Когда я впервые ее увидела, то пыталась завязать разговор и по-французски, и по-арабски, но Паола только растерянно улыбнулась и попятилась прочь из кухни с потухшим взглядом и губкой в руке.

Она казалась мне похожей на испуганного щенка.

– Да и черт с ней, – бросил Казимир, откупоривая пиво. – Она латинос, знает только испанский.

– Как же вы тогда общаетесь? – спросил Том. – Или язык тела помогает?

Он задвигал бедрами, язвительно поглядывая на Казимира.

Казимир снисходительно ухмыльнулся и вышел из кухни, держа в руке бутылку пива.

– Он запал на нее, – шепнул мне Том. – Давно уже запал, только вот она ему не дает.

В тот вечер у Казимира собралось необычно много народу. Едва мы пришли и Том отправился за напитками, передо мной возник Харольд, брат Казимира.

Я кивнула ему. Мы никогда не разговаривали – Харольд казался мне немного подозрительным. Он походил на Казимира светлыми волосами и загорелой кожей, но был коренаст и ниже ростом. Голова его, казалось, сидела прямо на грудной клетке, ляжки были мощными, как бревна, а под рубашкой топорщились перекачанные бицепсы.

– Так это ты Ясмин? – спросил он, не глядя на меня.

– М-м-м, да.

Он кивнул и прикурил сигарету.

– И ты приехала сюда из?..

– Что ты имеешь в виду?

Харольд затянулся и выпустил дым в мою сторону.

– Ты же не шведка?

– Нет, мой папа француз. А что?

Харольд покосился на свою сигарету и вскинул бровь.

– Я слышал иное.

– И что же?

– Что ты арабка.

Я совершенно растерялась. Все знали, что Харольд – расист, но тот факт, что он счел – или решил, – что я арабка, по той лишь причине, что мои дед с бабкой были родом из Марокко, заставил меня потерять дар речи от удивления.

– В общем и целом я считаю, что африканцам и арабам место в Африке, – продолжал он. – В общем и целом.

Он снова затянулся и, прежде чем я успела придумать убийственный ответ, пропал из виду.

После этого мне весь вечер мерещилось, что Харольд странно на меня смотрит. Возможно, я себя накрутила, но мне показалось, что он был против моего присутствия в усадьбе. Тем не менее я решила игнорировать его самого и его идиотские высказывания – не хотела, чтобы он испортил вечер.

Но Харольд не был единственным, кто портил мне настроение. Том, разумеется, сидел в своем углу и ныл, как ребенок, который уронил мороженое.

Паола там тоже была – конечно, не в качестве гостьи. Она бегала вокруг нас, разнося напитки и убирая пустые бокалы. Когда она подошла, чтобы убрать стоявшие на столике пустые бутылки из-под пива, и потянулась за ними, сидевший на банкетке Казимир схватил Паолу за талию и усадил к себе на колени. Затем он положил ладонь ей на грудь и стиснул ее.

Я видела панику в глазах Паолы, когда под хохот Казимира та изо всех сил пыталась вырваться из его рук. В его смехе не было злости, но столько буйного веселья, что мне стало противно.

В тот вечер Паолу я больше не видела.

Где-то через полчаса я встала, чтобы принести еще выпить.

Том схватил меня за руку.

– Я хочу уйти, – сказал он.

– Почему? Мы же только пришли.

– Здесь отстойно.

Я посмотрела на него.

Том сидел, сгорбившись в кресле, держа сигарету между указательным и средним пальцами левой руки. Темные волосы спадали на лоб, словно занавес, скрывая глаза. Тем не менее я видела, что он обижен, что он из-за чего-то себя уже накрутил – возможно, из-за того, что на меня было обращено слишком много мужских взглядов.

Том поднялся на ноги, и я почувствовала, как его хватка крепнет.

– Мы сваливаем, – бросил он мне сквозь зубы.

– Нет, – возразила я и рывком высвободилась.

Его рука взвилась вверх, и я инстинктивно дернулась назад, уворачиваясь от удара. Но его не было – Том так и остался стоять с поднятой рукой, застыв в движении.

Голоса вокруг нас смолкли, и все уставились на Тома. Подружка Дугласа, пухлая блондинка в мини-юбке, испуганно вскинула руку ко рту. Казимир затушил сигарету в стакане с грогом, а Харольд медленно опустил бутылку пива на столик.

Лоб Тома заблестел от испарины, грудная клетка вздымалась и опадала, словно он только что пробежал стометровку.

– Пошел ты к черту! – закричала я.

Его рот растянулся в некое подобие улыбки, а потом он развернулся и зашагал прочь – без спешки, шаркая ногами по полу, всем видом демонстрируя, что ему наплевать на мое мнение.

Через несколько минут ко мне подошел Казимир.

– Амурные проблемы? – с улыбкой осведомился он, немного вздернув выгоревшую на солнце бровь.

– Типа того.

Он протянул мне руку.

– Потанцуем.

Моим первым импульсом было поблагодарить его и отказаться, ибо общение с Казимиром было для меня под запретом. Это был грех, печать распутства, которое Том, очевидно, разглядел во мне еще прежде, чем оно проявилось в реальной жизни.

Но затем я почувствовала боль в руке – в том месте, где в нее вцепился Том, кожу щипало и жгло.

«Никто не будет решать за меня, – сказала я себе. – Никто».

А особенно Том.

С Казимиром я провела весь вечер.

Он ходил за напитками и сыпал шуточками. Вел себя как идеальный хозяин, прекрасно отвлекая меня от всех взрослых проблем.

«Могла бы я поговорить с ним?» – проносилось у меня в голове. Он ведь знал Тома как облупленного; знал, каким говнюком он становился в дурном расположении духа – а в последнее время Том практически постоянно пребывал в таком состоянии.

Но в то же время Казимир был одним из ближайших друзей Тома, так что существовал риск, что все мои слова были бы переданы ему. Кроме того, в тот вечер я уже не могла, а может, и не хотела ковыряться в своих проблемах.

Все, чего мне тогда хотелось, – побыть рядом с Казимиром, который был полной противоположностью Тома. Он улыбался вместо обид, гладил по шерстке вместо битья и говорил комплименты вместо оскорблений и унижений.

Когда вечеринка закончилась, Казимир пошел провожать меня домой. Мы сбросили обувь и босыми принялись плясать на лугу. Трава была покрыта росой, земля остыла, и наши ноги, ступая по лугу в такт танцу, уводившему нас все дальше от усадьбы, онемели от холода.

Когда мы добрались до моего дома, Казимир притянул меня к себе и рассмеялся мне в волосы.

Я тоже засмеялась – я чувствовала себя живой и свободной впервые за долгие месяцы. В груди щекотало от радостного ожидания.

– Я хочу тебя, Ясмин, – сказал Казимир и снова засмеялся.

Я не поняла, шутит он или говорит всерьез.

Хотя нет, конечно, я все знала. Разумеется, знала.

В следующий миг он притянул меня к себе и поцеловал.

Это был другой поцелуй, не грубый и требовательный, как поцелуи Тома, а нежный и словно изучающий. Словно своими губами он хотел выяснить что-то обо мне.

Я ответила на поцелуй, крепче обнимая, практически вцепившись в Казимира, потому что в самом деле думала, что он – решение моих проблем. Мне кажется, Казимир что-то заметил, потому что тут же немного отстранился и удивленно заглянул мне в глаза.

– Я тоже тебя хочу, – сказала я и в тот же миг поняла, что говорю правду.

В следующую секунду распахнулась наша дверь и оттуда с голым торсом и в расстегнутых джинсах, сваливающихся с бедер, выскочил папа.

Казимир попятился на несколько шагов, а я осталась стоять, где была.

– Какого черта ты вытворяешь? – закричал папа по-французски, на бегу застегивая джинсы.

Я обернулась, ища взглядом Казимира, но тот уже шагал по направлению к усадьбе. Он исчез в тени деревьев, и я осталась стоять одна.

Так себе спасение вышло.

– Никакого, – сказала я.

Папа схватил меня за руку, ровно в том же месте, где оставил свои отметины Том, и потащил, нет, поволок меня к двери.

– Ай! – вскрикнула я. – Мне больно!

Но папа не отпускал. Гравий на подъездной дорожке впивался в мои босые пятки, и я выронила лодочки, которые были у меня в свободной руке.

– Ты ведешь себя как шлюха, – прошипел он. – Понимаешь ты это или нет?

41

Теперь официально: я была шлюхой.

Это уже были не только догадки Тома, теперь так думали и папа, и Мария. Им стоило написать это у меня на лбу.

Самая распутная шлюха всех времен.

Каждый вечер для нас с папой теперь заканчивался ссорой. Мы сидели в кухне, Мария с Винсентом уходили наверх, но, зная Марию, подозреваю, что она стояла на площадке и слушала нас – слушала и наслаждалась тем, как папа меня отчитывал.

– Ради бога, Ясмин! Встречайся с один парень! Что подумать люди?

Для меня это был новый опыт – раньше папа не особенно вмешивался в мою жизнь, его вполне устраивало, что я получала хорошие оценки.

У некоторых из моих друзей были суперстрогие предки. Одной курдской девушке из нашей баскетбольной команды – Бахар – семья запрещала ездить в спортивный лагерь. А когда Бахар исполнилось семнадцать, ей пришлось бросить баскетбол – ее родители считали такой вид спорта неподходящим для девушки.

Я никогда не понимала, как Бахар могла позволить своим папе с мамой решать за нее такие вещи. Я бы никогда с этим не согласилась. Кстати говоря, что такого сверхопасного может быть в баскетболе?

А теперь мой собственный папа, словно последний талиб, выговаривал мне за то, с кем я встречалась.

– Казимир просто хотел исправить положение, – солгала я, пытаясь объяснить отцу произошедшее тем вечером. – Его брат, Харольд, был со мной не слишком любезен.

Вообще-то это была ложь только наполовину – Харольд ведь действительно вел себя как полная задница, хоть я и не стала жаловаться на него Казимиру.

– Исправить положение? – повторил папа с таким выражением, словно откусил что-то горькое. – Я так не думать.

А потом:

– Что сделать его брат?

– Харольд? Он назвал меня арабкой и высказался в том духе, что мне нужно валить в Африку.

Папины зрачки расширились.

– Я с ним поговорить.

– Нет, ты не станешь этого делать.

Папа сделал несколько глубоких вдохов подряд, и выражение его лица стало немного мягче.

– Неважно. Это не быть оправдание твой поведение.

– Нет. Но Том ко мне не добр, – проскулила я.

– Тогда порвать с ним, неужели это так сложный? Тебе восемнадцать лет, Ясмин! В твой возраст вообще еще не должен быть никакой парень. Ты должен сконцентрироваться на учеба – второй шанс в гимназия у тебя не быть.

Во время одной из таких ссор папа спросил меня по-французски:

– Что ты имела в виду, когда сказала, что Том к тебе не добр?

И я хотела рассказать, даже попыталась, но не смогла, потому что слова застревали в груди, стыд сковывал мне горло, не давая им вырваться наружу.

– Так он не поднимает на тебя руку? – продолжал папа.

– Нет конечно! – воскликнула я, закатив глаза.

Наши ссоры всегда заканчивались одинаково: папа чувствовал, что проигрывает, и что-нибудь швырял – стакан, тарелку, что угодно – через всю кухню прямо в стену.

Бах!

– Почему ты все разрушать, Ясмин? – кричал папа. – Почему?

* * *

Однажды ночью меня разбудил какой-то звук.

Дзынь-дзынь-дзынь.

Похоже было на то, что кто-то стоял на улице и кидался в мое окно маленькими камешками. Так оно и оказалось. Когда в темноте я выглянула наружу, в траве под окном стоял Том, натянув на голову капюшон толстовки и засунув свободную руку в карман джинсов.

Не знаю, о чем я думала. Должно быть, испугалась, что Том перебудит весь дом и папа снова выйдет из себя. Так или иначе, я украдкой спустилась в прихожую, обула кроссовки, накинула на плечи кофту и вышла к нему. Едва я подошла к Тому, как осознала, что это было ошибкой – лицо его было бледным и сосредоточенным, кулаки сжаты.

– Нужно поговорить, – бросил он.

– Ладно, – согласилась я, плотнее запахнув кофту.

На мне была лишь тонкая ночная сорочка, а на улице было холодно – начались заморозки. Лед начинал потихоньку сковывать бухту – над черной водой теперь блестела тонкая корочка. Трава хрустела у меня под ногами, дыхание превращалось в облачка пара, словно предупреждая о надвигающейся угрозе пожара.

Я знала, кто был этой угрозой.

Он поднял взгляд на дом и медленно покачал головой.

– Не здесь, – сказал он и, развернувшись, зашагал в лес, в сторону усадьбы.

Я стояла на месте, словно никак не могла решиться. Он пришел бы в ярость, не последуй я за ним. В то же время по сгорбленной спине Тома, по взгляду, направленному под ноги, по его сжатым кулакам я уже видела, что беды не миновать.

В конце концов он решил все за меня: обернулся, вернулся назад, схватил меня за волосы и потащил в темноту.

– Отпусти! – прошипела я. Страх разбудить папу и Марию все еще был сильнее страха перед Томом.

Но он не отпустил, напротив, Том тащил меня все глубже в тень больших деревьев, к живой изгороди.

– Ай! Что ты делаешь?

– Я знаю, – шипел он.

– Что ты знаешь?

– Чем ты занималась на вечеринке.

Внутри меня все похолодело. От внимания гостей не могло ускользнуть, что я провела с Казимиром практически весь вечер. Но мы ведь ничего такого не делали – просто тусили. О том, что произошло возле моего дома, Том ведь знать не мог?

Или все-таки мог?

– Шлюха! – выплюнул он, толкая меня в траву. – Харольд рассказал мне.

– Что рассказал?

Колено воткнулось мне в бок, мерзлые листья набились в рот. Щекой я проехалась по гравию.

– Что с вечеринки вы ушли вместе. А Мария сказала, что мне следует быть с тобой осторожнее, что ты переменчива.

– Но я ничего не…

Удар.

Кулак угодил мне прямо в глаз, и на секунду я решила, что Том выбил мне его, потому что все, что осталось там, – липкое кровавое месиво.

– Переменчива, – повторил он. – Как шлюха.

А потом:

– Ты трахалась с ним, признайся!

Я хотела сказать ему, пыталась сказать, что ничего не произошло. Но изо рта не вырвался ни единый звук – мои губы были так же немы и холодны, как земля, на которой я лежала. Боль пронизывала голову, но сильнее боли был шок: Том раньше никогда не бил меня по лицу. Должно быть, он понимал, что это увидят все. Понимал, но не останавливался.

«Он ведь может убить меня», – пронеслось в голове, и в тот же миг я поняла, что это действительно так.

Том схватил большой камень и, держа его обеими руками, поднял над моей головой.

– Нет!

Я успела отвернуть лицо в сторону, и в тот же миг булыжник ударил по моему затылку.

Бумс.

Картинка сделалась размытой. Холод, исходивший от мерзлой земли, пропал. Земля пропала, под тяжестью моего тела превратившись в пуховую перину.

Я очнулась от холода – я замерзла так, что меня трясло.

Тома не было. Единственный звук, который я слышала, – завывание ветра в верхушках деревьев, которые вырисовывались на фоне неба. В его черноте мерцали звезды – миллионы точек света из далеких миров.

Я села и пальцами принялась ощупывать шишку на затылке и опухший глаз. Потом взглянула на ладонь – крови не было. Я стряхнула с висков листья и застрявшую в волосах хвою.

Мое лицо распухло, но, прикрыв уцелевший глаз, я констатировала, что зрение осталось при мне. Голова раскалывалась от боли, сердце тяжко стучало, но сильнее всего этого был стыд.

Папа был прав: я все разрушила.

Это по моей вине нам пришлось переехать в эту чертову страну. Если бы мы не оказались здесь, я никогда не встретила бы Тома и ничего из всего этого просто не случилось бы.

Когда, добравшись до дома, я смыла с лица грязь, прокралась к себе в комнату и юркнула под одеяло, в дверь тихонько постучали.

– Я сплю, – отозвалась я.

Дверь открылась, и в комнату вошел папа.

Он включил лампу. Яркий свет ножом полоснул по моему разбитому глазу, и в голове тут же запульсировала боль.

– Выключи, – отрезала я.

Папа потушил свет, но остался стоять в дверном проеме.

– Твой глаз, – зашептал он в темноте. – Что случилось?

– Ничего. Ударилась на работе.

– Где ты была?

– На работе, сказала же.

Короткая пауза.

– До трех часов ночи?

– Мы закрывались на частное обслуживание, была корпоративная вечеринка. Она затянулась.

– Ясмин. Скажи мне правду, что еще с тобой произошло?

Я ничего не ответила.

– Ясмин! Это как-то связано с Томом?

– С чего бы вдруг? Уходи! Мне нужно спать.

Когда утром я спустилась в кухню, папа, Мария и Винсент уже завтракали. В кухне витали ароматы кофе и свежего хлеба. По радио передавали утренний выпуск новостей, обещая скорое похолодание. Снега можно было ждать уже к выходным.

Папа, увидев меня, отложил бутерброд на блюдце.

– Mon dieu[24], – пробормотал он.

– Что произошло? – всполошилась Мария. На ее лице было искреннее беспокойство.

– Я ударилась о дверцу шкафа на работе, – пояснила я, силясь улыбнуться и прикрывая рукой огромный синий бланш.

Винсент во все глаза смотрел на меня, пока я наливала себе кофе. Он несколько раз моргнул, открыл было рот, но снова его закрыл.

– Тебе больно? – спросил он.

– Неа, – соврала я.

– Тебя нужно утешить?

Винсент поковырялся в носу своим маленьким, перепачканном в масле пальцем.

– Не стоит, – ответила я. – Ничего страшного.

Папа с такой силой опустил на стол кофейную чашку, что жидкость выплеснулась и растеклась по скатерти. Тогда он поднялся и молча вышел из кухни.

Позже в тот же день, наверное, ближе к вечеру, Мария позвала меня выпить чаю.

Она сказала, что я могу поговорить с ней, если меня что-то гнетет. Что иногда здорово обсудить это с кем-то, кроме родителей. Что она очень обо мне беспокоится и хочет помочь.

Я знала, что она лжет, мерзкая святоша.

Мария была последней, с кем я могла бы этим поделиться.

Она устроила обыск в моей комнате, рылась в моем белье, а найдя немного травки, тут же вызвала полицию. Она боготворила Тома и предостерегала его, называя меня переменчивой.

Чем она могла мне помочь?

42

Несколько дней спустя я проснулась оттого, что у меня сосало под ложечкой. Меня тошнило. Я решила, что это хотят вырваться на свободу остатки рыбной запеканки, которые я забрала домой из ресторана, – гигиена в этом заведении оставляла желать лучшего. Я еще немного полежала в кровати, сделала пару глотков воды из стакана, который всегда держала на тумбочке, а потом встала.

Спустившись в кухню, я встала у стола как вкопанная. Вид французской булки и подтаявшего масла вызвал у меня новый приступ дурноты.

– Ты что, не будешь есть? – спросил папа.

Я покачала головой.

Мария оторвалась от газеты, большим и указательным пальцами теребя лохматую прядь волос.

– Ты сильно исхудала в последнее время, – заявила она. – Неплохо было бы немного поесть.

Со второго этажа донесся стук, похоже было на то, что что-то упало на пол в комнате Винсента.

Мария со вздохом отложила газету, встала и отправилась в прихожую.

– Это правда, – сказал папа, когда она исчезла из виду. – Ешь, ты худа как спичка.

– Я же сказала – не хочу.

Он нахмурился и бросил на меня долгий взгляд, но ничего не ответил.

Они, конечно, были правы. Вся эта чертова история с Томом не давала мне покоя ни днем, ни ночью. Проблема пустила корни во мне, в моей голове, где не осталось места для простых вещей – школы, еды, баскетбола. Логично, что и на моей внешности это тоже отразилось – я действительно стала тощей, можно было кости пересчитать. Кожа стала шелушиться, губы высохли и потрескались.

Моя жизнь словно превратилась в место чудовищной автокатастрофы, и люди, конечно, не могли перестать пялиться на нее, потому что так они делают всегда, когда видят чужое несчастье. Они глазеют и ужасаются, но все равно не могут перестать.

Мои приятели тоже так делали – глазели. И на работе многие спрашивали, что со мной.

– Все прекрасно, спасибо, – отвечала я с улыбкой. Что еще я могла сказать?

Ну так себе, на днях мой парень знатно выбил из меня дерьмо.

Однако причиной тошноты оказалась вовсе не рыбная запеканка из Риальто. Тошнота с новой силой вернулась на следующее утро и продолжала приходить каждое утро всю неделю.

О причине я догадалась. Может, я и была безрассудной, но уж точно не тупой.

В одной аптеке в центре я купила тест на беременность – до смерти боялась столкнуться с кем-то из знакомых и, схватив упаковку, пряталась за полками. Но волноваться было не о чем – из посетителей были только несколько пенсионеров да незнакомый мужчина – провизор с козлиной бородкой.

Вернувшись домой, я тут же заперлась в туалете, разорвала упаковку и извлекла наружу тест. Внимательно прочитав инструкцию, я пописала на него и несколько минут спустя констатировала, что на нем проступили две полоски.

Как это могло случиться?

Идиотский вопрос, знаю. Это случилось точно так же, как происходит всегда. Но ведь мы с Томом были так осторожны! Тем не менее мое собственное тело меня предало, и я залетела от худшего парня, какого только можно представить.

Самым важным и срочным был для меня, разумеется, вопрос – что делать? Я не могла и не хотела рожать ребенка от Тома, это было исключено. Не думаю, что он захотел бы стать отцом – зачем ему это сдалось, учитывая, что до окончания обучения оставалось два года? И разве потом он не собирался заработать хренову тучу денег и выкупить усадьбу Кунгсудд?

Так что главный вопрос, стоявший передо мной, звучал так: рассказать Тому и пойти ко врачу вместе, или отправиться туда одной?

Я размышляла над этим несколько дней. Размышляла и надеялась, что растущий внутри меня комок клеток вдруг устанет и отвалится, как напившийся крови клещ. Лежа в постели, я усердно представляла, как мое тело перекрывает краник маленькому безбилетному пассажиру у меня внутри и тот сморщивается, как изюмина, и умирает.

Но этого, конечно, не произошло.

Мое привычное везение.

Правильнее было рассказать. Там были и клетки Тома, так что он должен был знать. Тем более, что я ненавидела врачей и больницы – после автокатастрофы у меня развилось что-то вроде фобии ко всем медицинским учреждениям. Так что даже если я решила порвать с Томом, для начала он должен был сопроводить меня ко врачу.

В то же время я до чертиков боялась ему рассказывать.

Я до чертиков боялась Тома.

* * *

Это произошло в субботу, второго декабря.

В тот вечер Том уговорил меня пойти к Казимиру – там не планировалось никакой вечеринки, мы собирались просто потусить вместе: он, я и Казимир.

Вообще-то у меня не было никакого желания идти, но я уже несколько раз отказывала Тому, когда он звонил с просьбами о встрече. Если бы я снова сказала, что у меня мигрень, Тому снесло бы крышу, поэтому я пообещала прийти. Я решила, что побуду совсем недолго – придумаю какую-нибудь отмазку и свалю оттуда через час-другой.

В общем и целом мне показалось странным, что он захотел встретиться одновременно со мной и с Казимиром, ведь Том обвинял меня в измене именно с ним. В то же время это вполне вписывалось в его параноидальную логику – мы с Казимиром оказались бы у него на виду, и заодно Том смог бы четко обозначить, кому я принадлежу.

Когда я вышла из дома, было уже темно. В последние две недели стояли трескучие морозы, и в бухте встал лед – по утрам там теперь часто катались на коньках, да еще собачники полюбили гулять по сверкающей скользкой глади.

По насквозь промерзшей земле я шагала в сторону усадьбы. Высокая трава хрустела, ломаясь под моими шагами. От дыхания образовывались целые облака пара, как из паровозной трубы, совсем как рисуют в мультфильмах. Снега все еще не было – деревья и кусты тянули свои голые узловатые ветви к черному небу.

Когда Казимир распахнул передо мной дверь, в его глазах зажглась какая-то искра, я не могла этого не заметить. Лицо его растянулось в улыбке.

– Здорово, – он пригласил меня жестом войти.

– Привет, – поздоровалась я, входя в помпезный холл. Там я скинула новые замшевые сапожки и повесила косуху на плечики, рядом с чьей-то норковой шубкой.

На кухне что-то гремело. От запаха свежей выпечки у меня засосало под ложечкой, и я тут же вспомнила, что не обедала – приготовленная Марией еда, что-то типа вегетарианской бобовой каши, пахла блевотиной.

За спиной Казимира возник Том. Он протиснулся мимо него и поцеловал меня в губы.

– Привет, – сказал он, обняв меня рукой за плечи.

Казимир невозмутимо взирал на нас.

– Я немного спешу, – заявил он. – Через час должен ехать в аэропорт, встречать отца.

Он замолчал.

– Пива? – спросил он после паузы.

– Само собой, – ответила я.

Мы отправились в кухню.

Паола, одетая в неизменный заношенный спортивный костюм, стояла у большого разделочного стола, столешница которого была сделана из серого мрамора, и месила тесто. Темные волосы были убраны детской заколкой с желтыми розеточками и стразами. Уже сформованные булочки с корицей она выложила на противень и оставила на расстойку перед выпечкой.

Паола обернулась, одарила меня робкой улыбкой и почти незаметно подняла перепачканную мукой ладонь.

Кивнув ей, я направилась к холодильнику, возле которого на корточках уже сидел Казимир, извлекая из его нутра банки и бутылки. Потом он поднялся и вручил нам с Томом по пиву.

Том взглянул на друга без всякого выражения.

– Ну что, удалось тебе трахнуть мисс Колумбия? – спросил он, указывая на Паолу.

Паола бросила на нас тревожный взгляд.

– Ради бога, – пробормотал Казимир и вышел из кухни, направляясь в гостиную.

Мы последовали за ним и плюхнулись в кресла.

Повисла неловкая тишина.

– Ну что, как жизнь? – осведомился Казимир, поймав мой взгляд.

Он немного нахмурил лоб и изучающе поглядел на меня. Взгляд его скользнул по моему лицу. Я изо всех сил старалась замаскировать бланш, но не могла утверждать, что мне это вполне удалось.

– Ничего особенного, – отозвалась я, стараясь невзначай прикрыть больной глаз волосами. – Как сам?

– Через две недели лечу в Вербье, – заявил Казимир, отхлебывая пиво. – У моего дяди там шале, прямо у подъемника Медран.

Том посмотрел на меня, прикурил сигарету, а затем пристально уставился в потолок. Он казался нервным, каким-то дерганым. Не мог найти себе места и вертелся. Я не могла понять, было это из-за того, что Казимир заговорил со мной, или из-за того, что Том почувствовал себя униженным, когда Казимир в очередной раз напомнил ему о богатстве семьи де Вег.

– Круто, – восхитилась я. – Вы останетесь там на Рождество?

– М-м, – утвердительно промычал Казимир с полным ртом пива. – Только Дуглас летит на Багамы со своей девушкой. У дяди там тоже есть жилье, на ХарборАйленде. Это…

– А мы поедем в горы, – оборвал его Том.

Казимир вздернул бровь.

– Семьей?

– Нет, мы с Ясмин, – ответил Том, выпуская в мою сторону струю дыма.

– Что? – переспросила я. – Мы что?

Том молча поглядел на меня, а потом слегка приоткрыл рот, так что оттуда появилось маленькое колечко дыма, которое затем стало подниматься к потолку.

Я не знала, что сказать. Я не хотела ехать в горы да и не могла – я же собиралась праздновать Рождество и Новый год с папой, Марией и Винсентом. К тому же я ведь залетела… забеременела… ждала ребенка. Ничего из этого, однако, нельзя было упоминать там и в тот момент, не уронив достоинство Тома перед Казимиром.

– Ясно, – сказала я.

Повисла тишина.

Том откашлялся и подался вперед.

– Я хочу поговорить, – тихо произнес он, упершись взглядом в ковер.

Том принялся одной рукой разминать костяшки пальцев на другой, и меня вдруг осенило: он настаивал на том, чтобы мы встретились сегодня – мы трое, – чтобы спровоцировать ссору. Он хотел припереть нас к стенке за то, что – да за что, собственно? За то, что Казимир проводил меня домой тем вечером, а Том пребывал в уверенности, что между нами что-то произошло? Или за то, что мне в самом деле стал нравиться Казимир на контрасте с Томом, который вел себя как настоящий кусок дерьма? За то, что я, идиотка, давным-давно могла положить всему этому конец, но не сделала этого?

Я не смела произнести и звука, не могла даже пошевелиться, настолько мне было страшно.

Я уже привыкла к ссорам с Томом, но прежде он никогда не отваживался наезжать на Казимира.

Вдруг тишину прорезал телефонный звонок. Казимир поставил бутылку на столик и подошел к небольшому бюро, чтобы снять трубку. Он повернулся к нам широкой спиной и тихо заговорил.

– Уже? – спросил Казимир. А затем: – Окей, вопросов нет.

Я избегала глядеть на Тома – не хотела, чтобы он понял, насколько мне было страшно. Но и на Казимира я, разумеется, тоже не могла смотреть, потому что тогда бы Том обратил на это внимание. Поэтому я принялась внимательно разглядывать стопку журналов, которые были сложены на столике. Country Living, – прочла я. А рядом – Horse and Hound[25].

Через короткое время Казимир повесил трубку и, вернувшись к нам, остановился возле столика, с виноватым видом пожимая плечами:

– Sorry. После поболтаем. Мне пора ехать в Арланду. Рейс вылетел раньше.

– Нет проблем, – отозвалась я, отставив непочатую бутылку на столик. – Мне все равно пора домой. Я обещала кое с чем помочь Марии.

– Я вернусь через пару часов, – сказал Казимир. – Может, тогда пересечемся?

Не говоря ни слова, Том затушил окурок в своей пустой банке из-под пива.

43

Стоя на засыпанной гравием площадке, мы наблюдали за тем, как в темноте исчезают огоньки задних фар машины Казимира. Стало как будто еще холоднее, чем раньше, и меня потряхивало в тоненькой кожаной куртке. Рукам стало больно, и я спрятала их в рукава, пытаясь сохранить остатки тепла.

– Идем, – велел Том и зашагал по направлению к моему дому.

Теперь, когда мы остались одни, я должна была рассказать ему о том, что беременна, только не знала, как это сделать.

– Зачем ты сказал, что мы едем в горы? – вместо этого спросила я.

– Потому что мы едем.

– Я не могу. Я буду праздновать с семьей.

– Я уже забронировал отель.

Страх постепенно отступал, а я наполнялась гневом. Фактически я пребывала в ярости. Это был такой чертовски типичный поступок для Тома – забронировать тур, даже не посоветовавшись со мной.

– Том, – выговорила я. Получилось даже более резко, чем я ожидала. – Ничего не выйдет.

Он остановился и медленно обернулся ко мне. В слабом свете окон усадьбы на его лице, казалось, не было никакого выражения.

– Черт, ты, оказывается, такая неблагодарная зануда. Это всего на три дня, ты что, не можешь отпраздновать с ними позже?

Я остановилась.

– Что? – выплюнул он, одной рукой принявшись копаться в кармане куртки.

– Я не могу, я…

– Сука!

Том вывернул карман наизнанку. На землю попадали монеты и камешки, да несколько клочков бумаги тут же подхватил порыв ветра.

– Сиги, – прошипел он. – Я их там оставил.

Он развернулся и зашагал обратно к усадьбе, быстрыми шагами шумно ступая по гравию. Руки болтались вдоль его тела, как маятники.

– Ты идешь? – не оборачиваясь, спросил он.

Я пошла вслед за ним, стараясь подстроиться под его темп, но высокие каблуки увязали в слое гравия и застревали. Чтобы нагнать Тома, я побежала трусцой. Мороз кусался и пощипывал щеки.

Когда я добралась до входа, Том уже позвонил. Несколько секунд спустя Паола с опаской приоткрыла дверь. На Тома она глядела с подозрением.

– I forgot, – заговорил он. – My cigarettes. Cigarrillos[26].

Том сложил указательный и средний пальцы на руке так, будто держал в них сигарету, и несколько раз поднес их ко рту.

Рот Паолы расплылся в робкой улыбке, она распахнула дверь и отступила на шаг.

– Vale. ¡Pasen, por favor![27]

Мы вошли в тепло и закрыли за собой дверь. Паола исчезла в кухне, издалека я разглядела противень с подошедшими булочками, который уже ждал, чтобы его отправили в духовку.

Направившись в гостиную, Том смерил меня внимательным взглядом.

– Что ты собиралась мне сказать? – осведомился он.

– Мы можем поговорить?

– Валяй.

Гостиная вся пропиталась сигаретным дымом, а на столике все еще стояли пустые бутылки.

– Я беременна.

Том замер, а потом медленно повернулся ко мне.

– Это шутка?

Намек на неуверенную улыбку возник у него на лице.

– С чего бы мне шутить?

Том в несколько шагов подошел к большой картине, которая висела над бюро. На вид она была довольно старой и изображала всадника, который своей шпагой указывал на поросший лесом холм. У них было полно предметов изящного искусства, у этих де Вегов. Я откуда-то знала, что на самом деле у них не было дворянского происхождения, на которое они пытались претендовать, и картины, купленные ими на каком-то сельском аукционе, по этой причине выглядели как-то жалко.

– Ты уверена? – уточнил он, пристально глядя на всадника, будто желая попасть в другую эпоху и другую жизнь.

– Я сделала тест.

Он наклонился вперед и уперся руками в колени – это выглядело так, будто он собирался прыгать с трамплина в бассейн.

– С тобой все в порядке? – спросила я.

Том медленно распрямился и поднял вверх ладонь, продолжая разглядывать картину.

– Заткнись. Я думаю.

А потом:

– И давно ты знаешь?

Я задумалась, что лучше ответить: я не могла признаться, что прошло уже больше недели, он пришел бы в бешенство. Том ненавидел, когда я от него что-то скрывала.

– Пару дней.

Том принялся ходить кругами по восточному ковру. Несколько раз хватался руками за волосы.

– Так когда… Когда это случилось?

– Что ты имеешь в виду?

Он замер и уставился на меня с перекошенным от гнева лицом и почерневшими глазами.

– Ты прекрасно понимаешь. Когда ты залетела?

Я попыталась выдавить улыбку.

– Откуда мне знать? Может быть, когда мы в последний раз катались на катере.

Том фыркнул и зашагал ко мне. Я попятилась к большому открытому камину, но недостаточно быстро. Прежде чем я успела среагировать, он уже схватил меня за предплечье и притянул к себе.

– Мне хорошо известно, кто папаша этого выродка, – зашипел он.

Его дыхание пахло застоявшимся сигаретным пеплом и пивом. Капельки его слюны летели мне в лицо, и я инстинктивно зажмурилась.

– Ты что, совсем долбанутый? – воскликнула я.

Удар.

Он пришелся мне прямо по губам. В следующий миг я ощутила вкус крови. Теплая жидкость потекла на подбородок, закапала на шею, собираясь в маленьких ямочках над ключицами.

– Чертова шлюха.

Он бросился на меня.

Я упала навзничь, раскинув руки. Когда голова ударилась о пол, меня накрыла волна дурноты. Комната закачалась, и всадник на картине слегка подпрыгнул.

Том тем временем уселся мне на грудную клетку, обхватил мою голову руками и стал стучать ею об пол, раз за разом.

Мне кажется, я закричала, по крайней мере сделала попытку.

Мне было ужасно больно, хоть ковер немного гасил удары. Но в тот момент меня больше пугала не боль. Меня пугал взгляд Тома. Безумие в его глазах было таким очевидным, что его практически можно было ощутить. Эти глаза излучали лишь ненависть и презрение. И я чувствовала, нет, я знала, что Тома больше там нет. Что тот Том, которого я однажды полюбила, – исполненный любви и амбициозный, мечтавший о нашем совместном будущем и строивший планы, – исчез, а в его теле поселился демон.

Кровь затекала мне в горло, и из-за этого стало сложно дышать. Меня затошнило, я хотела блевать, пыталась блевать, но все, что вырывалось из моего рта, – лишь слабый булькающий звук.

Несмотря на хаос и панику, мой рассудок оставался холодным и незамутненным, как черно-голубой лед у нас в бухте. Я поняла, что сейчас умру, и в голову вдруг пришло, как все было бессмысленно – какой бессмысленной была вся моя жизнь.

Чего я достигла, помимо разрушения? Лучше бы мне вовсе не рождаться на свет.

Боль в голове утихла. Я сдалась, обмякла и впустила тьму.

И тогда раздался крик.

44

В моем гаснущем сознании этот крик, который был больше похож на вой, издавала я сама. Но в следующий миг на меня обрушилась тяжесть – это Паола бросилась на Тома, придавив меня его весом. Удар вышиб воздух из легких, изо рта потекла кровь, и я закашлялась.

Том выпустил мою голову и оттолкнул от себя Паолу. Спиной вперед она полетела на пол и оказалась рядом со мной, лицом к лицу. Детская заколка с желтыми розеточками и стразами расстегнулась и теперь лежала на полу возле открытого очага.

Наши взгляды встретились, и в глубине ее глаз я разглядела силу, гнев и, вероятно, сочувствие.

– Fuck off![28] – завопил на нее Том и встал на ноги.

Глядя на него, Паола молча подняла перепачканные мукой руки, готовясь обороняться.

– Fuck off, – повторил он.

Паола подобралась и встала на четвереньки. Темные волосы свисали ей на лицо. Шатаясь, она поднялась, но смогла устоять на ногах.

– What are you waiting for? Исчезни, you fucking bitch[29]. Вали отсюда на свою чертову кухню!

Но Паола никуда не ушла.

Она осталась стоять в центре ковра, с покрытым испариной лицом, опустив сжатые в кулачки маленькие руки. Взгляд ее метался между Томом и мной, словно она никак не могла решить, что же предпринять.

Вдруг Паола заметила упавшую заколку. Она сделала шаг и наклонилась, чтобы подобрать ее.

Должно быть, Том неверно истолковал ее намерения, потому что рядом с заколкой стояла подставка с кочергами. Он, очевидно, решил, что Паола хочет завладеть одной из них.

– Не смей, – прошипел он и влепил Паоле пощечину.

Удар был несильный, но Паола покачнулась, потеряла равновесие и полетела навзничь прямо в открытый очаг. С глухим зловещим звуком ее затылок встретился с выложенной кирпичами кромкой очага.

В ту же секунду, как раздался этот звук, я поняла, всем телом ощутила, что случилось непоправимое.

Потом наступила полная тишина.

Тишина была абсолютная, всеохватная.

Единственными нарушавшими ее звуками были свистящее дыхание Тома и тихое шипение духовки, которое доносилось со стороны кухни. Я сплюнула кровь прямо на ковер, перевернулась на живот и подползла к Паоле.

– Паола, – прошептала я, аккуратно тряся ее за плечо.

Рука Паолы безвольно упала в сторону и осталась лежать вдоль тела.

– Паола, – предприняла я еще одну попытку, села на корточки и приложила ухо к ее рту.

Ничего.

Я прижала два пальца к ее тонкой шее, тщетно пытаясь нащупать пульс.

– Паола! – закричала я и принялась что было сил трясти ее.

Голова Паолы замоталась из стороны в сторону, и тогда я внезапно заметила скрытую темными волосами рану, зиявшую в ее затылке: оттуда, словно из кратера, лилась кровь, и какая-то густая розовая субстанция.

– Нет, – завыла я, – нет!

Том вдруг возник рядом со мной.

– Сделай что-нибудь! – завопила я.

Вслед за мной он опустился на корточки и приложил ухо к груди Паолы. Потом выпрямился, схватил ее за волосы и повернул голову так, что рана снова оказалась на виду.

– Черт побери, – проговорил он и отскочил, словно обжегшись. – Черт побери!

– Мы должны вызвать «Скорую».

Я поднялась на ноги и уже направлялась к телефону, стоявшему на крышке бюро.

– Она мертва, – сказал Том.

– Откуда тебе знать?

– У нее половина мозга уже…

У него сорвался голос. Потом Том стал всхлипывать. Эти длинные всхлипывания я хорошо знала по опыту наших ссор.

– Какая ужасная несправедливость, – завывал он. – Я только слегка до нее дотронулся!

– Я звоню.

– Нет! – вскакивая на ноги, вскричал он и бросился ко мне. – Стиснув мои запястья, он уставился мне прямо в глаза. – Ты что, не понимаешь? Мы никому не можем позвонить. Наши жизни будут разрушены. Ты что, хочешь родить нашего ребенка за решеткой, Ясмин?

Родить его ребенка? Такая мысль вовсе не посещала мою голову. Я в принципе не хотела рожать детей, а меньше всего – от Тома.

– А с моей карьерой будет покончено еще до того, как она начнется! – продолжал он. – Отец лишит меня наследства. Все возненавидят меня, хотя это даже не моя вина!

«А чья же?» – хотелось мне спросить, но я не посмела.

– Но ей же нужна помощь! – вместо этого воскликнула я.

– Ей уже никто не поможет. Ни ты, ни я, ни кто-то другой. Черт побери, Ясмин. Черт побери! Неужели так необходимо было затевать ссору именно сейчас?

Том упал на колени, накрытый новой волной рыданий. Плечи его тряслись.

– Это так ужасно несправедливо, – снова всхлипнул он. – Так несправедливо.

45

Я сидела на полу, не в силах пошевелиться, когда Том показался на верхних ступенях подвальной лестницы, держа в руках свернутый в рулон коврик желто-зеленого цвета.

Моя голова разрывалась от боли, и я чувствовала, что меня вот-вот стошнит. Я попыталась собрать в кучу беспорядочно роившиеся мысли, но мозг отказывался работать – словно каждая крошечная мысль требовала от него невероятной энергии и концентрации.

Том расстелил передо мной коврик.

– Помогай, – скомандовал мне он. – Бери ее за ноги.

– Но зачем?..

Я не могла ничего понять – даже в тот момент до меня еще не дошло. Я решила, что коврик нужен, чтобы доставить Паолу в больницу.

– Делай, как я сказал. – Он подошел к Паоле, наклонился и схватил ее за руки. – Ноги! – взревел он.

Я вскочила и взяла Паолу за щиколотки. Они были такими маленькими, такими отчаянно тонкими, что мне сразу подумалось о Винсенте.

– Поднимай!

И я подняла. Маленькое аккуратное тельце весило больше, чем я могла предположить. Голова Паолы запрокинулась, рот открылся, волосы волочились по ковру. Сгустки крови падали на пол.

Мы уложили тело вдоль короткой стороны старого пыльного коврика.

Едва я убрала руки, Том принялся сворачивать коврик в рулон, оборот за оборотом. Когда он закончил, лишь несколько прядей волос, торчавшие с того конца, где находилась голова Паолы, указывали на то, что внутри была девушка.

Я стояла, непонимающим взглядом уставившись на эти пряди, все еще не осознавая происходящего.

Том исчез. Летели секунды, они складывались в минуты – так мне казалось. Я утратила чувство времени. В голове бил молот, снова подкатила дурнота. Из прихожей донесся шум и звук льющейся воды. Потом появился Том, неся в одной руке швабру, а в другой – желтое ведерко.

– Приберись здесь! И вымой лицо, ты выглядишь ужасно.

Я сделала, как он велел. Пошла в туалет и смыла с лица кровь. С губ срывались скользкие красные комочки спекшейся крови и крутились вокруг слива раковины, пока их не засасывало внутрь. Потом я вернулась в гостиную и принялась отмывать кровь, которая уже начала сворачиваться. Вода в ведре окрасилась в розовый цвет, а потом стала красной.

Том подхватил ведро и исчез. Снова раздался звук льющейся воды, и он вернулся.

Беззвучно плача, я продолжала отмывать пол. Слезы обжигали, попадая в глубокую рану у меня на губе, и я радовалась этому. Это было правильно.

Дважды сменив воду, Том внимательно оглядел комнату и взглянул на свои наручные часы.

– Нам пора валить.

Он подхватил один конец ковра, а я – второй, не дожидаясь его команды. Мы вынесли тело в прихожую. Надев один ботинок, Том поколебался и снова его сбросил.

– Идем.

– Пахнет паленым, – сказала я.

– Наплевать. Идем.

Я последовала за ним к подвальной двери, а затем – вниз по узкой лесенке. Внизу воздух как будто был более влажным и холодным. Я ощутила слабый дух плесени и чего-то еще, цветочного, как будто кто-то в узком пространстве распылил освежитель воздуха.

Раньше я не спускалась в этот подвал – тот оказался жилым: на холодных бетонных стенах висело несколько плакатов, а под маленьким окошком, расположенным у самого потолка, стояла потертая софа.

Том схватил меня за руку и подтащил к какой-то приоткрытой двери. За ней скрывалась крошечная комнатка без окон. Вдоль одной стены стояла аккуратно убранная кровать. На тумбочке рядом с ней лежала толстая потрепанная черная книга – Библия. Рядом стояло фото маленькой девочки, на вид – лет двух. Широко улыбаясь, она сидела в песке на пляже. На голове у нее были завязаны хвостики, а на обеих руках надеты надувные оранжевые нарукавники.

У меня засосало под ложечкой. Завернутая в коврик женщина была таким же человеком. Была человеком. Где-то на свете жили ее родители, братья или сестры, родственники, друзья.

– Мы даже не знаем, кто она, – прошептала я.

– Это имеет какое-то значение?

Том протянул руку за валявшейся на полу черной найковской сумкой с логотипом «Just do it» на боку, распахнул дверцы стоявшего в углу шкафа и принялся запихивать в сумку одежду Паолы. Подойдя к тумбочке, он схватил Библию и фото и отправил их в сумку вслед за одеждой. Потом вытащил из тумбочки ящик и одним движением высыпал его содержимое поверх вещей.

В сумку полетели какие-то бумажки, монеты и документы.

Том обернулся ко мне. Лицо его было покрыто потом. Черты искажало что-то похожее на страх. Руки дрожали.

Демон покинул его. Том пребывал в ужасе.

Мы дотащили ее до самого причала.

Вокруг были лишь холод и темнота. Слышно было только наше дыхание и треск ломавшегося под ногами льда. Ладони и руки горели огнем, грудь разрывалась от напряжения.

Подойдя к кромке воды, мы положили ковер на землю. Мы оставили Паолу на земле у причала. Том отправился к лодочному сараю и скрылся за скособоченной деревянной дверью.

Я топталась на месте, пытаясь сохранить тепло, и вглядывалась в окружающую тьму. Внезапно на тропе, ведущей к усадьбе из леса, показался чей-то силуэт.

Харольд.

В руке он нес пакет из вино-водочного магазина и направлялся в нашу сторону.

Словно пытаясь отгородиться от того, что произошло, я инстинктивно отошла на несколько шагов от свернутого в рулон коврика.

Харольд остановился и вопросительно уставился на меня. Свободной рукой одернул полу своего пальто.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

Я пожала плечами и опустила голову в надежде, что в темноте Харольд не разглядит мое разбитое лицо.

– Иду домой, – ответила я. – Просто гуляла.

Взгляд Харольда зацепился за какой-то предмет прямо рядом со свернутым ковриком.

– Что?.. – начал было он, но в ту же секунду у него зазвонил мобильный, и Харольд, повернувшись ко мне спиной, ответил.

– Здорово.

Потом тишина.

– А ты не мог сказать это немного раньше? – снова заговорил он. – Я собирался идти домой.

А затем:

– Само собой, приду. Но ты мне уже торчишь ящик, просто напоминаю.

Харольд запихнул мобильник в карман и развернулся обратно к лесу, не сказав мне ни слова.

Я так и стояла на месте, пока он не скрылся среди сосен.

Том вернулся из сарая.

– Кто это был?

– Харольд.

– Черт. Он что-то видел?

– Не знаю. Он пошел обратно в лес. Мне кажется, он собирается к какому-то приятелю.

В отдалении послышался шум мотора и мелькнул свет фар свернувшей к усадьбе машины.

– Дерьмо, – бросил Том. – Они возвращаются.

Он вновь скрылся за дверью лодочного сарая. Мне было слышно, как он что-то передвигает – оттуда доносились грохот и скрежет.

Со стороны усадьбы захлопали двери автомобиля, и над замерзшим лугом понесся, то затихая, то вновь набирая силу, голос Казимира. Затем открылась и закрылась входная дверь, и голос исчез.

Передо мной возник Том, толкая что-то перед собой. По бокам, как копья, торчали металлические полозья. Мне понадобилось какое-то время, чтобы сообразить, что передо мной – финские сани. Вряд ли я раньше видела такие живьем и уж точно никогда ими не пользовалась. Даже не знаю, есть ли что-то подобное во Франции.

Том спустил сани к самой кромке воды и поставил их на лед. Полозья заскрипели, когда он на пробу прокатил сани туда-сюда по скользкой поверхности.

– Помоги, – велел он, вернувшись на берег.

Вместе мы подняли завернутое в коврик тело, отнесли его к саням и перекинули через сиденье. Том сделал несколько неуверенных шагов и принялся толкать перед собой сани по направлению к полынье, которая виднелась примерно в сотне метров впереди.

Это звучит гораздо проще, чем было на самом деле: коврик – то есть Паола – волочился по льду, и Тому приходилось прикладывать большое усилие, чтобы толкать груз вперед.

В полной темноте я семенила следом, в нескольких шагах от него. Мои новые сапожки буквально катились по твердой скользкой поверхности. Я упала, ударилась о лед, но сумела встать. Том несколько раз останавливался и поправлял всю конструкцию, чтобы она не развалилась.

Казалось, что прошла целая вечность, но на самом деле весь путь к открытой воде не мог занять у нас больше пяти минут. Толстые куски льда покачивались на поверхности воды у края полыньи, сталкиваясь друг с другом и издавая глухой стук.

Том дотащил сани до нужного места, помедлил секунду, а затем изо всех сил толкнул их вперед. Сани беззвучно скользнули за кромку льда, перевернулись, а затем исчезли под толщей черной воды. Вода забурлила вокруг, и пузырьки воздуха стали подниматься к поверхности, по которой расходились небольшие волны.

Тогда я видела девушку по имени Паола в последний раз.

46

Том то тащил, то подталкивал меня в сторону дома. Не помню, о чем я тогда думала и думала ли вообще, зато помню чувство, которое меня переполняло. Это было ощущение утраты, потери, неизбежности, как будто я понимала, что теперь уже ничего не исправить.

Когда мы добрели до моего дома, он грубо взял мое лицо в свои руки, сжав щеки, так что рана на губе вновь открылась и закровоточила.

– Ничего этого никогда не было! – отрезал он и грубо поцеловал меня в губы.

Рану немилосердно защипало, и я отпрянула назад.

Черную найковскую сумку, принадлежавшую Паоле, Том всю дорогу нес на плече, а теперь всучил мне в руки.

– А это – спрячь, – добавил он.

Я поставила сумку на землю.

– Я позвоню в полицию, – сказала я. – Расскажу, что случилось.

Том коротко рассмеялся.

– Ни черта ты не сделаешь.

– Ты за меня не решаешь.

Снова смех.

– Да звони, черт с тобой. Только предупреждаю, чтоб ты знала – я буду все отрицать. – Том ненадолго замолчал, а потом опять заговорил. – Насколько я понимаю, свидетелей нет. А кто поверит тебе? Всем известно, что ты куришь траву. Всем известно, что ты маленькая предательская сучка, охотница за миллионами, которая вешается на Казимира. Я скажу, что ты вернулась в усадьбу. Что ты ревновала Казимира к Паоле, потому что тот на нее запал. И Харольд, конечно, подтвердит, что видел тебя у воды. Он презирает тебя, ты же знаешь? Тебя и всех прочих чурок.

И с этим он ушел, растворившись в зимней ночи. Было только слышно, как хрустел снег у него под ногами, пока он не скрылся за деревьями.

Когда я вошла в темную прихожую, дома все было тихо и привычно. Маленькие ботинки Винсента аккуратно стояли в ряд, уродские шали Марии висели на крючках, папины кроссовки валялись у двери, из одной торчал носок.

Да, все было ровно как всегда, но тем не менее что-то изменилось, потому что после того, что случилось, ничто и никогда уже не могло быть как прежде.

У меня закружилась голова, и накатила такая слабость, что я зашаталась и пришлось ухватиться за стену. Я стащила куртку, но не смогла вспомнить, куда ее нужно повесить, поэтому просто оставила ее лежать на полу. Затем я стянула с себя сапоги и, спотыкаясь, побрела в туалет, где бросила на пол сумку Паолы и включила свет.

В голове застучало, и тошнота снова подкатила к горлу. Я наклонилась над унитазом в надежде поблевать, но из меня ничего не вышло – в желудке, вероятно, уже ничего не осталось, настолько часто в последние дни меня рвало.

Я медленно поднялась на ноги и взглянула на свое отражение в зеркале.

Поперек нижней губы зияла глубокая, в несколько сантиметров длиной, рана, из которой все еще сочилась кровь. Во рту было странное ощущение – один из передних зубов оказался сломан, я могла пошевелить его языком. На ключицах запеклись кровавые отпечатки ладоней, словно на рисунке, выполненном пальчиковыми красками.

Я повернула лицо одной стороной к зеркалу, потом – другой. И тогда заметила.

У меня пропала сережка.

Эти золотые серьги мама подарила мне на тринадцатилетие, и с тех пор я надевала их почти каждый день. У Сильви были точно такие же.

В груди екнуло. Должно быть, сережка выпала где-то в усадьбе.

– Господь Всемогущий, Ясмин!

Я повернула голову.

В дверях стоял папа, в кальсонах и поношенной футболке с принтом Боба Марли. Он смотрел на меня, вытаращив глаза, а его волнистые, тронутые сединой волосы обрамляли лицо, словно нимб.

В тот вечер папа вытащил из меня все.

Он отвел меня в кухню, усадил на стул, принес бинты и дезинфицирующие средства. И пока папа обрабатывал мое рассечение, мне пришлось выложить ему все до единой грязные подробности последних месяцев – он извлекал их из меня, словно осколки стекла из открытой раны.

– Том бил меня, – призналась я, когда папа спросил, что случилось с моим лицом.

– Я знать! – вскричал он, с такой силой ударив кулаком по столу, что на пол полетели сразу несколько использованных салфеток. Пропитанные кровью комочки ткани остались лежать у моих ног. – А в следующий миг: – Беременна? Господи! Почему ты ничего не говорить?

Потом стало хуже. Когда я рассказала о Паоле, на место папиных гнева и сочувствия пришли шок, смятение и отвращение.

– Вы сделать что?

Что-то в папином взгляде погасло – буквально, словно кто-то выключил свет. Словно все надежды, которые он питал в отношении меня, в один миг померкли.

– Вы сделать что? – еле слышно, шепотом повторил он.

Не помню точно, что я лепетала в свое оправдание – наверное, что Том заставил меня, что я находилась в состоянии шока, что она была уже мертва, когда мы столкнули сани в прорубь.

Разве это еще могло иметь какое-то значение?

Могло ли вообще что-то теперь иметь значение?

– Девочка моя, моя плоть и кровь, – всхлипывал папа. – Как же так? Разве так я тебя воспитывать? Разве я не объяснять тебе, что человеческая жизнь – нет цена?

Я больше ничего не чувствовала, внутри меня были только холод и пустота. Но признание принесло облегчение – я разделила с папой свою ношу, и мои проблемы стали теперь и его проблемами.

Папа принялся рыться в сумке Паолы, и когда среди прочих вещей он обнаружил фото малышки в надувных нарукавниках, то не выдержал и громко заплакал.

– Я звонить полиция, – всхлипнул папа.

– Нет, нельзя! Том убьет меня, в самом деле убьет! И я не хочу в тюрьму! Пожалуйста, папа, пожалуйста…

За дверью послышались шаги, а потом раздался звук ключа в замке. Через несколько секунд, не сняв ни куртки, ни ботинок, на пороге кухни возникла Мария. Из прихожей раздался голос Винсента.

– Что случилось? – выдохнула она.

* * *

Да, все началось с Тома.

У него была какая-то патология, с ним что-то было всерьез не так. Он был параноиком, вечно чувствовал себя обделенным, униженным и оскорбленным, и единственным способом, которым Том пытался справиться с этими чувствами, стало насилие. Но для меня это не может служить оправданием – я в высшей степени причастна ко всему, что произошло в тот вечер. Если бы только я положила этому конец раньше, если бы отважилась порвать с Томом или хотя бы попросить помощи, Паола до сих пор была бы жива. И где-то на другом конце света одна семья не лишилась бы дочери, сестры и мамы.

Когда в ту ночь папа привез меня из больницы домой, он сказал вслух то, о чем я уже успела подумать.

– Ты такая юная, Ясмин. Такая юная, но жить так, словно смерть наступать тебе на пятки.

47

Была суббота, шестнадцатое ноября тысяча девятьсот девяносто шестого года.

Мама, Сильви и я возвращались домой с танцевального концерта. Танцевала Сильви, не я. Из нас двоих талант был только у нее – она была чудо-ребенком и уже в пятилетнем возрасте танцевала, приковывая очарованные взгляды телеаудитории.

Мама с папой собирались отдать ее в танцевальное училище.

До того, что может вырасти из меня, в то время никому не было дела.

Сильви было двенадцать, и мне кажется, что она еще всерьез не задумывалась, кем хотела бы стать – что можно знать в двенадцать? Но танцы она любила. А ее тело словно было создано для классического балета – миниатюрное, мускулистое и гибкое. В моем теле не было ни единой музыкальной клеточки, и такой гибкой, как Сильви, я тоже не была – не могла сесть на шпагат или завязаться в узел. Да и не хотела, чего уж там. Мне казалось, что это бессмысленно. Я предпочитала сидеть в своей комнате над уроками – в школе я хорошо училась – или тусить с девчонками, сплетничать о мальчишках и слушать музыку.

Сильви сидела на переднем сиденье, рядом с мамой, все еще в концертном костюме и гетрах. Черные волосы ее были собраны в тугой узел и подколоты множеством шпилек.

На улице было темно и пасмурно, движение было плотным и агрессивным, как частенько случается в Париже. Стоявшие вдоль обочин фонари проносились мимо нас – мигнув, исчезали позади. Эти вспышки освещали лица мамы и Сильви, делая их мимику обрывочной, словно в немом кино.

– Ты сегодня потрясающе танцевала, – перестраиваясь в другой ряд, сказала мама Сильви.

В ее словах не было лести – только констатация факта. Выступление Сильви и впрямь было завораживающим и поразительным.

Мама прибавила газу, так что меня прижало к сиденью. Чехлы были пластиковые, поэтому подголовник в том месте, где я прошлым вечером пролила колу, стал немного липким.

– М-м, – промычала Сильви, запихивая в рот кусок шоколада.

После выступлений она всегда получала сладости. Против этого не возражала даже я – ведь в обычные дни Сильви соблюдала строгую диету, потому что танцорам нельзя толстеть.

– А у меня пятерка за контрольную по математике, – вклинилась я в разговор.

– Поздравляю, – ответила мама. – Папа обрадуется. Мы отметим это, когда вернемся домой.

Вдруг послышалось какое-то гудение, которое сразу превратилось в рев. В следующий миг справа нас обогнал мотоцикл, несколько раз вильнул впереди, но удержал равновесие и поехал дальше по правой полосе – обгонять следующее авто. Красный огонек его заднего фонаря исчез в темноте, и звук мотора затих.

– Боже мой, – пробормотала мама, – как можно так водить.

Мама бросила взгляд на Сильви, в ее глазах читалась тревога.

Мама не любила водить. Она говорила, что все французы водят, как угонщики, и что ездить по улицам Парижа – значит подвергать себя смертельной опасности. Папа обычно поднимал ее на смех, говоря, что она боится всего и что так жить невозможно.

– Кто живет в страхе – тот вовсе не живет, – говорил папа.

Я была с ним согласна, и Сильви тоже.

Чего там можно бояться?

– Ну что, на следующей неделе едем покупать тебе ту куртку? – спросила мама, обернувшись к Сильви. – Становится по-настоящему холодно.

– М-м.

– Мне тоже нужна куртка, – вставила я.

Да, я немного ревновала к младшей сестре. Мне сложно было пережить, что ей достается столько внимания, и не давало покоя ощущение, что все в нашей семье вертелось вокруг Сильви.

Красавица Сильви, умница Сильви. Ты далеко пойдешь, Сильви.

– И тебе куртку тоже поищем, – согласилась мама и мигнула фарами с трудом преодолевавшему подъем в горку дальнобойщику, предупреждая, что собирается его обогнать.

– Сильви можно отдать мою старую куртку, если вы купите мне новую, – предложила я.

– Не нужна мне твоя уродская старая куртка! – возмутилась Сильви и обернулась ко мне, поправляя золотую сережку в виде дельфина. Потом она как бы случайно высунула изо рта кусочек шоколада. На лице Сильви расцвела вредная, почти злая улыбка. Но разве не так обычно ведут себя сестры? И я вряд ли была лучше – тоже принималась дразнить ее, едва мне выпадала такая возможность.

Балетная мартышка. Косолапая. Ты такая мелкая, что тебя ни один парень не заметит. У тебя уши торчком. У тебя уродские ступни. У тебя ногти на пальцах ног желтые.

– Я тоже хочу попробовать, – сказала я и потянулась к упаковке с шоколадками, которую Сильви держала на коленях.

– Кончайте, – велела мама, перестраиваясь в левый ряд.

В ее голосе не было злости, только усталость.

Мы преодолели подъем, и дорога начала спускаться вниз. В темноте впереди нас замаячил виадук.

– Дай мне, – упорствовала я, нагнувшись вперед, чтобы дотянуться до пакетика.

– Даже не думай, – проворковала Сильви и потрясла упаковкой практически у меня перед носом, прекрасно сознавая, что мне ее не достать.

– Ясмин, – резко одернула меня мама, но я не придала значения. Я вытянулась вперед, насколько было возможно, и ухитрилась ухватить пакетик.

Я потянула к себе, Сильви – к себе. Упаковка лопнула, и шоколадки разлетелись по салону.

– Ясмин! – закричала мама, оторвала правую руку от руля и схватила меня за запястье, одновременно вклиниваясь в полосу перед грузовиком.

– Ай, – воскликнула я, освобождая руку.

И тогда случилось это.

То, что тогда произошло, в моей памяти разделилось на несколько отдельных этапов.

Мерцающий желтый свет фонарей ложится бликами на мамину щеку.

Сильви нагибается, чтобы собрать с пола шоколадки.

Мамина левая рука на секунду соскальзывает с руля.

А потом нас заносит.

Все могло закончиться хорошо, не окажись тот грузовик так близко. А мама справилась бы с управлением, не будь дорога под виадуком такой скользкой.

Но в тот вечер удача оказалась не на нашей стороне.

Со зловещим глухим звуком грузовик стукнул нашу машину сзади. Старушку слегка тряхнуло – совсем немного, так бывает, когда случайно толкнешь чужое авто во время параллельной парковки. Не более того. Но нас стало мотать из стороны в сторону, машина завертелась волчком и оказалась бортом прямо к металлическому монстру. А в следующее мгновение грузовик снова нас ударил – только в этот раз звук был куда громче. Меня понесло вперед, машина перевернулась, и перед глазами все закружилось.

Мама закричала, раздался скрежет сминаемого металла – он был похож на долгое мычание. Посыпались стекла. Шоколадные конфетки и осколки разбитых окон заплясали по салону.

А потом наступила темнота.

* * *

Разумеется, папа не обвинял меня в смерти мамы и Сильви. Да и зачем бы ему это делать, это же был несчастный случай?

Сотни, а может быть, тысячи раз он повторял:

– Это не твоя вина, Ясмин.

Он месяцами твердил эти слова как мантру. Он так старался, чтобы это отложилось у меня в голове, что, очевидно, сам в это поверил. О нашем несчастье он был готов рассказывать всем, кто хотел услышать его рассказ.

– Бедняжка Ясмин, – говорил папа. – Это не ее вина.

Единственной, кто ему не верил, была я сама. Я, повинная в смерти собственной матери и младшей сестры и не заслуживавшая жизни. Я сидела в своей комнате и отказывалась выходить. Забила на школу, не хотела видеть друзей.

Поэтому мы и переехали в Швецию. Папа решился на это ради меня – он оставил свою жизнь, свою работу, свою страну ради меня.

Разве я когда-нибудь смогла бы компенсировать ему все это?

А папа продолжал приносить себя в жертву: взять хотя бы Марию, например. Я знаю, что бесила ее, что она считала меня безответственным подростком, которого следует держать в ежовых рукавицах. Я даже несколько раз слышала, как она говорила об этом с папой. Но папа всегда стоял за меня горой и не уступал ее требованиям.

– Ей и так досталось, – говорил он. – Она нуждаться в любовь, а не муштра.

И как же я поступила с его доверием?

Оказалась его недостойна. Я была недостойна той жизни, которую он дал мне и которой я до сих пор живу. Это мне нужно было умереть на том шоссе, это мне нужно было лежать поперек тех санок. Это надо мной должны были сомкнуться холодные черные воды.

48

Мария потянулась за пакетом молока, налила немного в кофе и глянула в окно:

– Сегодня будет хорошая погода.

Снаружи светило блеклое декабрьское солнце. Мороз немного ослабил натиск, с крыши капало, и лужайка была вся в грязи. Под лучами солнца повсюду сверкали лужи.

– Тебе больно? – спросил Винсент, во все глаза уставившись на мой распухший рот.

Я провела рукой по шву и покачала головой.

– Все заживет, – с улыбкой сказала Мария. – Но тебе нужно побыть в покое, с сотрясением мозга шутить нельзя.

Мне показалось, что Мария и вправду говорит искренне, что она желает мне добра, и на секунду я устыдилась, поскольку так и не смогла заставить себя ее полюбить.

Папа смотрел на меня, не говоря ни слова. Потом взял с блюда бутерброд, оценивающе оглядел его и вернул обратно на блюдо – на его лице было написано отвращение.

– Вы пойдете сегодня вечером со мной?

Мария слегка наклонила голову набок, переводя взгляд с меня на папу.

– А что быть сегодня вечер? – спросил папа.

– Ты что, сегодня же будет выставка текстильных коллажей, которые сделаны африканскими детьми. Амели де Вег ее организовала. Они занимаются сбором средств для одной малийской деревни.

Я покачала головой.

– Не могу. Нужно делать уроки.

– Да, – тут же поддержал папа, – сейчас столько работа.

– Я хочу пойти! – воскликнул Винсент.

Мария просияла и чмокнула его в щеку:

– Как здорово, что у меня будет компания!

* * *

С тех пор, как это случилось, прошла почти неделя.

Мы притворялись, что ничего не было, – папа и я. И у нас довольно неплохо получалось. Мария еще раз предприняла попытку вызвать меня на разговор, убеждая, что, если я захочу о чем-то поговорить – она всегда рядом и готова меня выслушать. Но я не могла – не видела в этом никакого смысла.

Что изменилось бы, если бы этот разговор состоялся?

В конце концов Мария сдалась и, переключившись, перешла на свои излюбленные темы – проблемы детей в Африке, богатую питательными веществами пищу и важность выбора подходящей одежды в зимний период.

– Ясмин, милая, – сказала она тогда. – Если ты будешь ходить по улице в таком виде, у тебя точно будет цистит.

Это было так прекрасно – предательское ощущение нормальности, которое охватило меня в тот миг, когда Мария начала свою болтовню. Этакое уютное убежище от той жизни, в которой цистит был совершенно неважен, поскольку я не заслуживала никакой жизни в принципе.

Но такие мгновения пролетали незаметно – едва мы с папой оставались наедине, начинались ссоры. Вечерами мы тоже ругались – когда Мария с Винсентом ложились спать. Само собой, им все было слышно, иначе и быть не могло, но мы разговаривали по-французски, а у Марии с французским языком был полный швах.

– Ты должна обратиться в полицию, – сказал папа. – У тебя нет выбора.

– Ты серьезно? Харольд де Вег видел меня у причала. С ковром. А Том свалит все на меня.

Прежде чем продолжить, папа помедлил.

– Тот Харольд? Который советовал тебе валить в Африку?

– Да, тот самый. Он настоящий расист, и меня терпеть не может.

Папа замолчал.

– Я не доверяю полиции, – продолжала я. – Ясно, что они поверят Тому с Харольдом. Богатым шведским снобам.

Последнее, откровенно говоря, было неправдой, но я сказала так, потому что знала, что полиции и властям не доверял сам папа. Пару месяцев назад несколько охранников заломили папе руки и повалили его на землю практически на пороге Каролинского института, где он работал, только из-за цвета его кожи. Был еще случай – папа хотел заявить в полицию на одного чувака, который назвал его «черножопым», но там над папой только посмеялись, выставив его прямо-таки сказочным идиотом.

Так что у него были все основания недолюбливать полицию – что шведскую, что французскую.

– Человек должен нести ответственность за свои поступки, – сказал папа.

– Прикажешь мне в тюрьме рожать?

Папа уставился на меня.

– Ты выжила из ума? Ты что, хочешь оставить его? Тебе нельзя заводить ребенка, ты сама – ребенок.

Не знаю, зачем я так сказала, у меня ведь не было никакого желания становиться матерью, но была вещь, которая пугала меня больше предполагаемого материнства: я боялась, что папа сам явится в полицию.

– Он убьет меня, – констатировала я. – Том убьет меня, если я обращусь в полицию.

Не знаю, верил ли мне папа, но сама я была в этом убеждена – я видела демона в глазах Тома.

Однажды папа предложил:

– Уезжай в Марракеш. Поживешь там у Мухаммеда и Моны. Они будут хорошо о тебе заботиться.

Я фыркнула.

– Что я забыла в этом Марракеше?

Папа закатил глаза.

– Там ты сможешь начать жизнь заново. Сможешь выучиться на врача и выйти замуж. Мухаммед подыщет тебе мужа, хорошего мужа.

– Серьезно?

Папа закрыл лицо руками.

– Боже мой, насколько же ты избалована и наивна! Ради тебя я пожертвовал всем, Ясмин. И сделал это с радостью, потому что ты – мое дитя. Единственное, что осталось у меня. Но ты только уничтожаешь себя и все вокруг. Ты злоупотребила моим доверием, моим хорошим отношением, моей любовью.

Мне стало стыдно, конечно. Он ведь был прав.

– Если я свалю, полиция отыщет меня в два счета, – сказала я. – Всем известно, что у меня есть родня в Марокко. И Тому в том числе. Он же не тупой и вроде как в деньгах не ограничен. Я зуб даю, он не отстанет от меня даже на краю света, если я только попытаюсь от него уйти.

Временами папины глаза наполнялись слезами, а голос становился умоляющим:

– Ясмин, от правды не убежишь. Она все равно настигнет тебя. Поступи как должно. Обратись в полицию сейчас, пока они не нашли тело.

– Почему они должны ее найти? Она лежит на дне моря.

И папа, ничего больше не говоря, просто подолгу на меня смотрел.

Временами же у папы напрочь срывало крышу, и он принимался швырять вещи, которые попадали под руку. В один из таких случаев он проломил ногой кухонную дверь – в ней осталась большая дыра, а с папиной ноги закапала кровь.

Я испугалась и плакала так тихо, как только могла, потому что не хотела, чтобы Мария услышала.

– Я просто хочу умереть, – проскулила я, не отрывая взгляда от дыры, зиявшей в кухонной двери.

Папа громко хлопнул ладонью по столу.

– Никогда больше так не говори, – тихо сказал он, растирая раненную ногу.

* * *

Днем я притворялась, что хожу в школу. С утра вставала, принимала душ и завтракала, потом хватала сумку и прощалась. Но вместо того, чтобы сесть на школьный автобус, я принималась бесцельно бродить по Королевскому Мысу. Часами я гуляла по лесу и вдоль скалистого берега. В бухте лед почти растаял, и только обломки льдин колыхались в воде вдоль береговой линии. Глядя на морскую гладь, я думала о Паоле, которая теперь лежала под этими холодными водами.

По ночам мне снились кошмары.

Окровавленная ладонь Паолы высовывалась за край коврика, хватала мою и в тот миг, когда сани соскальзывали с края полыньи, утаскивала меня с собой в темную воду. Я кричала, боролась, пытаясь вырваться, но ее хватка была слишком крепка, вода слишком холодна, а моя вина – слишком тяжела.

Я просыпалась вся в поту, с бешено колотящимся сердцем.

Однажды, проснувшись, я обнаружила рядом с собой Винсента.

– Это был всего лишь сон, Ясмин.

Нет, это был не только сон, но этого я сказать не могла.

Том звонил несколько раз, но я не отвечала. Не могла слышать его голос – не было сил выслушивать его жалкое самовлюбленное нытье.

Это так ужасно несправедливо. Так несправедливо.

Разумеется, это было чертовски несправедливо. Мои мама и сестра погибли, мой папа покинул свою страну, отказался от своей жизни ради неблагодарной гулящей дочери, а ни в чем не повинная колумбийка лежала теперь на дне моря, завернутая в уродливый пластиковый коврик. А где-то внутри меня рос слизистый комок клеток, о котором я ничего не желала знать.

Вот это было несправедливо.

* * *

Однажды вечером папа зашел ко мне и присел на край кровати. Выглядел он как-то иначе, словно ему в некотором роде полегчало. Папин взгляд прояснился, однако в его глазах было столько горя, что я почти испугалась.

Мария укладывала Винсента спать, ее бормотание было слышно сквозь тонкую стенку. Она любила сказки и охотнее всего рассказывала нелепые истории с какой-нибудь очевидной моралью – типа «терпение и труд все перетрут», или «мир правдой держится», или «кто роет другому яму, сам в нее и упадет». Словно на самом деле существовали некая вселенская справедливость или всеблагой Господь с длинной бородой, который сидит на облаке и распределяет наказания и поощрения.

Папа посмотрел на меня и погладил по щеке.

Я зажмурилась – невыносимо было видеть сострадание и муку в его глазах.

И тогда папа рассказал мне, что должно было произойти дальше.

49

Поставив сумку на пол, Мария поцеловала папу. Потом обняла Винсента.

– Доверяю тебе Самира и Ясмин, – сказала она, проводя рукой по его рыжим волосам.

Винсент, выпятив нижнюю губу, скрестил руки на груди.

– Что такое? – Мария, наморщив лоб, потянулась было к крючкам под шляпной полкой. Немного поколебалась. – Самир, ты видел мой коричневый шарф?

– Нет, – ответил он.

– Девичники – это глупость, – заявил Винсент. – Просто супернесправедливо, что мальчикам туда нельзя. И детям.

Мария, улыбаясь, надела куртку.

– Я скоро вернусь. И знаешь что? Самир пообещал мне, что вы с ним в пятницу устроите уютный вечер и будете смотреть «Короля Льва».

Винсент просиял, и мне на мгновение стало очень грустно – его так легко было развеселить, для этого буквально не нужно было прилагать никаких усилий.

– Правда? – маршируя на месте и размахивая руками, словно маятниками, спросил он.

Папа кивнул ему в ответ.

– Ура! Это мой лучший день! – воскликнул Винсент.

Потом он взял меня за руку и слегка подергал.

– Тебе сегодня нужно на работу?

– К сожалению, – сказала я. – «Риальто» без меня не справится.

Папа присел на корточки перед Винсентом.

– Но сначала, молодой человек, мы с вами отправимся на детскую площадку.

Едва они ушли, я поднялась к себе и принялась готовиться. Я приняла душ, вымыла волосы и села перед зеркалом. Потом осторожно провела средним пальцем по губам. Раны больше не было, остался только отчетливый красный контур в виде маленьких круглых корочек в тех местах, где располагались швы.

Мария была права, шрама не останется – во всяком случае, заметного.

Всю последнюю неделю она вела себя со мной очень мило, словно что-то знала, но это, конечно, было не так. Папа никогда бы не рассказал ей – некоторыми вещами просто не делятся.

Мне на ум пришли его слова.

Мне грустно, Ясмин. Но для тебя настало время взять на себя ответственность за свои поступки.

Я закрыла глаза.

«Все это – просто долбаное сумасшествие.

Моя жизнь закончилась, не успев по-настоящему начаться. Я больше никогда не увижу ни папу, ни Винсента, ни Марию. Я больше никогда не пойду в школу и не буду играть в баскетбол».

Было слишком много таких вот «больше никогда». У меня закружилась голова. Я легла на кровать, закрыла глаза и безвольно раскинула руки.

Гладкая ткань наволочки под моей щекой – больше никогда, тихое бульканье в батарее – больше никогда. Отвратительные бобовые рагу Марии – больше никогда. Маленькие усердные пальчики Винсента, которые щекочут мои пятки, – больше никогда. Все было кончено.

Fini.

Гуннар

Двадцать лет спустя

50

Такси останавливается на одной из улочек в районе жилой застройки, едва ли в двадцати минутах езды к югу от аэропорта. Манфред расплачивается, и мы выскакиваем из машины. Температура вполне терпимая – около семнадцати градусов, и легкий бриз шуршит в верхушках пальм.

Манфред бросает на меня беглый взгляд и коротко кивает. Если бы я не знал его так хорошо, то не заметил бы на его лице и следа столь тщательно сдерживаемого нетерпения.

Мысленно возвращаюсь к той ночи, которую я провел в участке, копаясь в старых следственных материалах. Я готов был ухватиться за соломинку – что угодно, лишь бы это помогло нам раскрыть дело. Но едва ли я всерьез ожидал найти что-то: эти материалы я уже многократно изучил вдоль и поперек. К тому же «висяки» обычно не балуют нас такими соломинками. Двадцать лет минуло с тех событий на Королевском Мысе – немногие преступления можно раскрыть спустя столь долгий срок.

Двадцать лет – это целая вечность, во всяком случае, с точки зрения полицейского.

Тем не менее я обнаружил кое-что в одном из старых документов, и это кое-что оказалось решающим для всего дела. Это было одно из имен в списке пассажиров.

Помню явное раздражение в голосе Манфреда:

– Да черт бы тебя побрал! Ты вообще в курсе, который час?

И мой ответ:

– Кажется, я знаю, что произошло. Можешь приехать?

С того момента произошла масса вещей. Наше путешествие – кульминация нескольких недель напряженной работы: мы назначали новые допросы, проводили бессчетные консультации с прокурором и находились в постоянном контакте с иностранными властями. Были поданы ходатайства о предоставлении льготной юридической помощи, проинформировано министерство иностранных дел, а зачастившие в полицейское управление переводчики только и успевали сменять друг друга.

– Вот, – произносит Манфред, указывая на современное с виду здание.

Это большой приземистый дом, отделанный красно-коричневой штукатуркой – совсем как другие дома на этой улице. По обеим сторонам от вымощенной булыжником дорожки разбит ухоженный сад с лужайками и цветущими кустарниками. Откуда-то доносится журчание воды.

Манфред снимает пиджак, перекидывает его через согнутую руку и утирает пот со лба. Мы подходим к резной деревянной двери и нажимаем на кнопку звонка.

Открывает девушка лет двадцати. У нее длинные темные волосы, а одета она в джинсы и футболку с принтом. Под мышкой у нее книга. Среди потрепанных страниц торчат розовые стикеры post-it. Взглянув на нас, она снимает наушники.

Манфред демонстрирует удостоверение, представляется по-английски и поясняет цель нашего визита.

Без всякого выражения на лице девушка наклоняется, чтобы изучить удостоверение. Теребя наушники в руках, внезапно пожимает плечами.

– Подождите немного, я схожу за ней, – произносит она на безупречном английском и затем исчезает в доме.

Мы сидим в плетеных креслах на заднем дворе. Сад здесь обширный и больше похож на парк – пальмы, лимонные деревья и цветущие кустарники окаймляют тщательно постриженную лужайку. Вокруг бассейна расставлены терракотовые горшки с ярко-красными цветами. Вдали, у самого неба, виднеются покрытые снегом вершины гор.

Женщина, стоящая возле плетеного столика, свои длинные, уже тронутые сединой волосы убрала в свободный узел, а на шее поверх туники у нее надето массивное серебряное ожерелье с бирюзой. Она разливает чай по чашкам, выставляет перед нами блюдо с миниатюрной сладкой выпечкой и садится напротив нас.

– Я знала, что однажды вы придете, – говорит она, глядя вдаль, на горы. Затем подвигает к нам блюдо с выпечкой – маленькие штучки блестят от масла и сахара. – Угощайтесь, они вкусные, только очень сладкие.

Выходит девушка с наушниками. Она что-то говорит и возвращается обратно в дом.

– Моя дочь собирается в спортзал, – поясняет женщина и достает пачку сигарет. – Вы не против?

– Что вы, – говорит Манфред, бросая на пачку исполненный тоски взгляд. Затем он достает мобильник и выкладывает на стол. – Нам необходимо записать разговор, – поясняет он.

Где-то в глубине дома хлопает дверь. Женщина ловит мой взгляд, глубоко затягивается, потом слегка откидывает голову назад и выпускает струю дыма вверх. Над нами натянут парусиновый тент, защищая от солнца этот уголок двора. Колечки дыма вьются все дальше и, пойманные ветром, тают в вышине.

Женщина, встряхнув головой, переводит взгляд на сигарету, которую держит тонкими пальцами.

– Что вы хотите знать?

– Все, – отвечает Манфред.

Ясмин, 2000

51

Я стояла в темноте у живой изгороди и глядела на наш дом. Несмотря на то, что я позаимствовала одну из шалей Марии, я замерзла так, что меня трясло.

Свет горел в кухонном окне и в комнате Винсента. Квадраты теплого света лежали на покрытой комьями глины лужайке, окрашивая торчащие кое-где кочки в золотисто-желтый цвет.

Я бросила взгляд на часы: было полдевятого. Папа, очевидно, укладывал Винсента спать.

Через некоторое время свет в его окошке погас.

Я топталась на месте, прислушиваясь, не идет ли кто, но все было спокойно. Мария была в двух часах пути по морю, да и в целом – мимо нашего дома почти никогда никто не ходил.

С чего бы? Этот дом ведь стоял на самом краю света.

Через пару минут в кухонном окне возник темный силуэт.

Папа.

Он стоял совершенно неподвижно и, казалось, вглядывался в темноту. Я приподняла ладонь, зная, что он все равно меня не видит.

«Осталось немного, – подумала я. – Не больше получаса».

Временами приходилось долго дожидаться, пока Винсент наконец угомонится – по вечерам он бывал беспокойным и тревожным. Но уж если он заснет, разбудить его становилось не так уж просто. Можно было спокойно пылесосить, смотреть телевизор или слушать музыку, совершенно не боясь его потревожить.

Папин силуэт исчез, а я осталась стоять. Пытаясь согреть руки, я засунула их за пояс джинсов. Потом принялась ходить взад-вперед, изредка бросая взгляд на усадьбу. Она была погружена в темноту – кажется, семейства де Вег дома не было.

Я снова взглянула на часы: половина десятого.

Открылась входная дверь.

Сердце сделало сальто в груди, и я шагнула в сторону дома.

Время пришло.

Папа втащил меня внутрь, едва я показалась на пороге. Снял с меня шаль и кожанку и повесил в прихожей.

– Он спит? – прошептала я.

– Как убитый.

Его ладони – папины ладони – накрыли мои. Папины руки были сухими, теплыми и надежными.

– У тебя ледяные руки.

Папа обнял меня за плечи и проводил в кухню. Там аккуратно усадил на стул.

– Я заварю тебе чай, – сказал он.

Я ничего не ответила. Кажется, было совсем не время пить чай, но когда папа принес мне дымящуюся чашку, я с благодарностью ее приняла. Отхлебнув обжигающего напитка, я принялась согревать пальцы о поверхность уродливой керамической кружки, которую прошлым летом Мария выкрутила на гончарном круге на каких-то курсах.

Папа присел на стул напротив, посмотрел на меня и глубоко вздохнул.

– Еще не поздно раскаяться. Мы можем позвонить в полицию прямо сейчас.

Я покачала головой.

– Нет, – ответила я. – Я все решила.

Я заплакала взахлеб, слезы просто потекли, плач сам рвался из груди.

Папа принес рулон салфеток. Я оторвала кусок, высморкалась и скомкала бумажку. Оторвала еще и снова высморкалась.

Наши взгляды встретились. Папа выглядел несчастным: весь лоб в глубоких морщинах, взгляд опустошенный. Но было в его глазах и нечто другое.

Гнев.

– Прости меня, – выговорила я. – Это все моя вина.

Папа ничего не ответил. Вместо этого он протянул мне бумагу и ручку.

– Пиши!

Я схватила ручку, уронила ее и снова подняла. Скомканная салфетка тоже полетела на пол, но ее я оставила лежать. Я поднесла ручку к листу бумаги и записала слово в слово то, о чем мы с папой заранее договорились, хоть из-за застилавших глаза слез едва могла разобрать, что пишу.

Простите, я больше не могу. Люблю вас. Я.

Папа забрал листок. Несколько мгновений изучал написанное, потом кивнул и спрятал его в пакет. Потом он встал и сделал несколько шагов ко мне.

– Руку!

Я сделала как он сказал – когда игла вошла в вену, я почувствовала укол и холод и зажмурилась. Папа вытащил иглу, приложил кусок салфетки к моей руке и крепко прижал. Шприц он тоже положил в пакет.

– Нам пора, – сказал папа.

Мы шли через лес. Бледная луна освещала тропу своим серебристым светом. Я изо всех сил старалась не отставать от папы. Только мои новые сапоги все время задевали за камни и корни, и я постоянно оскальзывалась и вихляла из стороны в сторону, как пьяная. Но его рука – папина рука – вела меня дальше, все глубже под сень высоких деревьев.

– Я не хочу, – выдохнула я.

Но папа ничего не ответил. Наоборот, только сильнее сжал мою ладонь. От боли я на секунду перенеслась в другое измерение, и это уже не папа тянул меня за руку – это был Том.

– Нет-нет-нет, – замотала я головой.

Несколько раз мне начинало казаться, что за нами кто-то идет. Когда я оглядывалась назад, на тропе мне мерещилась тень.

– За нами кто-то идет, – сказала я вслух.

Папа остановился и принялся вглядываться в темноту за деревьями.

– Тебе просто показалось, – ответил он и повел меня дальше.

Оказавшись на утесе, мы вышли на ровную маленькую скальную площадку. Внизу простиралось море. Мороз щипал за щеки и за руки.

Я вдруг подумала о Томе. Вспомнила тот вечер, когда мы стали парой. Держа меня за руки, он тогда попросил перегнуться через край обрыва. Мне понравилось – от страха и осознания того, что все может быть кончено в одно мгновение, у меня защекотало в животе.

Папа жестом указал на мои ноги, и я без слов принялась стаскивать обувь. Я поставила сапоги на самом краю. Даже пребывая в ужасе от происходящего, я не могла не пожалеть своих новеньких красивых замшевых сапожек.

«Я полная идиотка, – думала я. – Разрушила свою жизнь, разрушила папину жизнь и все равно стою здесь и страдаю по каким-то сапогам».

Папа достал пакет, вынул оттуда записку и засунул ее в голенище моего сапога. В следующее мгновение облако скрыло луну, и стало темно. Раздался какой-то звук – как будто хрустнула ветка. Я поглядела на опушку леса, но не увидела там ничего, кроме сосен, кроны которых отчетливо вырисовывались на фоне неба.

– Куртку, – скомандовал папа.

Я сбросила косуху и протянула ему. Он достал наполненный моей кровью шприц и выпустил его содержимое на куртку. Кровь стекала по его ладоням, несколько капель попало на брюки и ботинки.

Снова выглянула луна, и, прежде чем бросить куртку с обрыва, папа посмотрел мне в глаза.

Из пакета он достал кухонное полотенце и вытер кровь со своих рук и ботинок. Затем кивком указал на сумку, стоявшую на земле возле моих ног.

– Надевай новую одежду и обувь. Нужно ехать.

Переодевшись, папа повез меня в аэропорт. Я лежала на заднем сиденье, чтобы меня никто не заметил, положив голову на одну из старых шапок Винсента, которая валялась у папы в машине. Она все еще хранила его запах.

По дороге в аэропорт папа заехал на свалку. Выскочил из машины, открыл багажник, достал оттуда пакет со своей одеждой, обувью и окровавленным полотенцем и направился к контейнерам.

Через некоторое время, когда мы уже выехали на шоссе, папа притормозил на стоянке для отдыха, достал из машины черную найковскую сумку Паолы, которую я хранила у себя в комнате с того дня, как она погибла, и затолкал ее в урну.

– Осторожность не бывает излишней, – пробормотал он, возвращаясь назад.

Дальше мы ехали в молчании.

Папа обеими руками крепко держал руль и смотрел вперед, на дорогу. Один раз он обернулся и сказал, что опасается, как бы Винсент не проснулся и не обнаружил, что его нет дома, хотя папа и дал ему на ночь какое-то успокоительное.

Я ничего не ответила. Мне не хотелось думать о Винсенте, который там, дома, лежал один в своей кровати. Мне не хотелось думать о том, что я ему солгала.

Увидимся завтра! Я начну читать тебе новую книжку. Страшная? Настоящая жуть!

Я в последний раз окинула взглядом содержимое небольшой сумки: немного одежды, косметичка, томик Стивена Кинга, билеты и паспорт.

Раскрыв паспорт, я взглянула на фото улыбающейся молодой женщины и прочла ее имя.

Паола Варгас.

Гуннар

Двадцать лет спустя

52

Мы проговорили около двух часов, пока над голубеющими вдали Атласскими горами неспешно клонилось к закату солнце. Воздух был прохладен и напоен влагой, остро пахло цветами и влажной землей. Ясмин вынесла пледы и зажгла стоявшие на столе светильники с витражными стеклами. Тихим и ровным голосом она поведала нам историю своей жизни – как она оказалась в Швеции, переехала на Королевский Мыс и повстречалась с Томом. Когда она рассказывала о гибели Паолы и о том, как они с Томом поступили с телом, слова какими-то толчками вырывались наружу из ее груди.

– Тому, что мы сделали, нет оправданий, – сказала она. – Паола спасла мне жизнь, а я отблагодарила ее, утопив ее тело в море.

Ни я, ни Манфред не нашли что ответить.

Теперь она курит сигарету за сигаретой, и взгляд ее прикован к вершинам гор вдали.

В конце концов Манфред теряет самообладание.

– Ты позволишь? – спрашивает он, указывая на пачку сигарет.

– Разумеется.

– Так значит, после того, как вы с отцом инсценировали твое самоубийство, ты полетела в Марокко по паспорту Паолы? – спрашивает он, поднося сигарету ко рту.

Ясмин кивает.

– Я не просто воспользовалась ее паспортом. Я украла ее личность. Так вы и нашли меня?

– Да, – подтверждаю я. – Я обнаружил имя Паолы в списке пассажиров рейса Арланда – Франкфурт всего через несколько часов после твоего исчезновения. Мы сразу поняли, что ты полетела сюда, и с помощью марокканской полиции смогли тебя разыскать.

Ясмин молча кивает.

– Мы считали себя такими умными, – вдруг произносит она. – Разумеется, в теории это был прекрасный, тщательно выверенный план. После моего исчезновения должны были обнаружиться сапоги и предсмертная записка. Меня стали бы искать в воде и, вероятнее всего, отыскали бы там куртку со следами моей крови. Невозможно было не заметить, что я столкнулась с какой-то проблемой: я пребывала в депрессивном состоянии, ощутимо теряла вес. И все подтвердили бы, что мы с Томом ссорились и что с Марией плохо уживались вместе.

Ясмин прерывается, на мгновение прикрывает глаза и продолжает:

– Конечно, мы осознавали возможные риски. К примеру, меня могли разоблачить на пограничном контроле в Марокко. Я же летела по колумбийскому паспорту, но при этом ни слова не знала по-испански. Еще нас беспокоило, что Том может впасть в ярость и ухитриться меня выследить, или что мы с папой просто не выдержим, не сможем жить вдали друг от друга. Но мы и помыслить не могли о том, что его обвинят в убийстве. Тем не менее произошло именно это. В тот вечер удача совершенно отвернулась от нас. Я хочу сказать – ну какие были шансы, что эта чертова собачница заметит нас на вершине утеса? Или что кто-то обратит внимание на папину машину по пути на мусороперерабатывающий завод?

– На той свалке мы собрали довольно много технических улик. Твой папа ведь был ученым, разве он мог ничего не знать о ДНК и волокнах?

Ясмин широко улыбается.

– Конечно, он знал, даже учитывая, что в те годы анализ ДНК вряд ли так уж часто применяли при расследовании преступлений. Но как я уже сказала, мы и представить не могли, что папу станут в чем-то обвинять. Мы считали, что были в высшей степени осторожны.

– Прости, – вставляет Манфред. – Я понимаю, что ты была очень юной, испытывала давление и вполне могла решить, что это хорошая идея. Но Самир – взрослый, образованный, талантливый…

Он прикуривает сигарету и с жадностью затягивается.

– Не забывай, что он уже терял свое дитя, он не мог вынести мысль о том, что мое будущее может оказаться разрушенным. Мне кажется, он считал себя причастным к этому – ведь это папа настоял на переезде в Швецию, это он против воли притащил меня в чужую страну. Это он влюбился в Марию и решил, что мы будем играть в семью в том зеленом домике.

Ясмин ненадолго умолкает, а потом продолжает:

– Это ведь он не понимал, что Том жестоко со мной обращался. Папа не видел, хотя все признаки были налицо. Кроме того, его доверие к правоохранительной системе стремилось к нулю. Его доверие к Швеции как к государству – тоже, как мне кажется. Когда мы туда переехали, у папы были довольно романтизированные представления об этой стране, где у всех якобы есть равные возможности. Ну а потом… Н-да. Все было совсем как во Франции. Меня даже называли чуркой. Я думаю, от этого папе сносило крышу. От осознания, что в Швеции меня не ждет лучшая жизнь.

– Твоя дочь, – вставляю я словечко.

Ясмин смотрит мне в глаза.

– Ей скоро исполнится двадцать. Учится в университете, собирается стать врачом. Можно, наверное, сказать, что она воплощает мои или, скорее, папины мечты.

– Двадцать? – переспрашиваю я, параллельно ведя в голове нехитрые подсчеты. – Она что?..

– Верно. Это дочь Тома. Только она об этом не знает, и я бы предпочла, чтобы так никогда и не узнала.

– Что произошло после того, как ты попала в Марокко? – интересуюсь я.

– Папин кузен, Мухаммед, и его жена встретили меня в аэропорту. Они распахнули передо мной двери своего дома. И свои сердца. Мы с папой договорились, что аборт я буду делать в Марракеше. Но когда я оказалась в клинике, то просто не смогла на это пойти. Маленькая жизнь внутри меня – все, что оставалось от прошлого, в котором меня уже покинули столь многие. Поэтому я сохранила Самиру. Мухаммед и Мона меня поддержали. Мы и сейчас с ними очень близки. Благодаря им я познакомилась со своим мужем.

Я склоняюсь над столиком:

– Самира? Ты назвала ее Самирой?

Ясмин кивает.

– Я должен задать один вопрос, – продолжаю я. – Почему ты не вернулась в Швецию, когда Самиру предъявили обвинение?

Она какое-то время колеблется.

– Мы много говорили об этом с Мухаммедом, но он решил, что лучше дождаться приговора. Мы договорились, что если папу осудят, я полечу обратно. Тогда мы смогли бы все прояснить и решение суда бы отменили. Ну а в случае вынесения папе оправдательного приговора я должна была оставаться в Марокко. Какой смысл был бы в том, чтобы еще больше осложнить ситуацию, вернувшись домой и открыв правду о том, что я жива? Мы тогда не осознавали, какая шумиха поднялась вокруг этой темы в Швеции и с какой ненавистью пришлось столкнуться папе.

Ясмин опускает взгляд на выложенную мозаикой столешницу, кончиками пальцев проводя по маленьким блестящим камушкам. Потом она достает новую сигарету.

– А потом его убили, – констатирует Ясмин, и по ее телу пробегает дрожь. – Что мне было делать? Вернуться домой и рассказать Марии, что по моей вине ему размозжили голову? К тому же я была просто раздавлена. Целый месяц практически не вставала с кровати. В первые недели Моне приходилось кормить меня с ложечки, как ребенка.

– В гибели Самира нет твоей вины, – произносит Манфред.

Издав короткий нервный смешок, Ясмин заходится кашлем.

– Мария бы с этим не согласилась. – Ясмин некоторое время собирается с мыслями и продолжает: – У нас были сложные отношения. Она желала добра, изо всех сил старалась, но не видела меня, я имею в виду – не видела меня настоящую. Мария идеализировала Самира и Тома. Возводила их на пьедестал. Я из-за этого сильно на нее злилась, и это отражалось на моем к ней отношении. Но со временем я смогла взглянуть на Марию иначе и по-иному оценить ее. Теперь я ее понимаю – должно быть, очень непросто внезапно обзавестись практически взрослой падчерицей, которая к тому же вляпывается во все возможные проблемы. – Сигарета в ее руке переламывается надвое и падает на столик. – Что теперь будет? – спрашивает Ясмин. – Я попаду в тюрьму?

– Это вне нашей компетенции, – отвечаю я. – Прокурор будет решать, предъявлять ли тебе обвинения. Однако на мой взгляд, у твоего преступления уже вышел срок давности.

– Значит… Никакой тюрьмы?

– Очевидно, нет, – соглашаюсь я. – Но тем не менее тебе придется вернуться домой. Нам необходимо провести допрос в Швеции.

– Домой, – врастяжку повторяет Ясмин, взглядом блуждая по саду. – Теперь мой дом – здесь. Кроме Мухаммеда и Моны никто ничего не знает. Даже мои муж и дочь.

И в следующее мгновение:

– Кто убил моего папу?

Такси ползет сквозь темноту по дороге к отелю в центре Марракеша. Седалище ноет после многочасового перелета и плетеного кресла в саду Ясмин. За окном мельтешит пестрая толпа, уличные торговцы предлагают различные яства, сигналят машины, а между стоящими в пробке лавируют мопеды.

– Ты ей веришь? – спрашивает Манфред, почесывая подбородок.

Пиджак лежит у Манфреда на коленях, а на рубашке под мышкой у него расплывается большое мокрое пятно.

– Да. А ты?

– Тоже.

– Ужасная история, – вздыхаю я.

– М-м.

– Тогда ведь никто не верил Самиру.

Манфред какое-то время колеблется, а потом произносит:

– На самом деле ничего странного. Преступления чести – это реальность. Исходя из тех фактов, которые нам на тот момент были известны, версия была вполне годная. А если бы он сотрудничал со следствием и рассказал правду, ничего из этого не случилось бы.

Закрыв глаза, я пытаюсь мысленным взором окинуть последствия этого немыслимого разоблачения. На ум мне сразу приходит Мария, которая верила в невиновность своего мужа, пока время не заставило ее признать правду или то, что она тогда считала правдой. Мария, которая выгнала Самира из дома. Знаю, это была естественная реакция, только, как теперь выяснилось, последствия ее оказались ужасающими.

– Она все сделала правильно, – говорю я. – И все равно ошиблась.

– Ясмин?

– Нет, Мария. Теперь я должен буду рассказать ей, что Самир Фоукара был невиновен.

53

Когда я подъезжаю к дому, Мария колет дрова. На ней поношенные джинсы и чересчур просторная куртка. Низкое вечернее солнце золотит ее волосы. На замерзшей земле лежит длинная тень от колоды.

Мария ставит на колоду очередное полено и, высоко взмахнув топором, опускает его. Удар выходит идеальный – полено раскалывается надвое и его половинки падают на схваченную инеем траву.

– Привет, – подаю я голос.

Она поднимает глаза.

– И тебе привет.

– С тобой, видать, нужно держать ухо востро, – киваю я на топор в ее руках.

Мария смеется. Наклоняется, чтобы положить на землю топор. Потом собирает чурки и складывает в корзину, чтобы затем без всякой спешки шагнуть мне навстречу.

Она широко и как-то выжидательно улыбается.

– Перекусишь? – спрашивает она.

– С удовольствием.

Мы входим в дом. Мария скидывает деревянные сабо и вносит корзину с дровами в кухню. В старой дровяной плите потрескивает огонь, и в воздухе вьется дымок.

Мария бросает взгляд на кухонные часы.

– Скоро вечер. Как насчет бокала вина?

– Я за рулем.

– Ты ведь можешь побыть здесь.

Я пожимаю плечами, прекрасно сознавая, что именно так и поступлю, и усаживаюсь за кухонный стол.

Мария достает два бокала, вытаскивает из холодильника бутылку белого вина и выкладывает в керамическую чашу оливки. Потом она садится напротив меня и вытирает влажный от пота лоб.

– Нам нужно поговорить, – объявляю я, встретившись с ней взглядом.

Через час за окнами дома уже опустилась тьма. Дрова в плите давно прогорели, а на столе стоят пустые бокалы из-под вина.

Лицо Марии распухло и покраснело от слез, руками она обхватила себя за плечи.

– Почему же она не вернулась, когда Самира схватили? – шепчет Мария.

Я пересказываю ей слова Ясмин, объясняя, что Мухаммед решил дождаться решения суда.

– А после его смерти?

– Об этом ты сможешь спросить ее сама, когда она приедет, – отвечаю я.

Мария глядит в темноту.

– Я не смогу с ней встретиться.

– Конечно, сможешь.

Она изо всех сил трясет головой.

– Никогда.

Мне понятна ее реакция. Неудивительно, что в смерти Самира она обвиняет Ясмин.

– Она и представить себе не могла, – говорю я. – Она была юной и наивной, испытывала чудовищное давление. Самир не должен был поступать так, как он поступил. Он был взрослым. Он должен был понимать, что все это ошибка и что все полетит к чертям.

Мария смеется. Это короткий, безрадостный смех, и у меня вдруг возникает чувство, что смеется она над моей тупостью.

– У тебя нет детей, Гуннар.

– Верно. Ты же знаешь.

– Прости, – тут же одергивает себя она. – Я не это хотела сказать. Просто мне кажется, когда у тебя нет детей, тебе сложно понять, на что готов пойти родитель ради своего ребенка. Самир сделал бы что угодно ради Ясмин, лишь бы только уберечь ее от тюрьмы.

– Она вовсе не обязательно попала бы за решетку. Если Ясмин говорит правду, то смерть Паолы – несчастный случай. Или причинение смерти по неосторожности. Что касается другого аспекта… То, что они утопили труп в море, – это надругательство над телом. За это она бы максимум получила…

Мария поднимает ладонь в знак протеста.

– Благодарю, – прерывает она меня с гримасой отвращения на лице. – Я понимаю. Но Самир явно считал иначе. У него не было доверия к властям. И еще он считал, что именно после переезда в Швецию Ясмин сошла с нужных рельсов.

Пауза.

– Небезосновательно, – добавляет Мария.

Я искоса гляжу на часы. Мне пора ехать домой – приготовить что-нибудь на ужин, чтобы лечь пораньше и хорошенько выспаться.

– И что теперь? – спрашивает Мария.

– Будет расследование. Потом прокурор примет решение, предъявлять ли обвинения Тому или Ясмин. Но у этого преступления, вероятнее всего, уже вышел срок давности.

Мария кивает.

– Мне пора, – говорю я ей.

Замявшись, она принимается ерзать на стуле.

– Милый Гуннар…

– Что?

Она смотрит на меня – внутрь меня – совсем как в тот раз, когда я рассказал ей про Ли, и что-то тает у меня в груди.

– Побудь сегодня здесь. Переночуй у меня. Я не хочу оставаться одна.

Комната погружена во мрак, и слышно только, как свистит за окном ветер. Я лежу в широкой кровати за спиной Марии и обнимаю ее, носом уткнувшись ей в шею. Ее дыхание напоминает мне волну – то накатит, то снова отхлынет. Под рукой я ощущаю трепетное биение ее сердца.

Впервые за двадцать лет я сплю с какой-то другой женщиной, кроме Ли.

Впервые за двадцать лет я делю постель с женщиной, с которой у меня не было секса.

Это необычное ощущение, но оно не лишено приятности. Как будто после долгого отсутствия возвращаешься домой – в руках сумки, и квартира выглядит знакомой, но в то же время немного чужой. Позабытые запахи, вещи, о которых уже не помнишь, что они были у тебя, но увидев – тут же узнаешь. Привычные звуки и шорохи, которые доносятся с улицы или из тамбура.

Это ощущение дарит надежду, и внутри тебя зарождается вера, что другая жизнь тоже возможна.

– Спасибо, – сонно бормочет Мария. – Спасибо, что остался со мной.

Мне кажется, что благодарить ее должен как раз я.

– И за то, что приехал сюда, чтобы рассказать о Ясмин, – добавляет Мария.

– Мы все еще не знаем, кто убил Самира, – отвечаю я.

Я чувствую, как по ее телу пробегает дрожь. Ощущение такое мимолетное, что я не уверен, не показалось ли мне. Тем не менее в погруженной во мрак комнате как будто внезапно становится холодно, и этот холод расползается вокруг.

Я долго сомневаюсь, прежде чем задать свой вопрос.

– Ты что-то видела в тот вечер, когда был убит Самир? Что-то, о чем не стала рассказывать?

Мария

54

– Ты что-то видела в тот вечер, когда был убит Самир? Что-то, о чем не стала рассказывать?

Я вздрагиваю, потому что внезапно, несмотря на тепло пухового одеяла и тепло тела Гуннара, ощущаю холод.

Что мне ответить на этот вопрос? Что я могу сказать?

– Нет, – отвечаю я.

Гуннар удовлетворяется этим и очень скоро засыпает. Его рука на моем плече тяжелеет, а дыхание превращается в глухие всхрапывания. Я осторожно высвобождаюсь из его объятия и переворачиваюсь на спину. Глядя в темноту, пытаюсь объяснить себе то, что объяснить невозможно.

* * *

Была ли я тогда той же самой личностью, что сегодня?

Я была порядочной, немного идеалисткой. Считала, что важно соблюдать чистоту и аккуратность, что семья должна питаться домашней едой, что покупать нужно экологичные товары и что нужно помогать тем, кому живется хуже.

Еще я была справедливой – да я и сейчас такая, если честно. Я считаю, что очень важно, чтобы люди несли ответственность за свои поступки, но в то же время у них должна быть возможность получить второй шанс. Возможно, это профессиональная деформация. Быть учителем ведь означает гораздо больше, чем просто передавать знания. Детям еще необходима помощь в овладевании искусством быть человеком.

Никогда не бей лежачего. Извинись, если кого-то обидел. Попроси прощения и обними человека. Не говори неправду.

Была ли я несправедливо строга к Ясмин?

Наверное. Хотя что там. Конечно была.

Только и она утомляла меня до чертиков. Самодовольно, как принцесса, она ворвалась в нашу жизнь. Самир обращался с ней так, словно Ясмин действительно была принцессой. Ясмин, которая пропадала на гулянках ночами напролет и употребляла наркотики в нашем доме, Ясмин, которая намеренно провоцировала меня, напрочь игнорируя советы, которые я давала ей, желая только добра.

Ясмин, тебе стоит подумать о том, какие сигналы ты посылаешь, выходя из дому в такой короткой юбке.

И еще меня бесило, как она вела себя по отношению к Тому. Чаша терпения, очевидно, переполнилась тем вечером, когда она без всякого стеснения льнула к Казимиру прямо у нас под окнами. Во мне тогда словно что-то надломилось.

Том ведь был мне как родной – я знала его с младенчества. Это я помогала ему пережить травлю в школе, это со мной он делился переживаниями о неудавшихся отношениях. Я видела все его взлеты и падения. Наблюдала, как он расправляет крылья. Вырастает в могучее дерево, о котором всегда твердил мой папа: с сильными корнями, мощным стволом и тонкими веточками грез и надежд, которые тянутся к небу.

Я считала, что он заслуживает лучшего.

Никогда в жизни, даже в самом страшном сне я не могла представить, что Том способен причинить ей вред. Глядя на него, я видела все того же пухлого мальчишку, которого только что отметелили приятели. Когда он был рядом с Ясмин, я видела молодого человека, которого раз за разом отвергали. Униженного и преданного.

Если он дарит тебе красивые цветы, неужто тебе сложно снять обертку и поставить вазу на стол?

– Нет сил.

Боже мой, бедная Ясмин.

Но хуже всего все равно пришлось Винсенту – он лишился сестры, о которой всегда мечтал. Лишился лучшего друга, который у него когда-либо был. Если бы Ясмин не умерла – простите, не исчезла, – он определенно не отказался бы говорить. Он и дальше оставался бы тем счастливым парнишкой и продолжал бы как ни в чем не бывало возиться на кухне.

Занимался бы выпечкой, болтая без умолку обо всем на свете.

А Самир?

С первого взгляда я полюбила его до умопомрачения. Его чувственность, глаза, какими он смотрел на меня, и чувства, которые пробуждал во мне. Страсть. Неотразимые богемные черты, последовательное насилие над шведским языком и чарующий французский акцент.

– Идем. Прогуляемся. Будем купаться по-шведски.

Любимый мой Самир. Последнее, чего я желала, – это навредить ему.

Попроси прощения, обними человека. Не говори неправду.

Но я, тем не менее, именно так и поступила.

* * *

Вечер, когда погиб Самир.

Амели помахала мне на прощание, а я помахала ей в ответ. Выскользнула из дома в темноту, ощущая облегчение оттого, что наконец смогла излить кому-то душу, и благодарность за то, что Амели выслушала мой рассказ об этих зловещих месяцах, в течение которых неуверенность и страх следовали за мной по пятам. Я рассказала ей обо всем: о смерти Ясмин, о судебном процессе над Самиром и даже о невозможном – о моей все возрастающей убежденности в том, что он был виновен.

Мой муж стал убийцей.

Амели оказалась благодарной слушательницей. Она дала мне время, не выносила суждений и не выдвигала судорожных предложений, как мне следует поступить в данной ситуации. Она просто сидела, обнимала меня, когда это было необходимо, и потягивала свой кальвадос.

Амели закрыла за мной дверь, и стало тихо, за исключением завывания ветра, который бушевал в кронах деревьев – тем вечером ветер поднялся почти штормовой.

Услышав крик, доносящийся из леса, я остановилась, обернулась на звук и прислушалась. Потом стала пробираться среди деревьев. В свете луны, которая то скрывалась в облаках, то снова появлялась на небе, я аккуратно переступала через поваленные ветки и валуны.

Мне кажется, я тоже кричала.

– Ау?

Да, я точно кричала. Потому что звуки были такие, будто кто-то находился при смерти.

А потом я заметила кроссовку. Кроссовку Самира. А в следующий миг – ноги. Одна из них дрожала, и повсюду на снегу вокруг были пятна крови.

И я побежала, я помчалась к человеку, которого когда-то полюбила, которого, возможно, все еще продолжала любить. Я так надеялась, что он жив, что все еще будет хорошо – знаю, тщетно, но ведь надежда покидает человека последней.

Два шага, три. Может быть, четыре, не помню точно. И я оказалась на поляне.

Том сидел верхом на теле Самира. Обхватив его голову руками, он раз за разом ударял ею о большой камень. Глухой звук эхом отдавался среди деревьев.

– Том! – завопила я, подскочив к ним. – Прекрати, Том!

Он замер, но голову Самира не выпустил. Потом поднял взгляд – в нем читалось почти удивление – и что-то неразборчиво пробормотал.

Я опустилась на колени.

– Господи, Том. Что же ты натворил?

Лицо Тома не выражало никаких эмоций, глаза были пусты.

– Он убил Ясмин, – прошептал Том.

Потом он выпустил голову из рук, медленно поднялся на ноги и на несколько шагов попятился. Его руки были покрыты кровью – кровью Самира.

Я склонилась над Самиром, силясь услышать дыхание, которого уже не было слышно. Силилась нащупать пульс, который уже затих. Под его головой расплывалось целое озеро дымящейся на морозе крови.

Меня настигло горе – тот плач, что лишь притаился в груди после разговора с Амели.

– Что же ты натворил, Том? – повторяла я. – Что же ты натворил?

Перед глазами замелькали воспоминания: вот Том, еще ребенок, ранимый и чувствительный малыш. А вот безразличное, ярко накрашенное лицо Ясмин. Вот суд над Самиром и мое отчаяние, когда я поняла, что он виновен.

Помню мысли, которые роились в голове тогда, на той поляне. Мое решение казалось логичным и справедливым, как будто кто-то наделил меня правом вершить справедливость. У Тома вся жизнь была впереди, он заслуживал второго шанса. А Самира уже было не спасти. К тому же он, возможно, получил по заслугам. Возможно, все это произошло не случайно – потому что никто не должен оставаться безнаказанным, убив свое дитя.

У меня за спиной раздался голос Тома:

– Я этого не хотел… Это он начал… Он…

В тот миг я приняла решение. Зачем разрушать еще одну жизнь? Разве мы недостаточно страдали?

Я поднялась на ноги, подошла к Тому и влепила ему звонкую пощечину.

Он встретил удар, даже не моргнув глазом, не сделав попытки увернуться.

– Соберись! – велела я. – Сейчас ты пойдешь домой. А этого… никогда не было.

Он промолчал.

Я огляделась вокруг. В паре метров от Самира на снегу валялась шапка Тома – нежно-голубое пятно на белом.

– Забирай ее!

Я указала на шапку, и Том сделал как я сказала.

Тогда я опустилась на колени и принялась ползать вокруг тела по земле, раскапывая руками снег и прощупывая слой насквозь промерзшего мха, вороша хрупкие листья и острые ветки.

Пальцами я ощутила металл – это были монеты. Я собрала их. Чуть дальше – несколько чеков, которые ветром отнесло к поросшей вереском кочке. Я схватила их и скомкала в маленькие плотные шарики.

– Держи, – сказала я, вставая на ноги.

Том, уставившись на меня непонимающими глазами, послушно взял то, что я ему протягивала, и засунул в карман.

– А теперь проваливай, – велела я. – Исчезни!

И он устремился прочь – худощавая фигура в серебристом свете луны.

* * *

– Ты что-то видела в тот вечер, когда был убит Самир? Что-то, о чем не стала рассказывать?

Разумеется, видела. Не просто видела – я приняла в этом участие.

И тем не менее я солгала. Потому что бывает такая правда, которую никому нельзя открывать.

55

– Все было очень вкусно, Винсент, – говорю я, откладывая ложку.

Он улыбается и знаками благодарит меня.

– Ты положил туда шпинат и горошек?

Он кивает и знаками продолжает: и томаты, и пряности тоже.

Я смотрю на сына: он больше не ребенок. Это коренастый тридцатилетний мужчина с седеющими волосами, которые к тому же начинают редеть на затылке. Тем не менее это все еще он – тот же огонек в глазах, та же любовь к кулинарии и выпечке. Практически безграничная способность к эмпатии и непоколебимое упрямство, которое до сих пор выводит меня из себя.

– Я все приберу, – говорю я ему. – Иди, посмотри видик.

Он корчит рожу и поспешно знаками поправляет меня: не видик, а «Нетфликс».

– Хорошо-хорошо, прости. Я состарилась, честное слово.

Винсент широко улыбается, встает и выходит из-за стола.

За окном солнце уже опускается за кроны деревьев, хоть на часах всего четырнадцать. Словно оплавленные, облака пылают оранжевым и розовым, и лежащий на лужайке снег искрится. Повсюду, куда смогли проникнуть лучи солнца, виднеются проталины. Я какое-то время сижу неподвижно, наблюдая за ходом пьесы, которую совершенно бесплатно предлагает нам посмотреть природа. Поднявшись на ноги, я протягиваю руку, чтобы убрать со стола начисто вылизанную тарелку Винсента, как вдруг замечаю, что по лугу движется какая-то фигурка.

Это маленькая девочка.

Она бежит прямо к моему дому, оступается, падает, потом поднимается и упорно продолжает свой бег. Когда девочка оказывается рядом, я вижу, что на ней только джинсы и футболка. Я узнаю ее.

Это Эбба, дочка Тома и Николь.

Я в спешке отставляю тарелку в сторону и выскакиваю в прихожую.

– Винсент?

Я слышу шаги – Винсент выходит из гостиной и вопросительно на меня смотрит.

– Я выйду в сад на минутку. Нужно кое-что проверить.

И я мчусь к Эббе, которая успела преодолеть уже половину поля. Высокая пожелтевшая трава обвивает ноги. Болотистая почва затягивает резиновые сапоги – они намокли и блестят.

Я спешу изо всех сил – что бы там ни случилось, это явно не что-то хорошее. Я не ходила в усадьбу с тех пор, как у меня побывал Гуннар. Работы было не особенно много, но это не единственная причина. Я не знала, что сказать Тому при встрече – теперь, когда мне стала известна вся правда об их с Ясмин отношениях.

Но сейчас у меня не было выбора.

– Эбба! – кричу я.

Девочка останавливается неподалеку от меня – на фоне заходящего солнца я вижу лишь темный силуэт.

– Что случилось? – выдыхаю я, подбегая к ней и опускаясь на корточки рядом. Щеки Эббы все исполосованы мокрыми дорожками слез, джинсы промокли и по щиколотку вымазаны глиной.

– Мама упала, – произносит Эбба, не глядя мне в глаза.

– Идем, – командую я и беру ее за руку.

Вместе мы короткой тропой спешим к усадьбе. Перескакиваем через ямы, через клумбы с розовыми кустами и, выбравшись на гравийную дорожку, насколько возможно, ускоряем шаг.

На лестнице, ведущей ко входной двери, спрятав лицо в колени, сидит малышка Адриенна. Она прижимает ладошки к ушам, словно стремясь отгородиться от внешнего мира, и медленно раскачивается взад-вперед.

– Адриенна, с тобой все хорошо?

Когда я дотрагиваюсь до ее плечика, Адриенна вздрагивает, поднимает голову и щурится на меня.

Я не дожидаюсь ее ответа – убедившись в том, что она не ранена, толкаю дверь и вхожу в дом. Эбба следует за мной по пятам, но рядом с вешалкой вдруг останавливается и зарывается лицом в мамину шубку.

– Там, – сообщает она, указывая в сторону кухни. Но ей даже не нужно было говорить, потому что в тот же миг из кухни доносится грохот: как будто на пол упала кастрюля.

Я вхожу в знакомую комнату – в этом доме я с самого детства была частым гостем. Я думала, что знаю об этих людях все – ведь они были мне близки, совсем как собственная семья.

Моим глазам предстает зрелище, и когда я вижу его, то теряю опору под ногами и мир вдруг начинает раскачиваться, а очертания комнаты словно расплываются. В груди возникает ком, а в гортани на полпути к выходу застревает крик, когда меня настигает прозрение о том, как мало я на самом деле понимала, какой безгранично наивной была даже после всего того, что Гуннар рассказал мне о Ясмин.

Представшая передо мной картина так знакома, что я на мгновение невольно переношусь в тот вечер в лесу, двадцать лет назад: необузданная ярость, запах крови и страха, звуки борьбы и ударов. Я почти слышу, как ветер завывает в верхушках сосен над моей головой, почти чувствую, как ветки царапают меня за щиколотки, а влага пропитывает обувь. Я вижу Самира, распростертого в снегу – его нога дергается в конвульсиях.

Только это не Самир. На полу в кухне лежит Николь.

Над ней возвышается Том.

По телу, которое не подает признаков жизни, он наносит удары – один за другим. Пол перепачкан кровью. Повсюду валяются кастрюли и осколки разбитого фарфора. Одинокая пачка молока свалилась с кухонного островка, и белая жидкость вытекла на пол, где, смешавшись с кровью, превратилась в розовую слякоть.

Он что-то бормочет, но я не могу разобрать все.

– …чертова шлюха…

– Том! – кричу я, но он словно не замечает меня. Продолжает лягать ногами бесформенную массу на полу – свою жену, быть может, уже бывшую.

Я подбегаю к нему и хватаю за руку.

– Том!

Он вздрагивает и оборачивается, готовый ударить и меня. Глаза у него черные, взгляд – невидящий, а лицо перекошено, словно сам он пребывает где-то в другом месте, в другом мире.

– Том, прекрати!

Я бросаю взгляд на Николь, но не могу понять, жива она или нет. Ее лицо – сплошная кровавая каша. Слипшиеся, красные от крови пряди волос пристали к полу.

Проходят секунды, возможно, минута.

Тома отпускает. Лицо его меняется – как будто расслабляется, и Том опускает занесенную для удара руку. Гнев уступает место чему-то другому. Больше всего это похоже на страх. Том медленно запускает руку в волосы – она оставляет у него на лбу кровавый след. Потом он словно сдувается, оседает на пол и остается там сидеть в позе портного.

Внезапно подбегает Эбба и бросается к Николь.

– Мама, – всхлипывает она, быстро покосившись на Тома, который теперь сидит неподвижно, уронив голову.

Я тоже подхожу к Николь, опускаюсь на колени и прикладываю ухо к ее груди. Слышу хриплое дыхание – слабое, но вполне отчетливое. Я чувствую, как ее грудная клетка поднимается и опускается в такт.

– С мамой все будет хорошо, – успокаиваю я Эббу, стараясь придать голосу побольше уверенности.

Потом оборачиваюсь и перевожу взгляд на Тома.

На какое-то мгновение мне удается заглянуть ему в глаза, но он тут же отворачивается, не произнося ни звука.

– Почему? – шепчу я, вдруг осознав, что плачу. – Почему, Том? У тебя же было все!

* * *

Я сижу у себя в кухне и смотрю в окно.

На землю уже опустились сумерки – лишь тонкая красная полоса на горизонте напоминает о том, что совсем недавно мягкий вечерний свет заливал все это поле.

Как только «Скорая» увезла Николь, а полиция забрала Тома, я позвонила бабушке девочек. Когда она приехала, а меня закончили допрашивать, я смогла вернуться домой и попыталась привести в порядок мысли.

Я должна была догадаться, должна была понять. Гуннар ведь рассказал мне, как Том обращался с Ясмин. Стал бы он менять свое поведение только из-за того, что встретил другую женщину?

Почему же я никогда не видела Тома таким, каким он был на самом деле? Чем он был. Я ведь знала его с пеленок. Как могла я упустить тот факт, что он был монстром – ведь это должно было быть видно. Невозможно всю жизнь калечить людей направо и налево так, чтобы никто этого не заметил? Ведь правда?

Я же собственными глазами видела, что он способен на насилие. Но решила, что это единичный случай, ошибка, которой нельзя было позволить разрушить его жизнь.

Я вспоминаю вечер, когда ко мне заглянул Гуннар, – тогда дикие игрища девчонок перешли всякие границы. Помню, как Эбба пинала ногами Адриенну, лежавшую на полу в гостиной. На лице Эббы, произносившей те ужасные слова, читалось настоящее неистовство.

Чертова шлюха.

Нет, это она не по телевизору услышала.

И все эти увечья Николь – они появились не из-за злоупотребления алкоголем. Она не падала с лестниц, не оскальзывалась на полу ванной, не ударялась головой о полку, разыскивая на полу мобильник.

Я закрываю лицо руками. Когда же это закончится?

И почему все это дерьмо липнет ко мне, когда все, чего хочу я – это быть хорошим человеком?

Ты что-то видела в тот вечер, когда был убит Самир? Что-то, о чем не стала рассказывать?

Я протягиваю руку за лежащим на столе мобильником, вбиваю имя Гуннара и поскорее отправляю вызов, пока не передумала.

– Это Мария, – выдыхаю я, едва он поднимает трубку. – Ты можешь приехать? Я должна кое о чем рассказать.

Винсент

56

Однажды в воскресенье я снова начал разговаривать.

На выходных я гостил у мамы, и она разбудила меня около девяти. Мы позавтракали хлебцами, которые испекли вечером. Они все еще были очень вкусными, особенно когда я намазал их маслом и малиновым желе.

Потом я пошел смотреть на «Нетфликсе» сериал про серийного убийцу, который убивает только плохих людей.

Потом я пошел готовить обед.

Потом мы поели.

– Все было очень вкусно, Винсент, – похвалила меня мама, и я видел, что она говорит правду – она съела все, что лежало у нее в тарелке, а потом еще взяла кусочек хлеба, чтобы вымазать последние капли соуса.

Я обрадовался.

Мама спросила, что я положил в рагу, и я рассказал.

Обычно когда я готовлю, то строго следую рецептам. Мне нравится заранее знать, какой получится еда на вкус, а еще я люблю отмерять ингредиенты разными мерными стаканчиками.

Дома, в коммуне, я тоже готовлю еду. Хотя иногда Мимми, наша заведующая, мне помогает.

– Ты такой способный, Винсент! – говорит она. – Может, тебе стоит поработать поваром?

Но я не повар и не хочу им быть, потому что у меня уже есть работа.

Пять часов в неделю я работаю в магазине ICA, который находится совсем рядом с нашим домом. Там я отбираю фрукты и овощи, которые уже начали портиться, и бросаю их в черные мусорные пакеты. Потом я завязываю эти пакеты. Потом выношу их в помещение для хранения отходов. Там очень просторно и много всяких мешков и пустых коробок, которые после отпрессовки стали совсем плоскими.

Еще я иногда расставляю товары по полкам, например, хлопья, муку, растительное масло, шоколад или консервы.

Очень важно расставлять товары ровными рядами, чтобы у каждого было свое место и ни один из них не свалился на пол, потому что иначе они могут разбиться. Это называется издержки и означает, что магазин потеряет деньги, а я этого не хочу – ведь тогда они, может быть, не смогут платить мне зарплату. А иметь деньги – здорово, особенно когда живешь вместе с кем-то и хочешь покупать разные вещи в квартиру.

Девушку, с которой я живу, зовут Бьянка.

У нее каштановые, немного волнистые волосы и голубые глаза. Она не любит готовить еду и печь, зато любит ее есть, в особенности булочки, печенье и ванильное мороженое.

В Бьянке мне нравится очень многое. Я не могу обо всем написать, потому что на бумаге не хватило бы места, даже если бы лист был таким же большим, как банное полотенце или как пол в моей квартире. Но есть три вещи, которые мне нравятся сильнее всего.

Первая: Бьянка почти всегда веселая и любит все делать вместе – работать в огороде, ходить на прогулку или смотреть фильм ужасов. А если мы смотрим страшное кино, она никогда не пугается и не зажмуривает глаза. Наоборот, она говорит: «Винсент, это все не по-настоящему. Тебе не стоит бояться».

Вторая: У нее очень красивые груди, особенно когда она лежит на спине.

Третья: Она так же сильно любит меня, как я люблю ее, а это очень важно, потому что плохо, когда один любит другого больше.

Мы стали друг другу нравиться два года назад, но стеснялись признаться в любви еще целый год.

– Ты мне нравишься, – сказала Бьянка однажды, когда мы сидели в телезале и перебирали бисер – Бьянка любит бисер.

Я ничего не ответил, потому что сразу занервничал и вспотел, а Бьянка к тому же не очень хорошо понимает язык жестов. Но в тот же вечер я написал ей письмо.

Ты мне тоже нравишься. Мне кажется, я в тебя влюблен. А ты любишь меня?

После этого мы стали парой.

Через некоторое время Бьянка переехала в мою квартиру, где есть ванная, спальня с кроватью, а еще синий письменный стол и окно с клетчатыми занавесками. Если выглянуть в него, виден наш огород, хоть сейчас там только земля и нет никаких овощей – ведь на дворе зима и почти все растения спят.

Из-за того, что Бьянка плохо понимала язык жестов, иногда, пока никто не видит, я разговаривал с ней шепотом. Шептать – не то же самое, что разговаривать, так что это вовсе не значит, что я снова стал говорить.

– Ты чудной, – засмеялась она. – Ты же умеешь разговаривать, почему общаешься знаками?

Я ничего не ответил, объяснять пришлось бы слишком долго. Нам пришлось бы просидеть несколько дней или даже недель, пока я рассказал бы ей все про папу Самира и про Ясмин. К тому же я не хотел этого, потому что когда я о них вспоминал, мне становилось трудно дышать, а ладони и руки начинало покалывать, как будто кто-то впрыснул мне в кровь газировку.

Но иногда я ничего не мог с собой поделать и все равно думал о них. Тогда мне становилось грустно и приходилось звать Мимми. Она обнимала меня и говорила, что все будет хорошо, и через какое-то время мне становилось легче.

Однажды она позвала меня к себе в кабинет и сказала:

– Садись, Винсент, нам нужно поговорить.

Я сел.

– Тебе здесь нравится, Винсент?

Я знаками ответил «да», потому что мне в самом деле нравилось. Единственное, что было здесь плохо – нам нельзя было заводить собак, потому что у многих сотрудников была аллергия. Мне было от этого очень грустно. Я действительно хотел бы снова иметь собаку, такую же пятнистую, какой была Элла.

– Как ты считаешь, у нас ты развиваешься?

«Что ты имеешь в виду?» – знаками спросил я.

– Что ты узнаешь новое, твоя жизнь… меняется и, возможно, становится лучше.

Я ничего не понял.

Я не хотел, чтобы моя жизнь менялась. И лучше она стать тоже не могла, потому что и так была почти идеальной. Мне очень нравились мое жилье, работа и Бьянка.

Единственное, что мне не нравилось – это когда я начинал думать о Ясмин и папе Самире.

Как бы там ни было, в тот день я был дома у мамы.

Она вышла в сад, но вернулась совсем не скоро. Я не видел, когда она вернулась, потому что смотрел «Нетфликс», но слышал, как открылась входная дверь и мама стала вытирать ноги о коврик.

Я продолжал смотреть свой сериал. Я уже посмотрел три серии и прервался только один раз, чтобы сходить пописать. И вот, когда я уже почти досмотрел третью серию, в дверь позвонили.

Мама пошла открывать, кто-то вошел, и я услышал, как она разговаривает с мужчиной.

Мне стало любопытно, кто это, и я спустился, чтобы посмотреть. Я не собирался шпионить или подслушивать, я так больше не делал, но когда уже собирался войти в кухню, то заметил, что мама плачет, и узнал мужчину, с которым она разговаривала, и вспомнил, что он мне раньше говорил.

Меня зовут Гуннар, я полицейский. Мы с тобой уже встречались много лет назад, когда умерла Ясмин.

Когда я его увидел, мне снова стало трудно дышать и стало покалывать ладони, так что я не пошел в кухню, а остался стоять за дверью и принялся смотреть в щелочку.

Гуннар сидел близко к маме и держал ее за руку.

– Я еще не сообщила Винсенту, что Ясмин жива, – сказала мама и высморкалась. – Не знаю, как ему об этом сказать.

Я так сильно удивился, что едва не упал на пол.

Ясмин жива?

В то же время я обрадовался – так же сильно, как когда мы с Бьянкой стали парой, – потому что Ясмин была моей сестрой и моим лучшим другом.

– Просто скажи как есть, – ответил маме Гуннар. – Он поймет. Даже лучше многих, как мне кажется.

Мама кивнула, оторвала кусок салфетки и вытерла у себя под носом.

– Но ты же не об этом хотела со мной поговорить?

Мама покачала головой и какое-то время сидела молча. Она смотрела в окно, а лицо у нее было печальное.

– Это сделал Том, – очень тихо проговорила мама. Но я все равно услышал – я слышу почти как хомяк, а у них очень хороший слух, потому что по ночам, когда вокруг темно, они не спят, и вместо глаз им приходится использовать уши.

Потом мама рассказала Гуннару, что видела, как папу Самира в лесу убил Том. Она ничего не сказала полиции, потому что считала, что будет несправедливо, если Том окажется в тюрьме.

Я сильно разозлился на маму, так сильно, что хотел ударить кулаком в стену. Я же все время думал, что это я виноват в том, что папа Самир умер. А теперь оказалось, что я так долго молчал напрасно.

– Это все моя вина, – всхлипнула мама, опустив голову. – А теперь Том едва не забил до смерти свою жену. И это тоже моя вина. Я должна была положить этому конец еще тогда. Я должна была…

Гуннар поднял руку, как будто хотел погладить маму по голове, но передумал и вместо этого почесал подбородок – он явно не очень-то умел утешать людей.

– Все образуется, – сказал он. – Мы пройдем через это вместе, день за днем. Со временем тебе станет легче. Со временем все сглаживается. Спроси меня, уж я-то знаю.

Но мама все плакала и плакала.

Увидев ее такой расстроенной, я больше не мог на нее злиться, вся злость испарилась – так бывает, когда долго кипятишь воду, и в кастрюле становится пусто, а в воздухе пахнет паленым. К тому же я понял, что сделал то же самое. Я ведь не рассказал о Ясмин и папе Самире, и о шприце, и об утесе, потому что не хотел, чтобы папа Самир оказался в тюрьме.

А в том, что я так долго был немым, были и свои плюсы – мне не пришлось разговаривать с массой скучных людей, с которыми я не хотел разговаривать. Еще я выучил язык жестов. Я ведь могу столкнуться с глухим человеком, которому будет нужна помощь, и тогда я смогу общаться с ним жестами. А Бьянка вообще считала мое молчание очень интересным.

– Ты такой загадочный, Винсент, – говорила она.

Когда Гуннар закончил утешать маму, они долго сидели в тишине.

Когда люди вместе молчат, это может означать две вещи: им вдвоем очень скучно, или они очень хорошо друг друга знают и у них нет нужды все время о чем-то болтать.

Я задумался, какой вариант подходит маме с Гуннаром.

Гуннар долго смотрел на нее. Потом погладил по голове и даже не стал чесать подбородок. Потом он потянулся к ней и поцеловал ее в губы. Не чмокнул, а поцеловал по-настоящему. Так мы целуемся с Бьянкой.

Тогда я понял, что они влюблены.

* * *

Бьянка поправляет мне рубашку.

– Ты не застегнул одну пуговку.

Мама отступает на шаг назад и смотрит на меня.

– Винсент, какой же ты стильный!

– Знаю, – отвечаю я. – Я уже два раза смотрелся в зеркало.

Мама вдруг замирает посреди комнаты, словно что-то увидев. Потом, наморщив лоб, подходит к письменному столу и наклоняется к пробковой доске, которая висит над столом.

– Эта фотография, – мама показывает на снимок Ясмин, где она еще малышка и сидит на пляже в оранжевых надувных нарукавниках.

– Да?

– Кто на ней?

– Ясмин, – отвечаю я. – Когда она была маленькой. И собиралась купаться в море.

Мама еще ближе наклоняется к доске и внимательно смотрит на фото.

– Нет, это не она, – говорит мама, вытаскивает кнопку и снимает фото с доски. Потом бросает взгляд на оборотную сторону фото и замирает спиной ко мне.

– Что ты делаешь? – Мне любопытно.

– Где ты взял эту фотографию?

– Нигде.

– Винсент!

Но я ничего не отвечаю маме, потому что мне снова хочется побыть немым.

– Винсент, – снова повторяет мама. – Это важно. Я на тебя не сержусь, мне просто нужно, чтобы ты рассказал, где взял это фото.

– В комнате Ясмин. Мне хотелось иметь ее фото.

Мама надолго замолкает. Потом кладет фотографию к себе в сумочку.

– Мне нужно ее взять. Я позабочусь о том, чтобы у тебя было новое фото Ясмин. Мы вместе вставим его в рамочку. Договорились?

Я ничего не отвечаю, я все еще обижен.

– Идем? – предлагает мама. – Я довезу вас до ее отеля и заеду за вами в два часа. Согласны?

– Ты это уже говорила.

– Ты завел будильник на два часа?

– Не будильник, мама, а мобильник.

Мы выходим из квартиры, спускаемся вниз по лестнице и садимся в мамину машину.

Я смотрю на Бьянку. Она тоже очень красиво выглядит в синем платье и красной стеганой куртке. День сегодня тоже очень красивый, небо просто суперголубое, на нем ни облачка, а на деревьях и кустах уже проклюнулись маленькие зеленые почки, которые блестят на солнце.

Они напоминают мне Бьянкин бисер.

Снег уже растаял, и воздух такой теплый, что уже можно ходить без куртки.

Мама рассказала, что теперь Тома будут судить. И за то, что он убил Самира, и за то, что тот так избил жену, что она чуть не умерла. А Ясмин не будут судить, потому что у того преступления, которое она совершила, уже вышел срок давности. Это значит, что оно больше не имеет никакого значения и всем все равно.

У того, что Том сделал с Паолой, тоже вышел срок давности, хотя я считаю, что это неправильно. Она ведь действительно умерла, и ее завернули в ковер и бросили в море, хоть это и было очень давно.

Мама стала немного веселее.

Мне кажется, это потому, что я снова начал разговаривать в тот самый день, несколько месяцев назад. Но не только поэтому, конечно. Когда мы праздновали Новый год, она кое-что сказала:

– Я сделала то, что было сделать непросто, и мне стало легче, хотя должно было стать еще сложнее.

Потом она сказала:

– Прости, все это звучит слишком запутанно.

А потом:

– Ой, вообще забудь об этом.

Но мне ничего не показалось запутанным. Я все понял.

Мама тормозит у отеля. Стены у него из желтого кирпича, а над большими окнами натянуты полосатые бело-желтые маркизы, которые слегка запылились. Перед входом расстелен красный ковер.

– Ты не хочешь пойти с нами? – спрашиваю я.

Она с улыбкой качает головой, но глаза у нее грустные.

– Мне нужно еще немного времени, дорогой. Но я обязательно с ней увижусь, обещаю.

Я узнаю ее сразу, хотя волосы у нее стали немного серыми, а лицо выглядит теперь более худым и как будто угловатым. Она сидит в кресле и смотрит в окно. На коленях у нее сумочка, расшитая разноцветным бисером.

– Вон она, – говорю я Бьянке, указывая на Ясмин, и сжимаю ее ладонь. – Вон там сидит моя сестра.

– О, какая крутая сумочка, – выдыхает Бьянка.

Мы делаем еще несколько шагов, и тут Ясмин замечает меня. Она вскакивает с места и бежит к нам.

– Винсент! – восклицает она и крепко-крепко меня обнимает.

Я обнимаю ее в ответ.

Мы долго стоим. Как будто хотим друг друга утешить, но утешение нам не нужно. Мы и так уже суперсчастливы.

Закончив обнимать меня, Ясмин здоровается с Бьянкой. Потом Ясмин оборачивается к девушке в кожаной куртке, которая стоит прямо у нее за спиной.

Когда я обращаю внимание на эту девушку, мне становится страшно. Она выглядит ровно так, как выглядела Ясмин перед тем, как исчезнуть. Волосы, глаза, даже одежда – как будто они близнецы, хоть Ясмин, конечно, гораздо старше.

– Познакомься с Самирой, Винсент. Это моя дочь.

Самира протягивает руку, и я ее пожимаю.

– Поздравляю, – говорит Ясмин. – Теперь ты дядя, Винсент.

Я оборачиваюсь к Бьянке.

– Дядя, – повторяю я. – Ты слышишь? Сегодня – мой лучший день!

Мария

57

Я сижу возле окна в кафе напротив и гляжу на отель. Несмотря на то, что они довольно далеко от меня, мне хорошо видно, как Ясмин с Винсентом обнимаются в фойе.

Они долго не отпускают друг друга.

За спиной Ясмин маячит хрупкая девушка с длинными черными волосами. Должно быть, это она – Самира – девочка, которая могла бы стать моей бонусной внучкой, распорядись жизнь иначе.

От этой мысли у меня свербит в груди, и от окна приходится отвернуться. Я разглядываю посетителей кафе. Они сидят за маленькими круглыми столиками, невозмутимо пережевывают выпечку и пьют латте – старые тетки, влюбленная парочка, которая смотрит лишь друг на друга, мамаша с детской коляской, при взгляде на которую у меня возникает мысль о беличьем колесе.

В кармане вибрирует мобильник. Бросив взгляд на экран, я вижу сообщение.

Как все прошло?

Пишу, что все прошло идеально, а я теперь прячусь в кафе. Немного сомневаюсь, но все же добавляю эмодзи сердечка.

Он отвечает мгновенно:

Однажды, и очень скоро, тебе придется с ней встретиться.

Пробежав глазами сообщение, я убираю мобильник обратно в карман. Всему свое время.

Через неделю мне предстоит свидетельствовать против Тома.

Мое собственное преступление – укрывательство преступника – уже много лет неподсудно, вышел срок давности. С нравственной точки зрения моя вина, разумеется, складывается из множества составных частей – несправедливых суждений, лжи и дурных поступков, которые невозможно квалифицировать с точки зрения закона.

В суд я собираюсь идти с гордо поднятой головой. Я расскажу правду, не скрывая и не искажая ничего. Я делаю это не ради себя. Это все ради Самира, ради Паолы Варгас и Николь Боргмарк, которую только недавно выписали из больницы.

Открыв сумочку, я извлекаю оттуда выцветшее фото, которое Винсент прикрепил к себе на стену. Разглядываю лицо улыбающейся во весь рот малышки.

Быть может, я уже видела это фото, не понимая, кто эта девочка?

Вероятно, так и было.

Я переворачиваю фотографию и еще раз перечитываю подпись, сделанную затейливым почерком.

Marcela, Junio 1998[30]

Мои мысли возвращаются к Паоле Варгас, женщине, которой Ясмин, вне всяких сомнений, обязана жизнью. Декабрьским вечером двадцать лет назад она спасла Ясмин от смерти.

Я думаю обо всех ниточках, которые соединяют меня с Паолой. Они протянуты сквозь пространство и время, как паутина, в которой все мы застряли на долгие годы, скованные и неспособные двигаться вперед.

Как много жизней оборвалось или было разрушено, сколько людей пострадало.

Вчера вечером ко мне заходил Казимир. Глаза опухшие, взгляд потерянный.

Он рассказал, что все эти годы считал себя виновным в исчезновении Паолы. А когда полиция объявила, что найдено ее тело, Казимир сразу решил, что она покончила с собой. Очевидно, он пытался ее соблазнить. Хотя, наверное, соблазнить – не совсем подходящее в той ситуации слово. Если я истолковала его исповедь верно, то Паола не поощряла его поползновений – Казимир все время пытался ее потискать, но она раз за разом давала ему понять, что в таких отношениях не заинтересована.

Кроме того, Казимир лишь пассивно наблюдал, когда Амели обвинила Паолу в пропаже украшений, хотя знал, что их взял Харольд, чтобы расплатиться со своими долгами.

Мне показалось, что ему стыдно. И поделом, конечно. Ей было совсем не просто – бедной женщине без официального трудоустройства – противостоять приставаниям сына своих работодателей. А уж быть несправедливо обвиненной в воровстве, должно быть, и вовсе ужасно.

Родителям Паолы, по всей видимости, очень сложно принять тот факт, что за смерть их дочери Тома не станут привлекать к ответственности. У совершенных им преступлений – причинения смерти по неосторожности и последующего самоуправства над телом Паолы – вышел срок давности. А вот убийство Самира прокурор квалифицирует как тяжкое преступление, не имеющее срока давности. Так что теперь Тому предъявлено обвинение в убийстве Самира и нанесении телесных повреждений своей жене. Родители Паолы собираются прилететь на суд. Они желают взглянуть в глаза человеку, лишившему жизни их дочь. Откровенно говоря, такую поездку они себе позволить не могут, но ее решила оплатить Амели де Вег. Любопытно, стыдно ли ей за то, что она не понимала, да и не переживала о том, что могло случиться с Паолой.

Глядя на улыбающуюся малышку, я мысленно напоминаю себе, что должна буду передать фото внучки родителям Паолы. Потом я убираю фотографию обратно в сумку, аккуратно уложив ее во внутренний карман, рядом с кредиткой, и вынимаю маленький пакетик, поместившийся прямо за ежедневником. Я поворачиваюсь к окну, заставляя сережку в виде дельфина сверкнуть в лучах солнца.

Гуннар прав.

Однажды, и очень скоро, я снова увижусь с Ясмин.

Мы вместе спустимся к морю, сядем на один из нагретых солнцем валунов и будем разговаривать, пока солнце не скроется за горизонтом, а слова не иссякнут. Она получит назад свою сережку, а я расскажу ей все, что знаю. Я буду честна, как в суде, только там – перед лицом моря, как единственного свидетеля – я буду говорить правду ради себя. Потому что мне отчаянно необходимо завершение этой истории.

Примирение сторон, если такое возможно.

Однако я не тешу себя наивными надеждами и не мечтаю о том, чтобы мы снова стали семьей. Мы с Ясмин никогда не станем близкими людьми. Никогда не станем вместе праздновать Рождество, звонить друг другу на день рождения или вместе ездить в отпуск – слишком много взаимной лжи, слишком велика боль, которую мы причинили друг другу. Пропасть, которая разверзлась между нами двадцать лет назад, никуда не делась и разделила нас навсегда.

Потому что даже время лечит не все раны.

Мне на ум приходят слова, сказанные Самиром в ночь после нашей свадьбы, когда мы сидели на пляже и ждали рассвета:

Счастье мимолетно. Как шведский лето. Возникать из ниоткуда и так же быстро, без предупреждения, исчезать.

Автор благодарит

Хочу выразить огромную благодарность всем, кто принимал участие и внес вклад в работу над романом «Все лгут», и в первую очередь – моему редактору Катарине Энмарк Лундквист, а также моему издателю – Саре Нюстрем из Wahlström & Widstrand, моему агенту Кристин Эдхалль и ее коллегам по Ahlander Agency. Кроме того, мне хочется поблагодарить Осу Турлеф, которая консультировала меня в полицейских вопросах, Анну Строт, которая бескорыстно делилась со мной знаниями в области юриспруденции, Мартину Нильссон, которая терпеливо отвечала на мои вопросы в области ДНК-анализа, Мартина Ксатлоса, который осветил для меня некоторые вопросы судебной медицины, а также Бенгта Хеннингса, который рассказал о жизни с ребенком с синдромом Дауна. Наконец, я хочу поблагодарить членов своей семьи и друзей за понимание и слова поддержки во время работы над книгой. Без ваших любви и терпения никакой книги бы не было!

Примечания

1

Программа проживания молодых людей в чужой стране в приемной семье, где они выполняют определенную работу – чаще всего занимаются воспитанием детей, – а в качестве компенсации получают питание, помещение для проживания и деньги на расходы, а также возможность выучить язык на курсах.

2

Вначале (франц.).

3

Знаешь (франц.).

4

Крупнейший в Швеции и один из крупнейших в Европе медицинских университетов.

5

Не так ли? (франц.)

6

Без проблем, прекрасно (англ.). Название четвертого студийного альбома британского рок-музыканта Дэвида Боуи.

7

Стокгольмская школа экономики, частный вуз.

8

Острый пастообразный соус красного цвета из перца чили и чеснока с добавлением кориандра, зиры, соли и оливкового масла, используется в блюдах тунисской кухни.

9

Героиня популярных сказок Эльзы Бесков.

10

Пастораль – жанр в литературе, живописи, музыке и театре, поэтизирующий мирную сельскую жизнь.

11

Дерьмо (франц.).

12

Одевайся! Мы едем в больницу! (франц.)

13

Поторопись! (франц.)

14

Милая (франц.).

15

Оке Хольмберг, «Тюре Свентон, частный детектив» – серия книг о приключениях частного детектива, для школьного возраста.

16

Знаменитый шведский сувенир – вышитые варежки, которые вяжутся из пряжи Lovikka из шерсти исландских овец; прядут эту шерсть в Швеции.

17

Черт! Черт возьми! (франц.)

18

Практика fredagsmys так популярна в Швеции, что с 2007 года одноименное понятие включено в словари; оно не имеет четкого перевода и буквально означает «уютная пятница». Шведы вкладывают в это понятие уютный вечер в кругу семьи, на диване, перед телевизором, с чем-то вкусным, что не нужно долго готовить.

19

Улле Адольфсон «Незнакомые звери».

20

Девушка из семьи курдских мигрантов, ставшая жертвой «убийства чести» в 2002 г., когда она была убита собственным отцом. Дело потрясло Швецию, и впоследствии вопросы о «культуре чести», угнетении и насилии стали предметом политических дискуссий в стране.

21

Привет! Меня зовут Биргитта Мальм, и я работаю в шведской полиции (исп.).

22

Стиль в одежде, произошедший от формы учащихся престижных частных школ – college preparatory schools, готовящих к поступлению в элитные высшие учебные заведения; характеризуется смесью делового стиля и smart casual и подразумевает опрятность, элитарность и удобство.

23

Пренебрежительное обозначение привлекательной, но глупой и фривольной девушки, появилось в 1920-х годах, пришло из итальянского языка.

24

Господи! (франц.)

25

Журналы «Загородная жизнь» и «Лошадь и гончая».

26

Я забыл свои сигареты (англ.), сигареты (исп.).

27

Проходите, пожалуйста! (исп.)

28

Отвали! (англ.)

29

Чего ты ждешь? Исчезни, чертова сучка! (англ.)

30

Марсела, июнь 1998 (исп.).

Content

Камилла Гребе
Все лгут

Мария

I

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Винсент

15

16

17

18

19

20

Гуннар

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Ясмин, 2000

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Гуннар

50

Ясмин, 2000

51

Гуннар

52

53

Мария

54

55

Винсент

56

Мария

57

Автор благодарит

Примечания