Мэнган Кристин

Дворец утопленницы

Кристин Мэнган

Дворец утопленницы

© Ольга Рогожина, перевод, 2022

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2023

* * *

Пиппе, которая убедила меня вернуться в Венецию

Внутренние потрясения главной героини «Дворца утопленницы» срифмованы с катастрофическим наводнением 1966 года в Венеции. Этот роман – настоящая литературная вершина. Всем, кому близки книги Аниты Брукнер, Патрика Модиано или Вирджинии Вулф настоятельно рекомендуется.

The Exiled Soul

Если вам нравятся психологические тревожные истории, полные загадочной атмосферой, живописно зловещие, то «Дворец утопленницы» – идеальный роман. К тому же, он полон литературных аллюзий, предлагает погрузиться в сумрачное сознание писателя, где реальность путается с фантазией. И конечно, прекрасная Венеция, ветшающая и роскошная – один из самых притягательных героев книги Мэнган.

The Washington Post

Пролог

Рим, ноябрь 1966 года

Выйдя с вокзала Термини, она резко остановилась.

Сперва, толкнув стеклянную дверь и оказавшись снаружи, она услышала только биение их крыльев. И даже не сразу поняла, что это за шум такой – странный, оглушительный. Лишь удивленно замерла, вглядываясь в текущую мимо толпу – никто словно не замечал этого звука, до того похожего на треск огня, что на одно безумное мгновение ей почудилось, будто весь мир объят пламенем, будто все, что осталось в прошлом, на дне водяной могилы, которой обернулась Венеция, уже не имеет значения. Запрокинув голову, она следила взглядом за кружившей в вечернем небе стаей птиц. Подвижная чернота, собранная из множества крохотных точек, напоминала облако саранчи.

Кто-то нетерпеливо протиснулся мимо – видно, спешил домой с работы, а может, из дальнего странствия, – толкнул ее, окатил волной раздражения. Она оступилась, уперлась взглядом в пост карабинеров всего в нескольких ярдах, в караульного, стоявшего у дверей. Сердце заколотилось, сбиваясь с ритма. Повернись караульный, что он увидит? Обыкновенную туристку, на мгновение оглушенную красотой Рима, или нечто более близкое к правде?

Беглянку в незнакомом городе.

Вздрогнув, она поспешила прочь, стараясь сосредоточиться на привычном перестуке каблуков по булыжной мостовой, ободряюще равномерном, зовущем вперед.

Оглядываться она себе запретила.

Глава 1

Венеция, октябрь 1966 года

Она направлялась на рынок Риальто – надеялась купить у местных торговцев вонголе[1], пусть в октябре для них и не сезон, – когда кто-то вдруг схватил ее за запястье.

Еще мгновение назад измученные ноги, умолявшие о спасительном вапоретто, несли Фрэнсис – или Фрэнки, как называли ее те немногие, кого она привыкла считать друзьями, – по берегу Гранд-канала. Плотнее запахивая на шее капюшон шерстяного пальто в «гусиную лапку» в попытке (впрочем, как она вынуждена была вскоре признать, безуспешной) защититься от холода и мороси, Фрэнки решительно шагала к рыбному рынку, стуча каблуками по заляпанной дождем булыжной мостовой, – то и дело приходилось уворачиваться от толп туристов, торопливо заряжавших пленку в фотоаппараты, чтобы запечатлеть знаменитые венецианские фонари, и от их гидов, высоко державших деревянные таблички, – и ни на секунду не переставала поминать недобрым словом подругу, которой в эту скверную погоду следовало бы шагать рядом.

Но не тут-то было: несколько недель назад Фрэнки пришлось одной сесть на поезд до Дувра, уходивший с вокзала Виктория, компанию ей составила лишь мятая телеграмма на дне сумки. Эту телеграмму ей вручили вместе с билетом. ОПАЗДЫВАЮ ТЧК ИЗВИНИ ТЧК ПРОСТИШЬ МЕНЯ. Фрэнки понимала, что вопросительный знак по телеграфу не передашь, и все же поневоле разозлилась на самонадеянность этой фразы, превращавшей просьбу в констатацию факта. Она давно привыкла к легкомыслию подруги, и все же на этот раз ее пренебрежение обожгло сильнее обычного. В конце концов, именно Джек уговорила ее отправиться в Венецию – Фрэнки и в голову не пришло бы ехать одной.

Когда она позвонила Джек из телефонной будки на вокзале, та умоляла ее сдать билет: почему бы не вылететь в следующие выходные, вместе, к тому же самолетом можно добраться за считаные часы, вместо того чтобы тратить на дорогу несколько суток. Фрэнки так и не поняла, что послужило причиной задержки, а когда задала вопрос вслух, уловила в голосе подруги раздражение. Можно подумать, ей в понедельник на работу. Богатые наследницы – не то что простые смертные, им рабочий график не указ. Джек всегда была единоличной хозяйкой собственной жизни и нередко норовила похозяйничать в чужой. Но в тот день Фрэнки решительно воспротивилась. Летала она всего один раз и возненавидела каждую секунду, проведенную в небе. Ей претило все: вой двигателей, воздушные ямы, недостаток кислорода, безнадежная борьба с гравитацией. Даже тело протестовало. Казалось, все внутренности свело, стянуло тугим узлом – возможно, так оно и было на самом деле. Не оставляло давящее чувство, что ее заперли в железной коробке, заполненной сигаретным дымом и приторным запахом чужих духов, бессмысленными разговорами и острыми, нервными взглядами. Слишком уж все это напоминало грязные подвалы, где приходилось отсиживаться во время войны, слушая, как ревут над головой самолеты. Едва дождавшись посадки, она вскочила с места и рванула к выходу.

Увы, перемещение по суше и воде оказалось немногим лучше. Внутри парома, до отказа набитого дамами, играющими в бридж, детьми, носящимися повсюду без присмотра, мужьями и отцами, разбежавшимися по темным углам с сигаретами и стаканами скотча, стоял удушливый жар, а снаружи погода была до того мрачная и пасмурная, что и на палубу за глотком свежего воздуха не выйти, – одним словом, путешествие выдалось изнурительное. Позже, уже в Турине, мельком взглянув на очередной железнодорожный билет, Фрэнки решила, что выезжать в Венецию ей предстоит с вокзала Порта-Суза, куда и привез ее парижский поезд, и лишь в последний момент поняла, что станция отправления другая – Порта-Нуова, до которой добрая миля пути. На несколько мгновений паника парализовала ее, но, быстро собравшись с мыслями, Фрэнки поймала такси и, о счастье, успела на вокзал как раз вовремя, хоть и рухнула на свое место в вагоне вся взмокшая и раскрасневшаяся, оглушенная стуком крови в ушах. Ее настроения нисколько не улучшил вид попутчицы – старушки, которая была укутана в необъятную и весьма скверно пахнувшую шубу и держала на коленях жалкого вида таксу, принимавшуюся оглушительно тявкать всякий раз, как поезд трогался с места.

Когда Фрэнки наконец добралась до Венеции и даже умудрилась купить билет на нужный речной трамвай, ее охватило несоразмерное подвигу ощущение триумфа. Она сошла на причале Сан-Заккариа, нисколько не сомневаясь, что найдет дорогу самостоятельно, и даже отказалась от помощи улыбчивого носильщика – нет, в сестьере[2] Кастелло она и одна не заблудится. Впрочем, об этом решении она пожалела сразу же, едва начала, следуя подробным указаниям Джек, углубляться в лабиринт бесконечных улочек, ширины которых еле-еле хватало, чтобы протиснуться в одиночку с чемоданом, не говоря уже о том, чтобы разминуться с людьми, идущими навстречу. Разминуться, на удивление, всегда получалось – встречные ловко уворачивались и проходили мимо, даже не задев ее плечом. Тесные улочки впадали в кампо – площади, оказавшиеся куда менее просторными, чем ей представлялось, – а из кампо вытекали новые переулки, тянувшиеся от одного моста к другому, пролегавшие порой под арками настолько низкими, что приходилось пригибаться, чтобы не удариться головой. Пару раз она свернула не туда, но все же не слишком сбилась с дороги. Сильнее всего смущали тупики, которые – не чета старым добрым английским тупикам, что вырастают на пути надежными кирпичными стенами, – заставали врасплох: дорогу внезапно преграждала вода, облизывала брусчатку, подбираясь слишком близко к ногам. Попавшись в эту ловушку впервые, Фрэнки на мгновение потеряла равновесие, сбитая с толку колыханьем волн, тяжелым серным духом, стоявшим в переулке. Плеск зеленоватой воды, то и дело перехлестывавшей через край, источавшей соленый, морской запах, завораживал, притягивал, и, вместо того чтобы отступить, она подалась вперед, навстречу ему. Лишь когда ее окликнули по-венетски из окна напротив, оцепенение спало. Она подняла глаза, скользнула взглядом по прямоугольникам окон, убранных кружевными шторами, увидела старика, который в ужасе уставился на нее, позабыв о музыке, лившейся из включенного где-то в квартире проигрывателя. Фрэнки смутилась, поспешно отступила назад, склонила голову и зашагала прочь, пытаясь сделать вид, будто прекрасно знает, куда направляется.

С тех пор прошло несколько недель, а Джек все не появлялась.

Так и вышло, что Фрэнки совсем одна брела по улицам города, до сих пор почти ей незнакомого, когда почувствовала, как на ее запястье сомкнулись чужие пальцы – до того крепко, что все тело обмякло от страха. Эта безотчетная реакция ее разозлила, ведь прежде за ней не водилось ни нервозности, ни пугливости, ни прочих идиотских качеств, которые поощряли в женщинах с детства известные ей пособия по этикету, – но после всего, что случилось, она невольно вздрагивала от любой неожиданности.

Впрочем, подняв взгляд и увидев, кто стоит перед ней, она едва не рассмеялась. Всего лишь девчонка. Пожалуй, следовало бы назвать ее молодой женщиной, но Фрэнки, с высоты ее сорока двух лет, все, кто был хоть чуточку моложе, казались молокососами.

– Фрэнсис, это вы?

Между ними вдруг закружила оса, польстившись, без сомнения, на сумку с желтыми сливами, купленными на плавучем рынке у Кампо Сан-Барнаба, и Фрэнки отогнала ее взмахом руки, заодно стряхнув с запястья пальцы девушки.

– Я, – ответила она. Прозвучал этот короткий ответ, пожалуй, резче, чем ей хотелось бы.

Она присмотрелась к своей собеседнице, первым делом приметив копну волнистых рыжих волос, которые каскадом стекали по плечам к самой талии. Наряд ее был из тех, что придирчиво подбирают в магазинах Вест-Энда. Горчичного цвета платье-трапеция с отложным воротником едва достигало середины бедра, да и полы надетого поверх свободного свингера заканчивались немногим ниже. Фрэнки вдруг почувствовала себя чопорной старухой – короткие светлые волосы зачесаны назад и намертво заколоты вгрызшимися в кожу невидимками, на лице, кроме небрежно нарисованных стрелок, ни грамма косметики. Одета в непримечательный черный свитер и брюки-дудочки. Она плотнее запахнула пальто.

– Лучше Фрэнки. Фрэнсис меня зовут только пожилые родственники и малознакомые люди.

Сказав так, она нахмурилась, особенно остро ощутила, как невидимки тянут за волосы.

Она была уверена, что с этой девушкой прежде не встречалась. Но все же…

– Так и знала! – воскликнула девушка, прижимая ее к себе неловким движением, которое могло бы сойти за объятие, поддайся тело Фрэнки этому внезапному порыву. – Боже мой, столько лет прошло, но я сразу вас узнала.

– Мы знакомы? – спросила Фрэнки, отступая.

Девушка всплеснула руками и засмеялась:

– Ой, как неловко, вы не помните.

Фрэнки сощурилась. По роду деятельности ей приходилось встречаться с огромным количеством людей, особенно в этом году, после публикации новой книги, пусть и принятой весьма прохладно, но эта девушка явно слишком молода, чтобы вращаться в издательских кругах. Ей и двадцати не дашь – разве что вчера исполнилось. Нет, в издательском мире они познакомиться не могли.

– Вы случайно не дочь Дианы? – спросила она, и в памяти вдруг вспыхнул образ школьницы, которую едва ли не силком тащили с ней поздороваться. Фрэнки никогда особенно не любила Диану – жену одного из редакторов в ее издательстве, теперь и не припомнить которого. Слишком уж это была кипучая, экзальтированная дама.

Девушка просияла.

– Все-таки помните! Ой, как я рада.

– Да, – подтвердила Фрэнки, натянуто улыбнувшись. Та девочка, кажется, была светленькая, или это причуды памяти? Не стоило ей вообще заговаривать про Диану, надо было дождаться, пока сама представится, просто на всякий случай. – Что вы делаете в Венеции? – спросила она, даже не попытавшись смягчить интонацию.

– Прикидываюсь туристкой, – с улыбкой отозвалась девушка. – А вы?

Фрэнки вгляделась в ее лицо, пытаясь поймать ее на лжи – наверняка ведь и сама прекрасно знает, как и почему Фрэнки занесло в этот город. Ни одна газета не упустила возможности написать о происшествии в «Савое». Джек с редактором изо всех сил берегли Фрэнки, но несколько статей все же попались ей на глаза, хлестнули заголовками. ПУБЛИЧНАЯ ИСТЕРИКА ИЗВЕСТНОЙ ПИСАТЕЛЬНИЦЫ. ДОСОЧИНЯЛАСЬ: РОМАНИСТКА ПОТЕРЯЛА СВЯЗЬ С РЕАЛЬНОСТЬЮ. Остроумием они не отличались. Впрочем, надо думать, журналисты торопились поскорее отправить свои заметки в печать – не каждый день заслуженные писательницы прилюдно слетают с катушек в барах пятизвездочных отелей. Но если девушка, стоявшая перед ней, и слышала об этой истории, если и решила намеренно обойти ее молчанием – из вежливости или по какой другой причине, – то ничем не выдала себя. Фрэнки пожала плечами:

– В общем, примерно то же самое.

– Вы, наверное, совсем недавно приехали? – предположила девушка, и, хотя это было вовсе не так, Фрэнки ответила утвердительно. – Жаль, не выбрались пораньше, – продолжила та, жестом обводя рынок. – Не успели попробовать моэке.

– Моэке?

– Да, венецианцы так называют местный деликатес, прямиком из лагуны.

Фрэнки кивнула, осознавая, что они стоят в самой гуще движущейся толпы, – утром на рынок стекались и местные, и туристы, но перепутать одних с другими было невозможно. Венецианцы, заряженные утренними эспрессо и готовые торговаться до последней лиры, сосредоточенно разглядывали прилавки, туристы же неторопливо бродили туда-сюда со скучающим видом, а взгляды их скользили по крышам зданий, липли к палаткам с сувенирами и открытками.

– Сезон закончился, да? – из вежливости спросила она, прикидывая, сколько еще придется простоять здесь, прежде чем их обеих подхватит и унесет людским потоком. Она терпеть не могла пустопорожней болтовни.

– Да какой там сезон, – рассмеялась девушка. – Сегодня есть, а завтра нет. Моэканте подгадывают момент, когда начинается линька.

– Линька? – Фрэнки снова повернулась к ней, пытаясь понять, какое отношение это слово, наводившее на мысли о шерсти и перьях, может иметь к существам, живущим в каналах.

– Да, понимаете, это такие крабы, когда они сбрасывают панцирь, то на несколько часов остаются беззащитными, и вот тогда их можно есть, – объяснила девушка, все так же улыбаясь, и продолжила с неожиданным азартом: – Только надо успеть их вовремя выловить из воды, иначе панцирь снова отрастет и затвердеет.

Разглядывая свою собеседницу – впервые глядя на нее по-настоящему, – Фрэнки никак не могла решить, забавляет или пугает ее восторг, с которыми та описала эти неслыханные зверства.

– Звучит чудовищно, – отозвалась она, интонацией давая понять, что говорит не вполне серьезно.

– Да, пожалуй, – кивнула девушка, не переставая улыбаться. – А вы тут с кем-то или сами по себе, Фрэнсис?

Вопрос застал Фрэнки врасплох, она сощурилась. Нет, дочка Дианы точно была светленькая.

– А что?

Та лишь дернула плечами:

– Да просто хотела предложить как-нибудь встретиться, кофе выпить. – Не дождавшись от Фрэнки ответа, она добавила: – Я здесь тоже одна.

– Кофе выпить? – повторила Фрэнки.

– Да. Может, завтра? Вы где остановились?

– В палаццо недалеко от Кампо Санта-Мария Формоза. Номер дома не помню, – солгала она. – Но завтра, боюсь, не получится.

Девушка, очевидно, рассчитывала на другой ответ.

– Понятно, – отозвалась она несколько тише и добавила, на этот раз почти робко: – Тогда послезавтра?

– Тоже не выйдет.

Сим Фрэнки намеревалась положить конец разговору – просто уйти, не позволив посторонней девице навязаться на ее голову. Ее не особенно привлекала перспектива встречаться с незнакомыми людьми, вести вымученные беседы, но вид у девушки сделался до того удрученный, что ей тут же захотелось сказать что-нибудь еще, как-то вырваться из этой нелепой ситуации, из этой густеющей толпы, и она поневоле добавила:

– Хотя, пожалуй, я могу подвинуть кое-какие дела.

Лицо девушки снова расцвело.

– Меня, кстати, зовут Гилли, – представилась она, именно так, через «Г», и протянула руку. – Просто напоминаю, вдруг вы забыли.

До этого Фрэнки бывала на континенте лишь однажды – еще совсем девчонкой.

О Франции у нее сохранились редкие, отрывочные воспоминания: слепящий свет, разлитый по булыжным мостовым, запах выпечки по утрам. Ей тогда посчастливилось отправиться в поездку с подругой и ее родителями – маршрут, начинавшийся из столицы, опоясывал страну широким кругом, пролегая через множество городов, городков и деревень. Но свое сердце Фрэнки так и оставила в «городе света». Нет, разумеется, затейливая архитектура Руана, сказочные виды Мон-Сен-Мишель и даже раскаленный песок на пляжах Ниццы приводили ее в восторг, но все же не шли ни в какое сравнение с Парижем, с его ароматами – запахом дрожжей по утрам, крепким духом сыроварен, жарким дыханием метро, которым ее обдавало всякий раз, стоило только сделать пару шагов вниз по лестнице. В Париже перед Фрэнки широкой, незапятнанной лентой простиралось будущее – ее и больше ничье.

С тех пор она, можно сказать, и не путешествовала. Поначалу просто не могла себе позволить такой роскоши: родители погибли, а оба предложения руки и сердца (одно вполне серьезное, другое скороспелое и необдуманное) она отвергла, променяв замужество на учебу в университете и оказавшись таким образом в весьма невыгодном финансовом положении относительно большинства сверстниц. Но ближе к тридцати она опубликовала первую книгу, и вместе с успехом пришли деньги – на поездку за границу вполне хватило бы. Однако к тому моменту ее страсть к путешествиям угасла, пережитый когда-то восторг почти стерся из памяти, оставив по себе только бледный отголосок. И пока все вокруг твердили, что, лишь уехав на край света, можно по-настоящему обрести себя, Фрэнки невольно думала: какая чушь. Себя она и так хорошо знала (быть может, даже слишком хорошо) и давно поняла, что мрачный, пропитанный дождями Лондон создан для нее, что нет на свете лучшего развлечения, чем пройтись по главной улице Крауч-Энда, доехать на девяносто первом автобусе до Юстона и, скорым шагом преодолев несколько кварталов Блумсбери, предъявить свой читательский билет в круглом читальном зале Британского музея. Пусть другие жарятся на пляжах Позитано, пусть даже упиваются меланхоличной романтикой Парижа, она им не завидует – ни капли. Ей вполне хватает собственного тесного мирка.

Стоит ли удивляться, что Фрэнки с первого взгляда невзлюбила Венецию? Погода стояла неожиданно теплая, но о том, чтобы открыть окна, разогнать спертый, липкий воздух в палаццо, не могло быть и речи: снаружи, и во дворе, и над каналом, подстерегали полчища комаров. Лишь единожды она совершила эту роковую ошибку и проснулась вся покрытая красными, зудящими пятнами, которые опухали и мокли, отказываясь заживать. Самые страшные укусы не затянулись до сих пор – Фрэнки ежедневно натирала их мазью, опасаясь, что гроздь волдырей на руке, повыше кисти, так и останется с ней навеки.

Но всего через несколько дней после ее приезда погода переменилась. Потянуло промозглой осенью, до странности напоминавшей лондонскую, и кампо почти очистились от туристов. Тут же в городе показались местные жители, прежде не попадавшиеся Фрэнки на глаза: пожилые венецианки, кутаясь в шубы, неторопливо шагали к дверям кофеен и баров рука об руку с подругами, а их вторые половины тем временем спешили по своим делам, решительно поднимаясь на один мост за другим, непременно волоча за собой на поводке мелкую собачонку. Из города для туристов Венеция неожиданно превратилась в город для своих и с той поры начала даже нравиться Фрэнки, особенно она ценила пустынные улицы – роскошь, недоступную в Лондоне независимо от времени года. Теперь, когда стихли вездесущие, суматошные шаги, Фрэнки часами бесцельно бродила, глядя по сторонам и вверх, ни о чем не беспокоясь, не опасаясь случайно столкнуться с прохожим. Она надолго останавливалась в переулках, засиживалась в кафе, где заказывала бриошь или крапфен[3], итальянский пончик с джемом, и медленно потягивала кофе – стоило толпам раствориться, и спешить стало некуда.

В Венеции ей изредка удавалось прикоснуться к ощущениям, впервые пережитым много лет назад в Париже. Но лишь время от времени, в определенных местах. К примеру, на палубах речных трамвайчиков, вапоретто, где она сидела, запрокинув голову, рассматривая проплывавшие мимо здания, глядя только вверх, всегда снизу вверх, точно город требовал к себе благоговейного отношения; или вечерами, когда за окном смеркалось – а сумерки теперь начинались, не успев закончиться, – и она отправлялась блуждать по мрачному лабиринту, составленному из мостов и каналов, из бессчетного множества крошечных островков, из непостижимых переплетений уединенных улиц. Эти же полузабытые чувства поджидали ее в местах, отмеченных историей, – там, где еще звучало эхо давно ушедших событий и давно смолкших голосов, и прошлое прикасалось к ней сквозь века, трогая душу так, как не трогало ничто другое со времен далекой юности.

Но теперь, после того, как она встретилась с этой девушкой, город неуловимо переменился, будто утратил с ее вторжением прежний лоск. Нелепая мысль, слишком сентиментальная даже для Фрэнки, и все же она без конца ловила себя на ощущении, что день течет уже по-другому, что он навсегда отмечен чужим присутствием.

Отыскав среди бесконечных прилавков полюбившуюся ей торговку ароми мисти – смесью трав: розмарина, лаврового листа и чабреца, – Фрэнки встала в очередь. Она очень рано, еще и недели не прожив в Венеции, научилась не трогать ничего руками – первая и единственная попытка закончилась тем, что торговка звонко шлепнула ее по руке и разразилась пулеметной очередью венетской ругани. Так Фрэнки выяснила, что у прилавка полагается ждать (в Италии люди, похоже, только и делали, что ждали), пока тебя заметят, обслужат, соблаговолят взять деньги и отсчитать сдачу. На покупки, которые в Лондоне совершались за считаные минуты, здесь уходила уйма времени. Овощи и фрукты у одного торговца, рыба у другого, вино у третьего, сыр, макароны и яйца у четвертого. И все же, вместо того чтобы злиться, Фрэнки чувствовала, что эта ежедневная рутина ее странным образом успокаивает.

Добравшись наконец до рыбного рынка, она сумела весьма выгодно купить свежевыловленных сеппиолине[4], но вонголе, ради которых она пришла, увы, не оказалось. Отсчитывая монеты, Фрэнки осознала, что покупка эта не принесла ей особенного удовольствия и даже ценник, нацарапанный чернилами этих самых сеппиолине, нисколько ее не развлек. Она никак не могла стряхнуть воспоминание о цепких пальцах той рыжей девицы, сомкнувшихся на ее запястье.

Когда все покупки были сделаны, Фрэнки отправилась в бакаро[5] всего в паре шагов от рынка. Единственное помещение крохотного бара было до отказа набито итальянцами; с трудом пробравшись сквозь толпу, сквозь гул разговоров и сизые клубы сигаретного дыма, висевшие в воздухе, она сделала свой обычный заказ – un’ombra[6] – и, получив бокал красного вина, вышла с ним на улицу и устроилась на одном из ветхих деревянных стульев среди таких же, как она, любителей посидеть на свежем воздухе. Фрэнки надеялась, что вино успокоит нервы. Но даже здесь, в вечных сумерках неприметной улочки, пока она подносила к губам бокал, каблуки ее дробно стучали о булыжники мостовой, а мысли скакали, не желая униматься.

Гилли. Так она назвалась. Фрэнки в этом имени мерещилась какая-то фальшь. И в имени, и в истории их предполагаемого знакомства. Гилли через «Г». Слишком уж по-детски это звучит, невольно вспоминаешь стишки для малышей, все эти «тили-дили-гили-бом», трудно поверить, что кому-то взбредет в голову так назвать собственного ребенка. Сделав очередной глоток, Фрэнки допустила, что проблема, быть может, и не в самой девушке, а в том, что та узнала ее, Фрэнки, на улице. Обнажив таким образом неприятную правду: сколько ни пытайся провернуть фокус с исчезновением, даже в Венеции невозможно исчезнуть без следа. Везде найдутся те, кто знает если не ее лично, то как минимум савойскую сплетню. Да не все ли равно – теперь первое, в сущности, равносильно второму. Нравится ей это или нет.

Мотнув головой, Фрэнки тихонько выругалась.

Если бы только она не прочла той злополучной рецензии!

Вырезки из всех газет и журналов, где ее упоминали, она получала еще со времен первой публикации – сама попросила об этом редактора. Как Шарлотта Бронте, которая собирала решительно все, что о ней писали в прессе. Фрэнки всегда нравилась эта идея, она убеждала себя, что очень важно знать, как рецензенты воспринимают ее тексты, какие приемы работают, а какие нет, чтобы в будущих книгах подтянуть слабые места. Разумеется, с первым романом это было несложно – его почти единодушно хвалили.

Но с каждой следующей книгой интонация критиков менялась – едва уловимо, но безошибочно.

Рецензии на последний ее роман можно было пересчитать по пальцам, да и в тех его вяло поругивали, не забыв при этом посвятить несколько хвалебных строк первой книге, которую, хоть о ней и было в свое время написано немало, кажется, уже не переиздавали. Превознося ее стиль и мастерство, критики добавляли, что новая книга мало чем отличается от предыдущих, и между строк в статьях сквозила скука. Внутри у Фрэнки потихоньку сжималась какая-то пружина. Второй ее роман на волне успеха первого продавался неплохо, но с третьим дела обстояли хуже, а теперь стало ясно, что и новый, четвертый, обречен затеряться среди проходного чтива. С годами тревога росла, издательство, постепенно терявшее к ней интерес, рисовалось в ее воображении живым – огромным неповоротливым зверем, который пока еще придирчиво обнюхивает ее, но рано или поздно отвернется совсем. Казалось, конец близок, вот-вот покажется из-за поворота. Чисто технически по договору за ней оставалась еще одна книга. Договор этот она подписала после публикации третьего романа – тогда в издательстве еще на что-то надеялись, еще верили в ее талант и рассчитывали, что затраты на нее однажды окупятся. Хотели опубликовать четвертый роман и первыми прочесть рукопись пятого. Что будет, если они прочтут ее и вернут, Фрэнки не знала и старалась лишний раз об этом не задумываться, но после той рецензии страх преследовал уже неотвязно.

Рецензия пришла почтой, вместе с другими заметками, которые пару раз в месяц отправляла ей секретарша Гарольда, ее редактора; это была непримечательная статейка в еженедельнике, названия которого Фрэнки прежде и не слышала, подписанная лишь инициалами: «Дж. Л.».

Пробежав глазами вступление, Фрэнки почувствовала, как кровь приливает к лицу.

Первая строка нового романа Фрэнсис Крой не производит решительно никакого впечатления. Она написана до того пресно, вяло и безжизненно, что автору этой заметки даже пришлось на мгновение отложить книгу, гадая, что сталось с дерзким талантом писательницы, которая запомнилась читающей публике своим ошеломительным дебютом – романом «Когда конец настал». В новой книге не видно и тени этого таланта.

Поначалу Фрэнки пыталась забыть о рецензии, выкинуть ее из головы. Но мешала хроническая склонность к навязчивым мыслям, к зацикливанию. В тот день она отдраила всю квартиру до блеска. А когда поняла, что каждый уголок сияет чистотой, что скоблить и полировать больше нечего, вознамерилась поговорить с редактором. Звонить не стала, просто заявилась в его кабинет, швырнула журнал на стол, не удосужившись даже объяснить, в чем дело. Вышло несколько театрально, но Фрэнки в ту минуту казалось, что пафос уместен как никогда. Гарольд, прочитав рецензию, пожал плечами и предположил, что это дело рук какого-нибудь слишком рьяного обожателя.

– Обожателя? – усмехнулась Фрэнки. – Нет уж, Гарольд, мои поклонники тут явно ни при чем.

Но тот лишь покачал головой и заявил, что за годы работы в издательстве повидал всякого, только диву даешься.

– Иногда любовь и ненависть так перемешиваются, что с первого взгляда и не разберешь, где одно, где другое.

Фрэнки потянулась к его сигаретам, впервые позволила себе такую дерзость.

– Ну и чушь ты несешь, – заявила она, надеясь, что Гарольд не заметил, как дрожали ее руки, пока она пыталась прикурить.

– Стоит ли так расстраиваться из-за одной рецензии? Их и не читает никто.

– Не в этом дело.

– Я понимаю, дорогая, но ты просто постарайся не брать это в голову. Другие критики, они… – Он умолк, пару раз кашлянул и развел руками, не находя слов, отчего Фрэнки едва не взвилась, едва не огрызнулась – мол, что другие критики, хотя и сама давно прочла все между строк в бескровных рецензиях, угадала за почти единодушным молчанием. – Не принимай близко к сердцу, – сказал он наконец. – Пусть это станет стимулом в следующий раз попробовать что-нибудь новенькое, заодно и продажи немножко подстегнешь.

Фрэнки заморгала.

– Ты у нас уже не дебютантка, – поспешил объяснить Гарольд. – У тебя за плечами четыре книги, Фрэнки, и то, что работало прежде, уже, ну…

Уже не работает. Вот что он пытался сказать.

– Что-нибудь новенькое? – переспросила она, отбросив большую часть услышанного.

Но Гарольд отказался обсуждать рецензию дальше, посоветовал ей вместо этого выпить чашечку крепкого «эрл-грея» и как следует выспаться.

– Утро вечера мудренее, завтра поймешь, что не все так страшно, – пообещал он.

Фрэнки лишь фыркнула и, вернувшись домой, поступила с точностью до наоборот – за всю ночь не сомкнула глаз. До утра перечитывала рецензию, пока не выучила ее назубок, и курила одну сигарету за другой, прикончила целую пачку «Плейерс-Нэйви-Кат», которую стащила из кабинета Гарольда, – она терпеть не могла те нелепые тоненькие сигаретки, что теперь повсюду норовили всучить женщинам. Лишь когда рассвело, она наконец оторвала воспаленные, опухшие глаза от страницы, швырнула журнал в мусор и, вспомнив совет, заварила себе чаю.

И ведь не впервые о ее книгах плохо отзывались. Про ее второй роман в одной из солидных газет опубликовали весьма язвительную статейку, которая, впрочем, почти не задела самолюбия Фрэнки: ее автора, критика, известного своим презрением ко всему, что нравилось другим, она легко сбросила со счетов. Но эта рецензия запала в душу. Было в ней что-то личное, сокровенное, будто автор близко знал ее, и потому острее ощущалось его неодобрение, нет, хуже – его разочарование, так и сочившееся со страницы. Еще сильнее сжалась пружина внутри, страх застыл, окаменел, стыд переродился в ярость.

Будь она моложе, возможно, отнеслась бы к этому спокойнее. Но теперь любые события казались куда значительнее, весомее. Теперь ей было что терять, она утратила прежнюю наивность и со всей ясностью осознавала, насколько шатко ее положение.

Несколько недель спустя она позвонила Гарольду.

– Я подумываю, – начала она, едва тот снял трубку, – сочинить роман об убийстве критика.

– Это вроде больше в духе Патриции Хайсмит?[7] – ответил он.

Так это или нет, Фрэнки не знала, но сочла, что Гарольд, пожалуй, прав, и нехотя отказалась от этой затеи. Потом она решила, что похожа не столько на Бронте, сколько на Стейнбека. Ей тоже хотелось познакомиться с критиком, попытаться понять, за что он так взъелся на нее и ее книги. Только вот как его найти, если известны одни лишь инициалы, Дж. Л., обнесенные растущей день ото дня стеной молчания? Она принялась писать письма, одно за другим, собираясь передать их Гарольду – пусть разошлет всем, кто может знать автора рецензии, отправит хоть в сам журнал, если потребуется. В минуты отчаяния она даже подумывала дать объявление в газету, опубликовать и рецензию, и свое письмо, принять это публичное унижение, вместо того чтобы прятаться от него – ведь этого, наверное, критик добивался?

В конце концов она сожгла все письма до единого, глотая виски, от которого саднило в горле, воображая, будто это огонь опаляет ее изнутри. Пришлось признать, что, вернее всего, тайна Дж. Л. так навсегда и останется тайной, и Фрэнки попыталась умерить пыл, погасить жгучую, мучительную обиду. Во всяком случае, именно в этом она убеждала себя, убеждала редактора, между бровей у которого успела залечь беспокойная складка, убеждала Джек, которая при встрече с ней всякий раз поджимала губы.

Когда в «Савое» случилось то, что случилось, это не удивило ни саму Фрэнки, ни ее близких – казалось, что-то подобное должно было произойти рано или поздно. И за этим неминуемо должен был последовать «Бримли-хаус».

Заведение это, располагавшееся в часе езды от Лондона, прикидывалось самым обычным домом отдыха, хотя всякий, кто был с ним знаком, прекрасно понимал, что не все так просто. Фрэнки поначалу отказывалась ехать, но Джек и Гарольд в кои-то веки сошлись во мнениях и в один голос твердили, мол, если не отправишься туда добровольно, тебя после всей этой истории с «Савоем» упекут силком. Фрэнки могла бы и рискнуть, но в конце концов у нее не осталось выбора – слишком уж отчаянно скандал мусолили в газетах. Решив не дожидаться, когда в дверь постучат люди в белых халатах, она явилась, так сказать, с повинной. Назвалась выдуманным именем и, несмотря на прежние опасения, сдалась на милость докторов с некоторым даже любопытством. Впрочем, уже через неделю стало ясно, что жизнь в клинике не для нее, что все эти занятия физкультурой и рисованием – полная чепуха, что от такого лечения только копятся внутри отчаяние и ярость. Фрэнки по природе своей всегда была одиночкой, но в брюхе у «Бримли-хаус», под скрип его викторианских костей, вдруг испытала совершенно новое, подлинное одиночество, напугавшее ее до смерти.

Она сбежала среди ночи, три недели спустя, обещая себе, что в жизни больше не совершит подобной глупости. А оказавшись в отеле, позвонила Джек и сообщила, что вернуться к прежней жизни пока не готова и собирается ухать из Англии, – тогда-то и зашла речь о Венеции.

Поначалу мысль пришлась Фрэнки не по душе, но Джек не дала ей и слова поперек сказать.

– Ты Италию не любишь, я помню, но послушай меня хоть раз в жизни. Венеция – не совсем Италия. – Пустившись объяснять свой выбор, она привела два весьма убедительных аргумента, жилье и деньги, а в конце добавила: – К тому же все великие писатели там хоть раз да побывали.

И, хотя Фрэнки не хотела соглашаться, хотя ее представления об Италии, давно сложившиеся из чужих описаний и обрывков чужих разговоров, не сулили ничего, кроме донжуанов с сальными ухмылками и ресторанной еды, слишком тяжелой даже для самих итальянцев, да к тому же приправленной бессовестным ценником, нельзя было не признать, что предложение звучит заманчиво.

– И что, там никто не живет? – спросила Фрэнки, не вполне веря своему счастью.

– Сейчас – нет, – ответила Джек. – Дом принадлежит маме с папой, но они туда уже сто лет не ездили. Раньше его сдавали, в основном местным семьям, но в последнее время арендаторов не находилось.

Фрэнки на мгновение задумалась.

– В чем подвох?

– Нет никакого подвоха, дорогая, – после едва уловимой заминки отозвалась Джек. – Чисто технически это половина палаццо. Вторая принадлежит другим людям, но у них свой вход, так что их почти не видно. Да и не слышно, если я правильно помню.

– Звучит вполне сносно, – задумчиво сказала Фрэнки. – Только это ведь не все? Ты чего-то недоговариваешь?

– Нет, что ты. Ну, разве… – начала Джек. – Я подумала, что мы, возможно, к тебе присоединимся, поможем устроиться. Всего на пару дней – тоже хотели ненадолго сбежать из Лондона. Тем более что мы, если честно, подумываем продать палаццо. Никто из нас туда давно не ездит, а канитель с наследством будет несусветная. И если ты там поживешь, это будет очень кстати. У меня тогда не останется выбора, придется наконец поехать и всем этим заняться. Морока та еще, в Италии ничего запросто не продашь и не купишь, вечно все сложнее, чем хотелось бы.

– Мы? – переспросила Фрэнки, цепляясь к детали, которую следовало бы оставить в покое, да не позволила досада на Джек, вздумавшую ее опекать.

Повисла пауза.

– Да.

Джек явно потребовалось основательно собраться с духом, чтобы произнести это короткое слово. Не будь Фрэнки так сердита, она бы, пожалуй, рассмеялась. Под «мы» Джек подразумевала себя и своего мужа Леонарда. Замуж она собралась внезапно, в первую очередь для себя самой – много лет с гордостью называла себя независимой женщиной и убежденной холостячкой и вдруг одним прекрасным вечером два года назад заявилась к Фрэнки домой и после обильных возлияний созналась, что ее одолели сомнения. Всего пару недель спустя они с Леонардом поженились. Расписались без лишних церемоний, присутствовали только родители. Фрэнки не пригласили, и этого она им до сих пор не забыла. С того дня отношения испортились. И не потому, что Фрэнки невзлюбила Леонарда – человек он был неплохой, хоть и зануда, – ей досаждало то, как его вторжение повлияло на многолетнюю дружбу с Джек, отодвинуло Фрэнки на второй план.

В месяцы, предшествовавшие скандалу в «Савое», они с Джек говорили считаные разы, а виделись и того реже. Поначалу Фрэнки списывала все на работу, на новую книгу, а если случалось вдруг забеспокоиться, убеждала себя, что они обе просто-напросто слишком заняты. Но дело было совсем в другом, и Джек, разумеется, понимала это не хуже. С появлением Леонарда что-то неуловимо переменилось между ними, по самому основанию их дружбы поползла трещина, грозившая неминуемым расколом. Перемены всегда страшили Фрэнки, а если дело касалось подруги, и вовсе приводили в ужас. Она давно подозревала, что Джек однажды перерастет ее или, хуже того, решит, что не к лицу богатым наследницам водить сомнительную дружбу с романистками. Тем вечером в «Савое», отвечая на вопросы полицейских, она почти безотчетно назвала имя Джек, опасаясь в глубине души, что та не приедет. Как выяснилось, опасения были совершенно напрасны. Джек явилась мгновенно, наперекор лондонским дорогам с их вечными заторами.

К чести Леонарда надо сказать, что и он охотно предложил помощь. Фрэнки сперва отказывалась, но в итоге именно благодаря ему дело уладили мирно. В конце концов, других знакомых адвокатов у нее не было, и вдобавок у Леонарда имелось дополнительное преимущество, о котором они с Джек подумали уже после, когда Фрэнки, поддавшись на уговоры, согласилась, чтобы он вмешался, – можно было не опасаться, что он станет трепать языком.

Но это в прошлом.

Фрэнки вздрогнула и поднялась на ноги, оставив недопитый бокал вина. Проходя через рынок, она старалась держаться подальше от прилавков, от продавцов, спешила сбежать из людской толчеи.

– Vuoi comprare, signora?[8] – обратился к ней один из торговцев.

– No, grazie[9], – пробормотала она в ответ.

Она шагала прочь от рынка, к мосту. И, чтобы прогнать хандру, старалась воскресить в душе чувство, охватившее ее, когда она впервые услышала от Джек о палаццо – пустом необъятном дворце, который только и ждет, чтобы она приехала и наполнила его жизнью. Несмотря на все сомнения, на все опасения, едва Фрэнки решила, что воспользуется щедрым предложением подруги, как на горизонте замаячила искорка надежды. Ожили полузабытые впечатления далекой юности. Подходя к палаццо, торопясь укрыться среди его стен, она цеплялась за это чувство изо всех сил.

Во внутреннем дворе она ненадолго замешкалась.

Соседи впервые обнаружили себя лишь через несколько дней после ее приезда. Фрэнки возвращалась поздно, гулко стуча каблуками по каменным плитам, а когда остановилась найти ключи, шаги так и продолжили звенеть в тишине. Она вздрогнула, поспешила подняться по лестнице, дрожащими руками отперла дверь, ведущую в холл, гадая, не мог ли кто-то пробраться в дом. Но прошла минута, за ней другая, и никто не появился, лишь чьи-то туфли отбивали все тот же ломаный ритм, и в конце концов Фрэнки рассудила, что это жильцы из соседней квартиры.

Палаццо разделили пополам так, что, стоя в дверях, нетрудно было заглянуть в окна по другую сторону двора, за которыми, вероятно, располагался еще один в точности такой же холл. Напротив еще ни разу никто не показывался, даже тени за окнами не мелькали, но однажды ночью, не так давно, Фрэнки заметила, что в одной из комнат горит свет. Это ее нисколько не насторожило, даже наоборот, согрело и утешило – приятно было сознавать, что она не одна в этом огромном доме, походившем порой на мавзолей. При свете дня она наслаждалась уединенностью пустынных улиц, да только ночи – дело совсем другое.

Замерев на верхней ступеньке лестницы, она напрягала зрение, пытаясь разглядеть таинственного соседа. Ничего. Казалось, в палаццо, да и во всем городе нет никого, кроме нее, лишь безжизненная пустота простирается на мили вокруг.

Тишина, укрывшая Венецию, напомнила ей о том, как в военные годы она записалась дежурной в отряд противовоздушной обороны. По возрасту она вообще-то не подходила, слишком молодая, но в те времена на подобное смотрели сквозь пальцы. Было бы желание, а у нее, кроме желания, имелись еще и способности – немаловажное для такой работы преимущество. Некоторым из дежурных случалось поддаться на уговоры, на мольбу в глазах и позволить парочке-другой упрямцев остаться дома, но Фрэнки никаких отговорок не слушала – когда звучали сирены, она всех до единого выпроваживала на улицу и направляла к ближайшему бомбоубежищу. Как-то раз даже пришлось самой тащить туда птичью клетку – старичок отказался бросить любимого попугая. Вместо того чтобы тратить драгоценные минуты на споры, она схватила клетку и бросилась к двери, даже не обернулась проверить, идет ли хозяин следом.

Как только все жители ее участка оказывались под землей, в безопасности, она замирала, обводила взглядом чужой, изменившийся до неузнаваемости город, и ее вдруг пронзал ужас – а что, если, кроме нее, никого не осталось? Чушь, казалось бы, – она ведь знала, что в убежище всего в паре шагов от нее прячутся люди, могла назвать их точное количество. И все же, стоя на осиротевшей улице некогда шумного, суматошного города своего детства, она видела лишь запустение, чувствовала лишь одиночество – впереди, позади, повсюду. В такие мгновения она боялась, что это продлится вечно, что никому из них уже не спастись, разве только понарошку, в самом поверхностном смысле.

Фрэнки заставила себя сделать глубокий вдох и, ощутив привкус соли и моря в воздухе, вспомнила, где находится. В Венеции – в сотнях миль от Лондона и от призраков прошлого. Она медленно выдохнула и зашла в дом.

Глава 2

Телефон то принимался звонить, то умолкал – так продолжалось почти целый час. И в этом не было бы ничего удивительного, знай Фрэнки заранее, что в палаццо вообще есть телефон. Этому необъятному зданию словно чуждо было все современное, поэтому, приехав, Фрэнки и не подумала поискать аппарат: само собой, его здесь нет и быть не может.

Первый звонок разбудил ее рано утром. В ответ она лишь спрятала голову под одеяло и провалилась обратно в сон, решив, что звук доносится из соседней квартиры, до того глухим и далеким он казался. Но всего через четверть часа ее разбудили снова, и на сей раз Фрэнки вынуждена была признать, что трезвонит, судя по всему, на ее половине. Проснулась она еще не окончательно, но все же, скрепя сердце и чертыхаясь, выбралась из постели и принялась тереть затуманенные сном глаза. Затем надела халат – шелковое кимоно с цветочным узором, когда-то полученное в подарок от Джек на день рождения и до сих пор остававшееся единственной яркой вещью в ее гардеробе. Вздрагивая от прикосновений холодной ткани, она стала спускаться по лестнице: придется отыскать чертов телефон, а то ведь и умом тронуться недолго.

Только поди его отыщи в этом необъятном дворце.

Трехэтажное палаццо располагалось всего в нескольких минутах ходьбы от Кампо Санта-Мария Формоза, и порядок в нем поддерживала бессменная домработница Мария, чья вечно хмурая мина весьма гармонично вписывалась в атмосферу. Размеры здания поистине впечатляли, а за его стенами скрывался просторный, мощенный терракотовой плиткой внутренний двор с двумя лестницами, одна вела на половину Фрэнки, вторая – на соседнюю. Судя по всему, изначально палаццо строили для одной семьи, но впоследствии, из соображений экономии, разделили пополам, так и появились две одинаковые лестницы. Впрочем, эта перемена, должно быть, произошла в незапамятные времена. Обе лестницы, не то каменные, не то мраморные – Фрэнки не умела отличить одного от другого, – были выполнены весьма затейливо: перила украшали декоративные элементы, походившие на артишоки, а стрельчатые арки балюстрад наводили на мысли о готических романах. Все это явно создавалось не в двадцатом веке. Точно намекая на свой почтенный возраст, лестницы слегка кренились набок, и, впервые поднимаясь по ступенькам, Фрэнки почти ждала, что все здание вот-вот осядет, опрокинется в воду. Она вдруг припомнила, что читала где-то, будто и сам город потихоньку тонет, дюйм за дюймом. В тот первый день, войдя в падающий дворец и оглядев двор, она содрогнулась – и как только Джек уговорила ее остановиться среди этих развалин, сохранивших лишь память о былой роскоши?

Даже название палаццо не сулило ничего хорошего.

– Как называется? – переспросила Джек, замявшись.

– Да, вроде такие дворцы, как правило, называют в честь знатных семейств, которые ими владели, ну или что-то в этом духе. – Фрэнки читала однажды о «золотых семействах» – венецианских нобилях, чьи фамилии заносили в «Золотую книгу», увековечивая таким образом их титулы и привилегии. Почти все они, как и многое в Венеции, давно канули в прошлое. – Джек? – окликнула она подругу, не дождавшись ответа.

– Прости, – наконец очнулась та, – палаццо назвали в честь семьи, которая его построила. – Голос ее звучал неуверенно, словно она сомневалась, стоит ли продолжать. – Правда, сейчас его уже никто так не называет.

– Да? И как же его называют теперь? – спросила Фрэнки, предчувствуя подвох.

– Там глупая история… и вообще сомневаюсь, что это правда. Если честно, я всегда думала, да и сейчас подозреваю, что папа ее сам сочинил, чтобы мы не играли у канала. Сама знаешь, мы в детстве были жуткие сорванцы, – сказала она, имея в виду себя и двух старших братьев, погибших на войне. – Для этого ведь сказки и сочиняют? Чтобы детей предостеречь.

– И от чего предостерегали вас? – поинтересовалась Фрэнки.

Джек на мгновение замешкалась.

– От воды. Чтобы не утонули. Папа утверждал, что его друзья-венецианцы называют палаццо не то Ca’ de la Negà, не то Ca’dea negà. Я сама толком не знаю, в чем разница. У них тут на острове свой диалект. Все по-другому. – Джек вздохнула и с явной неохотой продолжила: – Говорили, будто здесь утонула жена бывшего хозяина палаццо. Он сам нашел ее в воде, у ворот. И якобы никто не знает, был это несчастный случай или что похуже.

Фрэнки невольно поежилась.

– Так что с названием? Которое твой отец слышал от друзей. Как оно переводится-то?

Джек долго молчала, прежде чем ответить:

– «Дворец утопленницы». – Фрэнки издала горестный стон, и Джек поспешно добавила: – Говорю тебе, все это ерунда. Ты же знаешь моего отца. Он у нас большой шутник – по его собственному мнению, во всяком случае. И вообще, уж тебя-то я меньше всего ожидала напугать привидениями.

Что-то в этой истории – неважно, была она правдой или вымыслом – задело Фрэнки. До сих пор, проходя мимо ворот, она избегала смотреть на ступеньки, ведущие в воду. Вместо этого она цеплялась глазами за старую гондолу, лежавшую рядом на земле, – представь себе, хозяева палаццо когда-то держали собственного гондольера, однажды сообщила ей Джек. Было очевидно, что эту гондолу, прикованную к стене цепью и густо оплетенную паутиной, не использовали много десятилетий. Фрэнки сильно сомневалась, что та еще пригодна для плавания.

Второй этаж палаццо, называемый «пиано нобиле», был, по заверениям Джек, самым важным во всем здании – сквозь его многочисленные окна венецианцы могли и на других посмотреть, и себя показать. Там располагался парадный зал для приемов и гостиная с массивными деревянными балками под высоченным потолком, а упомянутые уже окна были снаружи украшены резными готическими наличниками немыслимо тонкой работы, с таким количеством изящных каменных завитушек, какого Фрэнки в жизни не видела. Из окон открывался вид на канал, а при желании можно было выйти на узкий балкон, который, впрочем, казался скорее декоративным: и одному человеку негде развернуться, шаг вперед, шаг назад – вот и вся прогулка.

На этом же этаже помещались кухня и две спальни, одна из которых смотрела не на канал, а во двор, что было весьма кстати, учитывая страшную вонь, которая то и дело поднималась над водой и проникала в дом даже сквозь закрытые окна. На третьем этаже имелось еще несколько спален, поменьше и поуютнее, а чердак над ними разделили на крохотные каморки, когда-то, вероятно, служившие комнатами для прислуги, – Фрэнки поднималась туда лишь однажды, в самый первый день. В одной из каморок она приметила неубранную постель и мельком задумалась, не здесь ли, когда в палаццо никого нет, ночует домработница Мария, вместо того чтобы возвращаться к себе, на какой-то из многочисленных венецианских островов.

Джек не говорила, как давно палаццо пустует, но, судя по всему, здесь много лет никто не жил. В первый день ее встретили залубеневшие от времени грязно-белые простыни, под которыми пряталась мебель, и такая тишина, что, казалось, сами комнаты затаив дыхание прислушиваются к звуку ее осторожных шагов. Кругом царило запустение, словно здесь и не ступала прежде нога человека. Фрэнки это, впрочем, нисколько не тревожило – даже наоборот, было что-то утешительное в этой пустоте, точно дворец теперь безраздельно принадлежал ей, был полностью в ее распоряжении. Убрав волосы под платок, натянув рубашку и свободные брюки, она принялась расчищать комнату за комнатой. Их требовалось не столько даже прибрать, сколько освежить, разогнать тени, затаившиеся по углам. Чтобы вернуть эти комнаты к жизни, решила она, придется как следует вытрясти простыни.

Настроившись этим заняться, она призвала на помощь свои скромные познания в итальянском и замусоленный англо-итальянский словарь, который нашла в одной из спален, и попыталась было предложить Марии немного отдохнуть, предоставить уборку новой хозяйке. Однако та и слушать не желала. Вдова лет шестидесяти с лишним, Мария присматривала за палаццо вот уже почти два десятилетия. И, похоже, успела к нему привязаться – стоило Фрэнки заговорить о выходных, во взгляде ее мелькнуло нечто сродни ужасу. Вместо того чтобы согласиться, она взялась всеми возможными способами выражать молчаливый протест: без конца слонялась по коридорам, являлась рано утром и отправлялась домой лишь глубоким вечером. Фрэнки ни разу не слышала, как она приходит и уходит, но натыкалась на нее по всему дому: свернешь за угол, а она тут как тут, глаза сощурены, глядит сердито, точно застукала на месте преступления, точно это Фрэнки здесь лишняя. Мария возникала и исчезала так внезапно, что Фрэнки вполне готова была поверить, будто в палаццо существует сеть тайных ходов, о которых ей если и суждено узнать, то уж точно не от самой Марии.

Со временем она начала гадать, а что же, собственно, поделывает домработница, когда ее не видно, и в особенности – зачем заходит в спальню, в которой Фрэнки обосновалась. У нее не было никаких доказательств, лишь возникало по временам, от случая к случаю, смутное ощущение. Ни с того ни с сего вдруг начинало казаться, будто в комнате стало чище, хотя мятый свитер все так же валялся на полу у кровати, а стол, как и прежде, был завален бумагами. Волоски на руках вставали дыбом, шестое чувство подсказывало – здесь кто-то был. В такие дни, встретив домработницу в коридоре, Фрэнки спрашивала:

– Мария, вы заходили в мою комнату?

И неизменно получала один и тот же ответ. Мария поворачивалась к ней – голова гордо поднята, глаза сверкают в полумраке – и сухо отзывалась:

– No, signora[10].

Телефон трещал не переставая.

Фрэнки на четвереньках ползала по полу гостиной на втором этаже, тщательно обыскивая каждый уголок, – именно из этой парадной комнаты, судя по всему, раздавались звонки.

– Да куда ж ты провалился, черт тебя дери? – с досадой воскликнула она, не обнаружив телефона ни под столом, ни под диваном. Готовая сдаться, она потянулась было взять пальто с кушетки – что поделать, придется сбежать и не возвращаться, пока этот кошмарный трезвон не прекратится, – как вдруг нащупала провод. Ориентируясь по нему, точно по линии на пиратской карте, Фрэнки вышла к чулану, где и отыскала свое сокровище за парой резиновых сапог.

– Ну наконец-то, – раздался знакомый голос. – Я уж думала, ты никогда не ответишь.

Прижав трубку к уху, Фрэнки невольно расплылась в улыбке – звонила Джек.

– Сама виновата. Я целую вечность искала ваш треклятый телефон. Как он у вас оказался в чулане со швабрами?

– Если я не ошибаюсь, Мария его терпеть не может. Видно, надеялась, что больше не придется им пользоваться. Впрочем, неважно. Мы уже несколько недель не говорили. Рассказывай, чем ты там занимаешься, в городе мостов?

За этим невинным вопросом Фрэнки почудился другой, незаданный.

– Ну, если хочешь знать, я предложила этой вашей Марии взять небольшой отпуск, а она отказалась. Это не женщина, а призрак, точно тебе говорю. Никогда не вижу, как она приходит и уходит, и никогда ее не слышу – берет и материализуется прямо перед носом. – Она на мгновение умолкла, наслаждаясь звонким смехом Джек. – А что касается твоего вопроса, пока что я дни напролет отмываю вашу так называемую квартиру. Хотя какая это квартира, тут в гостиной мой дом целиком поместится.

– Что ж, по крайней мере, ты заранее снарядилась для работы.

Джек вечно отпускала шуточки по поводу гардероба Фрэнки, или, как она любила говорить, ее «униформы», состоявшей из черных брюк-дудочек и безупречно выглаженных белых сорочек – ни тебе ярких цветов, ни причудливых узоров, которые обожала сама Джек. Фрэнки предпочитала простоту. Она всегда была стройной, без лишних изгибов, и высокой, выше большинства мальчиков в классе, что, впрочем, не мешало ей носить каблуки – вот уж не дождутся. Ее тело требовало простых линий, всякие рюши и воланы, от которых другие девочки с ума сходили, на ней смотрелись дешево и пошло.

Джек же, напротив, выглядела именно так, как полагается, по всеобщему убеждению, выглядеть женщине: точеная фигура, лицо сердечком, платье всегда по последней моде и сидит до того отменно, что тонкая талия кажется еще тоньше. Тем удивительнее было слышать ее голос, низкий, с хрипотцой, совершенно ей не подходящий; именно этот голос привлек внимание Фрэнки в день их знакомства – на очередном приеме, куда ее отправили за репортажем, в те далекие времена, когда она еще всерьез собиралась стать журналисткой.

– Про чудовищную погоду ты нарочно умолчала? – упрекнула она Джек, вглядываясь в мрачный пейзаж сквозь оконное стекло, уже в этот ранний час залитое дождем.

Та лишь рассмеялась.

– Я предупреждала, что осень – не лучшее время для поездки в Венецию.

– А худшее – так бы и сказала.

– Вот и нет, дорогая, худшее время – это середина лета, когда на Сан-Марко из-за туристов ступить негде. – Она умокла на мгновение и продолжила уже тише, серьезнее: – Сознавайся, у тебя там все хорошо?

– А я тебе уже говорила, что выучила, как по-итальянски будет «история»? Сториа. Красиво, да? – сказала Фрэнки, пропустив вопрос мимо ушей. Но подруга не ответила, и пришлось добавить: – Я в порядке, Джек. Честное слово.

Прошелестел вдох, на мгновение установилась тишина.

– Я рада. Постараюсь приехать к выходным, не позже. Обещаю.

– Ловлю на слове.

В трубке послышался свист закипающего чайника, хлопнула, закрываясь, дверца шкафа.

– До тех пор ты, надо понимать, будешь коротать дни в одиночестве?

По правде говоря, однажды Фрэнки выбралась в ближайший бар пропустить стаканчик-другой, и, пока она сидела у стойки, потягивая виски и избегая встречаться глазами с другими посетителями, к ней подсел мужчина, тоже англичанин, представился, рассказал, что работает фотожурналистом. Поначалу она даже заинтересовалась, принялась расспрашивать, как все устроено, как получается, что снимки аж из самой Италии моментально попадают в газеты. Он объяснил, что их пересылают по телефонным линиям – сперва проявляют пленку, затем несут на почту, а там фотографии считывают специальным аппаратом и каким-то хитрым образом доставляют получателю. Фрэнки его рассказ заинтриговал, она начала было уточнять подробности, но тут он положил ладонь ей на колено, и пришлось срочно эвакуироваться в дамскую комнату, а оттуда на выход, слишком уж ее утомляла и злила необходимость объясняться: нет-нет, вы неправильно поняли, я здесь не за этим. Вовсе не желая делиться этой историей с Джек, она спросила:

– Соседи считаются?

– Соседи? – Джек, судя по голосу, удивилась. – Ты их видела?

– Нет, только слышала. Ну, слышала шаги, – уточнила Фрэнки. – В первый раз чуть не до смерти перепугалась. Подумала, кто-то идет за мной по пятам, не сразу поняла, что это наверху топают.

Она умолчала о том, какое огромное облегчение тогда испытала, о том, как стояла, прижав руку к груди, силясь угомонить сердце.

– Но на глаза они тебе не попадались? – уточнила Джек. – Странно.

– Может, они пожилые, – предположила Фрэнки.

– Может, и так. – Джек на мгновение умолкла. – В любом случае жалко, что некому составить тебе компанию. Мне было бы куда спокойнее знать, что ты не прячешься от людей в своей крепости.

– Вообще, – медленно начала Фрэнки, наматывая на палец телефонный провод, – я тут встретила одну девушку из Лондона.

– Серьезно? Я ее знаю?

– Вряд ли, это дочка моей знакомой. Так она, во всяком случае, представилась. – Фрэнки помолчала, раздумывая, что скажет Джек, если узнает, какое впечатление на самом деле произвела на нее встреча с Гилли. – Сама не уверена, с чего я это взяла, но мне почему-то показалось, что она врет.

– Врет, что знакома с тобой? Это еще зачем? – В голосе Джек лязгнула суровая нотка.

– Понятия не имею.

– Фрэнки, – негромко, но настойчиво сказала Джек. В одно это короткое слово она умудрилась вложить предостережение.

– Знаю, знаю, – отозвалась Фрэнки со вздохом. – Но все же было в ней что-то…

– Сказать, что я думаю? – перебила Джек. – Я думаю, ты так долго сидела взаперти, уютно завернувшись в свое одиночество, что теперь, стоит кому-то на него посягнуть, ты видишь проблемы на пустом месте.

Что ж, может, Джек и права. Фрэнки выбросила девчонку из головы.

– Ну, хватит обо мне. Расскажи лучше, чем это ты так занята в Лондоне?

Она постаралась, в меру своих способностей, изобразить шутливый тон, чтобы Джек ни в коем случае не догадалась, как сильно обижает ее своими бесконечными отлагательствами.

На другом конце провода установилась тишина, и Фрэнки почувствовала, как в душе поднимается непривычная тревога. Джек была из тех, кто готов в любой момент все бросить и рвануть на пикник или на вечеринку – да куда угодно, лишь бы поближе к веселью и подальше от рутины. Фрэнки частенько ее за это поддразнивала, мол, в жизни не встречала более ветреной особы, а та в ответ неизменно улыбалась и благодарила за комплимент. Так медлить с отъездом в Венецию было совсем на нее не похоже.

Когда Джек заговорила снова, в голосе ее не осталось и следа от прежней веселости.

– Я скоро приеду, – сказала она. И добавила, прежде чем повесить трубку: – Обещаю.

Прислонившись к окну, Фрэнки сделала долгий глоток из стакана и вдруг споткнулась взглядом о собственное отражение в стекле. Это лицо, бледное и остро очерченное темнотой, на мгновение показалось ей чужим, она даже обернулась проверить, не стоит ли кто за спиной. Комната была пуста, но странное ощущение – будто из-за стекла на нее смотрит кто-то другой, вовсе не ее собственное отражение, а отдельный, посторонний человек – не желало растворяться.

Нервы совсем расшатались, сказала она себе.

За последние пару недель Лондон словно бы отошел на второй план, отодвинулся, так что временами она вспоминала о нем с отчужденностью туристки, точно никогда и не была частью этого города, а он не был частью ее самой. Теперь же, после встречи с той девушкой, после разговора с Джек, она чувствовала, что уединение ее нарушено, что стена, которой она так старательно отгораживала себя от Лондона, рушится на глазах, и вот уже в комнату заползает лондонский смог. Она закрыла глаза, но лучше не стало. Наоборот, ее чувства будто обострились, ноздри наполнились дымом заводских труб, запахом жира из забегаловок с жареной картошкой, перед глазами поплыли городские огни, разлитые по влажному глянцу брусчатки под ногами, и щеки вдруг вспыхнули – это она зашла в тепло с улицы, толкнула дверь и оказалась в «Савое», под настырным взглядом незнакомой рыжеволосой женщины.

Сперва она старалась не обращать внимания на этот взгляд, смотрела в сторону, оттягивала горловину платья, чувствуя, как ткань царапает шею. Убеждала себя, что ей только кажется, пеняла на бессчетные бокалы шампанского, выпитые на приеме, на виски, заменившее ей и ужин, которым она пренебрегла, и обед, о котором забыла. Она разглядывала остальных гостей сквозь муть несносной светской болтовни и прогорклого сигаретного дыма, с каждой минутой укрепляясь в мысли, что надо было остаться дома, что не следовало поддаваться на уговоры редактора, который уже ловко сбежал, оставив ее одну, и приезжать на пышное торжество в честь некоего молодого литературного гения, которого ему удалось переманить из другого издательства. Учитывая махинации, на которые обычно приходится идти ради подобных сделок, иной на его месте предпочел бы отпраздновать без лишнего шума, но Гарольд – личность исключительная.

У Фрэнки до сих пор саднило в сердце, стоило вспомнить, с какой миной тот встретил ее на приеме. Едва редактор подошел к ее столику, стало ясно, что увидеть ее он совершенно не рассчитывал. Впрочем, трудно его винить. Обычно она такие мероприятия пропускала, да и на это, по правде сказать, не собиралась, сидела себе дома с бутылкой виски, сперва мешала его с содовой, потом бросила жеманиться и стала глотать неразбавленным – и вдруг оказалась на улице с приглашением в руке, поймала такси и опомниться не успела, как машина затормозила у дверей «Савоя».

Так что, пожалуй, несправедливо было бы упрекать Гарольда за некоторое удивление. Справедливо было бы упрекнуть его за досаду, вполне отчетливо мелькнувшую на его лице при виде Фрэнки.

– Дорогая, ты уверена, что справишься? – спросил Гарольд, мимолетно клюнув Фрэнки в щеку и искоса проследив взглядом за ее рукой, когда она потянулась к подносу проходившего мимо официанта за очередным бокалом шампанского. Когда он коснулся узла своего серого шелкового галстука, Фрэнки едва не выпалила, мол, выглядишь нелепо, но вовремя прикусила язык, гадая, хватит ли у него духу спросить, который это по счету бокал, – впрочем, она и сама уже не помнила. – Просто… ты в последнее время казалась подавленной.

Подавленной. Она едва не расхохоталась. Это слово неспособно было описать и толики терзавших ее чувств, а «последнее время» тянулось вот уже несколько недель. С той самой злосчастной рецензии.

– Как продвигается новый роман? – спросил Гарольд. – Я-то думал, ты дома, погружена в работу.

Этот вопрос (или намек, бог его знает) Фрэнки оставила без ответа, не созналась, что до сих пор не написала ни единого слова. А ведь пыталась. Порой просиживала за столом по нескольку часов кряду, ждала, готовая ухватиться за любую идею, но страницы оставались пустыми. Подобное случалось и прежде – силишься выдавить из себя хоть строчку, а слова не идут, – но рано или поздно ей удавалось стряхнуть оцепенение, еще ни разу оно не сковывало ее так надолго. Теперь же казалось, что конца ему не будет, и от этой беспросветности у Фрэнки потели ладони, пересыхало во рту.

– Скоро пришлю фрагмент, – пообещала она, высматривая в толпе официанта с подносом сверкающих бокалов. Вскоре после этого она осталась одна – редактор помахал кому-то на другом конце зала и, извинившись, отошел, хотя прекрасно знал, как она ненавидит подобные сборища.

Надо было тогда и уехать.

Вместо этого она продолжила пить, опрокинула в себя остатки шампанского из бокала – четвертого, кажется, или, скорее, пятого, в желудке уже явно плескалась целая бутылка. Взгляд ее запрыгал по залу, останавливаясь то на одном госте, то на другом, и каждого она подозревала, как в последнее время подозревала всех подряд, в том, что он тоже прочел рецензию и теперь обдумывает ее, потягивая шампанское, – вот о чем все, должно быть, так задушевно беседуют, склонив друг к другу головы, обмениваясь тихими, шелестящими фразами, пока она стоит у своего столика совсем одна, наблюдая со стороны то общество, из которого ее изгнали. В душе снова закипела ярость, ядовитые строки жгли изнутри.

В поток мыслей вдруг вклинилось постороннее вежливое покашливание, и она заметила, что уже не одна, что кто-то стоит рядом – незнакомый мужчина, молодой, одетый в костюм без единой складки и причесанный, по новой моде, набиравшей популярность среди молодежи, на косой пробор. Официант, решила тогда Фрэнки, и потянулась к бокалу шампанского, который тот держал в руке. Но, вместо того чтобы двинуться дальше, как и полагалось официанту, незнакомец шагнул ближе, наклонил к ней голову. Это должно было ее насторожить – и насторожило бы, в любой другой день.

– Это вы, – прошептал он.

Она помнила, как отшатнулась, помнила, что эта непрошеная близость возмутила ее.

– Видел вас в списке гостей, но не думал, что вы и впрямь придете. – Он поправил свой узкий галстук с весьма самодовольным, как показалось Фрэнки, видом и продолжил: – Я большой поклонник вашего первого романа.

Она открыла было рот, чтобы ответить, уязвить его ехидным замечанием, но тут заметила, что та рыжая женщина – явно крашеная, не бывает от природы таких ослепительных оттенков – снова уставилась на нее. Их взгляды встретились, рыжая повернулась к своей спутнице и расхохоталась. Фрэнки на мгновение замерла, гадая, над ней ли смеются. Разумеется, над ней – и смотрят обе на нее, бросают взгляды из-под перламутровых, глазурованных век, так пестро, безвкусно раскрашенных. Ей хотелось закричать на весь зал – пусть выкладывают, чего им надо; слова клокотали в горле, лицо горело. Все до единой поры ее кожи, казалось, одновременно сжались и расширились, на щеках выступил румянец – два пылающих пятна, неаккуратных, точно намалеванных детской рукой. Хватит, приказала она себе, хватит, а то…

Она отвернулась.

И лишь через несколько мгновений осознала, что стоявший с ней рядом мужчина все это время не умолкал. Впоследствии она не раз задавалась вопросом, что именно он тогда говорил, – быть может, если бы она не отвлеклась, если бы слушала его внимательнее, вечер закончился бы иначе.

– Ваша последняя книга…

– Стало быть, вы тоже читали? – перебила она.

– Книгу-то? – переспросил он. – Да, я…

– Да нет, – отмахнулась Фрэнки. – Рецензию.

Лицо у официанта сделалось озадаченное. Она отчетливо помнила его удивление: интересно, он вообще знал об этой рецензии до того, как она проболталась? Ответа Фрэнки дожидаться не стала.

– Читали. Не юлите. – Она ненадолго умолкла, чтобы глотнуть шампанского. – А вы знали, что у Эмили их потом дома нашли?

– Эмили?

– Бронте, – сердито пояснила Фрэнки, досадуя на глупого официанта, вечно терявшего нить разговора. – После ее смерти. Лежали в запертом ящике.

Повисла пауза, официант склонил голову набок, мягко перехватил ее руку, потянувшуюся к бокалу.

– Вас это так сильно задевает? – спросил он, глядя ей в глаза. – Что про вас пишут другие люди?

Уже тогда она удивилась этому жесту, но удивление тут же затерялось в хмельном тумане, осталось лишь раздражение – зачем он мешает ей пить, зачем прикасается к ней так интимно, слишком интимно.

– Разумеется, меня это задевает. «Структура романа неуклюжа и лишена логики». Вот что там написали.

– Я не думаю…

– И никто за меня не вступится, никто не попытается обелить мое имя.

Официант вновь нахмурился, но она не стала объяснять. Внимание ее уже ускользнуло. Та женщина на другом конце зала все еще пялилась, все еще смеялась. Запрокинув голову, растянув рот, безупречная линия которого чуть заметно кривилась в том месте, где размазалась красная помада. Фрэнки приметила этот изъян еще по пути к ее столику и так прилипла к нему глазами, что едва не потеряла равновесие и несколько раз вынуждена была ухватиться за чужие столы, чтобы не упасть, но все шагала вперед под аккомпанемент бьющегося стекла.

Женщина повернулась к ней, и в лице ее что-то переменилось, мелькнула тень страха – Фрэнки помнила, с каким злорадством приметила это, помнила, как по телу пробежала горячечная дрожь.

Почувствовав, что в животе разгорается знакомый жар, она прислонилась лбом к оконному стеклу, ощутила его прохладное прикосновение. Прижалась сильнее – на стекле останутся пятна, да и пусть, – позволяя прохладе успокоить себя, вернуть в настоящее, укоренить здесь и сейчас. Только когда жар немного отступил, она посмела шевельнуться, но, мельком глянув на свое отражение, заметила, что на щеках еще пылает пунцовый румянец.

Она не помнила, как ударила ту женщину, в памяти осталась лишь боль от удара. Не помнила и вида крови, но следующим утром обнаружила пятно на белой перчатке. Эти перчатки она позже выбросила, мимоходом задумавшись, не считается ли это сокрытием вещественных доказательств. Решила, что ей плевать, и выбросила остальное: изумрудного цвета комплект из лифа и узкой прямой юбки в пол, который всегда любила, и черную вечернюю сумочку, доставшуюся ей от матери. Смотреть больше не могла на эти вещи. Она цепенела от ужаса, с безжалостной отчетливостью вспоминая, чтоґ натворила, какую сцену устроила, как кричала, бросалась обвинениями, размахивала кулаками – уверенная, будто не только рыжеволосая женщина, но и все без исключения гости читали рецензию, потешались, глумились над ней, – как изливала свой гнев, пока вокруг не установилась мертвая тишина, нарушаемая лишь хрустом битого стекла.

Она ошибалась – и не только насчет той женщины.

Позже выяснилось, что официант, которому она так откровенно, без утайки все выложила, на самом деле никакой не официант. Он оказался журналистом, хуже того – корреспондентом какой-то жалкой бульварной газетенки с претензией. Так эта история и попала в прессу. Одно только радовало – хотя бы фотографов рядом не оказалось. В качестве иллюстрации к статье напечатали старый снимок Фрэнки, неудачный и прежде ни разу не опубликованный, одному богу известно, где они его откопали, – лицо встревоженное, глаза запали, губы сжаты в тонкую линию. Это была первая ее официальная съемка, и тогда, перед объективом, в центре внимания, она чувствовала себя ужасно скованно. Теперь этот снимок лепили под сенсационными заголовками, и Фрэнки не сомневалась, что люди видят на нем сумасшедшую.

Она сунула руку в карман, тронула холодный металл. Прикосновение к нему как ничто другое помогало успокоиться, прийти в себя. После войны она с облегчением сдала свою форму дежурной по противовоздушной обороне (не скучать же по тесному мундиру и юбке, от которой вечно чешешься), но свисток оставила себе – узнав, что война закончилась, положила его в карман и с тех пор всюду носила с собой. В трудную минуту пальцы сами смыкались вокруг него, скользили по гладкой поверхности, прорезанной тонкой гравировкой – ПВО. Прежде это помогало ей пережить самые страшные минуты бомбардировок, когда вой сирен и рев самолетов над головой сливались в оглушительную какофонию, которой, казалось, не будет конца. Теперь, среди тишины, такой же невыносимой, как тот яростный грохот, Фрэнки по привычке тянулась к крохотному кусочку металла, к шершавому контуру знакомых букв.

Подобная выходка не могла пройти без последствий. Турне в поддержку книги отменили. Запланированные интервью перенесли. Фрэнки вовсе не была охотницей до интервью и разъездов, наоборот, при мысли о них неизменно содрогалась, но все же понимала, что это необходимая часть ее работы и отмены не сулят ничего хорошего.

– Это только на время, – успокаивал ее Гарольд.

Когда-то она могла поручиться, что редактор не станет ей лгать, но теперь уже ни в чем не была уверена.

Фрэнки отвернулась от жуткого отражения в оконном стекле. Она не узнавала своего лица, искаженного темнотой: вместо глаз два черных озера, вместо рта клякса цвета крови. Горячечное возбуждение, которое она испытала тем вечером и не забыла до сих пор, уступило место чему-то ледяному, колючему; холод разлился по венам, сковал тело. Она дернула на себя штору, отгораживаясь от лица за стеклом. Затем развернулась, залпом осушила стакан и отправилась в спальню.

Глава 3

Мало-помалу Фрэнки удалось поймать ритм города. Окна она теперь открывала и закрывала в строго определенные часы, чтобы не пускать в дом зловоние, клубившееся над каналом. Она заметила, что запах усиливается во время отлива, когда водоросли показываются из-под воды, и еще раз во время прилива, когда каналы выходят из берегов, сперва выплескиваясь на Сан-Марко, а потом расползаясь и по всему городу. Воздух в эти часы пропитывался серными испарениями, почуяв которые Фрэнки с отвращением отступала от воды, задерживала дыхание и спешила прочь.

Именно по этой причине она выбрала для себя одну из скромных спален на третьем этаже. Обстановка там была самая незамысловатая, но имелся большой письменный стол, который она всю первую неделю перетаскивала туда-сюда, стараясь не поцарапать паркет. В конце концов, отчаявшись выбрать наилучшее расположение, она придвинула его к одной из голых стен, а не к окну, чтобы поменьше отвлекаться на звуки снаружи. На стол Фрэнки водрузила внушительных размеров пепельницу и отыскавшийся на первом этаже кусок муранского стекла янтарного цвета в качестве пресс-папье.

Занимаясь этими перестановками, она обнаружила, что прямо над кроватью из стены торчит переговорная трубка, формой своей напоминающая уменьшенную копию рупора от старого граммофона. Прижавшись ухом к прохладному металлу, Фрэнки уловила где-то в его недрах глухие стоны, походившие, как тут же пришло ей в голову, на свист ветра, который слышишь, прислонив к уху морскую раковину. Ей завладело любопытство, и остаток дня она провела, разыскивая другой конец этой трубки; такой же рупор нашелся в пиано нобиле, еще один – во внутреннем дворе. Предшественники телефонов.

Наконец, устав от хлопот (которые она отказывалась считать отговорками), Фрэнки уселась за стол и принялась писать. Поначалу занятие казалось непривычным, рука замирала над листом бумаги, спотыкалась на середине фразы – Фрэнки искала лучших слов, лучших оборотов, пока не заставила себя отбросить предрассудки, пока не позволила стене, которой окружила себя в Лондоне, потихоньку раствориться в соленом венецианском воздухе. Поняв, что успехи не мимолетны, что у нее действительно получилось начать нечто новое, она стала бывать в библиотеке Фонда Кверини Стампалья, располагавшейся на Кампо Санта-Мария Формоза. Ее приводили в восторг читальные залы с паркетными полами, которые даже на легчайшие прикосновения отзывались таким скрипом, что все без исключения посетители испуганно вскидывали головы. Обычно в залах удавалось найти местечко за одним из пяти-шести больших столов. Но время от времени, когда Фрэнки хотелось отдохнуть от покашливаний одного завсегдатая или бесконечных сморканий другого, а то и вовсе спрятаться от венецианцев, имевших необъяснимую привычку садиться вплотную к ней, даже когда за столом было полно свободных мест, она занимала одно из кожаных кресел, стоявших в углу каждого зала, и писала, неловко приспособив бумагу на коленях. Порой работа спорилась, но в иные дни слова не шли, и она просто сидела, разглядывая роскошные потолки, лепнина и роспись которых восхищали ее, пусть она и не умела распознать ни стиля, ни художника.

Вечерами, когда силы покидали ее, когда поток слов иссякал, а перед глазами плыло от многочасовых скитаний в лабиринтах разума, она отправлялась в бакаро в двух шагах от библиотеки, возле церкви Санта-Мария Формоза. Она неизменно усаживалась с бокалом вина на улице, несмотря на холод, несмотря на сыпавшие то и дело мелкие дожди. Больше всего ей нравилось одно местечко сбоку от входа, хоть оно и располагалось у самого канала и, хуже того, возле причала для гондол, так что время от времени до нее долетало зловоние, мешавшееся с густым итальянским акцентом зазывалы: гондола, гондола, кому гондолу. Зато отсюда открывался прекрасный вид на церковь и ее посетителей, набожных католиков из местных да любопытствующих туристов, и вдобавок к тому на один из забавных рельефов, охранявших вход на колокольню, – каменная криворотая морда глядела на Фрэнки, высунув язык, одновременно смешная и жутковатая. Как-то она поймала себя на мысли, что эту морду будто бы намалевал ребенок. Частенько, прикончив второй бокал вина, Фрэнки улыбалась морде, едва ли не смеялась ей в ответ, а однажды, когда никого не было рядом, даже показала язык, после чего немедленно решила, что, пожалуй, перебрала вина и одиночества.

Дома она доставала страницы, написанные днем, внимательно, пытливо перечитывала текст, пытаясь вообразить себя не автором, а читателем, и в конце концов с удивлением обнаруживала, что вполне довольна своей работой.

Когда зазвонил телефон, Фрэнки вздрогнула. Взглянув в окно, она заключила, что еще утро, хоть и не смогла угадать, насколько позднее. Проснувшись спозаранку, она уже не сомкнула глаз и потому последние несколько часов провела за столом, работая над книгой. Она до того погрузилась в собственные мысли, что лишь теперь заметила, насколько выстыла комната, – хорошо же она засиделась, если даже угли, которые Мария завела обыкновение приносить в медном горшке и ставить на ночь ей под кровать, успели превратиться в золу. Она потянулась за свитером, висевшим на изножье кровати. По правде говоря, вечный холод, царивший на третьем этаже, куда почти не добиралось тепло от камина, в последнее время ей даже нравился. Он словно бы бодрил, подстегивал мысли, вынуждал браться за ручку, будто до этого лишь домашний уют мешал отыскать вдохновение. Хотелось надеяться, что так оно и было.

Поднявшись из-за стола, Фрэнки вышла в коридор и спустилась по винтовой железной лестнице в гостиную. Она едва успела сказать «алло», прежде чем динамик разразился сердитой скороговоркой.

– Могла бы рассказать, что к тебе на край света телефон проведен, а не ждать, пока я сам обо всем узнаю от твоей подруги, – тараторил мужской голос. – Кто вообще в такое время ездит в Венецию? Не понимаю я тебя.

Фрэнки улыбнулась.

– И тебе не хворать, Гарольд.

– Я надеюсь, – отозвался редактор, – что ты наслаждаешься жизнью в своем необъятном палаццо. Судя по рассказам, ты роскошно устроилась. – Он на мгновение умолк. – Про книгу и спрашивать боюсь.

– Какую еще книгу, Гарольд?

Перед глазами так и вставал его образ – наверняка сидит, обхватив руками голову (именно эту позу Гарольд неизменно принимал в минуты отчаяния), а между пальцев дымится зажженная сигарета. Фрэнки отчего-то испытала смутное удовольствие, вспомнив, как часто доставляла ему неприятности. Гарольд был невысок и лыс и носил очки с толстенными стеклами, из-за которых казалось, что он без остановки моргает, но не стоило делать выводы о его профессиональных достоинствах по неприметной внешности. Среди коллег он слыл человеком предприимчивым, если не беспощадным. Фрэнки давно перестала вести счет ссорам, столько их было за годы, но после каждой все сильнее к нему привязывалась. Привыкла воспринимать Гарольда не как редактора, а как брата. И, хотя о жизни в больших семьях она знала лишь понаслышке, ей представлялось, что любой старшей сестре время от времени хочется придушить надоедливого братца не меньше, чем ей порой хотелось придушить Гарольда.

– Хоть какую-нибудь, Фрэнки.

В ответ она промолчала. С ее приезда в Венецию прошло всего несколько недель, к тому же они заранее договорились, что ей нужно взять паузу, отдохнуть, восстановиться – оставить этот год позади.

– Когда тебя можно навестить? – спросил он, решив сменить стратегию.

– Зависит от того, – ответила Фрэнки, – с какой целью.

– С целью проведать, дорогая. Убедиться, что у тебя все хорошо.

– У меня все хорошо. Это я тебе могу сказать и по телефону, совершенно необязательно прыгать в самолет и тащиться на другой конец света. – Она сощурилась. – Что тебе на самом деле нужно?

На том конце установилась тишина, и Фрэнки на мгновение заподозрила, что Гарольд повесил трубку, этим не раз заканчивались их особенно бурные разговоры, но тут послышался вздох досады, а за ним последовали слова:

– Было бы здорово обсудить книгу. – Он ненадолго замешкался. – Ты нам должна еще одну рукопись, моя дорогая.

Да, еще одна рукопись, а потом… Впрочем, про «потом» она не хотела даже заикаться, боясь услышать в ответ то, о чем и так давно догадывалась.

– Я тебе все покажу, когда будет что показывать, Гарольд. Когда допишу. Когда книга будет готова.

Он снова тяжело вздохнул.

– Фрэнки, времена Эмили Дикинсон прошли.

– И что ты этим хочешь сказать?

– Что нельзя запираться на чердаке и бесконечно высиживать свои сочинения, а потом вылезать оттуда с готовой книгой. Позволь мне помочь.

Но Фрэнки не хотела его помощи, убеждала себя, что такая помощь ей не нужна – в прошлый раз вышло боком. Она аккуратно внесла в текст все изменения и улучшения, которые он предложил, и даже, на свою голову, использовала его идею для концовки, о чем Гарольд никогда не уставал напоминать. И поначалу Фрэнки была ему благодарна, она даже взбодрилась от совместной работы над книгой. Но на первом же мероприятии по случаю публикации Гарольд принялся с самодовольной ухмылочкой спрашивать всех подряд, как им понравилась концовка. А когда собеседник заверял обоих, что в жизни не видал финала элегантнее, что это изюминка всей книги (так писали в каждой рецензии, и гости, в сущности, лишь повторяли чужие мнения), Гарольд всем телом подавался вперед, подмигивал и доверительно сообщал:

– Это я придумал.

Гостям от этого признания делалось не по себе, или, быть может, они просто не были к такому готовы, слишком уж сильноґ было идеализированное представление о том, как пишутся книги; глаза их удивленно округлялись, и одно неловкое мгновение они в растерянности переводили взгляд с Фрэнки на Гарольда, с писателя на редактора, пытаясь угадать, чья заслуга больше. Не позволяя паузе слишком затянуться, Гарольд со смехом клал руку на плечо Фрэнки и заверял собеседника, что книга – исключительно ее детище. Ей всегда казалось, что голос его в эти моменты звучал чуть громче обычного, густел и слова липли к зубам, точно тягучая ириска.

– Ты хоть что-нибудь успела написать?

– Нет, – солгала она.

Гарольд недовольно буркнул, и Фрэнки, не раз слыхавшая это бурчание прежде, поняла, что наступление закончилось, по крайней мере, пока – надолго он белый флаг никогда не поднимал.

– Раз уж ты не пишешь, надеюсь, хотя бы заботишься о себе.

– Забочусь, – с улыбкой ответила Фрэнки. – Честное слово.

– А что Джек? – спросил он язвительным тоном, не заметить которого было невозможно. – У нее как дела?

– Ради меня лицемерить необязательно, – сказала Фрэнки, прекрасно знавшая, что эти двое терпеть друг друга не могут. Ей всегда думалось, что они попросту соревнуются за главное место в ее жизни; впрочем, когда Джек незамедлительно явилась на ее зов, притащив на хвосте Гарольда, казалось, что общая беда даже их способна принудить к перемирию. Судя по всему, перемирие было временным.

– Мне, знаешь ли, психоаналитик говорит, что надо быть добрее.

Фрэнки с трудом сдержала улыбку, представив себе Гарольда беспомощно распростертым на кушетке.

– Слушай, Гарольд, мне надо в магазин. – Это была почти правда. Она глянула в окно: погода стояла пасмурная, облака висели низко, но дождь вроде бы не собирался – и не соберется еще час-другой, если повезет. – Ты мне звони.

Они оба рассмеялись этим словам, прекрасно понимая, что звонить он будет – хочет того Фрэнки или нет. Едва она положила трубку, как телефон затрещал снова.

– Гарольд? – устало, но с улыбкой ответила она.

На другом конце повисла пауза.

– Алло? – раздался слегка приглушенный голос. – Фрэнсис?

– Да, – ответила она, пытаясь угадать, кто звонит.

– Ой, слава богу! Я уж боялась, что не туда попала. – В динамике что-то захрустело, и Фрэнки отодвинула от себя трубку. А когда снова приложила ее к уху, голос сообщил: – Это Гилли.

Она не сразу узнала имя, но тут в памяти всплыла девушка с рынка, неотвязная тревога после встречи с ней, и Фрэнки сама себе удивилась – как могла забыть?

– Я насчет кофе звоню.

– Кофе? – переспросила Фрэнки и в это же мгновение спохватилась: а ведь верно, я обещала, что найду время встретиться. Она мельком задумалась, не получится ли отвертеться, сослаться на дела, о которых вспомнила только сейчас. Но отчего-то решила, что девица непременно ее раскусит, и к тому же любые отговорки лишь отсрочат неизбежное.

– Да, я думала пойти во «Флориан», это на Сан-Марко. Знаете?

Фрэнки не знала, но честно сказать об этом не рискнула, не желая затягивать разговор. Потому, когда Гилли спросила, устроит ли ее «Флориан», кивнула, записала название кафе и как туда добраться – ни единого названия улицы, одни «налево», «направо» и туманные указания вроде «сверните у аптеки, ну этой, которая с большими витринами» – и обещалась быть там назавтра в одиннадцать утра.

– До завтра, – попрощалась Гилли, и раздались короткие гудки.

Только повесив трубку, Фрэнки задумалась, откуда та раздобыла номер телефона, о существовании которого ей самой стало известно лишь через несколько дней после их встречи.

Наутро Фрэнки проснулась поздно и вынуждена была отказаться от ежеутренней ванны, чтобы успеть в кафе вовремя. Удрученная этим обстоятельством и оттого еще менее, чем прежде, настроенная на встречу, она прибыла к «Флориану» в самом скверном расположении духа.

Дорога заняла в два раза больше времени, чем Фрэнки рассчитывала, – следуя указаниям Гилли, она несколько раз вполне буквально упиралась в стену. В конце концов пришлось, мучительно изъясняясь на чудовищном, колченогом итальянском, спросить у прохожего, и лишь после долгих минут судорожной пантомимы ей удалось отыскать нужную улицу. Она несколько смягчилась, когда, толкнув запотевшую стеклянную дверь и протиснувшись сквозь плотную, разогретую толпу, обнаружила, что, по крайней мере, явилась первой, а значит, есть время выбрать столик и пригладить растрепавшиеся волосы. Впрочем, едва обретенное благодушие таяло с каждой минутой. К четверти двенадцатого официант успел подойти к ней три раза и трижды же был отослан прочь, к обоюдному неудовольствию и досаде. Еще через четверть часа она сдалась и сделала заказ – капучино приготовили недостаточно крепким, а принесли чуть теплым. Подождав еще пятнадцать минут, она попросила счет, не желая тратить больше ни минуты своего времени на особу, которая, очевидно, не слыхала о хороших манерах.

Увидев сумму, Фрэнки побледнела. Еще никогда в жизни ей не доводилось платить столь возмутительную цену за самую обыкновенную чашку кофе. Она слышала, что в венецианских ресторанах порой требуют плату за столик, за возможность сидеть в зале и слушать их знаменитую живую музыку, хотя сегодня никаких музыкантов поблизости не наблюдалось. Но сама Фрэнки предпочитала неприметные места, в которых не водилось ни туристов, ни подстерегавших их ловушек, и потому столкнулась с этим впервые. Она мысленно обругала глупую девчонку за то, что выбрала такое претенциозное кафе, а себя – за то, что согласилась прийти. Надо было слушать интуицию, не пришлось бы попусту тратить утро и бросать на ветер деньги, которым нашлось бы применение получше. Если эта девица снова позвонит, разговор с ней будет короткий.

Погода вконец испортилась, похолодало, дождь усилился, и по пути домой Фрэнки злилась пуще прежнего. Перешагнув лужу, она в очередной раз поразилась такой бесцеремонности – что за нахальство, вытащить из дому чужого человека, вовсе не горевшего желанием приходить, а самой не явиться.

Кому расскажешь – не поверят.

Обходя собор, она вдруг почувствовала, как встают дыбом волосы на затылке. Фрэнки замерла, бросила взгляд через плечо. По площади Сан-Марко, как и всегда, бродили толпы народа. Она скользнула глазами по лицам – тем, что не скрывались под зонтами. Но никого не увидела или, вернее сказать, никого не узнала. Все в порядке, просто пальто промокло, шею тронуло холодом. Глупо быть такой мнительной, не школьница уже.

Вернувшись домой, она стащила с себя мокрую одежду и забралась в ванну, окунулась в обжигающе-горячую воду, с удовольствием наблюдая, как розовеет в тепле кожа. Она глубоко дышала, стараясь выбросить из головы подозрения, до сих пор изводившие ее, и предаться вместо этого мыслям о бокале вина, который можно будет налить себе после ванны, а потом запить чем покрепче, просто чтобы разогнать холод.

Уже через час она позабыла о Гилли.

Глава 4

Выйдя из квартиры, Фрэнки закрыла за собой дверь.

Еще одна дверь звонко хлопнула где-то в палаццо, звук разлетелся по всему двору. Она на мгновение замерла, надеясь наконец увидеть кого-то из соседей. Но прошла минута, за ней другая, а на вершине лестницы, ведущей на вторую половину, так никто и не появился. Разочарованная, Фрэнки стала спускаться; стук ее каблуков гулко разносился по безмолвному палаццо.

Прошлым вечером звонила Джек – обсудить таинственных соседей.

– Слушай, – раздался в трубке ее голос, да так отчетливо, будто она сидела здесь же, в гостиной, – я тут говорила с Марией.

– И? Что стряслось? – спросила Фрэнки, уловив в ее интонации нотку беспокойства. Она украдкой огляделась по сторонам, пытаясь угадать, где сейчас шныряет домработница. Ей вдруг пришло в голову, что Джек, быть может, попросила Марию приглядывать за ней, следить за каждым шагом, а то и за расположением духа. Не потому ли та отказалась взять отпуск? Джек замешкалась, и Фрэнки немедленно заподозрила, что так оно и было.

– Она говорит, во второй квартире никто не живет.

Фрэнки резко рассмеялась.

– Не мели чепухи. Я сама слышала. И, между прочим, в прошлый раз тебе об этом рассказывала.

– Я помню, – вздохнула Джек. – Не знаю, что ты там слышала, но точно тебе говорю, это не соседи. Нет никаких соседей. Может, это крыса была? Не хочу тебя пугать, но они там гигантские. У венецианцев даже специальное слово есть. Пантегана. Так называют именно местных крыс. В любом случае, Мария сказала, что зимой обе квартиры обычно пустуют.

Фрэнки решила не спорить.

– Как скажешь, – ответила она. – Но я останусь при своем мнении, что бы твоя Мария ни утверждала. В соседней квартире кто-то живет, если, конечно, это не крысы свет зажигают.

Теперь, открывая дверь на улицу, она невольно обернулась. Замерла на секунду и вдруг уловила какое-то смутное движение в соседском холле. Фрэнки отошла от двери. Она не взялась бы утверждать наверняка, но было очень похоже, что там кто-то есть, кто-то наблюдает за ней. Всего лишь неясный силуэт за окном, но, подумалось ей, определенно человеческий.

Фрэнки была не из тех, кто верит в призраков, и не из тех, кто пугается теней и ночных шорохов. Одного этого хватило, чтобы она немедленно пересекла двор и с мрачной решимостью вдавила кнопку звонка.

– Есть кто дома?

Ответа не последовало. Фрэнки еще немного подождала – если она угадала и там действительно живут старики, то им потребуется пара минут, чтобы подойти к домофону и ответить. Она снова взглянула в окна холла, ладонью прикрывая глаза от солнца. Никого.

Но еще недавно там кто-то был. Что бы ни говорила Джек, в чем бы ни убедила ее Мария, Фрэнки нисколько не сомневалась, что видела в окне человека. Странно только, что он прячется, особенно теперь, когда его очевидно заметили. Наверное, просто ценит уединение, предположила она, признавая, что в Лондоне и сама не стала бы открывать дверь посторонним. Пришлось напомнить себе, что здесь она посторонняя, всего лишь иностранка, на время остановившаяся в палаццо, а хозяева этой квартиры, быть может, коренные венецианцы, которые живут здесь несколько десятилетий. Неудивительно, что они тайком приглядывают за новой соседкой.

Она повернулась уходить – пожалуй, и к лучшему, что те не ищут знакомства. В Лондоне Фрэнки сроду не знакомилась с соседями, до сих пор никого из них не знала, хотя почти всю сознательную жизнь провела в одной и той же квартире. С чего бы вести себя иначе в Венеции, это на нее совсем не похоже.

Напоследок бросив взгляд через плечо, она вышла на улицу.

Этим утром Фрэнки решила отправиться во Дворец дожей.

Уверенно прошагав по необъятным залам и бесконечным коридорам, миновав вереницы монументальных полотен, преодолев угрюмые казематы, чьи стены еще хранили послания заключенных, встретивших здесь свой конец, она добралась до места во дворце, которое любила больше всего. Стоя на Мосту Вздохов, представляя себе узников, бредущих по этому коридору навстречу смерти, она вдруг вспомнила стихи Байрона, которые учила еще в школе. Она никогда особенно не любила Байрона, считала, что в нем всего чересчур, с избытком, как и у остальных романтиков, которые только и знали, что предаваться мрачным раздумьям самого туманного и загадочного толка. Вот Шелли, подумала она, другое дело. Большинство читателей превозносили «Франкенштейна», которому одна только история создания (не всякий роман родится из рассказа, звучавшего некогда у камина на вилле Диодати[11]) придавала некий дешевый лоск, но Фрэнки всегда привлекали менее известные ее произведения, в том числе один апокалиптический роман[12], читая который она не раз пыталась представить себе, каково было бы оказаться последней женщиной на земле.

Она вытянула руки, коснулась стен по обе стороны и прошептала: «В Венеции на Ponte dei Sospiri, где супротив дворца стоит тюрьма»[13]. Она попыталась припомнить продолжение, но слова ускользали. В поэме вроде бы говорилось, что все преходяще, что город изменился и величие его с годами оскудело, а красота померкла. Но все же – это Фрэнки помнила совершенно отчетливо – образы той Венеции живы, если не в реальности, то в искусстве, в незыблемом мире слов. Глядя вниз, на водную гладь, Фрэнки искала в памяти нужную строчку, ведь учила когда-то. «Иным завоевать она сумела грядущие века и племена». Вот оно. Без своих дожей Венеция никогда не будет прежней, ее блеск и роскошь остались в далеком прошлом, но все же навсегда запечатлелись в словах, написанных о ней, в бессмертных строках Шекспира, Отуэя и множества других творцов, которых она веками притягивала и очаровывала. Венеция прошлого никогда не исчезнет без следа, и пусть туристы сколько угодно бродят по улицам, ища ее и не находя, – всегда останутся те, кто знает, где искать, кто помнит, что она увековечена в словах, которым не страшны ни время, ни наводнения.

Возможно, за это Фрэнки и полюбила город – за его непознаваемость. За то, что люди, привозившие с собой идеализированный образ Венеции, быстро разочаровывались, увидев, как мало их ожидания совпадают с реальностью. Ей никогда не нравились места, которые чересчур легко постичь. А чтобы понять Венецию, понять венецианцев, требовались усилия. Это было заметно уже по самой географии города. Мимо входа в пастичерию[14], бакаро или остерию[15] запросто можно было пройти, не заметив, настолько угрюмо и невзрачно выглядели многие из них, будто нарочно прятались от посетителей. Даже двери здесь делали меньше обычного: две створки вставляли в проем, которого едва хватало для одной, и открывали всегда только наполовину. Эта особенность многих туристов приводила в замешательство – озадаченно хмурясь, они с трудом протискивались сквозь узкие двери, а некоторые и вовсе не решались войти, точно самая необходимость протискиваться их убеждала, что внутри им не рады.

Что уж говорить об улицах. Фрэнки нередко задумывалась, сколько времени потребуется, чтобы запомнить их расположение, выучить наизусть бесконечные вереницы мостов и калле[16], которые, изгибаясь и сужаясь, со временем либо впадают в кампо, либо заводят в тупик, и гадала, случается ли местным жителям так же блуждать в их хитросплетениях и есть ли в городе места, которые остаются загадкой даже для самих венецианцев. Совсем жутко становилось ночью, когда опустевшие улицы заливала густая, беспросветная тьма. Едва садилось солнце, как дневная суета в одночасье замирала. Первые несколько ночей Фрэнки прислушивалась, не донесется ли снаружи кипучий разговор завсегдатаев бакаро, спешащих по домам, не заплачет ли в соседнем палаццо ребенок, не подаст ли голос вапоретто, но напрасно, тишины ничто не нарушало. Ночь в Венеции была укрыта непроницаемым безмолвием, способным, думалось Фрэнки, лишить иную впечатлительную натуру душевного равновесия.

Когда она вышла из дворца, туман, с самого утра грозивший окутать остров, уже неумолимо надвигался, и Фрэнки, шагая по улицам, потихоньку тонула в мутной дымке. Прежде она нигде не видела настолько густого тумана. Даже в Лондоне. Здесь он накатывал волнами, клубился на уровне лодыжек, и Фрэнки чувствовала, что с каждой минутой погружается все глубже. Ничто не могло устоять перед венецианским туманом, все рано или поздно растворялось, и в этой мягкой, обволакивающей пелене Фрэнки находила странный покой, будто на плечи набросили мантию-невидимку. Туман застил глаза, приглушал звуки. В воздухе со всех сторон парили неясные, оторванные от земли тени. Сбивали с толку. Казалось, будто плывешь в открытом море, без цели и направления, но, вместо того чтобы испугаться, Фрэнки ощущала непривычное умиротворение, начинала верить, что и впрямь сможет забыть о прошлом, перевернуть страницу, как без конца твердили ей все подряд.

В Лондоне казалось, что забыть невозможно, но Лондон слишком отчетлив, слишком неуступчив. Стоит опустить голову, и упрешься взглядом в непреклонную твердыню мостовой.

Здесь все нечетко, все туманно.

Поэтому она любила гулять в такие дни, порой часами бродила по городу, не зная толком, куда идет, идет ли куда-то, счастливая одной только возможностью плыть в этой влажной дымке, нырять в нее с головой, оставляя позади свои горести и тревоги.

В Венеции можно стать другим человеком. Стать той, думалось Фрэнки, кем она была давным-давно. Вроде бы где-то писали, что венецианский туман смывает реальность, и, хотя речь, несомненно, шла о том, что видно глазу, Фрэнки чувствовала, что это высказывание справедливо во всех смыслах.

В Венеции ее разум наконец вырвался из тупика, из трясины отчаяния.

В Венеции ее прошлое таяло, тоненьким ручейком утекало прочь.

Домой она добиралась на трагетто[17], стоя вместе с другими пассажирами, сплошь местные, в гондоле, неторопливо ползущей от одного берега к другому. Когда ей впервые довелось переправляться стоя, ее ногам это вовсе не понравилось, по спине от напряжения катился пот, а мышцы бедер протестующе ныли, с трудом удерживая равновесие, не позволяя ей вывалиться за борт, в бурую, мутную воду. Вторая поездка далась легче, а начиная с третьей она каждый раз не без самодовольства отмечала, что стоит без всяких усилий, точно настоящая венецианка, и не только налегке, но даже навьюченная покупками с рынка.

Но сегодня на ее плечах лежал совсем иной груз. Она сошла на одну остановку раньше, чем собиралась, – не терпелось остаться одной, подальше от чужих боков и локтей. Казалось, тишина, которой она успела окружить себя, дала трещину, грозила вот-вот рассыпаться. Сперва эта странная девица, теперь еще Джек с Гарольдом. Скоро от ее уединения останется лишь груда никчемных осколков.

Не успев ступить и нескольких шагов, она наткнулась на толпу, собравшуюся на берегу канала, поперек дороги. Сперва Фрэнки не поняла, что стряслось, но заметила, что все взгляды прикованы к темной воде. Но затем кто-то в толпе подвинулся, открыв ей вид на набережную и канал. Фрэнки невольно ахнула. Двое мужчин в гражданской одежде – кажется, не карабинеры – вытаскивали из воды тело. Бездыханное тело, судя по мрачной тишине, что царила среди наблюдавших.

Фрэнки с удивлением поняла, что тело принадлежало женщине. Чулки ее были порваны, не хватало одной туфли, насквозь промокшее платье потемнело, с него ручьями лилась вода. Жутко и странно было оказаться с ней рядом, стоять так близко, видеть постороннего человека в столь сокровенную минуту. Совсем молодая девушка. Слишком молодая, чтобы окончить свои дни в канале, – Фрэнки не верилось, что это могло произойти случайно. В груди у нее вспыхнула ярость. Ужасная трагедия, едва не провозгласила она, едва не отвернулась, не зашагала прочь, не заботясь о том, что кого-то, быть может, оскорбит ее поспешность. Едва не ушла – и все же осталась. Невысказанные слова пронеслись в голове, злой горечью осели на кончике языка да там и замерли, и она осознала, что сама им толком не верит.

В отчаянии она отвела взгляд, желая лишь одного – прикоснуться к живому человеку, почувствовать ответное прикосновение. Уединение, которое она оплакивала всего мгновение назад, больше не казалось благом, она уже и не понимала, о чем так сокрушалась. Возвращаясь в палаццо, она чувствовала, как переворачивается что-то внутри, как разверзается в душе незнакомая, зияющая пустота.

Во дворе орудовала метлой Мария. Оказавшись у ворот, что смотрели на канал, Фрэнки невольно вспомнила рассказ Джек о предыдущих владельцах, о женщине, которая, возможно, утонула здесь, и поспешила пройти мимо.

И вдруг, когда она уже собиралась пожелать домработнице buona notte[18], где-то на верхних этажах раздались шаги. Она повернулась к Марии, и ровно на одно мгновение их взгляды встретились. Было ясно, что ей не померещилось, Мария тоже слышала. Теперь уж не отвертится.

– Я ведь говорила, там кто-то есть, – заявила Фрэнки куда резче, чем следовало бы, слишком сильно на нее подействовала сцена на берегу канала. Указывая на соседскую половину палаццо, с которой доносились шаги, она добавила: – Сами ведь слышали, скажете, нет?

Но Мария остановила на ней пустой, лишенный выражения взгляд.

– Я ничего не слышу, синьора.

Она обогнула Фрэнки, подошла к двери, ведущей из двора на улицу, и молча закрыла ее.

Глава 5

На следующий день в дверь позвонили.

Когда по палаццо разнеслась пронзительная трель, Фрэнки, сидевшая за столом над листом бумаги, резко вскинула голову. Эхо так долго перекатывалось по комнатам, словно во всем доме не было ни единого предмета, способного поглощать звук, – ни мебели, ни ковров, ни бесчисленных декоративных безделушек. Она вдруг поняла, что еще ни разу не слышала здесь звонка в дверь и, вообще говоря, не знала никого, кто мог бы позвонить.

– Да? – неуверенно проговорила она в домофон.

– Фрэнсис, это я.

– Ясно, – отозвалась Фрэнки, не давая себе труда ее поправить. – Сейчас спущусь.

Можно было бы отослать гостью прочь, не так уж сложно сочинить отговорку. Но вчерашнее происшествие до сих пор преследовало Фрэнки, обдавая холодом, который никак не получалось прогнать, и она вдруг поняла, что прошлым вечером не лгала себе, что оставаться одной ей и впрямь больше не хотелось. Прежде она всегда находила в одиночестве покой и лишь в последний год начала замечать, насколько одинока. Если бы не подруга, если бы не редактор, дни напролет тянулись бы в звенящей пустоте – некому излить душу, некому и слова сказать, – и мысль об этом угнетала Фрэнки куда сильнее, чем она готова была признать.

Еще в Лондоне случались тяжелые периоды, когда она сидела дома совсем одна, бесконечно прокручивая в голове текст проклятой рецензии, и в голову лезли мрачные фантазии вроде тех, что, должно быть, толкнули ту несчастную девушку с моста в канал.

Возвращаться к ним Фрэнки вовсе не собиралась.

Гилли ждала на улице, у двери. Хотя этим утром было прохладно и булыжники мостовой влажно блестели, юбка на ней была, кажется, еще короче, чем в прошлый раз, край едва выглядывал из-под пальто. Фрэнки нахмурилась:

– Что вы здесь делаете?

Та робко улыбнулась в ответ:

– Надеюсь, вы на меня не слишком рассердились.

Фрэнки на мгновение задумалась, разглядывая девушку.

– Куда больше, чем на вас, я рассердилась на кафе за возмутительный счет.

– Значит, в следующий раз я угощаю.

– Ловлю на слове, – отозвалась Фрэнки. Следующего раза у нее в планах не было, но все равно приятно.

Гилли смотрела на нее с надеждой.

– Вы меня не пригласите войти? – спросила она, бросив взгляд через плечо Фрэнки, во двор.

Надо бы, подумала Фрэнки, отказать, шугануть ее, как и полагается поступать с надоедливыми сопляками, но вместо этого, не успев толком обдумать свое решение, кивнула и зашагала по двору к лестнице, а Гилли охотно последовала за ней. Вернувшись в квартиру, Фрэнки с досадой вспомнила, что еще не одета, и плотнее запахнула кимоно.

– Рановато для светских визитов, не находите? – спросила она и, едва договорив, возненавидела себя за чопорность, которую всякий раз будто подчеркивало присутствие этой девушки. Говорю как старуха, подумала она с ужасом.

– Так ведь уже почти полдень, – сказала Гилли, и Фрэнки не поверила своим ушам – оставалось лишь предположить, что, засидевшись за работой, она потеряла счет времени. Девушка между тем осматривала гостиную, с такой жадностью вбирая взглядом детали обстановки, что становилось не по себе.

Подойдя к окну пиано нобиле, она прижала ладони к стеклу и выглянула наружу. Фрэнки насилу сдержалась, чтобы ее не отчитать – заляпает же непременно.

– Вот это вид. Отсюда, наверное, наблюдали за всем, что творилось в городе.

Восторг в ее голосе позабавил Фрэнки, но она постаралась не подать виду. И немедленно вспомнила свои ощущения в самый первый день, когда сошла с вапоретто и поднялась на один из городских мостов. На мгновение Венеция ошеломила ее: мешанина цветов, тоскливая пелена затяжного дождя и этот запах – старины, плесени, тайны, – запах, суливший исполнение сокровенного желания. Она отвернулась.

– Ждите здесь, – распорядилась она. – Я пойду оденусь.

В спальне Фрэнки торопливо скинула ночную рубашку, не желая слишком уж надолго оставлять Гилли одну. Что-то в ней настораживало, смущал ее странный, чрезмерный интерес, вспомнить только алчное любопытство, с каким она разглядывала гостиную. К тому же Фрэнки до сих пор терзали подозрения, что при первой встрече девушка солгала, что никакая она Диане не дочь, а представилась так лишь с подачи самой Фрэнки. Которая теперь никак не могла разобраться, зачем впустила ее и тем более зачем оставила одну на втором этаже. Спешно застегивая рубашку, Фрэнки попала пуговицами не в те петли, пришлось выдохнуть и начать заново.

– Красивая у вас комната.

Она испуганно вскинула голову.

Гилли стояла на пороге, осматривая спальню.

– А вы как сюда попали? – Фрэнки возмущенно повернулась к ней спиной. Пуговица никак не желала пролезать в петлю. – Черт, – пробормотала она и, взглянув на Гилли, добавила: – Я же вам сказала ждать внизу.

Та, не обратив ни малейшего внимания на ее слова, подошла к усыпанному бумагами столу:

– Работаете над новым романом? – Не дождавшись ответа, Гилли издала короткий смешок. – При мне можете не стесняться. Я никому не скажу, честно.

Фрэнки застыла.

– Не имею привычки обсуждать свою работу с посторонними.

Гилли склонила голову набок, прижалась виском к дверному косяку, не переступая порога.

– А вы не очень-то дружелюбны, Фрэнсис. Никто вам об этом раньше не говорил?

Фрэнки удивилась ее нахальству.

– Разве что мои друзья.

Девушка в ответ улыбнулась и, заметив на столе среди бумаг книгу, протянула руку:

– Обожаю этот роман. – Она открыла последнюю страницу, переплет протестующе хрустнул. – «Память о ней – твоя любовь. Другой тебе не нужно»[19], – прочла она вслух.

Фрэнки сощурилась.

– Терпеть не могу эту строчку.

– Но звучит до ужаса романтично. – Гилли вернула книгу на место и, выйдя из спальни, направилась к лестнице. – Как вы нашли эту квартиру?

– Через подругу, – ответила Фрэнки, выходя за ней следом. – А что?

Со спины было видно, как Гилли коротко пожала плечами. Кованая лестница скрипела под их весом, опасно покачиваясь. Фрэнки схватилась за перила, вдруг испугавшись, что потеряет равновесие.

– Завидую, если честно, – созналась Гилли и, замерев посреди лестницы, оглянулась. – Сама я не слишком хорошо устроилась.

– Правда? – Фрэнки, чуть дыша, ждала, когда она наконец тронется с места. И, едва дождавшись, поспешно зашагала следом, не терпелось почувствовать под ногами надежный пол.

– Да, – ответила Гилли, возвращаясь в гостиную. Она мельком выглянула в окно, выходившее на канал, затем повернулась к камину. Склонившись над очагом, легонько пнула прогоревшее бревно. – Там влажно, весь потолок отсырел, а камина нет, так что ничего не поделаешь. И обаяния ноль – никакого сравнения с вашим домом. – Запрокинув голову, она всмотрелась в высоченные потолки. – А вам не страшно в такой громадине совсем одной? Я бы, наверное, глаз не сомкнула, зная, что кроме меня тут никого нет. – Она оглянулась по сторонам. – Лежала бы, укрывшись с головой одеялом, и боялась каждого скрипа.

– А я не одна. Соседи есть, – сообщила Фрэнки, указывая на противоположную половину.

– Местные? – спросила Гилли.

– Я с ними пока не знакома, – неохотно признала Фрэнки.

Гилли вздернула брови:

– Таинственные соседи? Так еще страшнее.

Вспомнив темный силуэт в окне, Фрэнки невольно поежилась.

– Вы просто слишком молоды. Вот повзрослеете и поймете, что какие-то жалкие скрипы в ночи не стоят ваших нервов, – ответила она с напускной храбростью, стараясь не показать виду, что ей самой в голову приходили – да и теперь приходят – похожие мысли. – Кстати, как вы меня вообще нашли?

Гилли бросила на нее короткий взгляд:

– В смысле?

Это игра воображения или на ее лице действительно мелькнула тревога? Фрэнки сощурилась.

– В смысле, как вы нашли палаццо?

– Вы мне сами рассказали, где остановились, – ответила Гилли. Лицо ее уже решительно ничего не выражало.

Фрэнки попыталась припомнить их разговор.

– Разве?

– Ну да. «Недалеко от Кампо Санта-Мария Формоза». – Угадав в направленном на нее взгляде тревогу, Гилли тихонько рассмеялась. – Венеция – маленький город, Фрэнсис. Не так уж здесь много англичанок без сопровождающих. Вас легко отыскать.

Ее ответ неприятно поразил Фрэнки, она тут же задумалась, кто еще в городе успел приметить англичанку, которая остановилась одна в пустом палаццо. Неужели она настолько на виду, что ее можно в два счета найти, даже не зная ничего, кроме названия кампо неподалеку? Прежде чем она успела углубиться в эти размышления, Гилли снова заговорила:

– Я вам очень советую съездить на денек в Рим. Вы бывали в Риме?

– Нет, – отозвалась Фрэнки, сбитая с толку внезапной сменой темы. По правде сказать, она и в Венеции-то почти сразу бросила осматривать достопримечательности, разве что наведывалась время от времени на Мост Вздохов, а привезенный с собой синий путеводитель отложила уже через пару дней после приезда, пресытившись рассказами о бесконечных мозаиках в соборе Святого Марка и архитектурных совершенствах Дворца дожей. Добравшись в исторической справке до восемнадцатого века, к которому, если верить автору, Венеция жила за счет былого величия, и путешественники приезжали на острова уже не ради современного им города, а за наследием грандиозного прошлого, Фрэнки решила, что с нее хватит.

– Надо же, – сказала Гилли. – Я, наверное, когда думаю про писателей, сразу себе представляю Фицджеральдов на Ривьере, Хемингуэя в Испании или Африке. – Девушка неловко усмехнулась. – Ну ладно, раз не бывали, тем более стоит съездить, пока вы тут.

– И что я там буду делать?

– Ой, не знаю. Прокатитесь на мотороллере до Колизея. Монетку бросите в фонтан Треви. Джелато наедитесь.

Фрэнки издала короткий смешок. Было в этой девчонке, с ее наивным оптимизмом, что-то очаровательное, и, сама того не желая, Фрэнки почувствовала к ней симпатию.

– Звучит чудовищно, – отозвалась она, стараясь хотя бы притвориться сердитой.

– Ох, Фрэнсис, – явно довольная, притворно вздохнула Гилли. – Так и знала, что вы это скажете.

Всю дорогу до Сан-Марко Гилли без умолку болтала, объясняя Фрэнки, что, будь сейчас лето, им бы и в голову не пришло туда соваться – вот почему Венеция так хороша в низкий сезон. Никаких туристов, с улыбкой пояснила она. Выйдя из палаццо, они без конца сворачивали в какие-то извилистые улочки – то у аптеки, то у магазинчика, где продавали сушеные травы, – пока не оказались на берегу канала, прямо у «Даниэли»[20]. Оставалось только перейти мост, чтобы попасть в самую туристическую часть города, сейчас, к счастью, свободную от толчеи и от любителей покормить хлебом голубей, роившихся у собора.

Так короче всего, бросила через плечо Гилли, ступая на единственную в городе пьяццу[21]. Фрэнки с удивлением поняла, что они направляются к тому же самому кафе, просто Гилли вела ее совсем не тем путем, каким она накануне добиралась сама. Впрочем, девушка, как выяснилось, неплохо знала Италию вообще и Венецию в частности. Она рассказала, что с раннего детства каждый год ездила сюда с родителями – поначалу только летом, но когда стала постарше, и зимой тоже. У них был даже собственный дом в городе, но год назад его продали: возраст брал свое, родителей тянуло туда, где потеплее. В этот раз Гилли остановилась у подруги, вернее сказать, у приятельницы, в крохотной квартирке с четырьмя соседками примерно ее возраста: две итальянки, одна англичанка, а еще с одной только предстоит познакомиться. Именно поэтому, объяснила она Фрэнки, давать кому-то номер телефона бесполезно – аппарат общий и вечно занят, соседкам ни до чего нет дела, кроме планов да компании на вечер.

Сообщила она все это совершенно спонтанно, не дожидаясь вопросов.

Фрэнки уже жалела, что согласилась куда-то идти со столь болтливой компаньонкой, уже с тоской вспоминала об уединении палаццо и о кафе недалеко от кампо, где ее, можно сказать, принимали за свою – не успевала она войти и сесть, как хозяин кивал ей и начинал готовить заказ.

Завидев «Флориан», она вдруг осознала, что в прошлый раз не удосужилась даже рассмотреть его – сперва слишком спешила, а потом злилась на Гилли, не потрудившуюся явиться. Теперь Фрэнки не могла взять в толк, как это она не обратила внимания на роскошь, очевидную даже снаружи, на мраморные полы и арки, отсылавшие прямиком в прошлое.

За столиками на улице почти никого не было – погода в холодные месяцы стояла капризная, вода из лагуны потихоньку подбиралась к центру пьяццы. Но внутри почти все места оказались заняты, повсюду в тусклом сиянии люстр сидели люди с чашками дымящегося кофе и живописными десертами, а по стенам то и дело рассыпались искры света, отраженного от драгоценного камня в чьей-то сережке или полированного стекла наручных часов. Фрэнки заметила, что кафе состоит из нескольких залов – сплошь позолота и красный бархат, – которые отличаются друг от друга лишь сюжетами внушительных картин, развешанных по стенам, точно в музее. Она кивнула официанту в накрахмаленной до хруста униформе и шагнула в ближайший зал, собираясь занять столик у входа.

Не успела она присесть, как Гилли схватила ее за руку.

– Что вы вытворяете? – взвилась Фрэнки, ошеломленно разглядывая пальцы, сомкнувшиеся вокруг ее запястья.

– А вы что вытворяете? – воскликнула Гилли, уставившись на нее с не меньшим ужасом. – Только не говорите, что все это время пили кофе сидя. Немудрено, что вам выставили огромный счет.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и зашагала прочь из зала, даже ни разу не оглянулась проверить, идет ли Фрэнки следом. Официант выглядел весьма разочарованным, но Гилли, не обращая на него ни малейшего внимания, направилась к деревянной стойке, скрытой от посторонних глаз в дальнем конце кафе, по левую сторону от входа, где уже толпились среди редких барных стульев с плюшевой обивкой завсегдатаи из местных – не сидел никто.

Слава богу, среди всей этой суеты Гилли некогда было приглядываться к Фрэнки, щеки которой сперва порозовели от стыда, а потом, едва она поняла, что краснеет, и вовсе запунцовели. Она вовсе не имела привычки заливаться румянцем по всякому поводу, точно чувствительная барышня. Слишком это было по-женски, именно этого все ждали от женщин до сих пор, хотя мир вроде бы не стоял на месте. Фрэнки тут же вспомнила фразу, брошенную давным-давно, на заре ее карьеры, одним колумнистом, с которым она познакомилась на очередном приеме, где отчаянно старалась вести себя ровно так, как принято. Джек, услышав его комментарий, чуть не лопнула от смеха. «Ты, моя дорогая, – сказала она, – какая угодно, но уж точно не милая». Ее слова Фрэнки с тех пор носила гордо, точно орден.

– На этом туристы и попадаются, – с заговорщицкой ухмылкой прошептала ей на ухо Гилли, когда они подошли к бару. – Стоит сесть там, – она ткнула пальцем в сторону зала, где Фрэнки едва не заняла столик, – и ваш счет умножают на три.

– И как, скажите на милость, в таком случае пить кофе?

– Аль банко, – ответила Гилли, кладя руки на стойку. – У бара.

В ту же секунду перед ними возник официант. Его брови вопросительно приподнялись.

– Капучино, – начала было Фрэнки, но тут вклинилась Гилли, помотав головой, отменила ее заказ и сделала новый. Различив в ее речи несколько знакомых слов, Фрэнки уточнила: – А это разве не то же самое? Только название длиннее.

– Я нам заказала кофе с капелькой молока, а не молоко с капелькой кофе. – Когда официант отошел, она добавила: – Никогда не берите в таких местах капучино. Если, конечно, не хотите получить чашку подогретого молока.

Фрэнки кровь бросилась в лицо. После первой отповеди она от неожиданности устыдилась, но эти наставления начинали понемногу раздражать. Она сроду никому не позволяла собой командовать и уж точно не собиралась терпеть нотации от девицы на десять лет себя моложе.

– Еще какие-нибудь полезные советы? – спросила она сквозь зубы.

Гилли всерьез задумалась, пропустив мимо ушей тон, каким был задан вопрос.

– После полудня только эспрессо. Тоже стоит иметь в виду. – Она наморщила нос, точно это помогало собраться с мыслями. – А, да, на кофе тратить пару минут, не больше. Исключение – места вроде этого. – Она обвела жестом изысканную обстановку. – «Флориан» особенный, а так выпить кофе – минутное дело.

Эту короткую лекцию она прочла, нисколько не отвлекаясь на взгляды, которыми награждали ее мужчины, сгрудившиеся на другом конце бара, будто бы даже не замечая их. Молодости, стройной фигуры и высокого роста во все времена было достаточно, чтобы привлечь внимание, это Фрэнки точно знала. Такая женщина неминуемо притягивает взгляды, пусть даже брошенные вскользь, между прочим. Но в том, как окружающие смотрели на Гилли, было нечто особенное, как и в ней самой. Взять хотя бы ее голос – не раздражающе громкий, но достаточно звучный, чтобы вызвать интерес, – или жесты, сопровождавшие ее речь, широкие и свободные, без оглядки на других, без страха вторгнуться в чужое пространство. В ее манере говорить и двигаться угадывалась не по годам крепкая, непоколебимая уверенность в себе. Этим она и выделяется, поняла вдруг Фрэнки. Ни одна из знакомых ей женщин – кроме нее самой – не умела в столь юном возрасте держаться с таким достоинством, и ей было не понаслышке известно, насколько это бросается в глаза, даже если изо всех сил стараешься слиться с толпой.

Она с трудом сдержала улыбку. Странное дело, те же качества с возрастом начинают восприниматься совершенно иначе. Теперь Фрэнки называли не уверенной в себе, а упрямой. Из молодой независимой девушки она превратилась в старую деву. А самое идиотское, что она-то ничуть не поменялась со времен своей молодости, разве только угомонилась слегка, стала спокойнее. Это все вокруг настаивали, что теперь она совершенно другой человек.

Когда перед ними поставили две чашки кофе с капелькой молока, Гилли сделала еще один заказ.

– Что это вы попросили? – вскинув бровь, поинтересовалась Фрэнки.

– Скоро сами увидите, – отказалась переводить Гилли. – А вы знали, что когда-то это была единственная во всей Венеции кофейня, куда пускали женщин? Отчасти поэтому я и люблю здесь бывать, даже несмотря на толпы на Сан-Марко.

Внезапная торжественность тона девушки удивила Фрэнки.

– Тут приятно, – признала она. Даже у стойки, вдали от роскошных залов, атмосфера была иной, нежели в барах, где ей приходилось бывать раньше, не обремененных ни историей, ни архитектурными претензиями, их непримечательность успокаивала, здесь же, в заведении, существовавшем веками, ее охватило странное волнение.

Через несколько минут официант вернулся с чашкой густого горячего шоколада, которую Гилли проворно пододвинула к Фрэнки, и та почувствовала, как все дружелюбное отношение в ней стремительно улетучивается.

– Вы серьезно?

Слова сами собой соскочили с языка. Гилли тут же сникла, на лице ее потихоньку расцветала обида. Но Фрэнки, вместо того чтобы устыдиться своей грубости, лишь сильнее разозлилась. Ее отчего-то выводила из терпения эта нелепая гримаса, эти кокетливо надутые губки. Чего эта девица, собственно, ожидала? Фрэнки с детства не пила горячего шоколада, да и в детстве, если уж на то пошло, терпеть его не могла.

– Ладно, – сварливо бросила она, воображая, какую выволочку получила бы от Джек за дурные манеры, окажись та рядом. Со вздохом она нарочито медленно поднесла чашку к губам, сделала глоток – и с удивлением поняла, что это и впрямь вкусно, куда вкуснее, чем она предполагала, с ужасом вспоминая бледное какао из своего детства, мерзким налетом оседавшее на языке.

Гилли просияла.

– Так и знала, что вам понравится! А теперь, – глотнув кофе, продолжила она, – расскажите о себе все. Я настаиваю.

– Боюсь, что и рассказывать-то нечего, – ответила Фрэнки, рассчитывая умерить ее пыл. – Живу я уединенно и довольно скучно.

– Вот уж не поверю, – заявила Гилли, возвращая пустую чашку на стойку.

Фрэнки отчаянно старалась не улыбаться.

– Вот как?

Подавшись вперед, Гилли замерла в паре дюймов от ее лица:

– Я, между прочим, в литературном мире ориентируюсь лучше, чем вы думаете.

– Вот как?

После секундной заминки Гилли кивнула:

– Именно так. У моего дедушки, между прочим, было свое издательство.

– Правда? – спросила Фрэнки, на этот раз с неподдельным интересом. – Как называется, может быть, я знаю?

– Вряд ли, оно было крохотное. Печатали в основном поэзию. Я до сих пор помню запах чернил и бумаги, пахло как будто гарью, только приятно. Не знаю, как объяснить. Почти что жженым сахаром, – добавила она с нервным смешком.

– Звучит здорово, – совершенно искренне ответила Фрэнки, жалея, что сама не могла похвастаться ни книгоиздателями в роду, ни хотя бы просто живыми родственниками.

– С таким дедушкой я, естественно, выросла среди книг. В том числе ваших. У меня слов нет, чтобы передать, как много для меня значил роман «Когда конец настал». – Глаза Гилли широко распахнулись, влажно заблестели, и Фрэнки поспешно отвела взгляд. – Расскажите, как вы его писали?

– Дело было сто лет назад. Я уже и не помню.

Ложь. На самом деле Фрэнки в подробностях помнила год публикации своего первого романа. Именно тогда ее жизнь началась заново. До того, как она начала писать, в первые годы после войны, после смерти родителей, время словно стояло на месте. Все вокруг ликовали, а она будто сбилась с пути, разучилась двигаться вперед. Годы пролетали точно дни. Один за другим мимо пронеслись почти десять лет, а ей все не верилось, казалось, это шутка, жестокий розыгрыш. Что она успела за эти десять лет? Черкнуть по паре строк в несколько журналов о светской жизни – легкомысленные заметки о треволнениях социального слоя, который теперь если не исчез окончательно, то заметно переменился. Ее будто обокрали, обманули, выпотрошили. Хотелось дать волю гневу, завопить в голос, потребовать, чтобы ей вернули время, растраченное до того бездарно, словно даже война, которой было принесено столько жертв, не научила ее жить по-настоящему.

Об этом она и написала книгу. Выплеснула все мысли, от которых не получалось избавиться, которые крутились в голове, мешая заснуть, – вопросы, сожаления, фантазии о том, как сложилась бы жизнь, будь ее родителям уготована иная судьба. Невыносимо было даже думать, что еще год придется провести в жалкой каморке, служившей ей домом, и именно этот страх заставил ее однажды взять ручку и бумагу, сесть за кухонный стол и начать писать; роман она исторгла из себя целиком всего за одну изнурительную неделю, последнюю точку поставила натруженной до мозолей, красной, трясущейся рукой. В нее будто демон вселился, сжал тисками душу и не отпускал, пока она не вытолкнула наружу все до единого слова, что роились внутри с самого начала войны. Голова кружилась, перед глазами все плыло. Порой она ловила себя на том, что не помнит, чем занималась мгновение назад. Время ускользало неведомо куда – не то вперед, не то назад, не то и вовсе в сторону.

Закончив рукопись, Фрэнки отправила ее одному редактору, которого Джек как-то мельком помянула в разговоре, – торопливо швырнула конверт в почтовый ящик, не дав себе времени передумать. А через пару недель позвонил Гарольд и завел разговор о публикации.

Фрэнки сама удивилась, поняв, насколько ей подходит писательская жизнь. Она всегда, даже в детстве, отличалась серьезностью, и что-то в этой работе, в уединении, которое она подразумевала, в дисциплине, которой требовала – хочешь не хочешь, а надо день за днем усаживать себя за стол, даже если рассудок восстает против долгих часов наедине с листом бумаги, – дарило настоящий покой. Поэтому, обнаружив, что второй роман дается ей куда тяжелее первого, она не слишком огорчилась, увидела в этом не помеху, а испытание на прочность. Третья книга потребовала еще больших усилий, но и тут она не спасовала, убедив себя, что все писатели проходят через подобные трудности, и лишь когда стали появляться рецензии на четвертую, впервые по-настоящему усомнилась в своей стратегии – не останавливаться, работать через силу, даже если слова не идут. Все вокруг твердили, да и сама она верила, что так правильно, но, возможно, лучше было никого не слушать и просто взять паузу? Поискать то утраченное чувство, с которым она писала первый роман, эту настырную необходимость схватить бумагу, ручку и строчить, не смея поднять головы, так, словно иначе вспыхнешь, сгоришь дотла.

– Ну ладно, – лукаво сказала Гилли, – не хотите делиться своей писательской кухней, расскажите хотя бы, о чем будет новая книга.

Фрэнки, еще опутанная воспоминаниями, звякнула чашкой о блюдце.

– Не расскажу.

– Почему? – спросила Гилли, снова надувая губы.

Сказать бы ей, что с этой гримасой она похожа на идиотку.

– Потому что я ни с кем не обсуждаю незаконченные тексты.

– Вот уж неправда.

Фрэнки вздернула брови:

– Прошу прощения?

– Ну, в смысле, я читала, что это не так. Что у вас есть подруга, которой вы всегда показываете черновики.

Фрэнки не сразу нашлась с ответом. За годы писательской карьеры она дала множество интервью, всех не упомнишь, но, хотя ей далеко не впервые бросали в лицо ее же собственные где-то, когда-то сказанные слова, в реплике Гилли что-то смутно настораживало. В который раз за день Фрэнки ошпарило уверенностью, что с этой девушкой она никогда не была знакома, что никто их друг другу не представлял, пусть та и утверждала обратное при первой встрече у моста Риальто.

Не дождавшись ответа, Гилли первой нарушила молчание:

– Или я ошибаюсь?

– Нет, – отозвалась Фрэнки, чувствуя, как нарастает тревога.

– Выходит, кто-то ваши незаконченные тексты все же читает? – подавшись к ней, спросила Гилли.

– Выходит, что так.

В душе Фрэнки стремительно прорастали зерна неясных подозрений, ей отчаянно хотелось солгать, скрыть от этой пронырливой девицы любые подробности своей жизни. На свое чутье она привыкла полагаться, и сейчас чутье подсказывало, что Гилли, продолжавшей разглядывать ее с каким-то противоестественным любопытством, доверять не следует. Опасаясь, что у той заготовлен бесконечный список еще более странных вопросов, она поспешила сменить тему.

– А вы чем занимаетесь, Гилли? Учитесь еще?

– Давно закончила, – рассмеялась та. – Сколько мне, по-вашему, лет?

Фрэнки, сощурившись, вгляделась в ее лицо. Такие вопросы она терпеть не могла, презирала женщин, которые их задавали, всегда с очевидной надеждой – или, скорее, расчетом – на лесть. Правда никого никогда не интересовала.

– Двадцать с небольшим, – предположила она, жалея, что девушке при всем желании никак нельзя было дать больше, а желания ее позлить у Фрэнки имелось хоть отбавляй.

Гилли потянулась к ее чашке и глотнула горячего шоколада, на губе у нее осталась коричневая полоска.

– Холодно. – Она помолчала, точно ждала, что Фрэнки продолжит гадать, и, не услышав новых гипотез, добавила: – Весной будет двадцать семь.

– То есть двадцать шесть, – сухо прокомментировала Фрэнки.

Вины за грубость она на этот раз не почувствовала, хоть и подозревала, что следовало бы, но слишком уж нелепо это прозвучало, по-детски, так четырехлетка мог бы с гордостью заявить, что ему почти пять. Что за смехотворный ответ, подумала Фрэнки. Она допила остатки кофе, рассчитывая таким образом положить конец разговору, да и всей встрече. Мысленно она уже вернулась в палаццо, разожгла огонь в камине и устроилась на диване с книгой.

Отставив пустую чашку и заплатив по счету, она собралась было прощаться, но Гилли внезапно спросила:

– А у вас сейчас есть какие-то дела?

Вопрос этот она произнесла небрежно, словно знала наверняка, что никаких дел у Фрэнки нет и быть не может, поэтому той оставалось лишь покачать головой, сделать вид, что всерьез задумалась, и ответить: «Кажется, нет».

– Значит, вы не станете возражать против небольшого приключения?

Фрэнки нахмурилась:

– Какого рода?

Но прежде болтливая Гилли (и что за странная у нее манера говорить, внезапно осознала Фрэнки, – с придыханием, широко распахнув глаза, до того широко, что в этом чудилось даже какое-то жеманство) на этот раз держала рот на замке. Фрэнки же, с первой попытки не сумевшая изобрести правдоподобной отговорки, ничего не придумала и теперь, а потому вынуждена была вслепую тащиться за Гилли на другой конец города.

Выбравшись из гондолы, Фрэнки повернулась к своей провожатой:

– Где мы?

Внушительное здание, перед которым они стояли, выглядело еще более необъятным, чем так называемый Дворец утопленницы, казавшийся Фрэнки огромным до нелепости, но вот сохранилось куда хуже – явно много лет простояло пустым, заброшенным. Фасад покрывали вековые раны, нанесенные ветром, водой, песком, а крыша, похоже, частично провалилась. Трудно было поверить, что кто-то может жить в таком доме – уж точно не по собственной воле.

– Вы не волнуйтесь, Фрэнсис, – отозвалась Гилли, бросив короткий взгляд через плечо. – Тут живет старая приятельница моих родителей.

– А она ожидает нашего визита? – спросила Фрэнки, улавливая обрывки разговоров, судя по всему доносившихся из палаццо. Похоже, одним их визитом дело не ограничивалось.

– И не только нашего, – подтвердила ее подозрения Гилли. – Нам повезло, у нее как раз сегодня гости.

Внутри царила еще большая разруха, чем снаружи. Взглянув на потолок первого же помещения, в котором они оказались, Фрэнки с омерзением заметила, что там почти нет живого места – повсюду темнеют жуткие потеки, – а по стенам во все стороны ползут длинные трещины. Соседнее помещение, где в таких же трещинах угнездился мох, больше походило на сад. Пахло в нем соответственно – разрытой землей, чем-то темным, терпким.

Она повернулась к Гилли, рассчитывая увидеть в ее лице отражение собственного ужаса, но вместо этого встретила восторженный взгляд широко распахнутых глаз. Девушку явно восхищала люстра из муранского стекла, висевшая над ними в холле, картины, расставленные у стен. Она будто и не замечала, что люстре явно не хватает нескольких подвесок, а оставшиеся либо разбиты, либо висят кое-как, наполовину сдернутые с крючков, словно кто-то пытался сорвать их и не сумел; что картины, прислоненные к волглым стенам, опасно кренятся, да и сами стены, похоже, готовы вот-вот обрушиться.

Хозяйку Фрэнки увидела лишь мельком – Гилли указала на нее в толпе, пробираясь вглубь палаццо, и прошептала что-то про Америку, про внушительное состояние. Ровесница Фрэнки, а может, и старше, хозяйка была одета в короткое платье, уместное разве что на юной девушке, и шубу, с иных ракурсов смотревшуюся так, словно под ней и вовсе ничего не было. Эта шуба неприятно контрастировала с ухоженными, летом бережно хранимыми в недрах гардероба мехами, какие обычно носили венецианки. Она казалась дешевой, а мех – каким-то щипаным и облезлым, точно несчастного зверя, которому ради создания этого убожества пришлось пожертвовать жизнью, прикончили в самый разгар линьки. В палаццо, впрочем, и правда было прохладно – Фрэнки поежилась и поплотнее запахнула пальто в «гусиную лапку».

– Как вы вообще узнали про это место? – спросила она Гилли.

– Родители бывали здесь раньше, но меня с собой не брали, говорили, не доросла. Теперь я в городе сама по себе, наконец-то узнаю, что такого прекрасного в этих сборищах.

Фрэнки, вскинув брови, огляделась по сторонам.

Ей попадались модные снимки знаменитостей и старлеток, заигрывающих с камерой, порхающих по городу в мини-бикини – у кого в клетку, у кого в горошек – и солнечных очках-половинках, но для нее это была ненастоящая, чужая Венеция, которой она не знала, да и знать не хотела. Пусть приезжают, пусть пляшут в фонтанах и носятся галопом по городу, торопясь на следующий же день укатить в Рим или на Итальянскую Ривьеру в поисках неуловимой дольче вита. В Венеции все равно наступит ночь, укроет город пологом тишины, вернет его тем, кто остается здесь. Впрочем, запечатленные на этих снимках буйные забавы и утехи имели мало отношения к окружающей обстановке. Здесь за попытками создать атмосферу бесстыдной роскоши сквозила какая-то потаенная горечь, которой нельзя было не заметить. Музыка играла слишком громко, а гости, одетые с претензией на элегантность, смотрелись неуместно в ветхом палаццо, на восстановление которого у хозяйки очевидно не было денег.

Несмотря на протесты Фрэнки, не желавшей здесь задерживаться дольше оговоренных заранее пятнадцати минут, Гилли отправилась на поиски напитков. Переходя из одной выстуженной комнаты в другую – отоплением, судя по всему, хозяева тоже не озаботились, – Фрэнки неожиданно осознала, что понимает все без исключения разговоры, жужжащие вокруг.

– Здесь что, нет ни одного венецианца? – спросила она у Гилли, когда та вернулась, и, нахмурившись, окинула взглядом гостей.

Гилли пожала плечами:

– Может, и есть, просто их не видно.

Фрэнки кивнула, про себя усомнившись в ее словах. Попыталась вообразить, каково венецианцам было бы наблюдать, как чужаки бесстыдно трясут своим богатством в их родном городе, пока местные жители едва сводят концы с концами. Она осторожно поднесла к губам бокал. Вкус у шампанского был несвежий, прогорклый. Еще лет десять назад здесь, должно быть, кипела настоящая жизнь – о былой роскоши напоминали хотя бы сами бокалы-креманки тонкого бледно-розового и фиолетового стекла. Когда-то они, должно быть, обошлись хозяйке в целое состояние, но теперь отживали свой век: по стенке бокала, доставшегося Фрэнки, тянулась длинная трещина, казалось, одно неверное движение – и шампанское потечет по рукам.

Оставив Гилли беседовать с одним из гостей – в пух и прах разодетым мужчиной лет шестидесяти, чей костюм и бабочка смотрелись на этом мероприятии чересчур официально, – Фрэнки ретировалась в тихий уголок, откуда можно было спокойно наблюдать за происходящим. Опершись на острый край журнального столика, она разглядывала гостей, которые рассыпались перед хозяйкой мелким бесом, принужденно хохотали сиплыми от выпитого голосами. Она поняла вдруг, что эта сцена могла бы разыгрываться в любой точке мира, да хотя бы в пресловутом «Савое», – те же люди, тот же гул пустых разговоров.

Ее тело отреагировало моментально. Горло будто стиснула невидимая рука – крепко, не вдохнуть. Она резко опустила бокал на столик, тот жалобно звякнул, шампанское плеснуло через край, забрызгав пальто, но ей было плевать. Жаждая оказаться на улице, на свежем воздухе, она стала поспешно пробираться к выходу, но вдруг замерла, поняв, что за дверью ее ждет лишь вода. Впервые ей показалось, что идея сбежать в Венецию с самого начала была абсурдной. И как ей пришло в голову искать покоя в городе, где даже улицы внушают клаустрофобию?

Развернувшись, Фрэнки направилась вглубь палаццо. Что-то же там должно быть – какой-то кусочек открытого пространства вне этих невыносимых комнат, переполненных людьми, затопленных запахами чужих тел. Ей нужно было наружу – перевести дух, позволить холодному воздуху остудить кожу, в которую уже вонзались колючие иглы жара, бежали по рукам от сгиба локтя к запястью, по спине, по груди, поднимаясь все выше, подступая к горлу. Переходя из комнаты в комнату, она вдруг не сдержалась и сдавленно охнула. Двое гостей обернулись, окинули ее неодобрительными взглядами – в глазах мужчины Фрэнки явственно различила осуждение, женщина лишь смотрела на нее с прохладцей из-под густо накрашенных ресниц.

За их спинами мерцала полоска угасающего дневного света. Фрэнки бросилась ей навстречу и, едва ступив за порог, едва выбравшись из дома, который больше походил на темницу, испытала огромное облегчение, ощутила, как сердце понемногу успокаивается при виде тенистого, заросшего сада, где густо-зеленый плющ взбирался по стене палаццо, оплетая каменную лестницу. Она сделала несколько неловких шагов и рухнула на скамейку, которая даже под ее скромным весом пошатнулась – все здесь разваливалось на части. Шли минуты; румянец на щеках потихоньку спадал, дыхание замедлялось, выравнивалось.

Спустя некоторое время она почувствовала рядом чужое присутствие.

– Чего вам? – спросила она, прекрасно зная, кто стоит за спиной. Взгляд Гилли так и впивался ей в затылок. В душе закипела ярость, но Фрэнки не без труда сдержала ее – поддавшись эмоциям, легко потерять бдительность.

– Я… я просто хотела вас найти. Видела, как вы уходили.

– Мне нужно было побыть одной.

Не глядя на Гилли, она поднялась и вошла обратно в палаццо, происходящее в котором после нескольких минут, проведенных в тишине, казалось еще более нелепым. Она направилась прямиком на террасу перед домом, протискиваясь сквозь плотную толпу. В комнатах висел липкий, приторный дух алкоголя, мешавшийся с едкими запахами чужих духов. Фрэнки затошнило. Она прибавила шагу.

– Фрэнсис, постойте!

Услышав за спиной голос Гилли, она еще немного ускорила шаг. Нужно добраться до выхода, до террасы с гондолой.

– Простите, Фрэнсис. – Гилли едва не бежала, дыша тяжело и неровно, пытаясь угнаться за ее размашистой, решительной поступью. – Я думала, вам тут понравится.

Замерев у входа, Фрэнки с любопытством обернулась:

– С чего вы это взяли?

Гилли явно растерялась.

– Я думала… Не знаю, что я думала.

Фрэнки смягчилась. Теперь, когда паника схлынула, она чувствовала себя неловко: сваляла дурака, да еще и на глазах у девчонки.

– Слишком у вас романтичная натура, такое до добра не доводит. Никто вам об этом раньше не говорил?

Гилли робко улыбнулась.

– Простите меня, Фрэнсис. Я просто надеялась произвести на вас впечатление.

– Впечатление? На меня?

– А вы, случайно, есть не хотите? – вопросом на вопрос ответила Гилли.

Фрэнки в очередной раз удивилась ее нахальству.

– Умираю с голоду, если честно.

Вечер постепенно сменился ночью, солнце село, и город притих, окутанный тьмой. За это время они успели сделать не одну и не две, а целых три остановки, чтобы попробовать чикетти – маленькие аппетитные закуски, которые продавали из-за стойки, точно десерты в кондитерской. Фрэнки и прежде обращала на них внимание в полюбившихся ей барах, но ни разу не решилась заказать. Больше всего ей понравились ломтики жареного хлеба с разными начинками – то ярко-оранжевые кусочки zucca[22] и шарики красного перца поверх слоя рикотты, то маринованные листья салата радиккьо с pesce spada[23] и темными дорожками бальзамического уксуса по бокам. Baccalà mantecato[24] оказалась на вкус соленой, как море, а от acciughe marinate[25], богато сдобренных уксусом, во рту защипало; названий большинства блюд Фрэнки не удалось ни понять, ни запомнить, но она точно знала, что никогда не забудет их вкусов и запахов.

– А ваши друзья не будут волноваться? – спросила Фрэнки в очередном баре, пока они стояли, облокотившись на стойку, перед тарелками, полными зубочисток от съеденных чикетти. Она вгляделась в лицо Гилли, пытаясь расшифровать его выражение.

– Не так уж мы с соседками и дружим. – Гилли на мгновение будто бы смутилась. – У меня вообще не очень много друзей, даже дома, – добавила она. Фрэнки почудилось, что эти слова и эта откровенность стоили ей усилий.

– Правда? – спросила она, стараясь не выдать своего удивления. Гилли ошеломила ее – и этим признанием, и готовностью, с которой оно было сделано. Фрэнки и сама не знала толком, какой образ новой знакомой успела нарисовать в голове, но на одиночку та не походила совершенно. – Что ж, – добавила она, когда Гилли кивнула, по-девичьи покраснев до кончиков ушей, – дружба в любом случае переоценена.

Это замечание, казалось, слегка успокоило девушку.

– А у вас совсем нет друзей?

– Есть одна подруга, – ответила Фрэнки. – Но с ней я познакомились примерно в вашем возрасте. – Она пригубила вино. – У вас еще все впереди.

За эти слова Гилли вознаградила ее столь ослепительной улыбкой, что Фрэнки принуждена была отвернуться и сделать еще несколько глотков из почти опустевшего бокала, который бармен, с ее молчаливого согласия, тут же проворно заменил на новый. Возможно, так действовало вино, но теперь, глядя на девушку напротив, слушая ее болтовню, Фрэнки чувствовала, как что-то внутри смягчается, поддается ее напору. Удовольствие и досада весь день сменяли друг друга, но сейчас удовольствие определенно побеждало. После бара они отправились в одно из кафе на Кампо Санта-Маргерита, заказали глинтвейн, чтобы, несмотря на холод и туман, устроиться со стаканами на скамейке снаружи и наблюдать за прохожими. Гилли забрасывала Фрэнки вопросами о местах, где та успела побывать, советами и идеями для будущих вылазок. Лишь поздней ночью, дав обещание непременно увидеться снова и многократно повторив, что нет, провожать ее домой не нужно, Фрэнки зашагала к палаццо, унося с собой воспоминание о Гилли, о том, как она сидела на скамейке и на верхней губе ее темнел винный налет, как она расхохоталась, запрокинув голову, и воскликнула:

– Ох, Фрэнсис, ума не приложу, чем вы до сих пор занимались в Венеции!

Глава 6

Фрэнки разбудил резкий запах сигаретного дыма. Сперва она думала, что запах ей просто приснился, потом, проснувшись окончательно, решила, что он доносится из распахнутого окна. Но одного беглого взгляда хватило, чтобы убедиться – вчера, перед тем как лечь, она закрыла окно на щеколду. Выбравшись из постели, Фрэнки схватила халат, ночью небрежно скинутый на пол, и стала спускаться в пиано нобиле.

– Мария? – позвала она, шагая по ступенькам. Ответа не последовало. Фрэнки потерла глаза, пытаясь прогнать остатки сна, из-за которых взгляд туманился, все расплывалось. Может, запах дыма ей просто померещился? Но у подножия лестницы она втянула носом воздух, и сигаретный дух вновь обнаружил себя, еще сильнее, чем прежде. Насторожившись, она обвела глазами гостиную в поисках источника, а сама попутно задумалась, не Мария ли это смолит тайком в каком-нибудь из секретных коридоров палаццо. От этой мысли она едва не рассмеялась, но тут взгляд ее упал на камин – и на человека, стоявшего рядом.

Фрэнки моргнула, заподозрив, что еще не вполне проснулась, даже на всякий случай ущипнула кожу на тыльной стороне ладони. Но нет, это был не сон – она наяву видела гостиную и постороннего человека в ней. Мужчина – хотя бы в том, что это мужчина, сомнений не было – стоял вполоборота перед камином, откуда дышали красным жаром угли, и держал между пальцев зажженную сигарету.

На мгновение Фрэнки окаменела, не зная, что сказать, не представляя, что в подобной ситуации полагается делать. Затем шагнула к нему. На вора он похож не был. Одет в дорогой с виду костюм, на руке серебряные часы, тоже явно не из дешевых. Хотя, может, в Венеции все воры так одеваются? К тому же с какой бы еще стати ему тут оказаться? Если только это не журналист. Подозрение укололо ее, что-то глубоко в душе дрогнуло, разладилось. Подозрение заставило ее действовать.

– Ни с места – или закричу, – заявила она. Слова сами собой соскочили с языка, не дав ей времени поразмыслить, хорошая ли это идея, не лучше ли было бы потихоньку улизнуть, пока ее не заметили. Вот бы заставить его стоять смирно – тогда, быть может, получилось бы подобраться к телефону, вызвать карабинеров; это ведь разумнее, чем прятаться в палаццо и ждать, пока вор найдет тебя сам. Тут же, стараясь не выдать испуга, она задумалась, какой номер набирать – точно не 999, это было бы слишком просто.

Впрочем, уже и неважно. Добраться до телефона она не успела – мужчина повернулся к ней, сделал шаг навстречу, разразился скороговоркой на итальянском.

– Стоять! – крикнула Фрэнки, отступая, стягивая на шее кимоно судорожным жестом, который ей самой немедленно показался идиотским. Поумнее ничего не придумала? Какой-то псих, пусть и с иголочки одетый – она успела заметить узкий черный галстук, ладно, по фигуре скроенный пиджак, безупречно сложенный красный платок в нагрудном кармане, – вломился в палаццо, а она переживает, как бы не сверкнуть ночнушкой. – Стоять – или закричу! – повторила она, пытаясь передать смысл хотя бы интонацией, на случай если английских слов незнакомец не понимает.

Тот все не умолкал, только теперь в разговор включились его руки – жестами он указывал на Фрэнки, на стены, на дверь, да как будто на все подряд. Затем на мгновение остановился, затушил сигарету в одной из расставленных по комнате пепельниц.

– Я не понимаю, – сказала ему Фрэнки, медленно отступая к лестнице. Тот продолжал надвигаться. – Пожалуйста, не подходите. Стойте где стоите, я вас прошу.

Пятка ее ударилась о ступеньку, и тут же в доме послышался шум – сперва безошибочно узнаваемый скрип двери, вроде бы входной, затем торопливое шарканье в коридоре, – и в гостиную вошла Мария. Замерев, она взглянула на Фрэнки, потом на мужчину. На одно безумное мгновение Фрэнки заподозрила, что они сговорились, хоть и не имела понятия, в чем этот сговор мог бы состоять.

– Мария! – воскликнула она, сообразив, что лучшего шанса спастись из этой переделки ей не представится. – Вызывайте карабинеров! Звоните им, скажите, к нам вор забрался.

Но Мария, вместо того чтобы послушаться, скрестила руки на груди и обратилась к незнакомцу по-итальянски.

– Да не надо разговаривать с ним! – прошипела Фрэнки. – Ну чего вы стоите? – возмутилась она, но ответная реплика мужчины заглушила ее слова.

А вдруг ее подозрения верны и эти двое действительно заодно? Может, Мария по глупости решила, будто Фрэнки так же богата, как и ее подруга, и задумала устроить ограбление. Если так, рассуждала она про себя, то ее ждет жестокое разочарование. Но в это мгновение мужчина сунул руку в карман и извлек комплект ключей, весьма похожий на тот, что получила от Джек сама Фрэнки. Она повернулась к домработнице:

– Что он говорит?

– Он не вор, – ответила Мария. – Он геометра.

– Он что?

– Геометра. – Мария жестом обвела комнату. – Проверяет дом.

Фрэнки тут же вспомнила разговор с Джек перед отъездом – та обмолвилась, что хочет продать палаццо. Она нервно выдохнула, про себя помянув недобрым словом забывчивую подругу.

– Хотите сказать, это оценщик?

Мария пожала плечами.

Фрэнки с досадой покачала головой, сердце ее все еще колотилось. Джек это просто так с рук не сойдет, будет еще молить о прощении.

– Ясно, – сказала она резко. Расправила плечи, стараясь не обращать внимания на бешеный стук в груди. Сделала пару шагов навстречу гостю, явившемуся без предупреждения. – Мария, пожалуйста, спросите у этого джентльмена, не найдется ли у него сигареты и для меня.

Мария повиновалась, и мужчина улыбнулся, достал из кармана небольшой серебряный портсигар. Фрэнки кивнула в знак благодарности, взяла сигарету и наклонилась к огоньку его зажигалки, стараясь унять дрожь в руках.

– Итак, кто будет кофе?

Геометра уже уходил, когда наконец позвонила Джек. День тянулся и тянулся, раскромсанный на части бесконечными перекурами и перерывами на чашечку кофе, и, хотя Фрэнки с удивлением обнаружила, что ее успокаивает присутствие в палаццо другого человека, она уже подумывала спросить, не планирует ли геометра, случаем, остаться на ночь, когда тот наконец засобирался и, пожелав ей buona notte[26], откланялся.

Снимая трубку, Фрэнки ожидала услышать на том конце провода искреннее раскаяние. Но вскоре, к ее великому неудовольствию, выяснилось, что Джек и знать не знает о постороннем мужчине, который заявился в дом этим утром.

– Посторонний мужчина? – переспросила она. – Ты о чем?

– Я о твоем геометра, – ответила Фрэнки, использовав слово, которым назвала его Мария. – У него были ключи от палаццо, и я его обнаружила утром в гостиной, куда спустилась в одном халате.

– О боже, – пробормотала Джек.

– Вот именно, боже, – подтвердила Фрэнки. – Чуть со страху не умерла.

По правде говоря, она начинала чувствовать себя героиней какого-то готического рассказа с привидениями: то загадочные соседи, то внезапные визиты незнакомцев. Она обвела гостиную взглядом, желая убедиться, что хотя бы теперь осталась одна.

– Ой, Фрэнки, как я перед тобой виновата. Мне на прошлой неделе звонили, интересовались покупкой палаццо. Сказали, что пришлют своего оценщика, перед тем как внести залог. И геометра, точно. Так их в Италии называют. Это все по поводу продажи.

– Могла бы меня предупредить.

– Твоя правда. У меня в последнее время голова не на месте. – Она на мгновение умолкла. – Прости меня, ладно? И не только за эту историю с геометра.

Не в характере Джек было извиняться. Фрэнки от этих ее слов сделалось не по себе.

– До сих пор не могу поверить, что ты продаешь палаццо, – поспешила она сменить тему. – Как твоим родителям вообще удалось его купить?

– Да через друзей друзей. – Телефонная связь вдруг исказила голос Джек, напомнив о милях, которые их разделяли. – Ну ты знаешь, как это бывает.

Фрэнки не знала. Друзей у нее всегда было мало, и уж точно никогда не водилось друзей друзей, готовых оказывать такого рода одолжения. Она вспомнила о Гилли, о ее признании. Быть может, не такие уж они и разные.

– Я скоро приеду.

– Я в состоянии сама о себе позаботиться, Джек.

– Я знаю, Фрэнки.

Обе они умолкли.

– Спокойной ночи, Джек.

– Спокойной ночи, Фрэнки.

Глава 7

Запрокинув головы, разинув рты, они разглядывали здание театра «Ла Фениче»[27], ошеломленные его грандиозными размерами. С обеих сторон их окружали неоклассические колонны, в воздухе между которыми парил возродившийся из пламени феникс – эмблема театра. Сгущались сумерки, свет из дверей лился на Кампо Сан-Фантин, и Фрэнки в это мгновение казалось, что она в жизни не видела ничего прекраснее.

Всего несколько часов назад она сидела за столом в своей спальне, держа ручку над чистым листом, понимая, что и сегодня не напишет ни слова. Так продолжалось с самого визита геометра – слова просто не шли. И этот ступор беспокоил Фрэнки. Слишком уж напоминал о Лондоне, где слова точно так же испарялись, оставляя по себе лишь пустые страницы. В глубине души она винила во всем Джек, которая без конца звонила, но упорно молчала о том, почему до сих пор не приехала. Неизвестность заставляла Фрэнки с тревогой гадать, что держит ее в Лондоне. Не говоря уж об остальном. Погрузившись в свои размышления, она вздрогнула, когда раздался звонок в дверь.

– Гилли? – проговорила она в домофон, заранее уверенная, что так и есть.

– Фрэнсис, – раздался знакомый голос, – какие у вас планы на вечер?

Фрэнки подавила невольную улыбку.

– Да особенно никаких. А что?

– У меня есть два билета в оперу и ни одного желающего составить мне компанию.

Фрэнки много лет не была в опере – со времен той самой поездки в Париж в юности, с удивлением осознала она. Ей смутно помнилась пышно отделанная, тесная ложа – сплошная позолота и темно-красный бархат, – узкие стулья, нещадно скрипевшие, стоило только шевельнуться. А что до оперы, это, кажется, была «Богема», но точно Фрэнки не помнила. Ярче всего в сознании отпечатались цвета – вспышки красного, брызги синего – и воздух, густо, отчетливо пахнувший театром, а еще пылью, дымом и чем-то другим, плотным и насыщенным, наполнявшим все ее существо предвкушением. К домофону она подходила с намерением отказаться от любых приглашений Гилли, но сейчас, стоя среди необъятной тишины палаццо, представляя себе, как наряжается в вечернее платье, занимает свое кресло в притихшем зрительном зале, вдруг поняла, что именно это ей и нужно.

– Сегодня «Макбет», – сообщила Гилли, когда они шли к театру, и Фрэнки, взглянув ей в глаза, красноречиво выражавшие то, чего она не сказала вслух – ах, как нам повезло, какая чудесная опера, какой чудесный вечер, – подумала, что жизнь Гилли, верно, состоит из таких вот вечеров. Из удачных совпадений и идеальных мгновений, которые случаются лишь благодаря ее умению оказаться в нужное время в нужном месте и всегда сказать именно то, что нужно.

Фрэнки попыталась припомнить, нравится ли ей вообще «Макбет» – вся эта кровь, убийства, дурные предзнаменования. Послушать бы лучше «Аиду» или «Кармен», какую-нибудь историю про тяготы любви, которая принесет удовольствие, но не разбередит душу столь же сильно, как ослепительная и трагическая судьба леди Макбет.

– Мои соседки были возмущены, когда узнали, что я собираюсь потратить вечер пятницы на оперу, – сказала Гилли, явно гордая тем, что отправилась в храм культуры, а не последовала за своей стаей в какой-нибудь из местных баров. Оделась она соответственно случаю. На ней был комплект незамысловатого кроя – в талию, с длинной юбкой, – но цветочный рисунок на ткани переливался и мерцал на свету. Пальто она, несмотря на холод, оставила дома. Фрэнки чувствовала, что в своем прямом черном платье без рукавов теряется на ее фоне, и была рада, что додумалась хотя бы надеть к нему перчатки, которые – хотелось верить – добавляли образу капельку шика.

Она нахмурилась:

– Почему это?

– Они отправились охотиться, – ответила Гилли, многозначительно усмехнувшись. Девушка взяла Фрэнки под локоть и с ноткой игривой досады в голосе пояснила: – На мужчин, Фрэнсис!

– А вы что же к ним не присоединились? – спросила Фрэнки, пока они поднимались по ступенькам. Другой вопрос, вертевшийся у нее на языке со дня их первой встречи, повис в воздухе.

Гилли повернула к ней голову:

– Вместо того чтобы проводить время с вами, хотите сказать?

– Да, именно это я и хочу сказать.

Фрэнки вгляделась в ее лицо и тут только заметила, что под слоем макияжа оно выглядит совсем иначе. Впечатление было обескураживающее. Гилли казалась старше, проницательнее. Глаза из-за стрелок на веках будто сузились, а невероятной длины накладные ресницы придавали им какое-то недоброе выражение, из-за чего улыбка, почти никогда не сходившая с ее лица, смотрелась фальшиво, даже зловеще. В таком виде ей было впору не сидеть в зале, а выступать на сцене.

Гилли, похоже, не заметила столь пристального внимания к себе. Вместо этого она склонила голову набок и сказала:

– А вы все-таки немного странная.

Фрэнки отметила про себя, что вопрос она предпочла обойти стороной.

– Простите, что разочаровала.

– Вовсе нет, – начала Гилли, не уловив сарказма в ее голосе. – В некотором смысле вы именно такая, какой и должна быть писательница, – со всей искренностью договорила она.

Фрэнки не нашлась с ответом, поэтому они молча перешагнули порог театра, плечом к плечу, все еще держа друг друга под локоть.

Места оказались лучше, чем Фрэнки ожидала. Им досталась целая ложа на двоих, хотя это, справедливости ради, объяснялось простым везением. Ложа была рассчитана на четверых, но двое других зрителей не явились, и потому Гилли и Фрэнки заняли места в первом ряду, у самого парапета. Цвет венецианского общества, лившийся с холодной улицы в золотую клетку театра «Ла Фениче», был перед ними как на ладони. Театр горел дважды, прошептала Гилли ей на ухо, пока они наблюдали, как сияющие драгоценностями женщины в мехах и вечерних платьях в пол плывут к своим местам в первых рядах партера, а их мужья покорно плетутся следом с театральными биноклями в руках. Смотрите, – Гилли обратила внимание Фрэнки на изящную даму в кимоно, величественно шагавшую к своему месту в глубине зала.

Оркестр начал настраиваться, и зрители притихли.

Говорившие перешли на шепот, многие и вовсе умолкли, а затем, когда в зале приглушили свет, установилась полная тишина. Фрэнки всегда любила этот миг – это безмолвие, исполненное предвкушения, готовности к путешествию в неизведанный мир. А потом путешествие начиналось – звучала музыка, набегала волнами, затапливала зал, накрывала с головой. Фрэнки скучала по этому ощущению, по возможности отдаться чему-то душой и телом, целиком, безраздельно. Она попыталась припомнить, когда испытывала нечто подобное в последний раз. И, поняв, резко выпрямилась на стуле – во время работы над первым романом, вот когда.

Она готовилась окунуться в музыку, освободиться хотя бы на несколько часов от уз материального мира. Повернувшись в театральных сумерках к Гилли, она поймала на себе ее внимательный, испытующий взгляд. В нем сквозило то же сдержанное любопытство, с каким сама Фрэнки могла бы рассматривать нечто незнакомое, в равной степени занятное и непостижимое. Еле заметно улыбнувшись, она повернулась к сцене. Примерно через минуту она почувствовала, что и Гилли отвела взгляд.

Занавес поднялся, и зал окутала тьма. После этого не было ничего, кроме света, лившегося со сцены, кроме солистов и музыкантов, наполнявших его жизнью.

Во время антракта Фрэнки не хотелось уходить со своего места.

– Пойдемте выпьем шампанского, пока снова не погасили свет, – тихонько проговорила Гилли, тронув ее за руку. Но Фрэнки, последние полтора часа завороженно стискивавшей парапет, казалась неприятной одна мысль о том, чтобы встать и уйти из ложи, которая успела за это время сделаться родной. Ей хотелось одного – остаться в мире, куда перенесла ее опера, в мире дыма, мечей и неминуемой расправы.

Скрепя сердце она покинула уютную ложу и покорно нырнула следом за Гилли в пучину хаоса – толпу ценителей оперы, в едином порыве стремившихся в буфет. Гилли облокотилась на стойку, держа на весу бокал, – пузырьки шампанского опасно близко подбирались к самому краю, казалось, вот-вот выскочат наружу. Полчища зрителей осаждали бар, выкрикивая заказы, надеясь пропустить еще по бокалу, пока не пришло время возвращаться в зал, но Гилли умудрилась, в свойственной ей манере, добыть два бокала шампанского, даже не заметив всеобщей суеты.

– Фрэнсис, а почему вы не замужем? – спросила она, прислоняясь к деревянным перилам стойки.

Этот вопрос Фрэнки задавали неоднократно. И всякий раз она едва ли не благодарила судьбу, что мать и отец не дожили до этого дня (разумеется, не всерьез – она скучала по ним до сих пор, мучительно и нестерпимо) и им не пришлось носить это позорное клеймо, быть родителями незамужней дочери. Сама она ничуть себя не стыдилась, разве только устала от этого вопроса, который с годами раздражал все сильнее, изнашивал терпение. Она взглянула на Гилли, пригубила шампанское и вздохнула.

– Я на вас скуку навожу, – догадалась та, слегка нахмурившись.

– Не в вас дело, – ответила Фрэнки, не зная толком, с чего вдруг бросилась ее успокаивать. Она сделала еще глоток из бокала, почувствовала, как колючие пузырьки опустились в желудок, согрели ее, отгоняя зябкую промозглость, которая ощущалась даже здесь, в самом сердце театра. – А в вопросе.

– В вопросе? – переспросила Гилли. – Вопрос наводит скуку?

– Да, – подтвердила Фрэнки. – Невыносимую.

– М-м, – отозвалась Гилли так, будто ей все стало ясно. Впрочем, подумала Фрэнки, может, ей и вправду ясно.

Как ни задевали порой ее неосторожные реплики, чем-то эта девушка все же походила на саму Фрэнки в молодости. Не открытостью, разумеется, не оптимизмом, не радостной улыбкой, почти не сходившей с лица, будто жизнь – бесконечный праздник. Вовсе нет. Их объединяло другое – решимость, стремление к независимости. А этими качествами частенько бывает вымощена дорога к одиночеству – если только не приспособиться, как Джек, существовать сразу в нескольких мирах. Фрэнки приспосабливаться никогда не умела и не очень-то стремилась учиться. Она гордилась своим цинизмом и упрямством – куда больше, чем следовало бы. И плевать, что человеку ее склада куда сложнее разделить жизнь с кем бы то ни было – в особенности с партнером, – Фрэнки всегда была самодостаточной личностью.

– Неужели вам не бывает одиноко? – не сдавалась Гилли.

Спрашивала ли она из любопытства или по какой другой, более сокровенной причине, Фрэнки не знала.

– Не мелите чепухи, – с улыбкой ответила она и опрокинула в себя остатки шампанского. – Какое уж тут одиночество, когда за мной хвостом таскаются экземпляры вроде вас.

Гилли рассмеялась.

– Так у вас много поклонников?

На мгновение Фрэнки вернулась мыслями к упавшим продажам, к злосчастной рецензии, но тут же решительно выбросила из головы и то и другое. Сегодня об этом думать незачем. Она лишь небрежно пожала плечами в ответ.

– Уверена, что много, – сказала Гилли, и ровно в ту же секунду приглушили свет.

– Нет времени рассказывать, – со смешком ответила Фрэнки, чувствуя, что алкоголь делает свое дело – тело становится легче, кажется, его можно сбросить и воспарить. Такой уж у шампанского эффект. Жидкое волшебство – так его назвала мама однажды под Рождество, много лет назад, когда Фрэнки была еще совсем ребенком. Она усилием воли сдержала навернувшиеся слезы. Вот и еще один эффект шампанского. Свет снова потускнел. – Пора в зал, – с трудом выговорила она, поспешно отвернувшись.

Вторая половина представления, как это часто бывает, пролетела быстро. Сильнее всего Фрэнки впечатлила ария леди Макбет – полнокровные переливы ее голоса эхом разносились по залу, а во время кульминации все зрители будто бы разом задержали дыхание. Любить леди Макбет казалось едва ли не пошлостью, но Фрэнки любила ее всей душой и во время знаменитой сцены во сне невольно подалась вперед, будто надеялась, хоть немного приблизившись к солистке, разобрать слова или, скорее, по-настоящему почувствовать их. Певица была одета в простое черное платье с рукавами до самого пола – кроваво-красными от запястий. Эффект был ошеломляющий. Фрэнки точно знала, что это впечатление останется с ней надолго.

– В первой редакции этой арии вообще не было[28], – прошептала Гилли ей на ухо, когда сцена закончилась.

Фрэнки, не веря своим ушам, покачала головой. Верди просто дурак, если думал, что леди Макбет можно отодвинуть на второй план.

По дороге из театра Гилли была на удивление молчалива – верно, обе слишком углубились в собственные мысли. Сколько Фрэнки ни твердила, что вполне способна найти дорогу самостоятельно, новая знакомая настояла на том, чтобы проводить ее до дома. По правде говоря, Фрэнки была рада компании. Ночью улицы Венеции казались зловещими, а сегодня к этому примешивался еще и нелепый страх, будто из-за угла вот-вот покажется хор ведьм, манящих к себе крючковатыми пальцами. Взглянув исподтишка на молча шагавшую рядом Гилли, Фрэнки поняла, что не так ей и важно, были они знакомы прежде или нет. Может, та просто ошиблась – видела Фрэнки где-то в Лондоне или узнала по фотографии на обложке, – совершенно невинная оплошность, которую слишком долго объяснять.

У входа в палаццо она замешкалась, размышляя, не пригласить ли Гилли зайти, невольно возвращаясь мыслями к той минуте, когда вытаскивали из канала бездыханное тело несчастной женщины. Впрочем, сейчас не время для дурных воспоминаний, незачем портить прекрасный вечер.

– Спокойной ночи, Гилли, – сказала она, заходя во двор. – Спасибо за приглашение.

– Спокойной ночи, Фрэнсис, – бросила ей вслед Гилли.

Той ночью Фрэнки отправилась в постель счастливая и хмельная – еще плескалась в желудке порция виски, выпитая перед сном. Впервые за долгое время она была довольна жизнью, чувствовала, как ослабевает тугой, колючий узел в груди.

Глава 8

Незадолго до полуночи ее разбудил шум в палаццо. Открылась дверь, что-то оглушительно грохнуло. Фрэнки резко села на кровати. Это уж точно не геометра, разве только он заблудился спьяну и, вместо того чтобы пойти домой, явился сюда. Впрочем, вряд ли такое возможно. Мария давно ушла домой – жила она, как выяснилось, на острове Бурано, – а Фрэнки по-прежнему понятия не имела, по какому номеру в Италии полагается звонить в чрезвычайной ситуации.

Она несколько раз моргнула, вглядываясь в темноту. Села в постели, осмотрелась в поисках хоть чего-то, годившегося для самозащиты, – и тут внизу снова раздался грохот.

На этот раз ближе.

Она опустила ноги на пол и, мысленно проклиная деревянные половицы, отзывавшиеся скрипами и стонами на каждый шаг, стала подбираться к камину – точнее, к старинной кочерге, которую приметила на перепачканных золой каменных плитах.

Снизу, постепенно приближаясь, зазвучали приглушенные голоса.

Фрэнки схватила кочергу и, занеся ее над головой, медленно двинулась к двери.

Кто-то приближался к спальне – в тишине отдавались шаги, гремела кованая лестница.

Прежде чем она успела как следует приготовиться, собраться с духом, дверь распахнулась, на пороге возникла тень…

И незваный гость прыснул со смеху.

Комнату залил яркий свет, Фрэнки на мгновение ослепла.

– Я понимаю, что со мной не всегда просто, дорогая, но разве это повод для убийства?

Снова раздался смех – густой, глубокий и такой знакомый, что у Фрэнки екнуло сердце.

На нее, скрестив на груди руки, лукаво глядела Джек.

– Ты меня напугала до полусмерти, – сердито, но с невольной улыбкой сказала Фрэнки, садясь на кровать рядом с подругой – как была, в одной ночнушке.

Она до сих пор дрожала и не выпускала из рук кочергу, точно сомневаясь, не появится ли повод пустить ее в дело. Что до Джек, та была одета совершенно как всегда, то есть безупречно: идеально выглаженный костюм в клетку, на руках перчатки коричневой кожи. Трудно было поверить, что в Венецию она сошла не со страниц модного журнала, а с трапа набитого пассажирами самолета.

Самолета (это слово Фрэнки мысленно произнесла со всем презрением, на какое была способна), в который Джек села, не удосужившись даже предупредить о своем приезде.

– Мы честно старались не шуметь, но вылезти из гондолы среди ночи – задачка не из простых, – рассмеялась Джек. – Как и найти гондолу, если уж на то пошло.

– Мы? – переспросила Фрэнки, тут же решив, что имеет полное право на нее разозлиться. Мало того, что напугала до полусмерти, так еще и явилась не одна.

– Да, мы, – ответила та, поджав губы.

– Не знала, что он тоже приедет, – солгала Фрэнки.

– Дай сюда эту штуку. – Джек выхватила у нее кочергу с таким видом, словно готовилась к рукопашной. – И не ври, все ты знала.

Пришлось сдаться. Никому, кроме Джек, она не простила бы подобного тона, и обеим это было прекрасно известно. Фрэнки тяжело вздохнула.

– И где же он запропастился?

Джек вернула кочергу на законное место у камина.

– Леонард? Наверное, готовится ко встрече с тобой – ищет, чего бы выпить покрепче.

Фрэнки откинулась на подушки.

– Неужто я настолько жуткая мегера?

– Чудовищная. И не делай вид, будто сама не в курсе. – Джек улыбнулась. – За это я тебя и люблю. Давай-ка надевай халат и пойдем вниз, выпьем втроем.

– Ночь на дворе, – возразила было Фрэнки.

– Никакая не ночь, всего лишь поздний вечер, – парировала Джек, направляясь к двери. – К тому же я тебя знаю. Если сразу не выйдешь поздороваться, всю неделю будешь дуться и прятаться от нас обоих.

– А я ей говорил, давай подождем до утра, – сообщил Леонард, едва они шагнули в гостиную.

Джек метнула в его сторону сердитый взгляд.

– Предатель. Не было такого.

– Ты как здесь вообще оказался? – спросила Фрэнки, устроившись с ногами на одном из диванов. И сделала вид, что не заметила, как уставилась на нее Джек.

– И тебе не болеть, – поприветствовал ее Леонард, поставив на ближайший столик полный стакан.

– О, премного благодарна, – с нарочитой учтивостью отозвалась Фрэнки, а когда Джек возмущенно фыркнула, тайком ему подмигнула.

– Вы двое в могилу меня сведете, – заявила Джек, усаживаясь на второй диван и скидывая туфли.

– Возможно, зато с нами не соскучишься. – Фрэнки, смеясь, поднесла стакан к губам. Только Леонард делал «негрони» ровно так, как ей нравилось – побольше вермута, поменьше всего остального. Как-то раз он даже спросил, почему бы ей в таком случае не пить вермут неразбавленным, но в ответ получил лишь укоризненный взгляд. Хотя, если говорить начистоту, идея была неплохая.

С Леонардом ей было непросто, но общая любовь к Джек свела их вместе. Мало-помалу Фрэнки смирилась с его присутствием, пусть и не с жуткими кардиганами, к которыми он питал необъяснимую слабость, – вот и сегодня на нем был типичнейший экземпляр, с замшевыми вставками и узорчиком зигзагами. Так или иначе, Леонард любил Джек, это было видно невооруженным глазом, а Джек, по причинам, остававшимся для Фрэнки загадкой – тем более неразрешимой оттого, что подруга была на добрых несколько дюймов выше мужа, – отвечала ему взаимностью. Поначалу Фрэнки была страшно уязвлена, что ее променяли на такого несуразного коротышку, но в конце концов не устояла перед его очевидной преданностью Джек.

– Итак? – Джек сверлила ее таким пристальным взглядом, точно намеревалась просверлить дыру.

Фрэнки лишь вздернула брови:

– Да?

– Мне что, клещами из тебя все вытягивать? Рассказывай, как ты?

Леонард как бы невзначай повернулся к ним спиной, явно пытаясь, отметила про себя Фрэнки, создать хотя бы иллюзию разговора один на один.

– Я в порядке, – ответила она и добавила, уловив сомнение в глазах Джек: – Честно. По крайней мере, была в порядке. А потом вы вломились ко мне среди ночи, и меня чуть удар не хватил от страха. – Она было засмеялась, но вышло как-то бесцветно, неубедительно.

– Время-то еще детское, – в своей обычной шутливой манере отозвалась Джек. – Но мне правда жаль, – продолжила она тихо, не отводя взгляда, – если я тебя напугала. – Она пристально смотрела на Фрэнки, ища чего-то в ее лице, пока та не отвернулась.

– Как добрались? – спросила она, чтобы переменить тему.

Джек выдержала короткую паузу, давая понять, что ее так просто не проведешь, а затем ответила:

– Скучно. Не думаю, что ты захочешь про это слушать.

– Вот и зря, – с улыбкой ответила Фрэнки. – Обожаю скучные истории на ночь, отлично помогают заснуть.

Джек рассмеялась, и тревога, сквозившая в выражении ее лица, начала понемногу отступать. Фрэнки на мгновение умолкла, не решаясь заговорить снова, опасаясь опрометчивым вопросом, который вертелся на языке, испортить едва завязавшуюся беседу, но все же, не дав себе времени передумать, рискнула:

– Но лучше расскажи мне, чем ты была так занята в Лондоне.

Джек с Леонардом переглянулись. Вот оно, подумала Фрэнки. Так и знала, что-то здесь нечисто, благотворительность и семейные неурядицы ни при чем, обычными отговорками Джек не отделаться – не в этот раз. Леонард кашлянул, прочищая горло.

– Фрэнки, дорогая, когда у тебя будет свободная минутка, нам нужно поговорить.

– Хорошо, – осторожно отозвалась она. – А сейчас мы разве не этим заняты?

Леонард ненадолго замешкался.

– Я имею в виду, нам с тобой, наедине. По поводу той истории в Лондоне.

– А-а, – в растерянности выдохнула Фрэнки.

– Ты только не волнуйся. – Губы Леонарда растянулись в некоем подобии ободряющей улыбки. – Ничего серьезного, обещаю.

О чем шла речь после этого, Фрэнки почти не понимала. Очевидно, что Леонард солгал: если уж ему потребовалось разговаривать с глазу на глаз – а такая перспектива, надо полагать, ни у кого из них восторга не вызывала, – значит, дело и впрямь серьезное. Ну и пусть, сказала она себе, взглянув на подругу. Джек приехала. Нечего киснуть. Допив остатки «негрони», она подняла бокал, намекая, что не прочь повторить, и снова присоединилась к разговору.

Через некоторое время Леонард отправился спать, а Джек, пообещав не засиживаться долго, осталась в гостиной с Фрэнки. Они допивали последнюю порцию виски, прижавшись друг к другу под кашемировым покрывалом, на которое Фрэнки наткнулась во время очередной уборки в палаццо.

– Господи, ну и стужа здесь, с ума сойти можно, – жаловалась Джек, хотя Леонард незадолго до ухода развел в камине огонь. – Успела забыть, как холодно бывает в Венеции. – Она поплотнее закуталась в покрывало. – Как тебе здесь, нравится?

– В Венеции? Я, вообще-то, уже бывала на континенте. Еще девчонкой.

– Знаю, но в юности все кажется прекрасным. Я не раз возвращалась в места, о которых с детства хранила самые радужные воспоминания, и обнаруживала, что не все так чудесно, как мне помнилось. Порой до слез разочаровывалась.

– Пока что, – сказала Фрэнки, осушив стакан, – я под впечатлением.

– Brava! – воскликнула Джек. – Знаешь, годы идут, а Венецию я люблю не меньше прежнего, особенно осенью, несмотря на собачий холод и вечно заледеневшие пальцы. Отчасти виню в этом Генри Джеймса.

– Я в школе обожала «Крылья голубки», – вздохнула Фрэнки.

– Как же иначе. – Джек прищурилась. – Хотя подозреваю, что не бедняжке Милли ты сочувствовала.

– Вот еще, – возмутилась Фрэнки. – Кейт рискнула всем ради любимого мужчины, а в итоге ничего не вышло, потому что он оказался сентиментальным дурачком, влюбленным в призрак. Даже имени его не помню, так он меня раздражал.

– «Мы никогда не будем такими, как прежде»![29] – провозгласила Джек, вытянув одну руку в сторону, а вторую прижав к сердцу. – Или как там было?

– Что-то вроде того, – расхохоталась Фрэнки.

Лежа в постели, прислушиваясь к звукам, доносившимся снизу, Фрэнки улыбалась. На душе теплело от мысли, что друзья рядом, что она не одна. Впрочем, в последние дни одиночество не казалось таким уж острым – благодаря Гилли. Несмотря на некоторую нарочитость в поведении девушки, волей-неволей приходилось признать: в ее компании как минимум не заскучаешь. Если уж на то пошло, прошлым вечером, ненадолго изменив собственной сварливой натуре, Фрэнки даже смогла получить немалое удовольствие.

Этой осенью ее удивляла не только Венеция.

Она удивляла сама себя.

Глава 9

Утром, спустившись на кухню, Фрэнки обнаружила, что стол ломится от всевозможной выпечки: бриошей, буранского печенья в форме буквы «S», крапфенов, а над всем этим изобилием, в роли хозяюшки, только что доставшей противень из духовки, стоит Джек в фартуке.

– Твоих рук дело? – вздернув брови, спросила Фрэнки. – Ты что, сходила в пекарню с утра пораньше?

– Да, сходила, – сухо отозвалась Джек, снимая фартук и разглаживая ей одной заметную складку на юбке-карандаше. – Представь себе, я и на такое способна.

– Кто бы сомневался. – Фрэнки села за стол и потянулась за бриошью. – А значит, ты наверняка в курсе, о чем твой муж так жаждет со мной поговорить.

Вышло, пожалуй, с места в карьер, но что поделать, Джек нечасто теперь застанешь одну. Фрэнки до утра ворочалась в постели, гадая, что у Леонарда к ней за дело – теперь-то, когда савойское недоразумение давно в прошлом. А Джек наверняка расколется, стоит только надавить.

Но та лишь протянула Фрэнки чашку кофе.

– Понятия не имею, честное слово. Своих клиентов он со мной не обсуждает.

– Даже если речь о твоей ближайшей подруге?

– Тем более если речь о ней, – ответила Джек, глядя ей в глаза. – Поговори с ним сама, Фрэнки. Чем дольше тянешь, тем сильнее нервничаешь.

– Знаю.

– Пообещай мне.

– Обещаю.

Джек жестом указала на ее запястье:

– Намазала бы чем-нибудь.

– Да я мазала. – Фрэнки потянула за рукав кимоно, чтобы скрыть вздутые красные пятна от комариных укусов, державшиеся уже несколько недель. – Никакого толку.

– Не знала, что у тебя такая сильная аллергия.

– Я и сама не знала, но здешним комарам я, видимо, пришлась по вкусу.

– Хорошо еще, болота осушили после войны, хотя бы малярии можно не бояться.

Повисшая пауза могла бы показаться вполне непринужденной, но Фрэнки чудились в ней отголоски того жуткого вечера в Лондоне. Про себя она злилась на Леонарда, вздумавшего ворошить прошлое, которое она так отчаянно старалась забыть. Впрочем, не его это вина. Такая у него работа – сообщать о любых новостях. Что, если та женщина передумала, решила все-таки подать в суд? От одной мысли кровь отлила от лица.

– Фрэнки?

Поймав на себе пытливый взгляд Джек, она попыталась улыбнуться:

– Все в порядке. Я знаю, что ты обо мне беспокоишься, но я правда неплохо проводила время, пока тебя не было. – И добавила, рассчитывая перевести разговор в другое русло: – Накануне вашего приезда, между прочим, ходила в оперу.

Джек глотнула кофе.

– Сама по себе?

– Нет, с одной девушкой, Гилли. Я тебе про нее рассказывала.

– Это не та, с которой вы то ли были, то ли не были знакомы раньше?

– Она самая. Кстати, домой я вернулась едва ли за час до того, как вы вломились. Подумала даже, не соседи ли наконец-то пришли знакомиться.

Джек эта невинная шутка явно насторожила.

– Фрэнки, я же говорила…

– Да-да, говорила, – перебила ее Фрэнки. – А я тебе говорю, что Мария ошибается – в соседней квартире точно живут. Скоро сама все увидишь. И будешь вынуждена признать, что я права. – Она встала и потянулась к буфету. – А теперь давай я тебе покажу одну штуку, которой научилась у итальянцев. – Вытащив с полки бутылку, она щедро плеснула самбуки в кофе сперва себе, а затем Джек.

Та с сомнением поднесла чашку к губам.

– Анис, – сообразила она через пару мгновений. – Знаешь, не так уж плохо. – И сделала еще глоток, на этот раз куда охотнее. – Как новый роман, двигается?

Перед глазами у Фрэнки возникла стопка исписанных листов, растущая день ото дня, и она замешкалась, сомневаясь, стоит ли о ней упоминать. Но затем лишь дернула плечами – врать подруге она не хотела, но и правду сказать не решилась. Пока не время, еще слишком рано.

– Ты у нас за Гарольда сегодня?

– Не переживай, вдохновение вернется, – заверила ее Джек, макая в кофе буранское печенье. – Просто нужно набраться терпения.

Фрэнки стиснула зубы.

– Все вы так говорите, а потом начинаете спрашивать, долго ли еще терпеть.

– Это потому что мы тебя любим и волнуемся, – поморщившись, отозвалась Джек.

– Даже Гарольд?

– Вы с ним сто лет вместе. Я уверена, он хочет одного: чтобы ты как следует отдохнула, ни о чем не переживала и с новыми силами вернулась к работе.

В глубине души Фрэнки знала, что так и есть.

– Мог бы тогда хоть ненадолго оставить меня в покое. Почему бы всем не оставить меня в покое?

Джек не ответила, и стороннему наблюдателю могло бы показаться, что она всего лишь задумалась, взвешивая слова подруги, но Фрэнки знала ее слишком давно, чтобы в это поверить.

– Ну что еще? – огрызнулась она.

– Начинаю думать, что это было ошибкой. – Хмурясь, Джек поставила чашку на стол и отложила печенье.

– Что было ошибкой? – спросила Фрэнки, заранее догадываясь, какой ее ждет ответ.

– Да все это. Ты в палаццо, совсем одна. Надо было тебя уговорить остаться в Лондоне или отправить куда-нибудь к людям, за тобой ведь глаз да глаз, стоит отвернуться – а ты уже заблудилась в неведомых закоулках своего разума.

Фрэнки с облегчением заметила, что, хотя лицо Джек не просветлело, уголки ее губ слегка приподнялись.

– Пожалуй, ты права, одиночество мне не на пользу.

Это была всего лишь шутка, она надеялась развеселить подругу – ждала, что та сперва улыбнется, по своему обыкновению склонив голову набок, а затем рассмеется густым гортанным смехом, который всегда напоминал Фрэнки о прошлом, о Лондоне, о далеких днях, когда жизнь еще не казалась такой невыносимо серьезной штукой.

Но та только покачала головой:

– Нет, не на пользу.

Наступившая пауза была совсем не похожа на те, что возникали в их беседах раньше. В тишине Фрэнки невольно помрачнела, выпрямилась и огляделась по сторонам, будто надеясь увидеть то, что молчало в комнате вместе с ними.

– Куда мы, черт возьми, идем, Фрэнки?

Вместо ответа она вышла из палаццо и с пустой бутылкой в руках направилась к Кампо Санта-Мария Формоза. Джек, пересекая площадь, без умолку ныла, как ей тяжело на каблуках, как болят ноги, как здесь холодно, как мокро, чем одновременно смешила и нестерпимо раздражала Фрэнки.

– Пришли, – объявила она, когда кампо и мост через канал остались позади, и, открыв дверь в один из магазинчиков в тесном переулке, жестом пригласила Джек следовать за ней.

Глаза не сразу привыкли к полумраку. Когда они вошли, продавец за прилавком тихонько поздоровался:

– Buongiorno[30].

Фрэнки кивнула в ответ – в этом сфузо[31] она оказалась далеко не впервые, но на глазах у подруги предпочитала лишний раз не коверкать итальянские слова. Скользнув взглядом по ряду винных бочек у дальней стены, она поставила свою бутылку на прилавок и коротко озвучила заказ:

– Pinot nero. Grazie[32].

– Вы только посмотрите на нее, – со смехом в голосе прокомментировала Джек, – ни дать ни взять коренная венецианка.

Продавец тем временем подошел к бочке в самом углу, повернул деревянный вентиль, и из крана полилась багрово-красная жидкость. Наполнив бутылку, он проворно вытер ее тряпкой и протянул покупательнице.

– А ты как думала? – улыбнулась Фрэнки, расплачиваясь.

Они направились к небольшому парку, за которым Венеция, казалось, заканчивалась – или, во всяком случае, заканчивался сестьере Кастелло, – а водная гладь простиралась далеко вперед, не скованная ни стенами, ни мостами. Фрэнки обнаружила этот парк почти сразу после приезда и наведывалась сюда всякий раз, когда ей требовалось убедиться, что мир не ограничивается лабиринтом улиц и каналов, в который заточили себя венецианцы. Выйдя на знакомую широкую аллею, она указала на ряд скамеек, вдали за которыми маячили очертания оранжереи. До берега и парка было рукой подать.

– Господи, какой холод! – поежилась Джек, садясь.

– А я тебе говорила, – рассмеялась Фрэнки.

Забрав у нее бутылку, Джек сделала внушительный глоток.

– Но вообще тут очень красиво. Спасибо, что показала.

Они посидели в тишине, глядя на воду, по очереди отпивая вина. Первой заговорила Джек:

– Я так рада, что ты здесь хорошо устроилась, Фрэнки. Прости, что без конца мучаю тебя расспросами, но после всей этой истории я не знала, что и думать. А ты тут, оказывается, в опере бываешь, знакомства заводишь. Чтобы ты да вышла в свет с кем-то кроме меня или Гарольда – я уж и не помню, когда такое было в последний раз. Не знаю, то ли радоваться, то ли ревновать.

– Было бы к кому ревновать, – сказала Фрэнки. – Я эту девицу и выношу-то с трудом. Тебя ей ни за что не заменить.

– Приятно слышать. – Джек снова поднесла к губам бутылку. – Но, если серьезно, я тобой горжусь.

– Да брось, – отмахнулась Фрэнки, пихнув ее плечом.

– То, что произошло тогда… – осторожно продолжила Джек.

– И поминать не стоит. В «Бримли-хаус» я только и делала, что об этом говорила, а теперь… – Она глубоко вдохнула, чувствуя, как легкие заполняет густой венецианский воздух. – Хочу забыть.

– Забыть?

– Перевернуть страницу, – пояснила Фрэнки, угадав беспокойство на лице подруги. – Оставить все это в прошлом.

– Я просто волнуюсь.

– О чем? – спросила Фрэнки, прекрасно зная ответ.

– Что у тебя… – Джек запнулась, точно испугавшись собственных слов.

– Крыша поедет? – договорила за нее Фрэнки.

– Ну… в общем, да. Хотя я бы выбрала другое выражение.

– А с этим что не так? Подумаешь, слегка оскорбительное, зато очень точно передает смысл. И потом, ты меня знаешь. У меня шкура толстая. – Она растянула губы в улыбке.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Джек улыбнулась в ответ:

– Ага, как у слона. – Она отвернулась, обвела взглядом сперва лагуну, затем убегавшие вдаль аллеи парка. – Знаешь, я понятия не имела, что в Венеции столько зелени, – сказала она и потянулась за бутылкой.

Возвращались уже после заката – зима приближалась, и солнце садилось все раньше. Колокола церкви Санта-Мария Формоза загудели в сумерках, возвещая поздний час. Кампо почти обезлюдело, лишь хозяева кафе складывали стулья, готовясь закрываться на ночь, да какой-то старик гулял с собакой – пес радостно плескался в луже у питьевого фонтанчика.

Джек указала на церковь и, шаловливо опустив голову на плечо подруги, спросила:

– Знаешь, почему ее так назвали?

– Понятия не имею, но наверняка за этим стоит какая-нибудь похабная история.

Джек рассмеялась.

– В каком-то смысле. Давным-давно, не помню когда, – ты знаешь, даты у меня в голове не держатся, – одному священнику явилась женщина, Мария, разумеется («Разумеется», – подхватила Фрэнки), и наказала построить церковь.

– И? – вскинув бровь, спросила Фрэнки.

– И описал он эту женщину весьма занятным образом. – Джек махнула рукой в сторону церкви: – Санта-Мария Формоза.

Фрэнки нахмурилась:

– Чего я не понимаю?

– Итальянского языка, надо думать. «Formosa» по-итальянски значит… гм… «пышногрудая».

Состроив серьезную мину, Фрэнки кивнула:

– Пышногрудая Мария. Какой занимательный факт.

Хохот Джек прокатился по пустынной площади, перепугав редких прохожих, на них стали оборачиваться – кто с любопытством, а кто и с негодованием. Впрочем, ни Джек, ни Фрэнки этих взглядов не замечали. Все еще смеясь, они под руку зашагали к палаццо, где Леонард уже ждал с горячим ужином: спагетти с оливковым маслом, анчоусами, чесноком и перцем чили, а в кухне было по-настоящему тепло, как и должно быть дома.

Глава 10

Несколько дней спустя, сидя на кухне с Джек, – Леонард в это время лежал на диване, а домработница суетилась неподалеку – Фрэнки осознала, что с другой половины палаццо в последнее время не доносилось ни звука.

– Мария, – сказала она, обернувшись, – будьте добры, расскажите Джек про тот раз, когда мы с вами обе слышали соседей. Помните, тогда, во дворе?

Мария пожала плечами и что-то неразборчиво пробубнила по-итальянски.

– О боже, – ужаснулась Джек, против своего обыкновения отщипывая кусочек бриоши, – как правило, она избегала еды, грозившей лишними сантиметрами в талии. Так уж бывает, если тебя воспитывает женщина, уверенная, будто ценность любой представительницы прекрасного пола обратно пропорциональна размеру ее одежды. – Надеюсь, у нас не завелись крысы.

– Разве что эти крысы научились открывать и закрывать двери. – Фрэнки гневно фыркнула. Опять Джек не воспринимает ее всерьез!

– Некоторые кошки умеют, у меня такая была, – раздался с дивана голос Леонарда.

– Что умеют, дорогой? – спросила Джек, и, скатав из очередного кусочка бриоши плотный хлебный шарик, бросила его на салфетку.

– Двери открывать.

– Очень сомневаюсь, – ледяным тоном отрезала Джек.

Фрэнки собрала хлебные шарики с салфетки и многозначительно сунула в рот.

– Кошка Леонарда к делу не относится. Как и крысы, и прочие звери. Если у вас кто и завелся, так это соседи.

Мария снова пробурчала нечто невнятное.

– Что-что? – переспросила Фрэнки.

Но та вместо ответа покачала головой и вышла из комнаты.

– Ты придаешь этому слишком большое значение, – предостерегла ее Джек, глядя домработнице вслед.

– А вот и нет, – возмутилась Фрэнки, точно ребенок, которому велят не сочинять небылиц. – Там кто-то живет. Я их слышала. И Мария твоя тоже. – Она махнула рукой в сторону двери. – Даже если не хочет этого признавать.

Джек глядела на нее прищурившись, будто взвешивая сказанное, прикидывая что-то про себя.

– Ладно, – произнесла она после паузы. – Пойдемте.

Леонард приподнялся и сел:

– Куда и зачем?

– Хочу раз и навсегда положить этому конец, – заявила Джек.

Все трое спустились по лестнице и пересекли внутренний двор. Джек держалась словно мать, которая тащит ребенка в спальню, заглядывает вместе с ним под кровать, демонстративно распахивает дверцы шкафа, доказывая, что никакого монстра там нет и не было. Я не ребенок, хотелось возразить Фрэнки, я могу отличить реальность от фантазии. Да разве Джек станет слушать?

Куда там, она уже подошла к двери соседней квартиры и жмет на кнопку звонка.

– Я пробовала, – пояснила из-за ее спины Фрэнки, которую этот спектакль порядком раздражал. – Никто не откроет.

Подруга, не обратив на нее ни малейшего внимания, позвонила снова, а когда и это не сработало, замолотила в дверь кулаком.

– Джек, – повторила Фрэнки, – никто нам не откроет.

Та в ответ потянулась к ручке двери, и тут уже Леонард, прочистив горло, осторожно поинтересовался:

– Милая, это точно хорошая идея?

Наградив его сердитым взглядом, Джек схватилась за ручку и подергала дверь, но та не поддалась.

– Шпилька у кого-нибудь есть?

Фрэнки запустила пальцы в волосы и извлекла крохотную серебристую невидимку.

– Спасибо, – бросила Джек и принялась за дело.

Поначалу, искренне веря в подругу и ее всевозможные таланты, Фрэнки ждала, что дверь вот-вот распахнется. Но прошла минута, за ней другая, и ее прежде неколебимая вера пошатнулась. Она взглянула на Леонарда, который наблюдал за действиями жены с очевидным беспокойством. Пару раз он даже открывал рот, будто собираясь что-то сказать, но тут же беззвучно закрывал его снова.

Наконец невидимка, не выдержав, треснула.

– Черт, – пробормотала Джек.

– Что ж, – сказал Леонард, – ничего не поделаешь.

– Еще как поделаешь, – огрызнулась на него жена, явно сконфуженная неудачей. – У нас где-то есть ключ, я точно знаю. Спрошу Марию, тогда и посмотрим.

– Что посмотрим-то? – уточнил Леонард, спеша за ней обратно по двору.

Джек смерила его таким взглядом, будто в жизни не слышала вопроса глупее.

– Кто у нас завелся – крысы или соседи.

По досадному совпадению Гилли вздумалось позвонить ровно в тот вечерний час, когда все трое, Фрэнки, Леонард и Джек, сидели в гостиной за бокалом вина (уже далеко не первым) и обсуждали неудавшуюся эскападу. Хуже того, перед самым звонком Джек как раз вспомнила о «новой подруге» и не без ехидства взялась объяснять Леонарду, как невероятно горда успехами Фрэнки. Тот в ответ смеялся и качал головой, а вот Фрэнки встречала каждую колкость потоком отборной ругани.

Она не успела и слова сказать в трубку, а Джек уже догадалась, кто на проводе, и, растянув губы в дьявольской ухмылке, повернулась к Леонарду:

– Это она! – Надсадный сип был, очевидно, призван изображать сценический шепот. – Новая подруга. Точно говорю.

Она бросилась к телефону и попыталась оттеснить отчаянно сопротивлявшуюся Фрэнки.

– Пригласи ее на обед, – зудела Джек у нее над ухом. – Должны же мы познакомиться с этой чертовкой.

Фрэнки лишь отмахнулась.

– Простите, я вас плохо слышу, – в очередной раз повторила она. Гилли вроде бы сказала что-то про ужин с друзьями, но толком ничего было не разобрать.

Тут Джек наконец выхватила трубку.

– Алло, это Гилли? – Уголки ее губ поползли в стороны. – Говорит Джек, да, лучшая подруга. Мы с мужем заехали буквально на пару дней и будем безумно рады знакомству с кем-то из новых друзей Фрэнки. У вас получится завтра прийти к нам в гости? Чудесно. В таком случае до завтра. Да. Тоже с нетерпением жду.

– Что за чушь ты несешь? – зашипела на нее Фрэнки.

– Чушь или не чушь, а завтра у нас гости, – парировала Джек, повесив трубку, но затем вдруг нахмурилась.

– Что такое, милая? – спросил Леонард.

– Нет, все в порядке. Просто… как думаешь, уже поздно звонить Марии?

Отвертеться не получилось, как Фрэнки ни старалась, и от одной мысли о предстоящей встрече у нее сводило зубы. Джек неизменно блистала на подобных сборищах – завтраках в компании приятельниц, чаепитиях, благотворительных обедах, – на Фрэнки же они нагоняли смертную скуку. Но никуда не денешься, если уже Джек что вбила себе в голову, сопротивляться бесполезно. Раз она вознамерилась устроить чаепитие – даже умудрилась рано утром дозвониться до Марии, чтобы та купила продукты, – значит, быть чаепитию, и без Фрэнки, разумеется, никак не обойтись. Леонарду повезло больше, у него нашлось дело, не терпящее отлагательств, – именно сегодня непременно требовалось нанести визит в шляпный магазин. Фрэнки едва сдерживала улыбку, слушая их препирательства: «Неужели с этим нельзя повременить до завтра?» – «Я бы с радостью, милая, но магазин работает всего один день в неделю». Не слишком это было похоже на правду, но Фрэнки не винила Леонарда, только жалела, что не может под благовидным предлогом составить ему компанию.

Гилли явилась ровно в назначенное время, с точностью до минуты.

Джек встретила ее, точно старую подругу, Фрэнки же наблюдала за происходящим со стороны. Гостья держалась именно так, как того требовали приличия: ахнула при виде хрустальной люстры в пиано нобиле («Восемнадцатый век», – сообщила хозяйка), восхитилась прекрасным видом на город («Жаль, погода не позволяет открыть окна», – посетовала Джек) – будто никогда прежде в палаццо не бывала. Фрэнки задумалась было, упоминала ли, что однажды уже приглашала Гилли к себе, но тут же отбросила эту мысль – пускай хозяйка блеснет гостеприимством.

– Фрэнки говорила, что вы не впервые в Венеции, – начала Джек, когда все трое заняли свои места в гостиной: Фрэнки села рядом с подругой на диван побольше, Гилли устроилась на маленьком.

– Да, – ответила та, разглаживая юбку, которая – подумать только – оказалась куда длиннее обычного. Ни эта юбка, целомудренная, почти до пола, ни скромный свитер с высоким горлом не вязались с легкомысленной манерой одеваться, которую помнила за ней Фрэнки. Впечатление этот наряд отчего-то производил жутковатое. – Мои родители очень любят Венецию, но теперь почти перестали здесь бывать, возраст не позволяет. Им уже тяжело так много ходить пешком.

– Прекрасно, что вы продолжаете традицию, – заверила ее Джек. – У вас здесь дом?

– Был. Но увы, родители недавно его продали.

– Значит, вы остановились в отеле?

– Да.

Фрэнки тут же припомнила недавний разговор.

– А как же та квартира с кучей соседок, которые вечно висят на телефоне?

– Там стало уж слишком тесно, – ответила Гилли, принимая из рук Джек чашку чая. – К телефону не подойти, в ванную не попасть. Так что я решила – с меня хватит, и переехала в «Даниэли».

– Неплохой выбор, – присвистнула Фрэнки.

– Наверное, но я, если честно, отели не очень люблю. Слишком людно. Предпочитаю дома вроде вашего, где можно скрыться от чужих глаз.

– Соглашусь, – кивнула Джек, глотнув чаю. – Кстати, Гилли, хотела вас поблагодарить за то, что вы присматривали за Фрэнки, пока меня не было. Большая удача встретить старую знакомую в чужом городе, ей страшно повезло, что вы оказались рядом. Тем более я прекрасно знаю, какой занудой она может быть, если захочет. – Фрэнки в ответ лишь рассмеялась, но лицо Гилли, как ни странно, вдруг помрачнело, и Джек, заметив это, отставила чашку. – Что-то не так, дорогая?

Гилли последовала ее примеру, осторожно опустив и свою чашку на стол.

– Я должна кое в чем признаться. Хотя вы, наверное, уже и сами догадались. – Она нерешительно глянула на Фрэнки. – По правде говоря, до той встречи на рынке Риальто мы ни разу не виделись.

– Ничего не понимаю. – Джек, явно ошарашенная, повернулась к подруге.

Фрэнки вполне разделяла ее чувства, но не столько из-за открывшейся правды – она давно подозревала, что в тот день Гилли солгала, – сколько потому, что не ожидала этой внезапной откровенности. Тугой узел в животе, который она ощущала с самого дня знакомства, начал ослабевать.

– Так я и думала, – подтвердила она.

– Но чего ради? – не успокаивалась Джек.

– Фрэнсис – одна из моих самых любимых писательниц, – начала Гилли. – Я счастью своему не поверила, когда увидела ее на мосту. И решила, что такую возможность нельзя упускать. Поэтому и притворилась давней знакомой – просто чтобы был повод подойти. – Она повернулась к Фрэнки: – Надеюсь, вы на меня не слишком сердитесь.

Поразмыслив, Фрэнки с удивлением осознала, что не сердится вовсе. Разве это преступление – узнать кого-то на улице и изобрести невинную ложь, чтобы завязать беседу? Она сама в молодости могла бы поступить так же – да и поступала, когда еще работала в газете, хваталась за любую возможность, за любую ниточку, способную вывести на нужного человека.

– Что уж тут, дело прошлое, – вполне искренне ответила она.

– Рада, что мы все прояснили. – Лицо Джек просветлело от облегчения, и сгустившееся было в комнате напряжение начало рассеиваться. – А что вы вообще читаете, Гилли? Кроме Фрэнки, я имею в виду.

Джек умела грациозно выкручиваться и из куда более неловких ситуаций, годами оттачивала этот навык. Мысленно отдав ей должное, Фрэнки поднесла к губам чашку, отпила чаю, все еще обжигающе горячего. Втянула носом целительный запах бергамота. И наконец по-настоящему расслабилась.

– Мне нравятся очень многие современные писатели. Особенно европейские. – У Гилли загорелись глаза. – Сейчас появляется столько экспериментальных текстов! Авторы исследуют саму идею литературы, ее цель, изобретают новые формы.

Фрэнки ожидала чего угодно, но только не этого. Да и Джек ответ явно застал врасплох.

– Понимаю, – отозвалась она, хотя, судя по выражению лица, не поняла решительно ничего. Пусть Джек всегда охотно, даже с большим удовольствием читала рукописи Фрэнки и не скупилась на похвалы, назвать ее ценителем литературы язык не поворачивался. Ее более чем скромные потребности в чтении вполне удовлетворялись еженедельными журналами, и лишь раз в несколько месяцев у Фрэнки получалось уговорить (или, вернее, принудить) ее взяться за книгу. Поддерживать беседу о новых литературных формах она была совершенно не готова. – Надо же, как интересно! Фрэнки, что ты обо всем этом думаешь?

Та только рассмеялась в ответ, не имея ни малейшего желания развивать тему. Хуже разговоров о собственных книгах могут быть только разглагольствования о чужих. Пусть уж читатели сами решают, что они почувствовали, что поняли. Пусть сами мучаются, выцеживая из текста смыслы, пытаясь однозначно истолковать неопределенность. Ей никогда не понять тех, кто превращает чтение – одинокое по своей сути занятие – в коллективный досуг.

– Я, пожалуй, предпочитаю традиционную литературу экспериментальной, – сказала она, рассчитывая тем самым положить конец дискуссии.

– Я не удивлена, – ответила Гилли.

Фрэнки вздернула бровь:

– Вот как?

– В смысле, это заметно по вашим произведениям, – попыталась объясниться девушка.

Едва речь зашла о ее романах, Фрэнки оцепенела. Вовсе не так она себе представляла этот обед. Рассчитывала отделаться светской беседой, парочкой пресных историй, а попала на заседание литературного кружка, где разбирают ее книги.

– По вашему тону могу заключить, что это один из моих изъянов.

Она повернулась к Джек в поисках поддержки, но та лишь растерянно улыбнулась и, не желая участвовать в назревающей ссоре, принялась подливать всем чаю. Только теперь Фрэнки понимала, как сильно ошибалась в этой девушке, которая всего несколько дней назад с таким восторгом в глазах слушала «Макбета», – Гилли представлялась ей любительницей сидеть перед окном, глядя вдаль и сжимая в руках томик Вирджинии Вульф, а разговоры о современных авторах и литературных экспериментах покоробили Фрэнки, хотя она и сама не смогла бы объяснить почему.

– Я бы так не сказала, – ответила Гилли. – Но, на мой взгляд, есть определенная опасность в том, чтобы ориентироваться только на прошлое, на традицию.

Фрэнки отчаянно старалась подыскать слова, чтобы возразить – ведь это же вздор. В груди билась непоколебимая уверенность, что девчонка ошибается. Она уже открыла было рот, готовая спорить, но в разговор неожиданно вклинилась Джек:

– Кстати, Гилли, а чем вы занимаетесь? Фрэнки, кажется, не говорила.

Вспомнив, как искусно та ушла от ответа на похожий вопрос во время беседы во «Флориане», Фрэнки с любопытством умолкла, ожидая реакции.

После секундного замешательства – хотя, может, Фрэнки снова показалось – девушка будто бы вытянулась, выпрямила спину, расправила плечи и четко, размеренно произнесла:

– Я писательница.

Такого Фрэнки и вообразить не могла.

– Мне вы об этом не рассказывали, – сухо заметила она.

– Не хотела, чтобы вы подумали…

– Подумала что? Будто вы завели знакомство со мной в корыстных целях? – Она коротко, резко рассмеялась.

– Фрэнки! – Джек чиркнула по ней колючим взглядом и повернулась к Гилли: – Вы уже где-то публиковались?

– Так, по мелочи. Ничего выдающегося.

Фрэнки схватила одно из пирожных, которые Джек приготовила к чаю, и принялась сосредоточенно поглощать его, пытаясь разобраться, чем эта новость так ее уязвила. Она не покривила душой, сказав, что не злится на ту первую, безобидную ложь, – признание Гилли ей даже польстило. Но теперь все повернулось иначе: оказывается, девица ни в грош не ставит ее романы (нет никакой нужды заявлять об этом прямо, слишком уж явно в ее словах сквозило презрение), а вдобавок сама пишет, – смириться с такими открытиями оказалось куда сложнее.

– А что это у вас в кармане?

Фрэнки, вздрогнув, повернулась на голос.

– Что? – переспросила она, решив, что ослышалась.

Гилли улыбалась, точно рассчитывая этой улыбкой обезоружить ее, остудить закипавшую в душе злобу.

– Что у вас в кармане? Вы туда запускаете руку каждый раз, когда задумаетесь.

– Правда? – Фрэнки тянула время, с беспокойством осознавая, что все это время за ней пристально наблюдали. Может, соврать? Сказать, что той все померещилось? Но после минутного колебания она достала из кармана свисток.

– Я и не знала, что ты его сохранила, – заметила Джек, и на ее лице промелькнуло странное выражение.

Фрэнки вместо ответа пожала плечами. Ей было неуютно от того, что этот артефакт прошлого оказался на виду, под пытливыми взглядами женщин, которых она в те далекие времена даже не знала.

Гилли протянула руку и, лишь в последний момент спохватившись, спросила:

– Можно?

Внутренний голос шепнул, что надо бы поскорее сунуть свисток обратно в карман, однако Фрэнки кивнула. Это чаепитие и неожиданный оборот, который приняла беседа, выбили ее из колеи.

– Обычная безделушка, – смутившись, поспешно объяснила она. – Еще с войны остался, нам такие выдавали. Сама не знаю, зачем до сих пор его храню.

Гилли задумчиво вертела свисток в руках.

– Это талисман.

– Прошу прощения? – Фрэнки снова заподозрила, что ослышалась.

– Оберег. Хранит вас от бед и притягивает удачу.

– Не болтайте чепухи, – рассмеялась Фрэнки. – Я в эти глупости не верю.

– Еще как верите, – возразила Гилли. – И вот тому свидетельство. – Она выставила перед собой свисток: – Вы прошли с ним войну и выжили. А теперь не расстаетесь с ним, чтобы чувствовать себя в безопасности, под защитой. Неужто сами не понимаете?

Фрэнки не сразу нашлась с ответом. Все россказни о сверхъестественном она считала чушью, а всех ясновидящих и медиумов – обыкновенными шарлатанами, но в догадке Гилли о чувствах, которые внушал ей свисток, кажется, была доля правды. Она покосилась на Джек, которая разглядывала ее все с тем же причудливым выражением, затем, неловко поерзав на диване, повернулась к девушке:

– Перестаньте молоть вздор.

После этого беседа стремительно угасла, превратившись в череду неловких пауз, во время которых оставалось лишь вежливо прихлебывать чай и принужденно жевать сэндвичи. Фрэнки не вполне понимала, что произошло, но в основном молчала, не желая выдать ненароком еще какую-нибудь сокровенную правду о себе, и даже Джек, в любых ситуациях умело игравшая роль радушной хозяйки, впервые на ее памяти вышла из образа при гостях. Минут через тридцать перемену ощутила и Гилли. Поднявшись с дивана, она стала прощаться.

– Фрэнки, – встрепенулась Джек, вставая, – проводишь нашу гостью?

Спускались в тишине, нарушаемой лишь стуком каблуков. У двери Гилли повернулась и заглянула ей в глаза:

– Вы же не сердитесь на меня, Фрэнсис? Что не рассказала сразу? Я не нарочно, правда, простите.

– Не сержусь, – вздохнула Фрэнки, не дав себе труда уточнить, за какую именно провинность та извиняется. Безобидную ложь при первой встрече она уже простила, а в таком случае стоит ли огорчаться, что Гилли оказалась начинающей писательницей? В конце концов, кто, кроме самых горячих поклонников и молодых авторов, способен узнать ее в многоликой толпе? А что до пренебрежительных замечаний в адрес ее книг, так, может, ей и вовсе померещилось, мало ли что почудится от неожиданности. – И бросьте извиняться. Даже друзья не обязаны соглашаться друг с другом по всякому вопросу. Это было бы смертельно скучно, правда ведь?

– Правда, Фрэнсис. И мне приятно это слышать.

– Что именно?

– Что вы включаете меня в число ваших друзей.

Оторопев от внезапной пылкости, с какой были произнесены эти слова, Фрэнки помедлила с ответом:

– Ну… да.

Гилли тоже на секунду замешкалась.

– Вообще, это была не совсем неправда.

– Что «это»?

– Мы с вами уже виделись однажды, хотя, наверное, такое нельзя считать знакомством. Папа меня как-то привел на встречу с вами, и я у вас попросила автограф.

В голове у Фрэнки мелькнул кадр из прошлого: девчонка с косичками в самом начале очереди, пристальный взгляд без намека на робость.

– Не помню.

Замерев у приоткрытой двери, она глядела Гилли вслед, пока та не скрылась за углом. А потом, бог знает почему, еще пару минут стояла у входа одна – хотелось убедиться, что гостья уже не вернется.

Глава 11

На следующий день, возвращаясь домой с рынка, Фрэнки заблудилась. Она понятия не имела, как это произошло, просто в один прекрасный момент – поправляя на плече холщовую сумку, ручки которой едва не лопались под тяжестью купленных на ужин овощей и рыбы (сил больше нет терпеть унылую стряпню Марии!), – осознала, что забрела в совершенно незнакомые края.

Тут же она машинально сунула руку в карман.

Пусто. Решив, что свисток, должно быть, завалился в угол кармана, Фрэнки замерла посреди улицы. Пошарила рукой, затем вывернула карман наизнанку, уверенная, что ей показалось. Но нет, никакой ошибки – свисток пропал.

Ну и бог с ним, найдется. А сейчас главное, чтобы нашлась дорога домой.

Разумно было бы остановиться и подумать, где она свернула не туда. Перестать углубляться в неисследованную часть города, уходя все дальше и дальше от Кампо Санта-Мария Формоза. Прекрасно понимая это, Фрэнки все же не смогла заставить себя повернуть назад – мысль отчего-то казалась ей унизительной, ведь это означало, что Венеция обвела ее вокруг пальца, точно туристку, затянула в свой лабиринт мостов и переулков. Вместо этого она торопливо зашагала вперед, чувствуя, как горят щеки – не то от холода, не то от стыда, да какая разница. Скорее, скорее, надо найти дорогу. Подавить панику, уже сотрясающую тело. После очередного моста она свернула налево. Поднялась по одной лестнице, спустилась по другой и оказалась посреди просторного кампо, которого никогда прежде не видела. Пару раз она поймала на себе косые взгляды – казалось, местные видят ее насквозь, угадывают ее смятение и стыд.

Она уже готова была поверить, что никогда не найдет дороги, что это и не город вовсе, а чистилище, в котором ей суждено вечно бродить по смутно знакомым, но чужим улицам, поправляя на плече тяжелеющую с каждой минутой сумку.

Но после часа бесцельных скитаний верный путь вдруг отыскался сам собой, по чистой случайности. Открывая дверь в палаццо, она представляла себе встревоженные лица друзей, поток лихорадочных вопросов: где ты была, куда пропала, ты хоть знаешь, сколько времени прошло? Готовилась в мельчайших подробностях пересказать свои злоключения.

Но в холле никто не бросился ей навстречу.

Никто даже не выглянул.

Фрэнки опустила сумку на пол и двинулась дальше по палаццо в поисках Джек и Леонарда, гадая, не отправились ли те искать ее, – вот было бы неловко, подумала она, морщась, да к тому же унизительно. Потеряться – значит проявить слабость, а такого Фрэнки не позволяла себе даже с близкими.

Повернув за угол, она обнаружила обоих на диване в гостиной.

Джек приподнялась на локте:

– Фрэнки, правда ведь, тут ужас как холодно? Я и говорю Леонарду: если венецианцы не научатся топить, больше я сюда среди зимы ни ногой. – Она ненадолго умолкла, разглядывая подругу, не успевшую даже снять пальто. – Ты уже сегодня выходила?

Фрэнки собралась было выложить все начистоту – как отправилась на рынок, как заплутала на обратном пути, – но в последний момент передумала.

– На рынок сбегала.

– Отлично, – сказала Джек. – Купила чего-нибудь на ужин? Чтобы самим приготовить?

– Пожалуйста, – вклинился Леонард. – Я уже не могу давиться стряпней Марии.

– Вот именно. – Джек снова взглянула на Фрэнки: – Все в порядке?

– Да, – кивнула та. – Пойду разберу покупки. – Она замешкалась. – А никто не видел свисток?

– Свисток? – переспросил Леонард, а Джек задумалась. Оба заявили, что свисток им не попадался.

– Ну ладно, – сказала Фрэнки, постаравшись изобразить улыбку. – Найдется.

И поспешно вышла из комнаты.

На следующий день позвонил Гарольд.

Когда Фрэнки вернулась домой, палаццо пустовало – Джек и Леонард отправились на прогулку. Решив насладиться тишиной, она налила себе выпить и остановилась у окна; по каналу в обоих направлениях плыли гондолы – медлительно, лениво, но непреклонно. Конечно, она будет скучать. По этому молчаливому городу, по безмолвию, которое бальзамом проливается на истрепанные нервы, исцеляет, успокаивает. Но все же пришло время вернуться, снова погрузиться в работу, которой она так долго избегала. Эта кипа исписанных страниц на столе – несомненно, начало чего-то нового. Нет, не просто начало. С тех пор как приехали друзья, она снова стала писать, хоть и урывками. По утрам, когда просыпалась слишком рано и уже не могла заснуть; по вечерам, когда поднималась в спальню и прислушивалась к звукам, доносившимся снизу, – звукам, которые, вопреки ее уверенности, что присутствие посторонних только мешает, ободряли и придавали сил. То, что началось с пары скороспелых, неоформленных идей, смутно суливших продолжение, давно переродилось в нечто настоящее, живое. В роман, который был почти готов, хотя в этом она до сих пор боялась себе признаться.

– Гарольд, – сказала Фрэнки, угадав, кто звонит. – Только что о тебе вспоминала.

– Правда? – с сомнением в голосе отозвался он.

– Да. Чувствую, что готова вернуться в Лондон.

– Какие прекрасные новости! – Голос Гарольда звучал не в меру серьезно. – Очень рад слышать.

Он умолк, и то, о чем он не решался сказать, проступило из тишины, прокатилось бесшумным эхом по пустому палаццо.

– Что стряслось? – спросила Фрэнки, перекрикивая внезапный звон в ушах.

– Послушай, – начал он, тщательно подбирая слова, – Леонард с тобой уже говорил?

– Пока не успел. Расскажи ты.

Как бы ни страшила ее правда, ожидание еще мучительнее. Если от плохих вестей никуда не деться, пожалуй, даже лучше услышать их от Гарольда, а не от Леонарда, разговор с которым непременно вышел бы слишком личным, слишком интимным.

На том конце провода раздалось невнятное бурчание в духе «Ох уж эти мне адвокаты», и наконец Гарольд прочистил горло и произнес:

– Та женщина… В общем, кое-что произошло.

Чего-то подобного Фрэнки и ожидала. И все же, услышав эти слова, вздрогнула.

– Ничего не понимаю, столько времени прошло. Ты вроде говорил, что все давно уладили.

– Так и было. И есть.

– Что тогда… – Она в замешательстве умолкла.

– Та женщина дала интервью.

Фрэнки помертвела от ужаса.

– О «Савое»?

– Да. По имени тебя не называла, но в наших узких кругах эта история слишком уж широко известна.

– Но она ведь подписала какую-то бумагу…

– Так и есть, Леонард этим уже занимается, волноваться не о чем. Мы просто хотели, чтобы ты была в курсе.

– Если волноваться не о чем, зачем ты мне рассказываешь?

Гарольд ведь знает ее, знает, как она устроена. И прекрасно понимает, что теперь, когда ей обо всем известно, покоя ей не видать. Так за каким чертом он позвонил?

– На случай, если будут последствия.

– Какие последствия, Гарольд?

– Если дойдет до суда.

Фрэнки шумно выдохнула. До суда. Судебное разбирательство ее не разорит, это верно, но репутацию, и так основательно подмоченную, будет не спасти.

– Все обойдется, Фрэнки. Я обещаю. Поговори с Леонардом, он знает больше моего.

Ей вдруг нестерпимо захотелось кончить этот разговор.

– Мне надо идти, Гарольд, – сказала она куда громче, чем намеревалась.

– Хорошо, дорогая, – деликатно ответил тот. – Но ты мне позвони, когда забронируешь билеты. Я тебя встречу на вокзале, ни к чему брать такси.

Фрэнки не помнила, как повесила трубку, не помнила, удосужилась ли попрощаться. Она еще долго стояла у телефона, отказываясь верить, что опять оказалась в той же точке, откуда много месяцев назад начала свой путь. Бог знает, сколько времени прошло, прежде чем она почувствовала, как одеревеневшее тело пробрал холод. Внизу послышался шум, Джек с Леонардом вернулись.

– Фрэнки? – Голос Джек разлетелся по палаццо.

Она украдкой глянула на телефон, точно подозревала, что Гарольд еще на проводе, еще ждет от нее ответа.

– Иду! – крикнула она и поспешила прочь из комнаты к друзьям, чье присутствие неизменно согревало и успокаивало.

Глава 12

Фрэнки как могла старалась следовать собственному совету. Вместо того чтобы целыми днями торчать в палаццо, накручивая себя, наслаждалась Венецией в компании друзей – втроем они сходили в музей Коррер и Ка-Реццонико[33], выпили не один бокал vino rosso[34] в окрестных бакаро.

Вдобавок она согласилась еще раз встретиться с Гилли. Предпочла бы, разумеется, провести это время с Джек, но той явно хотелось побыть наедине с мужем. Прямо они об этом не говорили, но невозможно было не замечать, как они тайком переглядываются, думая, что Фрэнки не видит, как часами пропадают в городе, отговариваясь делами, которые занимают считаные минуты. Так что пришлось, сдавшись на милость Гилли, тащиться в Ка-Пезаро[35] дождливым днем, когда больше всего на свете хотелось посидеть дома у камина, и бродить по просторным, выстуженным залам Музея восточного искусства, слушая бесконечную лекцию о его экспонатах, которую девушка читала с авторитетным видом преподавателя, наставляющего студентку. Большую часть того, что она говорила, Фрэнки пропускала мимо ушей, рассеянно скользя взглядом по изысканным кимоно в витринах. В начальственной манере Гилли, которая по-прежнему порой раздражала, все же было что-то очаровательное. Как и в самой Гилли.

Позже, в баре «Гарриз», знаменитом коктейлями «Беллини», девушка, будто всем назло, заказала два «спритца» – с кампари для Фрэнки и с аперолем для себя. Когда бармен поставил перед ними два украшенных оливками бокала с кислотно-оранжевой жидкостью, Гилли предложила тост:

– За вторые шансы и новые начинания.

Фрэнки, вместо ответа вздернув брови, слегка коснулась ее бокала своим. Она до сих пор не решила, как относиться к этой девушке, и некоторое время они потягивали коктейли в молчании, примостившись на барных стульях лицом друг к другу.

– Рассказать вам секрет? – спросила Гилли, перекатывая языком оливковую косточку.

– Сперва выплюньте то, что у вас во рту, – ответила Фрэнки, которую это зрелище отчего-то нервировало.

Гилли, послушно вытащив косточку, аккуратно положила ее на салфетку возле бокала.

– Помните, мы с вами договаривались встретиться во «Флориане»?

– Допустим, помню.

Сделав глубокий вдох, Гилли выпалила:

– Я тогда пришла.

– Куда пришли? – недоуменно переспросила Фрэнки.

– К «Флориану». Я стояла за углом.

Фрэнки сощурилась.

– Объяснитесь, будьте любезны.

– Я ужасно нервничала, – начала девушка, будто и не заметив металлической нотки в голосе своей собеседницы. – И подумала, может, лучше не подходить, может, не стоит нам встречаться. Я ведь уже столько себе навоображала про эту встречу – что скажу, что вы ответите. Как мы с вами сразу же подружимся. Я так долго сомневалась, что упустила момент. Вы уже собрались уходить. А я все не могла двинуться с места. Я бы в жизни не решилась снова вас беспокоить, но потом узнала про ту жуткую вечеринку и с чего-то решила, что на вас она непременно произведет впечатление.

Фрэнки не спешила с ответом, обдумывая ее слова.

– И зачем вы мне все это рассказываете?

– Хочу, чтобы вы поняли, почему я вам соврала тогда, в день знакомства. Я страшно хотела к вам подойти, но не знала, как это сделать, не выставив себя, ну… безумной фанаткой.

Повисла очередная пауза. Сегодня Гилли, снова одетая в свойственной ей манере, куда больше походила на ту девушку, которой предстала в первый день на рынке Риальто, – короткая юбка чуть задралась, обнажив бедра, когда она неловко поерзала на стуле, – и хотя бы возвращение к привычному образу отчасти успокаивало.

– Каковой вы, надо сказать, и являетесь, – лукаво отозвалась Фрэнки.

Гилли тихонько усмехнулась.

– Как вы оказались в Венеции, Фрэнсис? При первой встрече вы дали понять, что приехали посмотреть город, но я с тех пор немножко лучше вас узнала и сомневаюсь, что это правда.

Прежде чем ответить, Фрэнки долго молчала.

– Мне нужно было на некоторое время сбежать из Лондона.

– Из-за того случая. – Гилли отпила «спритца». – Я читала в газетах.

Выходит, она все это время знала. Фрэнки тоже поднесла бокал к губам, почувствовала, как язык окатило горечью.

– Вот как?

– Писали, что вы после этого взяли и исчезли. Совсем как Агата Кристи[36].

– Чушь собачья, – отмахнулась Фрэнки, втайне довольная таким сравнением.

– А правду говорят, что это все из-за одной рецензии?

Вздрогнув, Фрэнки подняла взгляд:

– Кто говорит?

– Один журналист. Забыла, как его. Писал, что вы в «Савое» сорвались из-за какой-то статьи о вас. – Гилли сделала паузу. – Точнее, рецензии.

Фрэнки смешалась.

– Какая уж теперь разница.

– Подождите, Фрэнсис…

– Нет, не будем об этом. – Не желая обнаруживать свою слабость, она постаралась придать лицу суровое, непреклонное выражение. – Обещайте, что не станете больше спрашивать.

– Хорошо, Фрэнсис, я обещаю. – Гилли собралась было что-то добавить, но умолкла на полуслове.

– Что еще? – с досадой спросила Фрэнки.

– Просто хотела сказать, что не вас первую ругают в газетах. Ругали и Достоевского, и Хемингуэя. Вы знали, что Вирджиния Вульф критики вообще не выносила? Старалась не читать даже того, что писали о других авторах ее времени. Говорила, что ни один писатель не в состоянии оценить современника.

– Допустим, но жила-то она с этим как?

С минуту обе молчали.

– И еще кое-что, – продолжила Гилли.

– Да?

– Бросайте так напряженно думать, иначе эта морщинка с вами останется насовсем. – Не успела Фрэнки опомниться, как девушка прижала пальцы к складочке между ее бровями. – Моя мама бы вас заставила на ночь клеить сюда специальный пластырь, чтобы разгладить кожу.

– Мне мои морщины очень даже по душе.

– И это мне в вас нравится. Это значит, что вам плевать на чужое мнение. – Она посмотрела Фрэнки прямо в глаза. – Так не позволяйте одной несчастной рецензии перевернуть всю вашу жизнь с ног на голову.

Фрэнки вгляделась в ее лицо. Быть может, их пути пересеклись неслучайно? Кто-то ведь должен был вытянуть ее из болота хандры, в котором она так прочно увязла, а это под силу лишь человеку постороннему, не видавшему изнанки ее жизни, незнакомому с ее прошлым. Сколько помнила себя, Фрэнки держалась в тени – так долго, что теперь сомневалась, не разучилась ли трезво оценивать других. Возможно, в поведении Гилли с самого начала не было ничего подозрительного, и все это не более чем домыслы, плод воображения самой Фрэнки. Она осушила бокал и поставила его на стойку, жестом попросив бармена повторить напиток.

– Итак, теперь вы знаете, как я оказалась в Венеции. Ваша очередь. Как вы здесь оказались? Сомневаюсь, что молодые особы вроде вас спят и видят, как бы померзнуть в Венеции зимой, осматривая достопримечательности.

– Да как сказать, – с улыбкой ответила Гилли. – Я люблю путешествовать в низкий сезон.

– Вот уж никогда не поверю. Вы созданы для тепла и солнца, для того чтобы порхать по вечеринкам под руку с каким-нибудь богатым наследником. – Глаза Фрэнки превратились в узкие щелочки. – Сознавайтесь, зачем вы здесь на самом деле? – Она вопросительно вздернула брови, гадая, что за мрачные тайны хранит эта девушка и какой их частью решит поделиться.

Во взгляде Гилли сверкнула искорка.

– Я пишу роман.

Удивляться тут нечему, сказала себе Фрэнки.

– Вот как?

– Даже, скорее, дописываю. Он почти готов.

– Ясно.

Залившись румянцем, Гилли отвела глаза.

– Может, вы могли бы его прочитать? Поделиться мнением?

Вот уж чего Фрэнки хотелось меньше всего на свете. Она терпеть не могла читать авторов, которых знала лично, и никогда не понимала людей, находивших в этом удовольствие. Ее передергивало от одной мысли, что ее роман прочтет Джек, да и кто угодно другой из ее ближайшего окружения. Неделями после публикации очередной книги она терзалась подозрениями: не отыскали ли знакомые какие-нибудь тайные смыслы между строк, не умудрились ли узнать себя в персонажах, у которых вовсе не было прототипов. Это все равно что позволить друзьям прочитать свой личный дневник. Страшно даже вообразить, на какие откровения можно наткнуться в прозе Гилли.

Допив коктейли, они расплатились и направились к выходу. На мгновение задержавшись в дверях, Гилли с восторгом вздохнула.

– Невозможно их не любить, правда?

– Кого «их»?

– Эти виды, – ответила та. – Венецию.

Фрэнки осмотрелась по сторонам, вбирая взглядом мерцающую зеленоватую ленту воды, серная вонь которой за последний час только усилилась, внушительные дворцы, поблекшие, дряхлеющие день ото дня. Город контрастов.

– Правда? – не успокаивалась Гилли.

Поразительно настырная девица. Фрэнки покачала головой, даже невольно улыбнулась такому неувядающему оптимизму.

– Может быть.

– А вы с Гилли, похоже, неплохо ладите? – спросила Джек однажды после обеда, развалившись рядом с Фрэнки на диване, и насмешливо вздернула бровь. Шел дождь, в камине горел огонь, и сил у них хватало только на то, чтобы время от времени, даже не помышляя переодеться из халата, вставать к бару за стаканчиком виски. Впрочем, быстро стало ясно, что и это требует чрезмерного напряжения: из очередной вылазки к бару Джек вернулась с бутылкой в руках, таким образом позволив обеим больше не отвлекаться от созерцания канала за окном – занятия, которому до них в этой комнате столетиями предавались венецианцы.

– Нечего ехидничать, – отрезала Фрэнки. – Эту девицу я только потому и терплю, что ты мной бессовестно пренебрегаешь.

– Мне ужасно стыдно, – ответила Джек, хотя, судя по выражению лица, не стыдилась ни капли. – Но со стороны похоже, что вас водой не разольешь.

Фрэнки отрывисто рассмеялась:

– Какая чушь.

– Ничего подобного, – настаивала Джек. – Стоит мне на секунду отвернуться, а вы уже вместе. (Ответа не последовало.) Выходит, не такая уж она и несносная, как тебе казалось?

Фрэнки закатила глаза.

– А что, мне она нравится, – продолжала Джек. – Веселая такая. И молоденькая.

– Молоденькая? – Фрэнки сощурилась, пристально глядя на подругу. И, уловив что-то в ее лице, почти что всерьез спросила: – Уж не ревнуешь ли?

– Не мели чепухи, – огрызнулась та, мотнув головой. – Выпей лучше. Расслабься.

Рассердившись на этот уклончивый ответ, Фрэнки отмахнулась:

– Да не хочу я.

– Чего? Пить или расслабляться?

– Ни того ни другого, – заявила она из чувства противоречия.

И тут же потянулась за стаканом, чем страшно развеселила Джек.

– С тобой не соскучишься, дорогая. Я ведь уже говорила, да?

– Кстати, – Фрэнки приподнялась на локте, чтобы заглянуть подруге в лицо, – Гилли предлагает куда-нибудь сходить всем вместе, вчетвером.

Джек состроила недовольную мину.

– А минуту назад утверждала, будто она тебе нравится, – расхохоталась Фрэнки.

– Ну да, для тебя. – Джек потянулась за виски. – Но если уж даже ты ее заметно старше, то я еще чуть-чуть старше, а Леонард по сравнению с ней и вовсе… динозавр, – со смехом закончила она.

В это самое мгновение Леонард вошел в комнату.

– Кто-кто я? – уточнил он, перехватывая у жены стакан.

– Леонард, – начала Фрэнки, не обращая внимания на негодующие возгласы Джек, – моя добрая подруга Гилли хочет нас всех куда-нибудь пригласить, развеяться, повеселиться, а твоя невоспитанная женушка отказывается. Ты уж помоги мне ее образумить.

– Гилли? – переспросил он. – Вот та рыжая девушка, что приходила в гости? Судя по вашим рассказам, она вроде немного слишком… ретивая?

Джек закивала:

– Вот-вот, и я о том же.

– Да она просто молоденькая, тебе ли не знать, – ехидно отозвалась Фрэнки. – В любом случае, она нас пригласила, и отказываться невежливо.

– Это верно, – кивнул Леонард.

Джек трагически застонала.

– Не переживай, милая, – добавил он, усаживаясь на диван. – Ты у меня вечно молодая.

– Бог с тобой, – фыркнула Джек. – Мне, старушке, современную молодежь не понять. Но спасибо, родной. – Она погладила Леонарда по щеке. – Приятно слышать.

Внезапно почувствовав себя третьей лишней, Фрэнки осушила стакан и отвернулась.

На следующее утро она решила поговорить с домработницей.

– Мария, простите, вы, случайно, свисток не находили?

Та не ответила, лишь сильнее нахмурилась, и Фрэнки решила, что виной тому языковой барьер.

– Такая… знаете, металлическая штука. В нее еще дуют, вот так, – добавила она, силясь объясниться жестами. – А оттуда идет звук. – И, сложив губы трубочкой, она попыталась засвистеть. Получилось не с первой попытки.

Мария переступила с ноги на ногу.

– Нет, синьора. Я не находила свисток.

Глава 13

В субботу Гилли пригласила всех на обед в остерию, затаившуюся в глубине Венецианского гетто.

В этой части Каннареджо[37] Фрэнки еще не бывала, и по пути к ресторану ее не покидало ощущение, что все здесь выглядит иначе, чем в той Венеции, к которой она успела привыкнуть, будто на каждом камне лежит отпечаток истории. Много веков назад всех евреев города указом дожа переселили на этот крохотный остров, соединявшийся с остальной Венецией лишь мостами, ворота перед которыми каждую ночь запирали, а по берегам каналов расставляли стражников, чтобы никому не вздумалось сбежать из этой импровизированной тюрьмы. Вспомнив об этом, Фрэнки невольно вздрогнула, на мгновение сбившись с мерного ритма, который отстукивали ее каблуки по булыжной мостовой.

Впрочем, скоро мрачный настрой как рукой сняло, а воспоминания об оставшемся позади пустынном кампо улетучились при виде ресторана: несмотря на ранний час, он был переполнен и пульсировал жизнью, а посетители, не поместившиеся внутри, сидели снаружи за столиками, которые опасно подбирались к самой кромке воды. Кругом раздавался смех и звон бокалов. Несколько парочек, несмотря на моросящий дождь, устроились прямо на набережной и болтали ногами над каналом.

Нырнув следом за Гилли в пропитанную морской солью и рыбным духом атмосферу остерии, они принялись протискиваться мимо людей, толпившихся у стойки с чикетти и бокалами vino rosso в руках. Вид местной публики немало удивил Фрэнки. Путь к столику, расположенному слишком близко к сцене – с которой, несмотря на обеденное время, уже лилась живая музыка, – приходилось прокладывать локтями сквозь толчею, переливавшуюся всеми цветами радуги – по крайней мере, по сравнению с той тоскливой палитрой, какой обычно придерживались прохожие на улицах Венеции, включая саму Фрэнки. Она с любопытством провожала глазами сновавших туда-сюда девушек в салатовых платьях и розовых колготках – у кого с узором из сот, у кого с цветами, – нахально броских, едва ли не вульгарных. Не отставали и их спутники, сплошь в ослепительно ярких полосатых рубашках. Указав на это обстоятельство Гилли (пришлось перекрикивать гвалт), она получила в ответ лишь короткий смешок и единственное слово: «Художники», которое, по-видимому, должно было все объяснить.

– О боже, – сказала Джек, заняв свое место. – Да здесь все до единого младше нас.

Леонард бросил взгляд ей за спину:

– Лет на десять, если не больше.

Фрэнки едва удержалась от смеха. Так и было, но ее, в отличие от Джек, это нисколько не смущало. Косых взглядов она не боялась отродясь, тут Гилли не ошиблась, и уж точно не собиралась начинать теперь. А вот Джек, напротив, всегда волновало, кто и что о ней подумает. И все же трудно было не согласиться, что им троим не место в этом прокуренном вертепе, стены которого тряслись от оглушительной и странной музыки. Да здесь одни стиляги. Если Фрэнки в своих неизменных брюках-дудочках и белой рубашке еще худо-бедно вписывалась в обстановку, то бедняга Леонард выглядел так, будто шел в церковь, да ошибся дверью, а коктейльное платье Джек, с открытыми плечами, но длинной, ниже колен, юбкой, смотрелось донельзя чопорно. И нитка жемчуга на шее делу не помогала. Ну точь-в-точь чья-то любимая тетушка, которую пригласили к чаю. Вот бы помолодеть лет на двадцать, думала Фрэнки одновременно с завистью и обидой, повзрослеть заново в этом новом мире, среди этих беззаботных юнцов, которым наверняка и невдомек, какие невероятные возможности перед ними открываются.

– Так-так, – произнес Леонард, углубляясь в изучение меню. Джек, устав раскачиваться на стуле, который, вопреки ее усилиям, не желал стоять ровно, принялась дотошно обследовать приборы, в чистоте которых явно сомневалась. – Посмотрим, что тут у нас.

Смотреть ему, как и остальным, пришлось недолго – Гилли, вскочив с места, тут же выхватила меню у каждого из рук. Джек и Леонард издали возмущенные возгласы, Фрэнки же, давно утратившая восприимчивость к подобным выходкам, лишь снисходительно усмехнулась.

– Здесь имеет смысл заказывать только одно, – сказала Гилли с кокетливой улыбкой.

И, не потрудившись ничего объяснить, она нырнула в толпу и направилась прямиком к официанту, маячившему в дальнем конце помещения.

– Я вас предупреждала, – рассмеялась Фрэнки, глядя на друзей.

– Очень… бойкая девушка, – прокомментировала Джек.

А Леонард вполголоса пробормотал:

– Можно и так выразиться.

Фрэнки невольно заподозрила, что идея с совместным обедом была чудовищной ошибкой и впереди у них несколько часов мучительной неловкости, совсем как в тот раз в палаццо. К счастью, очень скоро подоспел официант с бутылкой. Выбор Гилли – сухое вино с насыщенным вкусом – оказался настолько удачным, что это признала, не без удивления, даже Джек. Время понеслось вперед. Беседа кипела, голоса за столом становились все громче, жестикуляция все оживленнее. Когда Джек и Леонард с бокалами в руках вышли подышать на набережную, Фрэнки и Гилли остались за столиком вдвоем и постепенно переключились на обсуждение публики в ресторане.

– У меня все-таки в голове не укладывается, как девушки носят такие короткие платья? – сказала Фрэнки. – В них же не присядешь.

Гилли подняла на нее недоуменный взгляд:

– Знаете, а вы на удивление старомодны.

– Что же тут удивительного? – сощурилась та.

– А то, что вы в остальном такая прогрессивная. – Гилли кивнула в ее сторону, точно один ее вид служил подтверждением этих слов. – Не замужем. Ни от кого не зависите. Пишете книги.

Фрэнки тут же ощетинилась.

– Словом, существо я бесполое?

– Ой, я не то хотела сказать… – начала было девушка, но Фрэнки поспешила ее успокоить:

– Да я шучу.

Джек и Леонард тем временем вернулись с пустыми бокалами.

– Что обсуждаем? – спросила Джек.

– Других посетителей, – ответила Фрэнки и жестом попросила официанта принести еще одну бутылку.

Джек огляделась по сторонам, затем разгладила складки на платье и покачала головой.

– Мне уже не угнаться за современными веяниями. Смущает меня эта манера появляться в обществе в домашнем, – сказала она и содрогнулась, явно имея в виду модные «пижамы палаццо», то и дело мелькавшие вокруг. – А уж этот грохот!

– Вы про музыку? – уточнила Гилли.

– Дорогая моя, разве же это музыка?

Та в ответ рассмеялась.

– Я ни слова не разбираю, кроме бесконечных «бэнгов», да и слава богу. Знать не желаю, о чем они там поют. – Джек снова заскользила взглядом по залу. – Утверждается, будто в Италии любят Синатру. Вот его бы и сыграли.

Беседу прервал официант, явившийся на сей раз с бутылкой просекко, и следующие несколько минут они невинно болтали ни о чем, время от времени делая робкие глотки – никому не хотелось допить раньше остальных.

– Гилли, я слышал, вы писательница? – сказал Леонард.

Та, предвкушая внимание к своей персоне, радостно заулыбалась.

– Это правда.

– И о чем же вы пишете?

Фрэнки едва сдержала улыбку. Покровительственный тон, каким заботливый отец мог бы осведомиться у дочери, чем ей запомнился день, в этом заведении звучал совершенно абсурдно. Она покосилась на Джек, но в ответ получила лишь свирепый взгляд.

Гилли, впрочем, нисколько не возражала.

– О прекрасном, Леонард, – ответила она, явно слегка хмельная. Фрэнки пришлось приложить нечеловеческие усилия, чтобы не рассмеяться и не закатить глаза. Даже Гилли обычно не выражалась в такой патетической манере – видно, просекко ударило в голову. Почувствовав, как кто-то пнул ее под столом, – Джек, кто же еще – Фрэнки состроила серьезную мину. Гилли тем временем продолжала. – Я обожаю сочинять стихи, – добавила она пылко.

– Вот как? – Леонард взял в руки бокал. – Получается, вы поэтесса?

– Нет, я пишу прозу, – ответила Гилли, хмурясь, будто не могла взять в толк, что здесь непонятного. – Но… как объяснить… я очень люблю поэзию, поэтому пытаюсь встроить ее в свою прозу.

– Ничего себе, – произнес Леонард, растерявшись, и повернулся к Фрэнки: – Что ты на это скажешь?

– Могу сказать одно, – ответила та, поразмыслив. – Гилли, похоже, сочиняет стихи.

За это она тут же схлопотала очередной пинок.

– Вы уже что-то подобное написали? – спросила Джек. – Или это только идея?

– Ну… у меня есть одна рукопись, – созналась Гилли, глядя в сторону. – Вообще-то, я ее вчера закончила.

– С ума сойти, кто бы мог подумать, – расхохоталась Фрэнки.

В это мгновение официант подкатил к их столику тележку с необъятной головкой сыра. Чтобы как следует все рассмотреть, Джек перегнулась через стол:

– Это еще что?

Официант обрушил на них стремительный поток итальянской речи, разобрать которую оказалась в состоянии лишь Гилли, отвечавшая на его реплики громко и многословно, не давая себе труда переводить. Остальным пришлось молча наблюдать, точно зрителям в театре, как в центр сырной головки выкладывают крупные, упругие рожки пасты, как сыр размягчается, плавится от жара. Затем официант достал ступку, полную перца, и принялся толочь его пестиком, отчего воздух стремительно пропитался пряным ароматом. Леонарда тут же одолел чих, и пока официант, отложив ступку, хохотал, а Гилли качала головой, Джек копалась в сумочке в поисках носового платка.

Фрэнки добродушно наблюдала за этой сценой, чувствуя, как по телу горячей волной разливается просекко, успокаивая и одновременно будто бы отдаляя от реальности. На ее громкий смех никто, похоже, не обращал внимания.

Следом на столе появились тарелки, и все принялись за еду; резкий, солоноватый вкус пекорино[38] мешался на языке с острым перцем, и было в этом простом сочетании что-то уникальное, неповторимое.

– Я попробовала это блюдо еще во время первой поездки в Италию. Правда, не здесь, а в Риме, но мне показалось, что для сегодняшнего вечера отлично подойдет.

Когда Леонард с восторгом хлопнул в ладоши, Джек и Фрэнки одновременно глянули на него, сочувственно улыбаясь.

Разговор ненадолго прервался: от вина и просекко у всех проснулся аппетит, и несколько минут они молча набивали животы. Фрэнки, убежденная, что никогда прежде не чувствовала такого зверского голода, раз за разом подносила вилку ко рту. На мгновение подняв взгляд, она заметила, что посетители выходят из ресторана со стульями в руках и рассаживаются на мосту, видневшемся поодаль за окном.

– Что это они делают? – спросила она с набитым ртом.

Гилли наклонилась, пытаясь разглядеть, куда показала Фрэнки.

– Надеются застать мимолетный золотой час, – ответила она, прежде чем снова взяться за еду. – Но если сегодня что-то и будет, то не раньше чем через час. Еще слишком рано.

– Золотой час?

– Неужели не знаете?

Фрэнки не испытала и намека на желание огрызнуться в ответ и, сама себе удивившись, рассмеялась. Протянув руку за недавно откупоренной бутылкой вина, она наполнила свой бокал и сделала глоток, наслаждаясь густым ягодным ароматом, ощущая на языке колючий табачный привкус.

– Не знаю, расскажите.

– Это момент перед закатом, когда весь город залит золотым светом. Художники, фотографы, да и вообще все, кого ни спроси, считают, что Венеция в это время красивее, чем когда-либо.

От Фрэнки не ускользнул ее тон.

– Но вы не согласны?

Та пожала плечами:

– Я предпочитаю синий час.

– Вы что, их выдумываете? – не сдержавшись, спросила Фрэнки.

Гилли усмехнулась, одним глотком осушила бокал.

– Покажу вам как-нибудь. И сами все поймете.

Вскоре после этого Джек и Леонард ушли, уверяя, что совершенно выбились из сил. Фрэнки пробыла еще с час, пока Гилли не отвлеклась на разговор за соседним столиком, где расположилась компания молодых, не старше тридцати, итальянцев и испанцев, кипуче объяснявшихся друг с другом на языке ломаных фраз и порывистых жестов. Несколько минут Фрэнки молча наблюдала за ними, любуясь неуемной энергией молодых, вспоминая времена, когда и сама была похожей на них, пусть и не такой беззаботной, не такой жизнерадостной. Взросление во время войны не проходит даром. Оставляет след, меняет взгляд на вещи. Фрэнки вздрогнула. И тут же поняла, что пора отправляться домой – ее уже понемногу окутывала мрачная тревога, какую она нередко испытывала, когда из головы выветривался хмельной дурман. Она собралась было попрощаться с Гилли, но та оказалась слишком увлечена беседой. Молодой человек, сидевший рядом, протянул ей очередной бокал вина, который она приняла, пылая румянцем. Фрэнки тихо поднялась и вышла.

Солнце клонилось к закату. Она заторопилась – надо добраться до темноты. Поднявшись на мост, которого никогда не видела прежде, она ненадолго замерла среди стремительно густеющих сумерек. Ухватилась за парапет, до того ледяной, что свело ладони.

– Фрэнсис! Подождите!

Она обернулась и увидела Гилли, бежавшую за ней следом с туфлями в руках. И, содрогнувшись от одной мысли о грязных, стылых булыжниках под ногами, велела:

– Обуйтесь немедленно.

– Подождите! – снова крикнула девушка, хотя Фрэнки и не думала двигаться с места.

– Ну что еще? – спросила она, мечтая лишь об одном – поскорее окунуться в горячую ванну, а потом забраться с грелкой в постель.

– Ладно вам, не сердитесь. – Приблизившись, Гилли взяла ее за руку и потянула вперед, в ту же сторону, куда Фрэнки и направлялась до этого. – Успеем домой до отбоя, обещаю. А пока хочу вам кое-что показать.

– Что?

Не выпуская ее руки, Гилли, по-прежнему босая, молча двинулась вперед.

– Осталось чуть-чуть, – то и дело бормотала она, переходя очередной мост. Фрэнки не сопротивлялась, покорно сворачивая следом за ней в полузнакомые переулки, на совершенно незнакомые улицы.

Наконец Гилли остановилась на деревянном мосту, необыкновенно круто изгибавшемся над водой. Широкий канал тянулся вдаль, открывая вид на лагуну и здания по обе стороны. Фрэнки с удивлением поняла, что никогда прежде не замечала этого места.

– Вот, – сказала Гилли. – Смотрите.

– Куда? – сердито переспросила она.

Гилли не ответила, но ответа и не требовалось – Фрэнки уже поняла, ради чего они здесь. На мир выплеснулась густая синева, в которой окна домов и уличные фонари сияли до того таинственно, что казались отблесками иных миров. Фрэнки вдруг вспомнила о матери, которая любила повторять, что еще совсем малышкой видела фею, самую настоящую – та пролетела мимо, окруженная диковинным, сверкающим ореолом. В юности Фрэнки лишь закатывала глаза, мол, опять мама болтает глупости, а теперь неожиданно поняла, как хочется порой поверить в волшебство, в эфемерные материи, недоступные глазу. Стоя на мосту, они молчали, вбирая глазами пейзаж.

Бог знает, сколько времени прошло в тишине, пока оттенки синего сменяли друг друга, становясь раз от раза темнее. Когда Гилли заговорила, голос ее звучал тише обычного.

– В это время года особенно ценно застать синий час.

Фрэнки бросила на нее вопросительный взгляд:

– Почему?

– Обычно вечерами опускается туман, ничего не разглядишь, – повернувшись к ней, ответила Гилли. – Вы приносите удачу, Фрэнсис.

Та едва не фыркнула, но все же сдержалась, и Гилли улыбнулась в ответ, будто знала, насколько трудно ей было смолчать, не высмеять столь бесстыдную сентиментальность. Они так и стояли рядом, соприкасаясь плечами, среди густеющей синевы, пока та не померкла окончательно, не растворилась во тьме без следа.

У Фрэнки перехватило дыхание.

– Так как? – спросила Гилли. – Что скажете?

– О чем?

– О Венеции. – Девушка раскинула руки в стороны. – Теперь вы ее полюбили?

Фрэнки не ответила, не нашла слов, которые могли бы передать, что за чувства теснились у нее в груди, поэтому лишь кивнула, и они вместе направились к палаццо.

Она не приглашала Гилли зайти, приглашение и не требовалось. Наверное, помогло вино, а может, магия синего часа; так или иначе, между ними установилась тесная связь, какую Фрэнки нечасто доводилось ощущать с кем бы то ни было.

Едва зайдя в палаццо, она принялась разводить огонь, только теперь ощущая, как продрогла, как ноют пальцы ног, как липнет к телу одежда, пропитанная осенней моросью от подгонявшего их на обратном пути влажного ветра. Гилли направилась к бару, щедро плеснула виски в два стакана. Устроившись на диване, они молча слушали, как стучит по огромным окнам дождь, который теперь лил вовсю. Гилли взяла покрывало, укутала их обеих.

– Фрэнсис?

– Да?

– Это один из лучших вечеров в моей жизни.

– Глупости.

Они снова погрузились в уютное молчание, от которого тело Фрэнки с каждой минутой тяжелело, веки опускались. Уловив сопение Гилли, она заставила себя на мгновение открыть глаза, переставить еще почти полные стаканы на столик.

– Честно говоря, – начала Фрэнки, осознав, что девушка задремала, – я жалею, что в молодости не была такой, как вы.

– М-м, – сонно отозвалась та.

– Такой же бесстрашной, – прошептала Фрэнки.

Гилли подняла на нее взгляд настолько мутный, что оставалось лишь гадать, спит она или бодрствует.

– Вы серьезно, Фрэнсис? Правда? – пробормотала она.

– Разумеется, правда, несносная ты девчонка. Спи.

Глава 14

На следующее утро Фрэнки проснулась с ноющим чувством, будто случилась какая-то беда. Почему так тихо? – подумала она, открывая глаза. Стояла странная, непроницаемая тишина, до того оглушительная, что звенело в ушах и покалывало кожу. Фрэнки встала, обвела взглядом гостиную, посмотрела на спящую Гилли, грудь которой едва заметно вздымалась и опадала, на камин, огонь в котором давно погас. С виду все было в порядке.

Она направилась было в спальню и замерла, когда тишину в недрах палаццо внезапно рассек пронзительный стон. Ветер, поняла она секунду спустя, заметив, что по оконным стеклам хлещет дождь. Наверное, этот звук ее и разбудил. Замешкавшись в дверях своей комнаты, Фрэнки скользнула глазами по столу. Роман, который она вовсе не собиралась писать, но за который взялась почти сразу после приезда в Венецию, был почти готов. Она уже решила открыться Джек, показать ей рукопись перед тем, как отправлять Гарольду, удостовериться, что это не самообман, что и впрямь вышло нечто достойное публикации.

Неожиданно налетевший порыв ветра выдернул ее из задумчивости. Кто открыл окно? Шторы надулись, казалось, вот-вот достанут до противоположной стены. Трудно было сказать, давно ли идет дождь, но на полу уже собралась приличная лужа. Фрэнки бросилась к окну и захлопнула его с такой силой, что звякнули стекла. Не дай бог рукопись пострадала. Она тут же повернулась к столу и уперлась взглядом в стопку исписанной бумаги – под тяжелым пресс-папье из муранского стекла слов было не разобрать, но отчего-то в душе у Фрэнки вновь зашевелилось то же мучительное предчувствие беды, желудок стиснули ледяные пальцы.

Отодвинув пресс-папье, она пробежалась глазами по строчкам и судорожно втянула ртом воздух.

Слова на странице были чужие.

На мгновение Фрэнки решила, что повредилась рассудком, что роман, о котором она всерьез размышляла всего мгновение назад, существовал только в ее воображении. Как иначе объяснить эту немыслимую подмену? Но нет, она пока еще в своем уме. Отбросив сомнения, она принялась обыскивать спальню. Заглянула во все ящики, под кровать, перетрясла постельное белье, все перевернула вверх дном, прежде чем вспомнила, как считаные минуты назад по комнате гулял ветер. Медленно, с колотящимся сердцем она подошла к окну, уперлась лбом в стекло, выглянула наружу.

Поверхность канала усеивали страницы ее рукописи.

На секунду она разучилась дышать. На секунду почувствовала кожей, как вода облизывает бумагу, растворяя, уничтожая ее слова. На секунду поверила, что сама тонет.

Фрэнки метнулась прочь из спальни, сердце чуть не выскакивало из груди.

Гилли успела проснуться, в гостиной с ней сидели Джек и Леонард, Мария опускала на столик поднос с чаем и сладостями. Все выглядело до того обыкновенно, до того заурядно, будто мир за последние несколько минут не изменился до неузнаваемости. Эта сцена поразила Фрэнки, всколыхнула волну такой жгучей, неодолимой, готовой вот-вот извергнуться ярости, что у подножия лестницы она уже едва не задыхалась.

– Ну наконец-то, – воскликнула Джек, заслышав ее шаги. – Мы почти собрались высылать отряд на поиски. – Она окаменела, увидев перекошенное гневом лицо подруги. – Что стряслось?

Фрэнки не удосужилась ответить. Она шагнула к Гилли, сунула ей под нос толстую пачку страниц. Еще наверху, стоя у окна спальни, глядя, как ее собственная рукопись опускается на дно, она начала догадываться, кому эти страницы принадлежат.

– Ваше? – дрожащим от ярости голосом спросила она. Кто-то (Леонард?) издал изумленный возглас.

– Да, – пробормотала Гилли, переводя с Фрэнки на ее друзей взгляд, исполненный искреннего недоумения. Хорошая актриса, не придерешься. – Это мой роман, – пояснила она. – Который вы обещали прочитать.

– Ничего подобного я вам не обещала.

Хмурясь, Гилли покачала головой, снова взглянула на остальных, будто ища поддержки.

– Но вы ведь сами сказали, тогда, в «Гарриз».

Нельзя было терять бдительность, нельзя было ей верить.

– И вместо того, чтобы вручить мне рукопись лично, вы дождались, пока я засну, забрались в мою спальню…

– Нет же, Фрэнсис, я…

– И подменили мою рукопись своей.

Девушка ошеломленно застыла.

– Но я ничего не подменяла.

Ложь. Бессовестная ложь. Фрэнки надвигалась на Гилли.

– Хватит! – выкрикнула Джек. Леонард поднялся с места. – Перестань, ты ее пугаешь. И меня тоже.

Повисла тишина, и Фрэнки вдруг увидела себя их глазами. Представила, как выглядит, как себя ведет. Содрогнувшись, она почувствовала, что гнев стихает, испаряется, уступая место апатии и стыду. Но тут Мария пробурчала сквозь зубы: «Questa donna è pazza»[39], и угасшее было чувство вспыхнуло с новой силой, опаляя ее изнутри, грозя поглотить без остатка. Не требовалось знать итальянский, чтобы угадать смысл этих слов. Вот уже год у нее за спиной говорили то же самое все кому не лень, даже Джек с ее бесконечными расспросами, с ее внимательными, участливыми взглядами. У Марии хотя бы хватило духу сказать это в лицо.

– Нам всем нужно успокоиться, – объявила Джек, поднимаясь с дивана. – Фрэнки, прошу, присядь, давай я тебе налью чаю, и мы вместе разберемся, что произошло.

Но у Фрэнки не было ни малейшего желания ни пить чай, ни успокаиваться. Не до того.

– А я вам скажу, что произошло: утром я поднялась к себе и обнаружила, что на месте моей рукописи лежит чужая.

– Я что-то не совсем понимаю, – ласковым, сочувственным тоном проговорила Джек. – Ты потеряла свою рукопись?

Фрэнки едва не расхохоталась.

– Вовсе нет, я прекрасно знаю, где моя рукопись. – Она повернулась к Гилли: – На дне канала. Потому что кто-то открыл в моей спальне окно.

Гилли принялась отнекиваться:

– Фрэнсис, я не открывала…

– Разумеется, не открывали. – Джек, простучав каблуками по полу, села на диван рядом с девушкой. – Прошу вас простить Фрэнки. Иногда она совершенно забывает правила хорошего тона.

Фрэнки ошарашенно уставилась на подругу:

– И ты на ее стороне?

– Я ни на чьей стороне, я просто…

Слушать дальше не было никакого смысла. Хватит с нее вранья – хватит Гилли, хватит Джек, которая только и умеет, что делать вид, будто на ее стороне, а у самой правда на лице написана. При всех ее многочисленных талантах, врать она никогда не умела. Фрэнки стремительно развернулась и зашагала прочь. Перед глазами у нее стояли страницы, дрожащие на волнах, медленно идущие ко дну, уносящие с собой роман, над которым она работала с самого приезда. Нельзя, нельзя его потерять.

Выскочив во двор, она огляделась в поисках чего-нибудь, чего угодно, что могло бы помочь. И у самого спуска к каналу увидела старую гондолу. Если получится столкнуть ее в воду, можно обогнуть палаццо, спасти те страницы, что еще не утонули. Задача трудная, но, пожалуй, выполнимая. Фрэнки решительно направилась к гондоле, но тут чьи-то пальцы сомкнулись вокруг ее локтя, дернули назад, до того сильно, что она оступилась и с размаху налетела спиной на Джек.

– Ты что тут затеяла?

Не обращая внимания на выражение ее лица – что это, неужели страх? – Фрэнки вырвалась и, махнув рукой в сторону лагуны, выкрикнула:

– Мой роман!

– И что ты собираешься предпринять? Устроить заплыв? – Джек сделала шаг, преграждая ей путь к каналу. – Послушай, это опасно. Вода грязная. А эту гондолу сто лет не использовали, да она камнем ко дну пойдет.

Фрэнки тянула руки вперед, пытаясь ее оттеснить.

– Мне плевать. Там мой роман.

– Напишешь заново. – Джек мазнула по ее лицу взглядом. – Я ничего не понимаю. Ты ведь говорила, что даже не бралась за работу?

– Я лгала, – с досадой ответила Фрэнки. Вот опять эти бесконечные вопросы.

Джек снова взяла ее за руку.

– Там не было никакой рукописи. Я выглянула в окно сразу после того, как ты сбежала, но ничего не увидела. И Леонард тоже.

Значит, спасать уже поздно.

– Вот и все, – прошептала Фрэнки. – Утонула.

И, не дождавшись ответа, вдруг поняла истинный смысл слов подруги. Джек вовсе не имела в виду, что роман потерян, навеки сгинул в утробе Венецианской лагуны, – нет, она намекала, что не увидела рукописи, поскольку никакой рукописи никогда и не существовало. Фрэнки дернулась, стряхнула ее пальцы. А потом закричала – от злости, от обиды, от всего сразу. Она сама не узнавала этого крика, в жизни бы не поверила, что способна издать подобный звук, если бы не чувствовала, как он клокочет в груди, как рвется из глотки наружу.

– Мы все понимаем, что тебе пришлось нелегко…

Но Фрэнки не слушала, ее тошнило от этих лицемерных банальностей, от Джек, не желавшей верить, что она способна о себе позаботиться. А ведь она прекрасно жила здесь одна. Дописала новый роман, суливший надежду, светлое будущее, которого теперь не случится, потому что ее рукопись уничтожили, вышвырнули в окно, прямо в зловонный канал. И совершенно очевидно, кто за этим стоит. Гилли. С самого начала Фрэнки не доверяла этой девице, от одного ее вида приподнимались волосы на загривке, будто инстинкт подсказывал: что-то здесь нечисто. В голову пришла брошенная Гарольдом фраза – любовь и ненависть порой перемешиваются, – и тут же Фрэнки вспомнила, как Гилли подбадривала ее, как поощряла, как убеждала забыть о злосчастной рецензии и жить дальше. Что она там болтала про Вирджинию Вульф?

– Подозрительно это, тебе не кажется, – начала Фрэнки, – что Гилли ни с того ни с сего объявилась в Венеции?

Джек, казалось, озадачила внезапная перемена темы, но уже мгновение спустя ее лицо ожесточилось.

– Ох, Фрэнки, – отозвалась она, качая головой. – То ты ее не выносишь, то записываешь в лучшие подружки, то обвиняешь в… да я даже не знаю в чем. Ты и сама-то, наверное, не знаешь. Безумие какое-то.

– Безумие? – ощетинилась Фрэнки.

– Я не то имела в виду…

Но она имела в виду именно то, что сказала, и обе это прекрасно понимали.

– Зачем ты вообще меня сюда отправила? – спросила Фрэнки. – И зачем приехала той ночью, если думаешь, что мне прямая дорога в сумасшедший дом?

– Ничего подобного я не думаю. И предлагаю тебе не додумывать за меня. – Джек снова покачала головой. – А той ночью я приехала, потому что скучала. По тебе. По нам. – Она всплеснула руками. – И по глупости решила, что это твой способ со мной помириться, раз уж извиняться ты не умеешь.

– Извиняться? – Смех Фрэнки эхом прокатился по пустому двору. – Да за что мне извиняться?

Джек негодующе фыркнула.

– За свое поведение.

– Мое поведение?

– Именно. За свинское отношение ко всем вокруг, – едва ли не выкрикнула Джек.

Фрэнки хотела ответить, возразить, но слова не шли. Ведь это правда, она действительно вела себя по-свински, и много месяцев подряд они избегали друг друга, не созванивались, не встречались, и каждая, не желая уступать, будто надеялась взять другую измором. После «Савоя» обе сделали вид, что ничего этого не было, стремясь избежать ссоры, которая явно назревала задолго до Леонарда. Его появление, быть может, и спровоцировало разлад, но вовсе не стало его причиной. Отчетливо осознавая это, Фрэнки чувствовала, как по языку разливается желчь. Едкая, удушливая горечь. Эта женщина была ее единственной подругой, единственным родным человеком. Ссориться им случалось и прежде – какими только оскорблениями, какими обвинениями они не бросались сгоряча, обе взрывные и в пылу перебранки беспощадные. Но сейчас все было иначе. Упреки Джек не обдавали жаром сиюминутной ярости. Она говорила взвешенно, хладнокровно. И от этого ее слова застревали в груди, оседали каменной тяжестью, от которой уже никогда не избавиться.

Фрэнки не отрываясь смотрела на подругу, которой все эти годы доверяла безоговорочно. Они любили друг друга сильнее, чем родные сестры, но однажды что-то пошло не так. Сощурившись, она сказала:

– Не я отвернулась от лучшей подруги, как только на горизонте мелькнул ухажер.

– Ты несправедлива. – В голосе Джек слышалось предостережение.

– Правда? Ну и ладно, какая разница, для тебя ведь это все равно пустой звук.

– Что «это»?

– Да все наши разговоры про то, как мы состаримся вместе, переедем в домик на Шетландских островах, заведем стаю кошек.

– Ох, Фрэнки, – вздохнула Джек. И будто собралась добавить что-то еще, но так и умолкла на этих двух коротких словах, позволив им вместить все невысказанное, что оставалось между ними. – Вообще-то, скорее, выводок. Или семейство.

– Чего?

– Кошки не живут стаями, они одиночки. Так что, скорее, выводок, – объяснила Джек.

Фрэнки чувствовала, что они вот-вот сорвутся в пропасть. И в глубине души ждала этого момента, торопилась произнести вслух то, чего обе так долго избегали. Но вместо этого задала вопрос, который не давал ей покоя с самого приезда Джек и ответ на который она смутно угадывала, но все же боялась услышать, предчувствуя, что все ее неясные подозрения в этот миг станут реальностью.

– Почему ты так долго не приезжала?

– Что? – с запинкой выговорила Джек. Вопрос, похоже, застал ее врасплох.

– Что слышала. Где ты была все это время? Так мне ничего и не объяснила. Чем ты там занималась? Что это за важные дела такие, ради которых можно лучшую, с позволения сказать, подругу бросить на произвол судьбы? – Голос Фрэнки звучал твердо, размеренно.

Джек отвела взгляд.

– Где ты была? – повторила Фрэнки с нажимом, смертельно страшась ответа. Она не знала, что и думать, но готова была поспорить, что подруга утаила от нее нечто серьезное и, хуже того, до сих пор держалась за эту тайну.

– У меня была важная встреча.

– И что на этот раз? – рассмеялась Фрэнки. – Благотворительный раут? Возможность мелькнуть в прессе?

Джек решительно посмотрела ей в глаза:

– Прием. У врача.

Гнев моментально отступил. Фрэнки ожидала услышать что угодно, но только не это. Она попыталась успокоиться, собраться с мыслями.

– У тебя все…

– Да в порядке я, Фрэнки, – огрызнулась Джек, заливаясь краской. – Просто, если верить врачу, старовата, чтобы заводить детей.

Фрэнки застыла, не веря своим ушам. Разве не Джек вечно твердила, что нипочем не станет рожать, что не потерпит в своем доме спиногрызов, не позволит разрушить себе жизнь, как это случилось с ее матерью, с другими женщинами, которых она знала? Ведь потому они и сблизились после знакомства – обе презирали саму идею семейного счастья, обе божились: никаких мужей, никаких детей, и пусть общество подавится своими традициями. Впрочем, первую из этих клятв Джек уже успела нарушить.

– Ты ведь говорила, что никогда не… – начала Фрэнки, но вовремя спохватилась, умолкла на полуслове.

– Мало ли что я говорила, когда была моложе, – отрезала Джек. – Обстоятельства меняются, и люди тоже меняются. Жизнь наперед не расписана.

Она не оставила Фрэнки шанса ответить, начать спорить, призвав на помощь очередное переложение тех тезисов, которых обе держались когда-то. Развернувшись на каблуках, она зашагала к палаццо, ее плечи вздрагивали на ходу. Фрэнки в растерянности застыла посреди двора. Повернулась сперва налево, туда, где еще недавно болтались на волнах уже сгинувшие страницы рукописи, затем обратно, к пустоте, образовавшейся на месте Джек. Что делать? Она была не в силах принять решение. И потому стояла истуканом, дожидаясь неизвестно чего.

Глава 15

Остаток дня Фрэнки пыталась заснуть, стереть из памяти разговор с Джек и новую беспощадную правду об их будущем, об их дружбе, но пульсировавшая в затылке боль не позволяла забыться ни на секунду. Она понятия не имела, когда ушла Гилли, да и ушла ли вообще. Простояв бог знает сколько во дворе, Фрэнки вернулась в палаццо и бросилась прямиком к себе, вверх по лестнице, даже не подумав задержаться в гостиной, поговорить хоть с кем-то. Может, они до сих пор сидят там, голова к голове, шушукаются, перемывают ей кости, обсуждают, что таких, как она, надо держать в «Бримли-хаусах», подальше от нормальных людей. Как же болит голова. Зачем, черт возьми, надо было столько пить прошлой ночью?

Она со стоном перевернулась на другой бок. По свету, сочившемуся сквозь оконные стекла, поняла, что полдень остался далеко позади. Теперь-то Гарольд точно проснулся, можно звонить.

Прячась в спальне, Фрэнки успела разработать план. Чтобы получить ответы на все вопросы, доказать Джек и Леонарду, что она не ошибается насчет Гилли, нужна была информация, и она знала только одного человека, способного эту информацию раздобыть.

Осторожно преодолевая ступеньку за ступенькой, она то и дело замирала, прислушивалась – не донесутся ли из гостиной шаги, приглушенные голоса. Но стояла мертвая тишина. Фрэнки спустилась, сняла телефонную трубку и стала набирать номер; диск крутился нарочито медленно, каждый поворот занимал целую вечность.

– Да? – раздался из динамика голос редактора – громкий и, как ей показалось, слегка недовольный. В нем слышалась непривычная хрипотца, и Фрэнки на мгновение заподозрила, что поспешила, что пронзительная трель телефона вырвала Гарольда из крепкого, безмятежного сна. О его привычке отсыпаться по выходным ходили легенды, а сегодня как раз воскресенье.

– Гарольд, сможешь кое-что разузнать для меня? – затараторила она, не тратя времени на прелюдии. – Мне нужно, чтобы ты поспрашивал знакомых, слышал ли кто-нибудь о девушке по имени Гилли.

– Фрэнки? Это ты?

– Кто же еще? – с трудом сдерживая раздражение, ответила она. – Дело срочное, ладно? Возможно, она представляется полным именем. Гиллиан, скорее всего.

– Скорее всего? – не понял Гарольд.

– Да, – односложно ответила Фрэнки, игнорируя его очевидное замешательство. – Записал, не забудешь?

– Фрэнки, что-то случилось? У тебя проблемы? – не встревоженно, а словно бы недоверчиво спросил он. И после паузы добавил: – Фрэнсис, ты в порядке?

Если Гарольд назвал ее полным именем, это может означать одно из двух: он либо сердится, либо беспокоится о ней. Фрэнки тут же ощетинилась, надеясь, что все-таки сердится: чужим беспокойством она была сыта по горло.

– Так ты записал или нет?

Помолчав, он уточнил:

– А Джек с тобой?

– Тебе-то что? – огрызнулась Фрэнки. Упоминание о Джек разозлило ее куда сильнее, чем можно было бы ожидать. – С каких пор вы с ней неразлучные друзья?

– Нет, мне ничего, просто… – Он на мгновение замешкался. – Ты какая-то нервозная, что ли.

– Я такая же, как обычно, Гарольд.

– Прости, я вчера поздно лег и никак не соображу. С какой стати я должен расспрашивать людей про какую-то Гилли? Она тебе кто?

Фрэнки колебалась, прикидывая, как много можно ему рассказать. Затем вспомнила о реакции Джек на ее подозрения.

– Не хочу забивать тебе голову лишней информацией. Просто поверь мне, это важно.

– Что важно, Фрэнки?

– Важно разобраться, кто она такая, зачем сюда явилась… – Осознав, что сболтнула лишнего, она умолкла на полуслове.

– Фрэнки. Если я тебя в прошлый раз правильно понял, ты вроде бы собиралась домой.

Опять он меняет тему, и опять этот тон. Участливый, успокаивающий. Вот чего он добивается. Хочет угомонить. Разобраться с ней, как привык разбираться с проблемами в издательстве. Она дала себе пару секунд, чтобы подумать о его словах. Домой. Разве можно уехать сейчас, когда случилось то, что случилось?

– Фрэнки, – снова заговорил Гарольд, понизив голос, – дорогая, мы не можем себе позволить еще одного «Савоя». Я ведь тоже не всесилен. – Он помедлил. – И мои связи не безграни…

Не дослушав, Фрэнки повесила трубку и снова скрылась в спальне.

Вечером, спустившись на кухню, она услышала за спиной шаги Джек.

– Мы завтра уезжаем, – решительно заявила та. – Задержимся в Любляне на пару дней, как и собирались, а оттуда прямиком домой. – Выдержав паузу, она продолжила: – И, по-моему, тебе следует отправиться с нами.

– Зачем? – не оборачиваясь, отозвалась Фрэнки. – Неужто подыскали хорошую психушку, куда меня можно сплавить?

Издевка была жестокая, да и поделом. Реакции, впрочем, не последовало. Повисла тишина, и Фрэнки успела подумать, что зашла слишком далеко, что Джек сбежала, не потрудившись ответить, но та вдруг отрывисто сказала:

– Я спать.

Она всегда рано отправлялась в постель, когда злилась. А Фрэнки всегда подтрунивала над ней за эту привычку. Не сегодня.

– Значит, до завтра, – ответила она. Выждав минуту или две, чтобы Джек уж точно успела уйти, она выкинула в мусор недоеденный сэндвич и отправилась в гостиную, налить себе виски. Возле бара она обнаружила Леонарда, который, судя по выражению лица, отлично слышал все, что происходило на кухне.

– Что ж, – сделав глубокий вдох, начал он. – Наверное, пора нам с тобой поговорить?

Фрэнки кивнула.

– Но сразу предупреждаю, мне и так все известно. Гарольд рассказал.

– В таком случае, как насчет выпить?

С облегчением выдохнув, она чуть заметно улыбнулась:

– Не откажусь.

Пока Леонард смешивал «негрони» для нее и виски с содовой для себя, оба молчали. Фрэнки наблюдала за ним с дивана, не испытывая ни малейшего желания нарушать тишину.

– Ну вот, – сказал он наконец, вручая ей стакан. – Уж прости, что без цедры. Похоже, Мария сегодня не ходила за продуктами.

Он подмигнул, Фрэнки в ответ рассмеялась.

– Так и знала, что Джек ни разу и носа на рынок не показала.

Леонард усмехнулся:

– Она у нас не по этой части, что правда, то правда. Раздавать поручения – вот это ей по душе. – Улыбка сошла с его лица. – И, думаю, поэтому ей так тяжело, когда ее не слушают.

– Началось, – сказала Фрэнки, поднося стакан к губам.

– Да, началось. – Он сел на диван рядом. – Ты ведь не рассчитывала, что я тебя отпущу, не прочитав мораль?

– Надеялась, честно говоря, что пронесет.

– Сама ведь знаешь, как она о тебе волновалась после всего, что произошло. Оттого и кипятится по поводу и без, чего уж греха таить. – Он вскинул руки: – Все, я закончил.

– Спасибо, Леонард, – совершенно искренне ответила Фрэнки.

– Все утрясется, обещаю.

– Что утрясется?

– Да история с той женщиной.

– Гарольд то же самое сказал. – Она медлила, водя пальцем по кромке стакана. – Но предупредил, что может и судом закончиться.

– Может. Но только если она не отреагирует на наше письменное предупреждение. А в этом я сомневаюсь, очень уж у нас внушительные бланки. – Не сумев рассмешить Фрэнки, он добавил, на этот раз вполне серьезно: – Не волнуйся. До суда не дойдет.

– А если дойдет? – спросила она. – Я не уверена, что переживу.

– Тогда мы этот суд выиграем.

– Суть-то не в этом.

– Пожалуй, не в этом. – Леонард переменил позу. – Послушай, Фрэнки, надеюсь, это не слишком личный вопрос, но что на самом деле произошло той ночью? Что-то я читал в газетах, что-то узнал от Гарольда, когда начал заниматься этим делом, но хотел бы услышать твою версию, если, конечно, ты готова ей поделиться.

Фрэнки подняла на него удивленный взгляд:

– А Джек разве не рассказывала?

Он глухо хохотнул.

– Куда там, она ведь если упрется, из нее слова не вытянешь.

Фрэнки ответила не сразу, обдумывая услышанное.

– Это верно, но между мужем и женой вроде не должно быть секретов?

Леонард, недоуменно покосившись на нее, ответил:

– Тебе ли не знать, как мало ее волнуют условности.

И впрямь, ей ли не знать. И все же Фрэнки была удивлена, что Джек сохранила подробности той ночи в тайне, – удивлена и тронута. В каком-то смысле это значило больше, чем любые уверения в вечной дружбе.

– Да все началось с дурацкой рецензии, – произнесла она и тут же умолкла, покачала головой, горько усмехнулась.

Леонард придвинулся ближе:

– Что такое?

– Нет, все в порядке, просто когда говорю об этом вслух, звучит так глупо. – Она резко выпрямилась. – А сигаретки у тебя не найдется? Я вообще-то обычно не курю, но…

– Найдется, – кивнул Леонард. Он извлек из кармана пачку и, вручив ей сигарету, щелкнул зажигалкой.

Фрэнки крепко затянулась, сдерживая кашель.

– Я почти не спала.

– Из-за рецензии?

– Да… Но не только. Боялась за следующий роман. До сих пор боюсь. У меня договор еще на одну книгу, да и то не на публикацию, а на право первого рассмотрения рукописи, и продажи в последнее время неважные. Когда я прочитала ту рецензию, чувство было, что кто-то записал и опубликовал в газете мои самые страшные тайны, мои худшие кошмары. Я просто с катушек слетела. Пыталась выяснить, кто автор, – можно подумать, это бы что-то изменило, – все время уговаривала себя одуматься, успокоиться, а толку-то. Тем вечером мне было так тошно сидеть дома. Даже объяснить не могу, меня будто жгло изнутри, не могла на месте усидеть, как ни старалась заглушить это чувство. А уж я старалась. Пила, пила, пила, пока мне вдруг не пришло в голову, что прогуляться до «Савоя» – отличная идея.

Гарольд как раз устраивал прием в баре «Американ», в честь какого-то молодого писателя, от которого они там с ума сходят. Все уши мне прожужжал про этот прием, а я наотрез отказывалась. И правильно делала. Но тут здравый смысл мне изменил, слишком уж велик был соблазн доказать себе, что я в полном порядке. Что плевать я хотела на эту рецензию. Чушь собачья, разумеется. Я к тому моменту уже едва соображала, что творю. Поэтому, наверное, и пошла. Доказать себе и всем, что могу.

У меня в голове уже почти помутилось, но я все-таки заметила, что кто-то на меня смотрит. Какая-то женщина. Я ее не знала, сразу отвернулась, но, честное слово, Леонард, она пялилась и пялилась. А я уже была не в себе, думала, что все вокруг читали эту чертову рецензию, что все ее обсуждают, и меня заодно. – Она сделала паузу, внезапно жалея, что выпила целый стакан «негрони». Легкое головокружение будто переносило в ту ночь, в воспоминания, которые до сих пор, после всех попыток склеить их воедино, оставались пестрым калейдоскопом осколков. – Я выпила еще бокал вина. Может, два. Не помню точно. И в какой-то момент поняла, что с меня хватит.

– Чего хватит? – спросил Леонард.

Фрэнки попыталась мыслями вернуться в то мгновение.

– Я себя в жизни не чувствовала настолько униженной. И решила, что так этого не оставлю. – Она вспомнила, как направлялась к той женщине, пошатываясь и запинаясь, но ни на секунду не выпуская ее из виду, и неловко заерзала на диване. – Это уже потом выяснилось, что она понятия не имела, кто я такая. И даже в «Савое» не жила, просто заглянула встретиться с подругой. – С каждой новой деталью рассказ давался все тяжелее. – Пока они сидели в баре, официант принес им по коктейлю «от анонимного поклонника», и они, уже слегка навеселе, просто развлекались, смеялись, пытались угадать, кто этот загадочный воздыхатель. – Фрэнки подняла взгляд на Леонарда: – Она и смотрела-то не на меня. А на мужчину за моей спиной.

Леонард закрыл глаза.

– Ох, Фрэнки.

– И не говори.

Впервые она рассказала кому-то, кроме полицейских, полную версию произошедшего. Даже Джек не знала всех подробностей. А Фрэнки отказывалась их обсуждать. Слишком противно, слишком стыдно.

– Вызвали полицию, разумеется. – Она поставила пустой стакан на столик. – Я умудрилась вспомнить телефон Джек. Гарольд был уже на месте, хоть и не сразу разобрался, что произошло. Вдвоем они как-то все уладили, а потом меня отправили отдохнуть в «Бримли». Я там оставалась сколько могла, но делалось только хуже. Я без конца думала о том, что натворила. Днями и ночами. Каждое утро просыпалась с одной и той же мыслью. За каждым поворотом мне мерещилась эта женщина, казалось, вон на солнце сверкает рыжая копна. – Она огляделась. – Задержись я там подольше, точно бы спятила. Так я и оказалась здесь.

Леонард не сводил с нее глаз, в которых, вопреки ее опасениям, не читалось ни отвращения, ни ненависти, лишь глубокая задумчивость или, скорее, пытливый интерес.

– А сегодня еще и это.

– Еще и это, – со вздохом согласилась Фрэнки.

Прихватив ее пустой стакан, Леонард направился к бару.

– Теперь мне ясно, почему Джек беспокоится.

Пока он разливал кампари, Фрэнки следила за его руками.

– О чем? Что у меня опять крыша поедет? – Хмурясь, она изучала выражение его лица. – Что, даже не спросишь?

Леонард смерил ее долгим взглядом:

– О чем?

– Не сама ли я это сделала. В смысле, выбросила рукопись в канал. Да и существовала ли эта рукопись вообще.

Выдержав короткую паузу, он подошел к Фрэнки и протянул ей стакан.

– Нет, пожалуй, не буду.

Она благодарно кивнула:

– Спасибо, Леонард.

– Я не считаю тебя сумасшедшей. – Он выразительно посмотрел ей в глаза. – С какой стати тебе так себя подставлять? Ты же умная женщина.

– Спасибо, – повторила она. – Но я все не могу отделаться от мысли, что Гилли это нарочно. Я и Джек то же самое сказала, но она слушать не желает.

Леонард кивнул:

– Понимаю.

– Впрочем, какая разница? Так или иначе, роман погиб. – Она потупилась. – Его не вернешь.

– Но ты ведь один раз его написала? Значит, сможешь написать снова.

Понимая, что он всего лишь пытается ее подбодрить, Фрэнки слабо улыбнулась.

– Боюсь, не все так просто.

– Верю, тебе виднее. – Он помолчал, прежде чем продолжить: – И что ты теперь собираешься делать?

Фрэнки задумалась. Можно и правда увязаться за ними, поехать в Любляну. Проще решения не придумаешь, к тому же не придется торчать в палаццо одной. Ведь она созналась во всем, рассказала без утайки о самом ужасном поступке, какой только совершала в жизни, а ее собеседник, у которого, к слову, были все причины ее ненавидеть, и не подумал отвернуться. Леонард выслушал ее, кивал, иногда морщился, но в глазах его ни разу не отразилось ничего, кроме сострадания и жалости. Он вовсе не видел в ней того монстра, каким она сама себе представлялась после «Савоя». Фрэнки ощущала внезапную легкость, будто камень упал с души. И потому вполне могла вообразить, как пакует вещи и вместе с Джек и Леонардом переступает порог палаццо.

Но понимала, что это лишь фантазия.

Согласившись, она не только испортит им поездку, но и вконец разрушит свои отношения с Джек. Сейчас им лучше не видеться: Джек нужно время, чтобы остыть и простить ее, а Фрэнки – чтобы вернуть покой, который подарила ей Венеция.

Знать бы только как.

Она откинулась на спинку дивана.

– Если честно, Леонард, впервые в жизни понятия не имею.

– Думаю, тебе пойдет на пользу личное пространство. Возможность вдохнуть полной грудью и все такое прочее.

Личное пространство. Еще совсем недавно казалось, что пространства у нее вполне достаточно, даже слишком, нестерпимо много.

– Ты не забывай, я одна не останусь. Есть же еще загадочные соседи, – шутливо отозвалась она, рассчитывая разрядить атмосферу.

На лице Леонарда мелькнуло беспокойство.

– Что такое? – спросила Фрэнки.

– Дело в том, – начал он, – что я лично спрашивал у Марии насчет соседей. И однажды, пока вас с Джек не было, даже поговорил с управляющим. Пришлось смахнуть паутину со своего итальянского – выяснилось, что он вовсе не так хорош, как мне помнилось.

У Фрэнки перехватило дыхание.

– И что же?

– Он говорит, что в соседней квартире никто не живет. И уже довольно давно. Предыдущие владельцы пропали без вести во время войны, а новый хозяин сдавал ее и даже пытался продать, но покупателей не нашлось.

– Это точно?

– Совершенно точно.

Фрэнки нахмурилась.

– Значит, померещилось, – уступила она. Кто знает, возможно, свет включался из-за коротких замыканий, а шаги были всего лишь эхом, гулко бродившим по пустым комнатам палаццо. Но та тень в окне… Она невольно поежилась. – Ну, хватит об этом.

Они допили коктейли в спокойной, уютной тишине, а после разошлись по своим спальням.

Фрэнки забралась в постель, торопясь поскорее заснуть, оставить в прошлом этот день, ссору с Джек, гибель рукописи. Но все не получалось отделаться от предчувствия, что ни в том, ни в другом случае утраченного не вернуть. Плотнее закутавшись в одеяло, она приказала себе ни о чем не думать.

Ночью ей снился канал, белоснежные страницы, разбросанные по поверхности воды, чужие руки, тянущиеся к ним из глубины.

Утром лило как из ведра.

Смаргивая туман в глазах – напоминание о двух выпитых на ночь коктейлях, – Фрэнки взглянула в окно и поймала себя на мысли: дурной знак. Небо окончательно почернело, и дождь словно бы переменился, было в нем теперь что-то угрожающее. Может, из-за ливня Джек перенесет отъезд хотя бы на денек? Увы, Фрэнки слишком хорошо ее знала, чтобы надеяться, – если уж та приняла решение, никакой дождь ее не остановит. Она со вздохом выбралась из постели и натянула халат.

При виде Джек и Леонарда сомнения отпали сами собой: едут, несмотря ни на что, и совсем скоро. Оба уже собрали чемоданы и ждали, готовые ко встрече с непогодой – в непромокаемых плащах и резиновых сапогах.

– Точно не поедешь? – спросила Джек, пока Фрэнки спускалась в пиано нобиле.

Спиральная лестница под ногами вихляла и скрипела будто бы сильнее обычного. Пришлось схватиться за перила.

– В Любляну-то? – Фрэнки притворно содрогнулась. – Вот еще.

– По-моему, тебе не стоит оставаться тут одной.

Джек уже не выглядела такой разгневанной, как вчера, но все же в выражении ее лица сквозила некоторая враждебность, которую – это Фрэнки прекрасно понимала – поможет стереть лишь время.

– Ничего со мной не сделается, – только и сказала она, зная, что нет таких слов, которые могли бы за оставшиеся минуты починить их дружбу. – Если, конечно, ты не намекаешь, чтобы я выметалась.

– Не драматизируй, я тебя умоляю, – с каменным лицом отозвалась Джек. – Я просто считаю, что это неразумно.

Фрэнки рискнула улыбнуться:

– Можно подумать, я когда-то поступала разумно. (Смеха в ответ не последовало.) Не волнуйся, у меня все будет в полном порядке.

Джек открыла было рот, чтобы возразить, но тут вмешался Леонард:

– Ладно тебе, Фрэнки у нас большая девочка. Сможет о себе позаботиться.

Его жена смерила обоих испытующим взглядом.

– Как скажете, – заявила она, приглаживая волосы. И будто бы собралась что-то добавить, но мгновение спустя молча развернулась и направилась к выходу.

– У нее самой-то все будет хорошо? – спросила Фрэнки, глядя в пустоту, туда, где еще секунду назад стояла Джек.

Леонард со вздохом подхватил чемоданы.

– Горя с вами не оберешься. Джек вечно твердит, что мы с тобой ее в могилу сведем. А я что-то боюсь, как бы это вы меня туда не свели. – Он поцеловал Фрэнки в щеку. – Не переживай, она справится. Ты ведь знаешь Джек, пару дней покипятится, а там и остынет.

Фрэнки кивнула.

– Скажи ей, чтоб звонила.

– Скажу.

Когда Леонард скрылся из виду, она еще долго стояла одна в гостиной. Не смотрела в окно на их удаляющиеся спины, не видела, обернулась ли Джек напоследок, бросила ли через плечо встревоженный взгляд, – хотелось надеяться, что да, страшно было представить, что нет. Фрэнки не двигалась, пока тело не покрылось мурашками, пока холод, ползущий вверх по ногам, не пробрал до костей, пока не начала бить дрожь. Лишь тогда она поднялась на третий этаж, пустила горячую воду и долго лежала в ванне среди густых белесых клубов пара, наблюдая, как кожа сперва краснеет от жара, а потом светлеет, постепенно остывая.

Остаток дня она провела в пасмурном настроении, которому вторила погода за окном: завеса дождя становилась все плотнее, а туман – все непрогляднее, будто намеревался поглотить Венецию без остатка. Порывы ветра ударялись о стены палаццо, набрасывались на всякого, кто осмеливался показать нос на улицу. Ближе к вечеру, бесцельно переходя из одной комнаты в другую, Фрэнки с удивлением осознала, что город снаружи почти исчез – никаких гондол, никаких признаков жизни.

Одиночество казалось абсолютным.

Глава 16

Позже, стоя посреди холла, – дело было днем, но из-за ненастной погоды и полумрака снаружи казалось, что уже вечер, – Фрэнки краем глаза уловила какое-то мимолетное движение.

Она сама не помнила, зачем пришла туда. Вероятно, со скуки – без друзей и без романа в палаццо царила тягостная пустота. Ища, чем бы занять голову, как бы еще отвлечься от мрачных мыслей, она спустилась на первый этаж и остановилась недалеко от окна в позе, которую давным-давно, в детстве, приходилось принимать на занятиях у мадам Дюмонт, демонстрируя выворот стоп. Замерев во второй позиции – руки в стороны и чуть вперед, – она заметила, как что-то шевельнулось на периферии зрения. На секунду она оцепенела, но тут же уронила руки и бросилась к окну.

На другой половине палаццо кто-то был, и этот кто-то наблюдал за ней. Фрэнки провела ладонью по стеклу с фацетом, грязному и мутному от возраста, в безнадежной попытке его отчистить, но очертания снаружи остались неясными. И все же сомнений быть не могло. Силуэт на той стороне определенно принадлежал человеку, который, стоя у окна, смотрел на дождь. И на Фрэнки.

Не теряя ни секунды, она бегом спустилась по лестнице, пересекла двор и замолотила кулаком в дверь – громко и напористо. А не дождавшись ответа, закричала:

– Эй, вы! Я вас вижу! – Шум дождя проглотил ее слова. – Я вас вижу! – крикнула она снова.

Как и ожидалось, реакции не последовало. Фрэнки надавила на кнопку звонка – раз, другой, третий. Дала себе время отдышаться. А затем, наперекор здравому смыслу, наперекор внутреннему голосу, который уговаривал вернуться домой, взялась за ручку и повернула ее.

Дверь, щелкнув, отворилась.

Внутри эта половина палаццо была отражением противоположной. Все в ней было точно так же – и совсем не так. Фрэнки будто попала в Зазеркалье. Гостиная походила на ее гостиную, но выглядела совершенно иначе. Та же планировка, та же мебель – призрачные вещи, накрытые ветхими, загрубевшими от времени и пыли простынями, к которым не прикасались уже много лет. Она вспомнила, как ребенком боялась Бармаглота, готового в любой момент наброситься из темноты, и застыла у лестницы, не смея ступить ни шагу на непослушных, ватных ногах.

Снова позвала хозяев, но и теперь никто не откликнулся. Медленно продвигаясь вглубь палаццо, она слышала лишь шелест собственных шагов, а за ее босыми ступнями тянулся мокрый шлейф непогоды. Фрэнки звала все тише, тише, пока не умолкла совсем. Гостиная осталась позади, и, минуя одну за другой дальние комнаты пиано нобиле, легко скользя по плитам пола, она все отчетливее понимала: здесь никто не живет. Во всяком случае, никому не следовало бы здесь жить.

На третьем этаже стояла все та же пронзительная тишина. Фрэнки и сама не знала, чего ждет – что из-за занавески выскочит привидение, станет грохотать цепями? Нет, ничего и никого там не было.

От идеи подняться на чердак она едва не отказалась. Соваться туда лишний раз ей не приходило в голову и на своей половине, а уж здесь и подавно. И все же, зная, что не сможет спать спокойно, не обыскав все помещения, она заставила себя медленно, ступенька за ступенькой, взобраться наверх.

Проходя по коридору вдоль череды крохотных комнатушек, она вбирала глазами пустоту. И вдруг, уже готовясь с облегчением выдохнуть, спуститься во двор, наконец примириться с мыслью, что ей все померещилось, застыла у двери в последнюю. В дальнем углу, там, где в других каморках зияла пустота, в этой виднелась груда одеял – немудрящая замена постели.

Впрочем, не ошиблась ли она? В конце концов, это тряпье могли оставить предыдущие хозяева квартиры, кто-то из арендаторов мог скинуть пару покрывал с диванов и забыть при переезде. Но в этом Фрэнки почему-то сомневалась. Новая уверенность стучала в висках. Все это время она воображала себе бог знает что – пожилую пару, спрятавшуюся от чужих глаз среди древних, крошащихся стен, одинокую женщину, проводящую дни в бесцельных скитаниях по пустым комнатам, – и лишь теперь поняла, что никого из этих людей никогда не существовало. Здесь не было ничего, кроме пыли, паутины и щупалец влаги, темнеющих на потолке, тянущихся к стенам. Воздух был пропитан их затхлой, плесневелой вонью. Фрэнки сдернула с головы платок, прижала к лицу. Развернувшись, она бросилась вниз по лестнице – прочь из этого проклятого места, из этого саркофага, откуда боялась не найти выхода. Нет, она не из тех, кто верит в призраков, но есть на свете вещи и пострашнее.

Распахнув дверь, она вырвалась из холла во двор, вне себя от счастья подставила лицо дождю и ветру. Жадно хватая ртом воздух, попыталась усмирить разбушевавшееся сердце.

Вернувшись в спальню, Фрэнки тут же принялась за сборы.

Прочь из Венеции, и как можно скорее.

Глава 17

Водные такси не ходили, гондолы, укрытые брезентом, сиротливо покачивались у причалов. Ну что ж, значит, пешком.

Внутренний двор затопило. Сквозь решетчатые ворота, отделявшие палаццо от канала, струилась вода. Старая резная гондола трепыхалась на волнах, гремела цепью, точно умоляя спустить ее с привязи. Металлический лязг гулко отскакивал от стен. Фрэнки невольно дернула плечами, из-за шума ли, из-за дождя ли, и это безотчетное движение пустило по телу дрожь, которую она не сумела унять и затряслась вся, с ног до головы, стуча зубами. На мгновение она оцепенела, застыла посреди двора, почти не чувствуя ледяных рук.

К счастью, она додумалась надеть огромные, размера на два больше, чем нужно, резиновые сапоги, оставшиеся в доме не то от Марии, не то от предыдущих жильцов. Но потоп все же испугал ее – от одного вида зеленой воды, зловеще колыхавшейся уже на уровне лодыжек, не терпелось поскорее сбежать. Она неловко шагнула вперед, одной рукой держа потрепанный кожаный чемодан, а другую прижимая ко рту и носу, пытаясь хоть как-то защититься от серного смрада. Даже этот знакомый, характерный дух Венеции – Фрэнки давно привыкла, что так пахнет вода, посуда, да и ее собственное тело, – сегодня казался острее, интенсивнее. Она уткнулась носом в шарф, стараясь не дышать. Было в этой вони что-то звериное, тянуло гнилью, от которой тошнота подкатывала к горлу.

Без гондол дорога к вокзалу заняла целую вечность. Она без конца сворачивала из одного переулка в другой, обходя те тупики, которые помнила, выбираясь из тех, что заставали врасплох. Несколько раз едва не бросила чемодан, который словно тянул ее под воду, поднимавшуюся все выше и выше, но все-таки продолжила путь со своей поклажей, подгоняемая горячей, насущной необходимостью как можно скорее уехать из Венеции. Вздрагивая всем телом под тяжестью чемодана, проливным дождем, немилосердными порывами ветра, она перешла мост Риальто. Миновала кампо, затем второе, третье; одни узнавала, другие, пусть даже смутно знакомые, из-за наводнения казались чужими. Не раз и не два она понимала, что заблудилась, что понятия не имеет, где находится и где выход из этого лабиринта улиц, и в такие мгновения даже не пыталась сдержать возгласа ярости. Но упорно шла вперед, зная, что отыскать выход необходимо – надо сбежать, убраться отсюда, пока еще не слишком поздно.

Чемодан тормозил Фрэнки, путался под ногами. О содержимом его, которое едва ли удастся донести до вокзала сухим – дождь и ветер усиливались с каждой минутой, – она старалась не думать. Лишь настойчиво двигалась к цели, склонив голову, сощурив глаза и отказываясь внимать страху, шептавшему на ухо, что происходит нечто аномальное, что так не может, не должно быть.

Дрожащая, промокшая до нитки, Фрэнки толкнула дверь вокзала, но не увидела никого, кроме нескольких служащих. Ни единого пассажира. Страстно желая хоть ненадолго укрыться от дождя, она все же в нерешительности замерла на пороге, точно забрела куда-то, где чужакам не рады. В здании стояла пронзительная тишина. Даже молотивший по крыше дождь не заглушал эха ее шагов, разносившегося по пустынному вестибюлю.

Служащий в кассе, услышав ее вопрос, покачал головой:

– Поездов уже нет, синьора.

Фрэнки не слишком удивилась – в глубине души она знала, что так и будет, просто отказывалась верить. Теперь, когда от реальности было не скрыться, пришла настоящая паника. Бежать некуда.

Кассир жестом указал на улицу, туда, где с неба хлестала вода, а ветер стремительно превращался в ураган:

– Вода не уходить.

Фрэнки ничего не поняла.

Он умолк, подыскивая слова.

– Радио? – спросил он наконец.

– Нет, у меня нет радио, – дрожащим голосом отозвалась она. – И я не говорю по-итальянски.

Кассир сочувственно кивнул, и Фрэнки едва не спросила, чему он сочувствует больше – отсутствию радио или неспособности понимать местный язык.

– Такой дождь, – сообщил он, указывая на потолок, – не нормальный.

От одного взгляда наверх ее передернуло. Она снова повернулась к кассиру:

– Что мне делать?

Фрэнки не привыкла оказываться в подобных ситуациях. Она много лет сама справлялась с любыми напастями и гордилась своим умением жить, ни на кого не рассчитывая. Временами ей хотелось, чтобы кто-то оказался рядом, как, например, той ночью, когда она позвонила Джек, но никогда прежде ей не требовалось присутствие другого человека. Во всяком случае, не в практическом смысле. Теперь же она понятия не имела, куда идти, что делать. Знала только, что не хочет возвращаться в палаццо. Одно воспоминание о фигуре в окне заставило ее крепче ухватиться за ручку чемодана.

– Синьора. – Кассир протянул руку сквозь решетку, будто испугавшись, что она упадет.

Фрэнки даже не замечала, что нетвердо стоит на ногах.

В ту же секунду лампы погасли и вокзал погрузился во тьму.

– Вам надо в безопасность, синьора.

Глава 18

В половине седьмого в дверь позвонили.

Фрэнки не двинулась с места, лишь поднесла к губам бокал, и вино разлилось по онемевшему языку, окутало онемевшее сознание. На секунду она испугалась, что не закрыла дверь, но тут же вспомнила, как повернула ключ в замке, как услышала приятный щелчок и ощутила тусклую надежду: теперь тому, что живет на другой половине палаццо, не пробраться внутрь. Все прочие страхи она утопила в вине.

Окна смотрели наружу черными провалами – вернувшись с вокзала, Фрэнки не стала включать свет, темнота куда лучше соответствовала ее настроению, – а значит, звонивший, кто бы это ни был, наверняка подумает, что хозяева уехали. Единственным источником света в гостиной было слабое пламя свечи.

Кто бы это ни был.

Ха.

Будто неясно, кто звонит. Да кто это может быть, кроме нее? Фрэнки сделала еще один долгий, задумчивый глоток. Предпочла бы чего покрепче, но после их с Леонардом возлияний предыдущим вечером в баре осталось только вино, а все магазины, попавшиеся на обратном пути, были наглухо заперты из-за непогоды.

Трель звонка снова разнеслась по палаццо, подчеркивая и без того до боли очевидную пустоту, полнейшее одиночество. Но Фрэнки все же не спешила открывать. Одной быть не хотелось, но компании Гилли хотелось и того меньше. Раздался очередной звонок.

До чего настырная девица.

Позже Фрэнки гадала, как поступила бы, не прикончи она к тому моменту уже полбутылки вина. Скорее всего, скрылась бы в ванной, пустила горячую воду и сделала вид, что никого нет дома. Именно это подсказывал здравый смысл.

Но той ночью ей было не до здравого смысла.

В дверях, дрожа, стояла Гилли, а позади нее бушевали ветер и дождь. С возвращения Фрэнки стихии разыгрались лишь сильнее, а вода доходила уже до середины икры, и если сама она предусмотрительно натянула резиновые сапоги, то девушка явилась в обычных туфлях без каблука. Вместо того чтобы посочувствовать ей, Фрэнки нахмурилась:

– Что вы здесь делаете?

– Пришла извиниться, – начала Гилли, зябко ежась. И, угадав сомнения Фрэнки, добавила: – Пожалуйста, Фрэнсис. Не прогоняйте меня. Погода просто жуткая. – Она помолчала. – А я не хочу торчать в холодном отеле среди незнакомцев. В такие моменты хочется быть с друзьями.

Фрэнки слегка удивилась, услышав эти слова. После всего, что случилось, после всех обвинений, которые она швырнула Гилли в лицо, как-то не верилось, что та продолжает считать ее подругой.

Гилли тем временем открыла сумку.

– А если и этого недостаточно, чтобы меня приняли, – она извлекла бутылку виски, – готова поспорить, что в баре у вас шаром покати.

После секундной заминки Фрэнки посторонилась, пропуская ее внутрь. Переходя затопленный двор вброд, они держали ладони над головой в безнадежной попытке защититься от дождя.

Едва оказавшись в гостиной, Гилли бросилась к камину.

– А где ваши друзья?

– Боюсь, вы с ними разминулись. Они утром уехали в Любляну.

– Держу пари, погода у них там получше, чем у нас.

– Пожалуй, – согласилась Фрэнки, наблюдая, как Гилли стягивает чулки и туфли. Покончив с этим, девушка рухнула на диван и подтянула под себя мокрые ноги так непринужденно, словно в ее визите не было решительно ничего необычного, словно сцена, разыгравшаяся в этой самой комнате меньше двух суток назад, ничего не значила.

– Кажется, – скрестив на груди руки, начала Фрэнки, – вы хотели что-то мне сказать?

– Сначала я вам загадаю загадку, – тут же сменила тему Гилли. – Как по-вашему, сколько раз в «Макбете» произносят слово «кровь»?

– Гилли.

– Правильный ответ: сорок два.

От вина у Фрэнки мутилось в голове, путались мысли. Она попыталась вспомнить, зачем вообще открыла дверь, зачем впустила чужого человека в дом, который уже привыкла считать своим.

– Гилли, – повторила она. Испуганной девушка не выглядела – вряд ли хоть что-то на свете способно ее испугать, – но, по крайней мере, виноватое выражение лица казалось неподдельным. – Вы вроде бы хотели извиниться.

Та кивнула, словно собираясь с духом.

– Я много об этом думала и не помню, чтобы открывала окно, Фрэнсис. Но если так вышло, мне очень-очень жаль. Честное слово. Вы ведь знаете, я ваша преданная поклонница, мне бы и в голову не пришло уничтожить вашу рукопись. Это так ужасно, что она погибла. – Гилли на секунду замешкалась. – Вы много успели написать?

– Уже заканчивала, – ответила Фрэнки.

Гилли закрыла лицо руками:

– О боже. Фрэнсис, я даже не знаю, что сказать, как вымолить у вас прощение.

Фрэнки отвернулась к окну. Вспомнила о страницах, которые теперь лежали на дне канала, если от них вообще что-то еще осталось. От одной мысли она содрогнулась. Тряхнула головой, пытаясь прогнать винный туман.

– Так почему вы с самого начала этого не сказали? – спросила она.

– Я при вас ужасно нервничаю, Фрэнсис. Никогда не знаю, что говорить.

Глядя ей в глаза, Фрэнки будто впервые осознала, насколько Гилли молода, и сердце необъяснимо сжалось. Она открыла рот, но не вымолвила ни слова, онемев от стыда за то, что, по меткому выражению Джек, в очередной раз заблудилась в закоулках собственного разума и упорно выставляла Гилли злодейкой, хотя роль была явно из чужого амплуа. Как ей удалось принять столь очевидную случайность за коварство?

– Давайте я вам налью чего-нибудь выпить? – Голос Гилли едва заметно дрогнул. Она вытянула вперед руку. – Пожалуйста, забудем об этом, хорошо? Мы так прекрасно проводили время вместе, нельзя, чтобы одно-единственное недоразумение все испортило. Пожалуйста, можно я вам чего-нибудь налью?

Еще час назад Фрэнки с уверенностью заявила бы, что в жизни больше не согласится принять бокал из ее рук, но некогда твердая решимость поминутно таяла, размягчалась, как неизбежно происходило всякий раз, стоило Гилли оказаться рядом. И чем эта несносная девица ее подкупала? Почему все время заставляла сомневаться? Фрэнки, привыкшей держаться своих суждений, подобные метания были совершенно не свойственны. Она с кивком опустилась на диван, а Гилли, достав два стакана, плеснула в каждый из них виски и, помедлив, добавила еще понемногу.

– Будете по ним скучать?

Осознав, что реплика предназначалась ей, Фрэнки подняла глаза:

– По кому?

– По вашим друзьям. Джек и этому, как его там.

– Леонарду, – подсказала Фрэнки, замечая, что впервые произносит его имя с нежностью. – Так ведь не навсегда же они уехали.

Гилли дернула плечами:

– Я бы расстроилась, если бы мои друзья меня бросили.

– Вот дуреха, – почти ласково сказала Фрэнки. – Никто меня не бросил. Они с самого начала собирались в Любляну.

Поразмыслив, Гилли вручила ей стакан, плюхнулась на диван и снова поджала ноги.

– Получается, теперь вы целиком в моем распоряжении. – Она бросила взгляд в угол, где стоял неразобранный чемодан. – Если, конечно, вы сами не собираетесь уехать.

– Да я пыталась. Дотащила этот чертов баул до самого вокзала, а там мне сказали, что из-за погоды все поезда отменили.

– Но почему?

– Почему я хотела уехать? – Причины пронеслись у Фрэнки в голове: ссора с Джек, силуэт в окне, обманчивая, зыбкая тишина, расползавшаяся по углам палаццо. – Наверное, просто поняла, что пора.

– Мне будет вас не хватать, если вы уедете, – сказала Гилли. – Мы тут как будто в своем собственном мирке живем, правда? Лондонская суета в одночасье его разрушит, совсем не хочется туда возвращаться. Не знаю, понятно ли, о чем я.

Фрэнки не сумела подобрать слов, чтобы объяснить, насколько ей знакомо это чувство, и потому лишь кивнула.

После этого они говорили обо всем и ни о чем, Гилли рассказывала о своей семье, вспоминала истории из жизни. Выяснилось, что она единственный ребенок, о чем, конечно, нетрудно было догадаться. Отец ее, некий Ларсон, – надо думать, и Гилли носила ту же фамилию – владел журналом, который унаследовал от своего отца, а мать работала в этом журнале старшим редактором, прежде чем променять карьеру на замужество и воспитание дочери.

– Она, должно быть, интересная личность, – прокомментировала Фрэнки.

– Это она меня с юности побуждала писать. Наверное, не думала, что я настолько увлекусь. – Гилли смотрела в огонь. – А теперь все больше соглашается с папой. Он считает, что пора бы мне уже заняться делом. Замуж выйти, например.

Фрэнки рассмеялась.

– Он не возражал, пока я писала рассказы под псевдонимом. Думал, побалуюсь и брошу. А вот мысль о публикации романа у него восторга не вызывает. – Она состроила недовольную гримасу. – Боится, меня после этого замуж не возьмут.

– А вы что думаете?

– Что это сплошное мракобесие, к тому же мне мало быть просто женой. – Ее, казалось, поразила собственная дерзость. – Поэтому я с ними не очень лажу, даже с мамой. Не понимаю, как можно было пожертвовать своей жизнью, своими амбициями ради других. Жаль, что я не знала ее молодой, пока она еще не превратилась в строгую, чопорную леди и не взъелась на меня за то, что я таковой становиться не желаю. – Гилли повернулась к Фрэнки: – Остается только гадать, что бы она сказала про вас.

– Почему это?

– Потому что вы вроде бы и строгая, и чопорная, но совсем иначе. Она ханжа, а вы нет, вы просто суровая и остроумная.

Они посидели в тишине, слушая, как трещат дрова в камине. Затем заговорили о Фрэнки, о ее карьере и, хотя об этом она вспоминать не любила, о войне и родителях, которые пережили все до единого авианалеты, все бомбы, со свистом падавшие в ночи, все взрывы, опалявшие небо, а потом нелепо погибли за пару недель до объявления мира.

– Где это случилось? В Лондоне или за границей? – шепотом спросила Гилли.

– Дома, в Лондоне. – Фрэнки горько усмехнулась. – Стоит кому-то рассказать, все тут же предполагают, что они погибли на войне. Нет, не на войне, всего лишь во время войны. Попали в аварию. Если верить врачам, умерли мгновенно. По крайней мере, не мучились. Но как же это было глупо и бессмысленно. С бессмысленностью я так и не смирилась.

В тот день время для Фрэнки остановилось. Когда она открыла дверь и увидела на пороге полицейских, сердце сперва замерло, а потом и вовсе перестало биться. Выходит, не зря беспокоилась. Утром, вернувшись домой после ночной смены – голова еще гудела от воя сирен, – она остановилась у входа, потерла воспаленные глаза, прислушалась. Тишина. Ни звука. Никто не готовит завтрак, не скребет деревянной лопаткой по стенкам сковороды, не шуршит газетой, не спрашивает, как прошла ночь. Позже ей говорили, что, услышав об аварии, она оцепенела – так и замерла, протянув к полицейскому руку, точно надеялась не дать ему произнести вслух правду, которую знала заранее. Порой ей казалось, что она навсегда застряла в этой минуте, на этом пороге, обреченная раз за разом получать худшую весть в своей жизни.

Гилли взяла ее за руку:

– Мне ужасно жаль, Фрэнсис. Представить не могу, как вы это перенесли.

Не доверяя своему голосу, Фрэнки кивнула. А спустя несколько минут, когда вновь обрела способность говорить, призналась, что поэтому и начала писать. Не нашла другого способа справиться с горем, все прочее казалось пустым, бессмысленным.

Гилли внезапно выпрямилась, лицо ее приняло необыкновенно серьезное выражение.

– Послушайте, Фрэнсис, я понимаю, что все сделала неправильно, у меня почему-то иначе не выходит, но вы ведь его прочтете? – спросила она, широко распахнув глаза. – Мой роман, я имею в виду. Я вам первой показываю, никто еще и слова из него не видел. А ваши книги, они так много для меня значили, и если вы согласитесь посмотреть мою рукопись, высказать свое мнение, то я… в общем, вы не представляете, как это для меня важно.

– Серьезно?

– Да. Это, правда, всего лишь копия, местами слегка смазанная, но у меня бы терпения не хватило перепечатать весь текст заново. Я до ужаса медленно печатаю. Родители как-то угрожали отправить меня на курсы машинисток и отказались от этой затеи, только когда им объяснили, что я совершенно безнадежна. Фрэнсис, обещайте, что прочтете, ну пожалуйста.

– Неужели мои книги и правда для вас так уж много значат? – с любопытством осведомилась Фрэнки. – У меня сложилось впечатление, что от последних вы не в восторге.

– Почему вы так решили?

– Вы в прошлый раз сами говорили, едва ли не прямым текстом.

Гилли замотала головой.

– Ваш первый роман мне очень дорог, дороже любой другой книги на свете, а остальное неважно. Я и дальше буду читать все, что вы пишете, в надежде снова увидеть нечто подобное.

У Фрэнки неприятно кольнуло в груди. Да, подумала она, и вы, и все остальные. Позволив поуговаривать себя еще несколько минут, она в конце концов согласилась. Нужно же как-то загладить вину за огульные обвинения, хотя, справедливости ради, ей было в чем упрекнуть эту девушку, наверняка хранившую еще немало секретов. Но об этом лучше не думать. Сколько можно следить и подозревать. Гилли тем временем вскочила с дивана и направилась к лестнице.

– Куда это вы собрались? – с любопытством спросила Фрэнки.

– За рукописью, – отозвалась та. – Она ведь так и лежит у вас в спальне?

Фрэнки кивнула, но тут же добавила:

– Что, прямо сейчас?

– А почему нет? – Девушка жестом указала на улицу: – Или вы куда-то собираетесь?

И с этими словами, будто дальше обсуждать было нечего, она взбежала вверх по ступенькам и скрылась из виду. Фрэнки опрокинула в себя остатки виски. Затем подошла к бару, налила новую порцию. Глядя наружу сквозь струи дождя, она поднесла стакан к губам. И только тут внезапно поняла, насколько сильно разлился канал. Ей уже не раз приходилось видеть венецианские наводнения, но прежде вода поднималась дай бог на пару дюймов, едва выходила из берегов, лениво заползая на площадь Сан-Марко, в тамошние кафе и магазины. Это не причиняло больших неудобств. Но сейчас все было иначе. Фрэнки вспомнила слова кассира на вокзале. Сколько бы воды ни ушло с отливом, сегодня опасно выходить на улицу. Видимо, надо предложить Гилли остаться.

К тому же ночевать одной совсем не хотелось.

И не только из-за таинственного силуэта в окне. Была и другая причина. Напрасно Гилли говорила, что друзья ее бросили, они бы уехали так или иначе, ссора тут ни при чем, и все же Фрэнки сама не ожидала, что ей настолько тяжело будет вновь окунуться в тишину и безжизненную пустоту, которые еще недавно казались такими привычными. Лишь проводя время среди людей, веселясь с друзьями, она осознала, насколько одинокой чувствовала себя раньше, какой прочной стеной отделила себя от окружающего мира. Пусть Гилли и раздражала временами, сейчас ее присутствие было очень даже кстати.

Фрэнки подняла глаза, точно надеясь разглядеть сквозь потолок, что происходит на третьем этаже. Куда запропастилась эта девчонка? Может, пошла в туалет и заблудилась? Тут Фрэнки вспомнила, что свет они так и не включили – весь вечер просидели в темноте, довольствуясь тусклым свечением камина.

Не слишком охотно – полумрак сделался привычным и даже уютным – она поднялась и пересекла гостиную. Если Гилли настаивает на чтении рукописи, без света не обойтись. Фрэнки щелкнула выключателем.

Ничего не изменилось.

Она нахмурилась, снова пощелкала рычажком. Ничего. Тут она вспомнила, как вокзал в одночасье погрузился во тьму.

Видимо, электричества нет.

Фрэнки снова выглянула в окно, в небе сквозь завесу облаков мелькнула полная луна. По ее телу пробежал холодок, тронул ключицы. За спиной послышались шаги.

– Что-то не так, – сказала она, не сводя глаз с луны. – Кассир на вокзале…

Умолкнув на полуслове, она обернулась. Но никого не увидела.

– Гилли? – позвала она. И тут же бросилась к лестнице, куда поспешнее, чем собиралась. На полпути она боязливо оглянулась. Позади никого не было, и все же хотелось оглядываться снова и снова, внутри закипала паника. – Гилли! – крикнула она опять и сама заметила, как неестественно звучит голос. Фрэнки прочистила горло. Замерев у подножия лестницы, вгляделась во тьму третьего этажа. Осторожно поставила ногу на первую ступеньку, затем на вторую.

Наверху что-то скрипнуло.

Она отшатнулась, резко попятилась – и оступилась. Не успев опомниться, Фрэнки потеряла равновесие и повалилась на пол, лодыжка вспыхнула болью.

– Фрэнсис! – крикнули сверху, и тут же раздались торопливые шаги. На вершине лестницы возникла Гилли, ее лицо луной маячило во мраке. – Фрэнсис! – повторила она, увидев ее распростертой на полу. – Что случилось?

– Ничего.

Поднявшись, Фрэнки обнаружила, что не может ступить на вывихнутую ногу, и подалась вперед, ухватилась за перила.

Гилли сбежала вниз по лестнице.

– Давайте помогу.

Фрэнки упрямо делала вид, что никакая помощь не требуется.

– Где вы застряли? Я вас звала.

На щеках у нее от стыда и злости пылали красные пятна. Гилли взяла ее руку и положила себе на плечи.

– Я забыла, какая из комнат ваша, а потом еще и заблудилась в темноте, – объяснила она. – Пыталась свет включить, но выключатели не работают.

Медленно – Фрэнки едва волочила ноги – они вернулись в гостиную.

– Что принести? – спросила Гилли, усаживая ее на диван. – Лед есть?

– Черт с ним, со льдом. Лучше выпить мне налейте, – ответила та, указав на бар.

Гилли тут же принялась за дело.

– Простите меня, Фрэнсис, – сказала она, протягивая стакан. – Вы бы не упали, если бы не пошли меня искать.

– Вечно-то вы извиняетесь.

Фрэнки глотнула виски, по жилам заструился жар.

– Смотрите, – сказала Гилли, задирая блузку и демонстрируя заткнутую за пояс пачку страниц. – Я услышала, как вы кричите, сунула ее сюда и бросилась к вам. – Она уселась на диван и положила рукопись рядом.

Голова у Фрэнки тут же налилась пульсирующей болью.

– Я устала, Гилли.

– Ну пожалуйста, Фрэнсис. Если вам не понравится, ничего страшного, правда. Я не обижусь.

От мольбы в ее голосе Фрэнки передернуло. Из-за алкоголя сознание плыло. Дождь пуще прежнего хлестал по стеклам, мысли путались, голова кружилась. Фрэнки молчала, слушая, как барабанят по окнам тяжелые капли.

– Фрэнсис?

– М-м? – Она повернулась к Гилли. – Ладно, давайте.

Пожалуй, проще согласиться и хотя бы попытаться прочесть эту несчастную рукопись, чем спорить. А если сон одолеет на второй странице, так разве можно ее винить?

Гилли издала возглас, исполненный столь неподдельного восторга, что Фрэнки едва не заткнула уши.

– А вы чем займетесь, пока я читаю? – поинтересовалась она, держа рукопись и разглядывая титульную страницу, на которой Гилли от руки написала посвящение.

– Я к вашим услугам и всецело в вашем распоряжении! – шутливо козырнула девушка. – Буду следить, чтобы стакан у вас не пустел. А если нужен лед или еще что, только скажите. – Она на мгновение умолкла. – Фрэнсис?

– Да?

– Я хочу, чтобы вы знали, как много это для меня значит, – сказала Гилли уже без тени улыбки.

Фрэнки рассмеялась, покачала головой. А затем откинулась на спинку дивана, поднесла первую страницу к глазам так, чтобы на нее падал свет от камина, и принялась читать.

Она поняла, где находится, еще до того, как открыла глаза, – догадалась по затекшей шее.

Ровно мгновение Фрэнки была уверена, что задремала всего на пару минут, что вечер или в крайнем случае ночь еще впереди, что прошло совсем немного времени. Но тут же она заметила, что дрова в камине прогорели и даже угли успели остыть – не виднелось ни единой искорки. Она вздрогнула. Должно быть, уже утро, но в гостиной по-прежнему темно, а завеса дождя за окнами до того плотная, что улицу не разглядеть.

Она поднялась с дивана, слегка прихрамывая прошлась по комнате, потерла глаза и осмотрелась. Гилли нигде не было видно. Фрэнки приблизилась к окну, глянула вниз. Все еще льет, тут никаких изменений, и ветер нисколько не утих, а будто бы даже разошелся. Лагуна за ночь вздулась еще больше, словно что-то набухало в ее чреве, – в голове мелькнуло старомодное слово чреватая, – и казалось, хотя Фрэнки не стала бы ручаться, что никогда прежде канал не разливался настолько сильно. Она подалась вперед, прищурилась. Да, похоже, дверь палаццо напротив уже под водой. Фрэнки подошла вплотную к окну, чтобы присмотреться получше, но тут услышала шаги за спиной.

– Доброе утро! – воскликнула Гилли. В одной руке она держала пакет апельсинового сока, в другой две чайные чашки. – Я пыталась сварить кофе, но ничего не работает. Видели уже, что на улице творится? Просто конец света. – Она перевела дух и, просияв от предвкушения, добавила: – Ну, что скажете?

Фрэнки не сразу сообразила, о чем речь. Но потом взгляд ее упал на страницы, рассыпанные по диванным подушкам. Рукопись. Ошалелая со сна, она не нашлась с ответом. Взяла у Гилли чашку и, пока девушка разливала сок, лихорадочно гадала, что сказать. Прикинула даже, не соврать ли. В иной ситуации она бы и думать об этом не стала, а любого, кто осмелился бы предложить подобное, отчитала за слабость, но лицо у Гилли было такое беззащитное, открытое, взволнованное, что правда не шла с языка, и Фрэнки всерьез сомневалась, способна ли на такую жестокость. Впрочем, этого она так и не узнала – в ее молчании, похоже, выражалось все, чего она не сумела произнести вслух.

– Вам не понравилось, – сказала Гилли с утвердительной интонацией.

– Да нет, не в этом дело, – возразила Фрэнки, глотнув сока. Он оказался страшно кислым, словно забродившим. Она поставила чашку на стол.

– Еще как в этом, – настаивала Гилли. – У вас на лице написано. Вам ни капли не понравилось.

Фрэнки открыла было рот, пытаясь подыскать милосердную ложь, чтобы облегчить страдания девушки, но ничего не придумала. Рукопись она бросила на середине, крайне озадаченная тем, что успела прочесть. И все не могла взять в толк, почему Гилли именно ее выбрала своим первым читателем. Их стили совсем не похожи. Да как только Гилли пришло в голову, что Фрэнки оценит по достоинству этот опус, которому она, если уж на то пошло, и названия-то подобрать не могла? Роман открывался сценой, в которой юная девушка сидела под деревом, и поначалу казалось, что ее описывает возлюбленный или поклонник, но постепенно эти описания делались неистовее, яростнее даже, и вскоре Фрэнки с тревогой осознала, что поклонники здесь ни при чем. Хотя персонажи не разговаривали и никак не взаимодействовали, через некоторое время стало ясно, что повествование ведется от лица другой женщины, заметно старше, которая завидует сидящей под деревом девушке. В это мгновение Фрэнки бросила нервный взгляд на Гилли, устроившуюся подле нее на диване, и опрокинула в себя остатки виски.

Дальше – больше. Гилли, похоже, решила избавиться от всех традиционных атрибутов романа: персонажей, сюжета, места действия. Текст состоял из беспорядочных рассуждений, в которых не прослеживалось никакой логики, и доводить мысль до конца Гилли не особенно стремилась. Порой это вырождалось в совсем уж бессвязные перечисления. Сплошь и рядом болтались незаконченные фразы, слова, брошенные посреди страницы, будто автор планировал вернуться к ним как-нибудь на досуге. Тире Гилли не уважала, а запятых избегала вовсе. По временам Фрэнки готова была признать, что текст, если прочесть его перед аудиторией, мог бы, пожалуй, радовать слух, но иных достоинств, кроме цветистого ритма, так и не разглядела. Ко всему прочему, в рукописи то и дело попадались пустые страницы – внезапно и без всяких на то оснований. Впервые заметив чистую страницу, Фрэнки решила, что это ошибка, и собралась было ее отложить, но тут же поняла, что следом идет еще одна, а за ней другая. Переворачивая страницу за страницей, постепенно учась узнавать стиль Гилли, она осознала, что в тексте нет ничего случайного – каждая деталь служит какой-то цели.

Расправив плечи, Фрэнки посмотрела девушке в глаза.

– Ладно, – признала она. – Мне не понравилось.

Даже не потрудившись сперва собрать страницы, Гилли опустилась на диван. Бумага, сминаясь, захрустела.

– Почему?

Фрэнки смешалась. Направленный на нее взгляд широко распахнутых глаз казался жутковатым, и выдерживать его было тяжелее, чем даже припадок ярости, ругань или рыдания. Что угодно Фрэнки предпочла бы этому неестественно пустому взгляду, который пронизывал до костей.

– Начнем с того, что в романе нет сюжета. Текст рваный, прерывистый, за событиями невозможно уследить. Я даже не уверена, что там есть за чем следить. – Она сделала паузу, медленно вдохнула, ища слова, пытаясь сформулировать один из тех мудрых писательских советов, раздавать которые ее частенько поощрял Гарольд. – Зато написано хорошо. Тексту нужны доработки, но, если вы как следует постараетесь, я уверена, у вас все получится.

– Все получится?

– Да, – подтвердила Фрэнки, собираясь с мыслями. Гилли, все такая же неподвижная, продолжала сверлить ее взглядом. – Думаю, у вас получится сделать из этого роман, который кто-то из издателей захочет опубликовать.

Она говорила искренне. Пусть рукопись и показалась ей совершенной чепухой, она чувствовала, что за всеми этими оборочками и завитушками скрывается большой потенциал, который, при должной дисциплине, вполне можно реализовать.

Гилли на мгновение закрыла глаза, затем снова посмотрела на Фрэнки:

– Но его уже хотят опубликовать.

Уж не сошла ли она с ума? Неужели эту юную розу, которой, надо думать, сроду ни в чем не отказывали, так огорчила критика, что она лишилась рассудка?

– Что вы такое говорите? – переспросила Фрэнки.

Гилли моргнула, на ее губах снова заиграла улыбка.

– Ровно то, что вы услышали, Фрэнсис. Его уже хотят опубликовать.

– Кто? – спросила Фрэнки, немедленно заподозрив, что какой-нибудь издатель, польстившись на красоту и молодость, посулил то, чего на самом деле не мог предложить. В эту секунду она даже пожалела Гилли, пусть девушка и раздражала ее не меньше прежнего. Ей, похоже, просто заморочили голову туманными обещаниями. – Вы уверены, что вас не ввели в заблуждение? – непривычно ласковым тоном уточнила она.

– Вы все-таки порой ужасно старомодны, Фрэнсис, – рассмеялась Гилли. – Вы, наверное, даже знаете моего редактора. Джон Бейли, слышали? Старый друг моего отца. Они сто лет знакомы. Работает в том же издательстве, что и ваш редактор. Отчасти поэтому я так хотела, чтобы вы прочли рукопись.

Фрэнки удивленно заморгала.

– Бейли? – Она помнила его: уже немолодой мужчина, стройный, довольно высокий. Пересекались они нечасто, но Фрэнки всегда считала его умным человеком. И не могла представить, чтобы он подло использовал девушек, раздавая пустые обещания. – А договор вы уже подписали?

– Да, – кивнула Гилли. – Ему очень понравилась моя задумка. А мне показалось, что Венеция – лучшее место, чтобы ее осуществить.

– То есть сам текст он еще не видел? – Фрэнки терла виски, пытаясь разобраться. – Но заочно согласился его опубликовать?

– Скажем так, – потупилась Гилли. – Он говорил, что в долгу перед нашей семьей. К тому же он читал другие мои работы. В прошлом месяце мы как раз встречались, я ему показала несколько свежих стихотворений и пару рассказов, получивших премии.

– Премии?

– Ну да, студенческие. Так что он во мне уверен. К тому же он сказал, что издательство ищет молодых авторов. Они хотят переключить внимание публики, дать прозвучать новым голосам.

– Бред какой-то.

Фрэнки так опешила, что не находила слов. Она в жизни не слышала ни о чем подобном, да и сама бы ни за что не пошла на публикацию по знакомству – одна мысль вызывала отвращение. Ей было стыдно за Гилли, которая – вот что возмутительнее всего – ни малейшего стыда не испытывала. Совсем наоборот, она явно была довольна собой, едва ли не кичилась тем, как ловко пробила себе дорогу к публикации.

– Не самый традиционный путь, конечно, но кому они нужны, эти традиции?

Фрэнки, все еще озадаченная, покачала головой:

– Если вы с самого начала знали, что рукопись примут, зачем просили моего мнения?

– Вы же знаете, что я всегда вами восхищалась, Фрэнсис. Ваш роман «Когда конец настал» был написан так… бесхитростно, так честно. Я думала, вам понравится. – Не расставаясь с улыбкой, Гилли слегка пожала плечами: – А еще потому что мы теперь с вами в одном издательстве.

Вдали завыли сирены. На мгновение Фрэнки решила, что ей померещилось, но по телу уже рассыпалась дрожь – этот звук она помнила слишком хорошо, пусть и не слышала его много лет.

– Это из-за acqua alta[40], – объяснила Гилли, вернув ее к реальности, и небрежным жестом указала на улицу. – Просто используют сирены воздушной тревоги, оставшиеся с войны. Вот и все. Бояться нечего, Фрэнсис.

Бояться нечего. Показалось или в голосе девушки в самом деле мелькнула насмешка? Страх Фрэнки переродился в нечто иное, нечто дикое, необъятное, неукротимое. Захотелось спросить: да что ты знаешь о страхе, о настоящем страхе? Не об испуге, каким отзываются в животе ночные шорохи, но о леденящем ужасе, от которого перехватывает дыхание, от которого все внутри переворачивается. Об ужасе, который испытываешь в обстоятельствах настолько чудовищных, что не описать словами и не понять по-настоящему, не испытав на себе, – и, пройдя через все это, остаешься в одиночестве, без семьи и дома, а холод и голод становятся до того обыденными, что утренние заморозки, когда, проснувшись, вдыхаешь стылый воздух и видишь окна, изнутри затянутые инеем, уже не удивляют и не пугают, лишь напоминают: неделя выдалась тяжелая, не хватило денег на отопление. Гилли трудностей не знала и вряд ли когда-то узнает. Их разделяет пропасть – огромная, бездонная. Непреодолимая. Теперь Фрэнки по-настоящему осознала это.

На нее навалилась усталость. Такой усталости она не чувствовала никогда прежде, ни после «Савоя», ни во время войны. Эта усталость проникала под кожу, до краев заполняла изнутри. Фрэнки так и не разобралась, почему вечно чувствует себя не в своей тарелке рядом с Гилли, – не потому ли, что всякий раз, беседуя с ней, слышит очередное неожиданное признание, а ее образ, ее портрет, не успевая сложиться в голове, без конца видоизменяется, преобразуется, трансформируется? Фрэнки теперь мечтала лишь об одном – избавиться от этой девицы, сбежать из этого города, вернуться в свою лондонскую квартиру к скрипучей кровати, к протекающему крану, к дверям, которые от малейшей влажности разбухают и перестают закрываться.

Гладкое, сияющее лицо Гилли смутно белело во мраке.

– Я хочу, чтобы вы ушли, – прошептала Фрэнки, глядя на нее.

Девушка, похоже, решила, что ослышалась.

– Фрэнсис?

– Меня зовут Фрэнки! – огрызнулась та, прижимая кончики пальцев к вискам. – И я сказала, что хочу, чтобы вы ушли, – повторила она громче.

Гилли повернулась к окну:

– Но там же льет как из ведра.

Фрэнки ничего не желала слушать. Она не собиралась больше терпеть эту зарвавшуюся девицу у себя в доме, она хотела остаться одна, и немедленно.

– Я сказала, вон!

Гилли вздрогнула, но так и осталась стоять в замешательстве, будто сомневалась, что Фрэнки говорит всерьез. А потом вдруг принялась спешно собирать вещи. Фрэнки следила взглядом за ее лихорадочными движениями, а когда та вышла из гостиной, направилась следом. Она хотела убедиться, что Гилли и впрямь уходит, хотела собственноручно запереть за ней дверь, раз и навсегда.

Уже во дворе, спускаясь по ступенькам, Гилли замерла и обернулась. Обе успели промокнуть под дождем, девушка тряслась от холода.

– Фрэнсис, я понимаю, что огорчила вас. Не совсем понимаю, чем именно, но вижу, что это так. Пожалуйста, пожалуйста, давайте вернемся и все обсудим.

Где-то в глубине души Фрэнки хотелось уступить, откреститься от собственного гнева, убедить себя и Гилли, что ей плевать и на эту чертову рукопись, и на желающих ее опубликовать. Но публикация досталась Гилли по блату, и от одной мысли об этом у Фрэнки все закипало в груди, ведь ей когда-то приходилось писать ночами, редактировать почти в полной темноте – все деньги уходили на еду, платить за электричество было нечем. А этой девице все преподнесли на блюдечке, и так будет всегда – вот чего Фрэнки не могла вынести, что-то внутри дало трещину, и неистовая ярость, которую за день до этого ей с трудом удалось обуздать, теперь грозила захлестнуть ее с головой.

– Фрэнсис, прошу вас, не будем расставаться так, – взмолилась Гилли. – Я проделала огромный путь, чтобы вас разыскать.

Всего мгновение Фрэнки думала, что ослышалась, что дождь и ветер исказили слова, слепили из них совсем не то, что на самом деле прозвучало, или, быть может, она неправильно поняла и Гилли имела в виду вчерашний вечер, долгую дорогу до палаццо под проливным дождем. Но у той вдруг переменилось лицо – спохватилась, что сболтнула лишнего, – и Фрэнки обо всем догадалась.

– В тот день, – начала она, – у рынка…

– Я вас тогда ждала, – попятившись, созналась Гилли.

У Фрэнки перехватило дыхание.

– Зачем? – воскликнула она, чувствуя, как слово вибрирует в горле, то ли от холода, то ли от чего похуже. И взялась за перила, чтобы не потерять равновесие.

– Позвольте, я объясню, Фрэнсис…

– Я хочу знать зачем, – настаивала Фрэнки.

– Честное слово, Фрэнсис, вы все неправильно поняли. – Гилли нервно, фальшиво рассмеялась. – Я приехала за несколько дней до нашей встречи и все искала вас в городе. Уже решила, что перепутала адрес или даты. Что вы остановились в другом палаццо или вообще передумали. – Она говорила торопливо, порывисто, будто не могла сдержаться и слова сами собой срывались с языка. – Я так волновалась в эти первые дни, но потом нашла вас. Заметила у моста Риальто. Даже не сразу поверила своим глазам, вы выглядели точно как на фотографии. Ужасно странно было видеть вас живьем, всего в двух шагах. – Она с улыбкой взглянула на Фрэнки. – Выходит, не зря я потратила столько времени, не такая уж и дура, что приехала в Венецию. Казалось, сама судьба нас свела.

– Судьба, – бесцветным голосом повторила Фрэнки, гадая, понимает ли Гилли смысл этого слова.

– Фрэнсис, – сказала та, подходя ближе.

Фрэнки сделала шаг назад.

– Зачем вы здесь? – снова спросила она, уже не веря, что когда-нибудь получит честный ответ. Надо избавиться от этой девицы – сейчас же. Фрэнки лихорадочно огляделась по сторонам. Бежать в палаццо не имеет смысла, она вряд ли успеет подняться на третий этаж и запереться в спальне, в этих-то безразмерных резиновых сапогах, да еще с больной ногой. Гилли ее наверняка нагонит. Лучше спуститься во двор, использовать элемент неожиданности, выгадать себе минутку-другую на размышление.

– Фрэнсис, – просила Гилли, – выслушайте меня, позвольте объясниться.

Нет, хватит с нее объяснений. Больше ни единому слову этой девицы Фрэнки верить не собиралась – да и как можно ей верить? С самой первой встречи она только и делала, что лгала, притворялась, выдумывала одну небылицу за другой. Так зачем же Фрэнки замерла на месте, глядя на нее широко распахнутыми глазами, точно ждала продолжения?

Она сорвалась с места. Бросилась вниз по лестнице, не обращая внимания на боль в лодыжке, не позволяя себе ни на секунду остановиться или сбавить темп, понимая по звуку, что Гилли бежит следом.

– Фрэнсис, – кричала она. – Куда вы?

Всего через пару мгновений они оказались у подножия лестницы, и Гилли в несколько шагов обогнала Фрэнки, остановилась перед дверью, ведущей на улицу, к спасению. В отчаянии бросив взгляд на ворота, за которыми плескался канал, Фрэнки заметила старую гондолу.

– Не двигайтесь! – крикнула она. Голос дрожал, несмотря на все попытки казаться спокойной.

Фрэнки направилась к воротам, с трудом плюхая по колено в воде, она не сводила глаз с Гилли, которая потихоньку приближалась. Холод пробирал до костей.

– Фрэнсис, что происходит?

Почти у цели. Фрэнки спустилась по ступенькам – вода доходила уже до талии – и наклонилась открыть ворота, что было не так-то просто во время потопа, на ураганном ветру.

– Уходите, Гилли! – прокричала она, но грохот дождя поглотил ее слова. Она не ожидала, что девушка послушается, но решила, что нужно на всякий случай дать ей последний шанс. Гондола покачивалась на поверхности воды в паре футов от ворот. Фрэнки колотила крупная дрожь, но она едва замечала. Она гадала, что делать с цепью, есть ли замок, не развалился ли еще от старости и ржавчины. Гадала, как улизнуть от Гилли, которая наверняка попытается ей помешать. И совсем не думала о том, что будет после – куда она отправится и как туда доберется на лодке, которая, если верить Джек, камнем пойдет ко дну.

– Фрэнсис, – начала Гилли, – вы меня пугаете.

Что-то внутри у Фрэнки чуть не взорвалось, она чувствовала, как распирает грудь. Барахтаясь по пояс в вонючей воде, она двинулась к цепи, удерживавшей гондолу. Зуб на зуб не попадал, наверное, ей никогда уже не согреться. Гилли бросилась следом, схватила ее за запястье, совсем как тогда, на рынке. Ладонь была до того горячая – казалось даже, будто девушку лихорадит, – что Фрэнки невольно отдернула руку.

Гилли оступилась, с трудом сохранила равновесие.

Фрэнки сама от себя не ожидала такой силы, да и Гилли сначала растерялась. Но все же опять протянула руку, Фрэнки толкнула ее, и они поменялись местами: Фрэнки теперь возвышалась над девушкой, балансировавшей на нижней ступеньке. Не надо, Фрэнсис, без конца повторяла та, словно это могло что-то изменить, могло спасти ее, спасти их обеих. Но никакие слова были уже не в силах достигнуть разума Фрэнки, переубедить ее. Пока обе барахтались в воде, стараясь удержать равновесие, Фрэнки не чувствовала ничего, кроме горячего, мучительного желания изгнать Гилли из палаццо, из своей жизни. Она снова потянулась к гондоле, но девушка пыталась схватить ее, удержать. Они сплелись в жутком танце, Фрэнки тянула, Гилли толкала, и обе погружались все глубже, пока дождь хлестал по их головам.

– Фрэнсис, – выдохнула Гилли. Других слов было не разобрать, они растворились в уханье ветра и грохоте бушующего ливня. – Фрэнсис! – опять воскликнула девушка, и на этот раз Фрэнки уловила в голосе мольбу, поняла, что та просит пощады, и невольно замерла. Гилли словно ожила, ее руки нащупали опору, ногти впились в кожу Фрэнки, в ее предплечье, покрытое воспаленными пятнами комариных укусов, которые не зажили до сих пор. Губы девушки шевелились у самого уха Фрэнки, но слова смывало дождем, да она и не могла сосредоточиться, лишь вскрикнула, ощутив внезапную боль в предплечье, и принялась толкать снова, сильнее, чем прежде. Всего на мгновение Фрэнки заподозрила, что все поняла не так – что Гилли уже не борется с ней, а борется за жизнь, что пытается не сбить ее с ног, а удержаться на ногах, – и тут же осознала, что та падает. Опрокидывается навзничь в мутную воду. Обе поняли это одновременно, и ужас, исказивший лицо Фрэнки, отразился в глазах Гилли.

А потом ее не стало.

Глава 19

Время шло, но дождь не заканчивался.

Фрэнки, заточенная в палаццо, наблюдала, как темнеет небо. Вода в канале подернулась металлическим глянцем – бензиновым, догадалась она, убедившись, что это не обман зрения. Мимо то и дело проплывали разношерстные предметы. Кресло, чемодан. Доски. Отрезы ткани. Каждый раз, завидев что-то вдали, Фрэнки на мгновение замирала с колотящимся сердцем – не Гилли ли это.

Вернувшись к бару, она прикончила остатки виски, принесенного девушкой накануне. Затем отыскала в глубине буфета початую бутылку джина, уже на три четверти опустевшую. Пила быстро, жадно, торопясь забыться. Зашла в ванную, отыскала пластырь, заклеила раны на руке – красные, вспухшие, расцарапанные болячки, от которых разбегались ручейки запекшейся крови.

К вечеру она осталась наедине со своими мыслями, с навязчивыми картинками в голове: Гилли в образе Офелии или волшебницы Шалот[41], мертвое тело Гилли, посиневшее, вспухшее от воды. Один раз Фрэнки попыталась выйти во двор, но, спустившись до середины лестницы, остановилась – вода прибывала, окружала. Уже, наверное, по шею. Трясясь от холода, то и дело спотыкаясь на ходу, она побрела назад; вода хватала за ноги, пальцы онемели, зубы стучали. В холле ее согнуло пополам и стошнило, желчь обожгла горло. Она уставилась на свои бледные руки, на пальцы, сморщенные от воды и соли.

Вернувшись в гостиную, она не находила себе места, не знала, куда себя деть. Схватила телефонную трубку, будто собираясь звонить кому-то, да только поговорить было не с кем. О таком никому не расскажешь. В ушах прошелестел шепот: ты одна. Фрэнки пыталась отмахнуться, заставить его замолчать, но он все звучал, размеренно и настойчиво, бился в голове назойливым ритмом. Гудка в трубке не было – она поняла это в ту же секунду, как услышала где-то вдали корабельную сирену.

И немедленно представила себе, что произойдет, если вызвать карабинеров, представила, какой они ее увидят – раскрасневшейся, с трясущимися, расцарапанными в кровь руками. Они все поймут не так, все переврут. Обвинят ее. Скажут, что она сделала это умышленно, убила девчонку. Наденут на нее наручники и бросят в камеру, из которой ей уже никогда не выбраться.

А можно просто никому не говорить.

Фрэнки опустила трубку обратно на рычаг. Сердце бешено колотилось, и она прижала влажную ладонь к груди, точно надеясь усмирить его усилием воли. К горлу снова подкатила тошнота, но на этот раз хватило времени добежать до туалета. Она решительным движением вытерла губы. Нет, нельзя никому говорить. Нужно дождаться, пока закончится дождь, и сразу уехать. Придумать бы только куда. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем найдут тело? Фрэнки мельком глянула в зеркало. Отражение ее неприятно удивило: волосы облепили лицо, под глазами темные впадины. Вид чудовищный. Впрочем, разве она не чудовище?

Да, обе цеплялись друг за друга, сражаясь, но толкнула она Гилли в последний момент или, наоборот, попыталась спасти? Фрэнки напрягала память, точно эта деталь просто-напросто забылась, но каждый раз, когда казалось, что ответ близко, что наконец получилось разобраться, где правда, а где вымысел, воспоминания перемешивались в голове, и она снова была уверена лишь в одном: что ни в чем по-настоящему не уверена.

Расцарапанные болячки на руке пульсировали. Фрэнки снова вывернуло, и на этот раз ей почудился запах каналов, будто ее тело исторгало саму Венецию.

Она поднялась на третий этаж, опасаясь, что вода, уже поглотившая двор, скоро доберется и до гостиной. Боялась она не столько утонуть, сколько застрять внизу, с Гилли. Из переговорной трубки у кровати доносились странные звуки, и сперва Фрэнки решила, что это всего лишь отголоски дождя или ветра, завывавшего у противоположного конца трубки, но вскоре заподозрила, что дело в другом. Безвыходно запертая в собственной спальне, наедине с собственными мыслями, она уверилась, будто что-то или, вернее, кто-то поджидает ее во дворе. И без конца хрипит, словно мучается одышкой или, хуже того, вовсе не может вдохнуть.

Поднявшись с кровати, она медленно приблизилась к трубке. Металл был обжигающе ледяным на ощупь. Прижимаясь к нему ухом, Фрэнки прислушалась, уверенная, что вот-вот различит мольбу о помощи. Затем повернулась и припала к раструбу ртом, ощущая на языке кровяной привкус меди.

– Гилли? – хрипло прошептала она, шевеля растрескавшимися губами. – Гилли, вы там?

Ровно мгновение стояла тишина, а затем из трубки раздался звук – свист, с нарастающим ужасом поняла Фрэнки, – и она отпрянула, оступилась, упала, лодыжку обожгло болью. Она выругалась и, не обращая внимания на протестующее сухожилие, снова подкралась к трубке. Недавние страх и смятение сменились чем-то новым – уверенностью, что во дворе ее действительно караулит некая сущность, неважно, облеченная плотью или бестелесная. Призрак. Эхо. Но точно не Гилли. Нет, Гилли исчезла навсегда, сгинула в мутной воде. Но что-то осталось. Напоминало о себе ранами на руке, царапинами от ногтей. Фрэнки вспомнила о моэке, которые становились мягкими в воде, и побледнела при мысли о том, что ледяные прикосновения лагуны размягчат тело Гилли, сделают одутловатым, пастозным.

Она спустилась в пиано нобиле. Отыскала в одном из кухонных шкафов полотенце, вернулась в спальню и заткнула раструб. Но все равно слышала хриплое дыхание – ветра ли, дождя ли, того ли, что взывало к ней с глубины. Закрыв руками уши, она завыла, заголосила так пронзительно, что вопль этот наверняка разнесся по всему стремительно уходящему под воду острову.

Глава 20

Дождь перестал на следующий день.

На улице Фрэнки расспрашивала прохожих, карабинеров, всех, кто готов был что-то рассказать и знал хотя бы пару слов по-английски, а те отвечали, что ночью вода отступила. Наконец-то ушла с сильным отливом, оставив после себя изуродованный город. Стены в черных пятнах. Мусор на каждом углу: стулья, вымокшие матрасы, мертвые крысы, а порой и голуби. Последнее особенно удивляло Фрэнки: почему же они не улетели? Зачем вообще иметь крылья, если те не спасают в трудную минуту? Пострадали магазины, целые здания. Вода уничтожила все, что располагалось на нижних этажах. Электроснабжение до сих пор не восстановили. Раны от этого наводнения затянутся не скоро.

Выйдя утром из палаццо, Фрэнки несколько часов бродила по городу, не зная, куда идти, что делать. Тела во дворе не оказалось. Она обыскала каждый уголок, спустилась по ступенькам у ворот, огляделась, стоя по щиколотку в грязной, вонючей воде. Затем зажмурилась, вздохнула с облегчением и ровно на секунду позволила себе поверить, что события вчерашнего дня были игрой воображения. Ночным кошмаром. Но, открыв глаза, тут же уцепилась взглядом за раны на предплечье, оставленные ногтями Гилли. Пластыри успели отклеиться, обнажилась воспаленная, изодранная кожа. Неопровержимое доказательство.

Тогда Фрэнки отправилась в город. Без конца сворачивала из одного переулка в другой, желая быть поближе к людям, к жизни, убедиться, что сама еще жива, а не канула вместе с Гилли в разлившиеся воды Венецианской лагуны.

Через пару часов бесцельных скитаний она вышла к «Даниэли». Первое потрясение потихоньку уступало место панике: что я натворила, что со мной будет? Фрэнки не была глупа и понимала, что с рук ей это не сойдет, но, быть может, получится хотя бы отсрочить расплату.

В фойе отеля было пустынно. Без электричества там царил полумрак, красные ковровые дорожки и золоченые завитушки смотрелись тоскливо и обыденно. Будто все чары рассеялись. В воздухе висела затхлая вонь – сюда наводнение тоже добиралось. Фрэнки подошла к стойке и тронула звонок, смутно удивившись, что он еще на месте – приколочен, что ли? Он тоненько звякнул, и через пару мгновений из-за соседней двери показалась голова коридорного, вид у него был загнанный.

– Sì?

Фрэнки через силу растянула губы в улыбке и спросила, говорит ли он по-английски. Тот покачал головой, но затем сказал:

– Да, может быть, чуть-чуть.

Она с облегчением выдохнула, радуясь, что консьержа на месте нет, а коридорный, совсем еще мальчик, явно растерян и перепуган, как и большинство прохожих, попадавшихся ей по пути.

– Прекрасно, – начала она. – Понимаете, я потеряла ключ. Все кругом затопило, а я…

Фрэнки умолкла на полуслове, широко распахнула глаза, изо всех сил изображая невинную овечку. Коридорный глядел участливо. Может, оттого что оба они, пусть и видели друг друга впервые в жизни, только что пережили стихийное бедствие. Так или иначе, после секундного замешательства он повернулся к висящим на стене ключам, трогать которые ему, вероятно, запрещалось под страхом сурового наказания. Впрочем, день сегодня был исключительный – так, по-видимому, рассудил и коридорный, протянув руку за ключом.

– Какой номер? – спросил он.

Фрэнки запнулась. Щекотливый момент.

– Триста четвертый, – ответила она уверенно. – Хотя нет, секунду… – Она сконфуженно поморщилась. – Вечно у меня все из головы вылетает.

Что-то подобное наверняка сказала бы Гилли. Будь она еще жива.

Лицо у коридорного сделалось озабоченное.

– Имя?

Теперь оставалось только надеяться. Что в большом отеле постояльцев не помнят по именам и лицам – если, конечно, Гилли и вправду здесь остановилась. Кто знает, девчонка вечно врала и недоговаривала.

– Гилли, – сказала Фрэнки и тут же поспешно добавила: – Гилли Ларсон.

Коридорный кивнул и открыл лежавший на стойке журнал. Бумага вымокла, но каким-то чудесным образом записи уцелели.

– Да, вижу. Синьорина Ларсон. Номер триста семь. – Он с улыбкой поднял взгляд: – Почти угадали.

Фрэнки, готовая к тому, что и номер в «Даниэли» окажется ложью, от удивления покраснела.

– Да.

Коридорный снова обернулся. Крючок с номером «307» пустовал.

– Подождите здесь, – сказал он. – Я принесу запасной.

И скрылся за дверью. Пока его не было, взгляд Фрэнки упал на ящичек с бумажными карточками. Еще через минуту ей сделалось любопытно, что это за ящичек и что в нем лежит. И тут же она поняла: регистрационные формы. Не оставив себе времени на сомнения, она наклонилась и принялась торопливо перебирать их – пальцы неловко ворошили толстую стопку, карточки липли одна к другой, – пока не наткнулась на нужную. Мисс Джиллиан Ларсон. Имя, национальность, номер паспорта. Не успев задуматься ни о последствиях этой кражи, ни о причинах, по которым на нее решилась, Фрэнки сунула карточку в карман.

Секунду спустя вернулся коридорный.

– Вот. – Он вложил ей в ладонь ключ, большой и тяжелый. Ощутив горячее прикосновение его пальцев, Фрэнки едва не дернулась. – Если вам нужна помощь, пожалуйста. С любым вопросом. Обращайтесь, пожалуйста. – Его взгляд упал на предплечье Фрэнки. – Вы ранены, мэм?

Она посмотрела на красные, воспаленные отметины на коже. Но ничего не ответила. Лишь молча развернулась, направилась к лестнице и стала торопливо подниматься, не останавливаясь перевести дух.

Комната Гилли оказалась весьма скромной и до того пропахла плесенью, что Фрэнки помедлила на пороге, прежде чем войти. Из вещей обнаружился только небольшой чемоданчик с одеждой, без единой метки или именной бирки. Фрэнки проверила все карманы, но паспорта нигде не нашла. Возможно, Гилли носила его с собой, в сумочке, или же оставила на стойке при регистрации – некоторые отели предпочитали держать документы постояльцев у себя. Наполовину использованный кусок мыла в ванной источал запах Гилли – гвоздика, корица, мускатный орех. Фрэнки швырнула его в мусорное ведро.

Уже собираясь уходить, она заметила кое-что.

На полке в шкафу лежала пачка страниц. Оригинал рукописи, вздрогнув, догадалась Фрэнки. Она сунула рукопись под пальто, взяла чемодан и направилась к двери.

Когда она выходила из отеля, у нее внезапно закружилась голова, пришлось опереться на стену, чтобы не упасть. Виски сдавило тупой болью. Та же боль поселилась в теле, в руках и ногах, которые постоянно хотелось встряхнуть, согнуть, вытянуть, что угодно, лишь бы прогнать эту зудящую ломоту. Стараясь не обращать на нее внимания, Фрэнки направилась к причалу, где ей удалось нанять гондолу – учитывая обстоятельства, это было едва ли не чудом, – чтобы отплыть подальше от берега, в открытое море.

Лодка, раскачиваясь из стороны в сторону, заскользила прочь от пристани, и Фрэнки прижала к себе чемодан, некогда принадлежавший Гилли, гадая, не ждет ли ее первый в жизни приступ морской болезни.

Когда от Венеции остались лишь смутные очертания на горизонте, она приказала гондольеру остановиться, беспокойно огляделась по сторонам и, убедившись, что вокруг ни души, открыла чемодан и опрокинула его содержимое за борт. Гондольер разразился руганью и угрозами, с патетическим жаром замахал руками, но Фрэнки не обратила на него ни малейшего внимания. Поняв, что толку от криков не будет, он уселся на корму и принялся сверлить ее возмущенным взглядом. Фрэнки перегнулась через борт и, высунувшись как можно дальше, начала топить разметавшуюся по поверхности лагуны одежду, не жалея ледяных, синеющих на глазах пальцев, – пусть все это скорее уйдет под воду, глубоко-глубоко. Сидя в гондоле, трясясь от холода, от перенесенного ужаса, она наблюдала, как пожитки Гилли потихоньку ныряют следом за хозяйкой. Гондольер пару раз хватал весло и порывался грести к берегу, но Фрэнки останавливала его, удерживая за руку, – она хотела убедиться, что утонуло все, ни следа не осталось. В последний момент она вспомнила о романе, который спрятала под пальто и которому готовила ту же участь, занесла было руку, но вдруг замерла, держа пачку страниц над водяной могилой. Зубы стучали, лицо горело, щеки, должно быть, пылали лихорадочным румянцем. Она снова убрала рукопись под пальто. Гондольер, похоже, почувствовал ее смятение и горе: на обратном пути он протянул ей плед, и лишь когда Фрэнки плотно завернулась в него, снова поднял весло.

На берегу она вложила в его ладонь приличную сумму и зашагала прочь. Гондольер что-то кричал ей вслед, весь его гнев испарился. Она не обернулась.

Глава 21

Фрэнки поехала в Рим.

Дожидаясь первого утреннего поезда на выстуженном вокзале, дрожа от чего-то пострашнее холода, она точно знала, что сядет в этот поезд, что не вернется в Лондон, не продолжит жить как прежде. Это невозможно – рано или поздно за ней придут. И она не хотела, чтобы карабинеры явились в ее квартиру, в ее сад, забрали ее на глазах у соседей и Джек. В Риме она всем чужая. Фрэнки купила билет в один конец, зашла в вагон вместе с другими, настолько же ошалелыми пассажирами. По крайней мере, горячечный румянец и беспокойный блеск в глазах не привлекали внимания – лица попутчиков, вместе с которыми поезд уносил ее по мосту на материк, прочь из Венеции, выглядели ничуть не лучше.

Дорогой она задремала, а когда проснулась, Гилли сидела рядом, улыбалась, говорила, что Рим ей непременно понравится. Фрэнки дернулась, очнулась, хватая ртом воздух. Пассажиры бросали на нее встревоженные взгляды. Глаза застилал пот, и она провела ладонью по лицу, а потом заверила попутчиков, что с ней все в порядке, помощь не нужна. Сжимая ручку чемодана, она сошла с поезда. Пересекла здание вокзала Термини, не отрывая глаз от пола. Вышла на улицу и резко остановилась.

Побродив по незнакомым улицам, она выбрала отель в самом центре района Монти, недалеко от Колизея. Консьерж за стойкой с чрезмерным восторгом известил ее, что в здании, построенном много веков назад, некогда размещался женский монастырь, и указал на сохранившиеся с тех времен деревянные балки под потолком. Фрэнки с улыбкой кивнула, притворяясь, будто ей есть до этого дело. Услышав, откуда она приехала, консьерж прищелкнул языком, уточнил, в порядке ли она, в порядке ли Венеция, правда ли все так ужасно, как пишут в газетах. Фрэнки старательно отвечала, делала вид, что находится здесь и сейчас, участвует в разговоре, хотя на самом деле душой и телом была где-то далеко, застряла среди вони разбухших каналов. Консьерж, словно заметив это, посоветовал ей принять горячую ванну и сам распорядился, чтобы ей в номер принесли чай. Его доброта была мучительна.

Лежа в номере, разглядывая деревянные балки, Фрэнки размышляла, нельзя ли и ей навсегда заточить себя в этих стенах. Спрятаться среди них от мира, как делали когда-то монахини.

Будто отвечая на собственный вопрос, она подняла руку и уставилась на красные отметины на коже.

Вскоре Фрэнки стала замечать запах.

Сперва она решила, что Рим, как и Венеция, не может сладить с канализацией. Но позже осознала, что характерный, густой, гнусный дух, в Венеции сопровождавший ее повсюду, здесь ощущается лишь в номере. Стоило выйти за дверь, от него не оставалось и следа. Если же она запиралась внутри и закрывала окна, запах немедленно разливался по комнате, такой тяжелый и плотный, что она едва не давилась, пытаясь вдохнуть. Фрэнки обыскала каждый уголок, пытаясь обнаружить его источник, и пришла к выводу, что дело в ней самой и в маленьком чемоданчике, привезенном из Венеции.

Она спустилась на стойку с охапкой одежды в руках и сдала в стирку все, что у нее было, не заботясь о круглой сумме, в которую это обойдется. Консьерж кивнул, забрал вещи и пообещал вернуть их тем же вечером. Если он и учуял запах, то, на удивление, не подал виду.

Выйдя из отеля, Фрэнки с облегчением глотнула свежего воздуха.

Постояла у фонтана Треви, разглядывая монетки, посверкивающие со дна, наблюдая за редкими туристами, которые, не испугавшись холода, загадывали желания и швыряли мелочь в воду. Добравшись до храма, где убили Цезаря, она попыталась припомнить, сколько раз его ударили кинжалами, – двадцать три, вот сколько. Фрэнки переходила от одного музея или памятника к следующему, сворачивала с одной мощенной булыжником улицы на другую, толком не разбирая дороги, моментально забывая, где была и что видела. Все казалось иллюзорным. Будто ее настоящая жизнь, самая ее суть так и остались в Венеции, а здесь маячила всего лишь тень, неспособная осознать, что ее окружает.

Наткнувшись на англоязычную экскурсию, она остановилась послушать. Гид объяснял толпившимся вокруг туристам, что исторические эпохи в Риме веками наслаивались друг на друга и поэтому все здесь многогранно, многолико. Сами улицы служат тому подтверждением: копни на несколько ярдов – и под современной булыжной мостовой обнаружится средневековая дорога. Даже здания не так просты, как кажется на первый взгляд, за архитектурой эпохи барокко или Возрождения нередко скрываются более ранние постройки. Туристы пришли в восторг, Фрэнки же неприятно поразило такое притворство. Она поспешила прочь, глядя под ноги, гадая, в каком веке сейчас звучат ее шаги.

Не обращая внимания на боль в ногах, за день проделавших немало миль и преодолевших немало крутых подъемов, она все шла и шла, но вдруг ее внимание привлек странный шум. Сперва она решила, что это галлюцинация, что слух обманывает ее, терзает почем зря, но, шагая все дальше, с одной улицы на другую, от одной площади к другой, поняла, что ей не мерещится – ее и впрямь всюду преследовало журчание воды. Блуждая по кривым улочкам Монти, то в горку, то под горку, и вечно оказываясь не там, куда ей было нужно, Фрэнки наконец обнаружила источник звука. Вода лилась из назоне, римского питьевого фонтанчика, – вроде венецианской фонтанеллы, с той только разницей, что фонтанеллы не были включены постоянно, – бежала по мостовой и стекала сквозь решетки в канализацию.

Когда она подошла ближе, у фонтанчика остановилась старушка. Фрэнки понимала, что бессовестно пялится, но не могла отвести глаз. Заметив ее, старушка указала на кран, но не туда, откуда лилась вода, а чуть выше, на небольшое отверстие у основания. Она закрыла кран пальцем, из отверстия брызнула тонкая струйка, и старушка, наклонившись, долго пила. Затем протянула руку, ухватила Фрэнки за запястье и привлекла к себе.

Фрэнки попыталась вырваться, не обидев старушку. Толком не зная почему, понимая, что на то нет никаких разумных оснований, она жутко боялась подходить ближе, словно холодной водой из фонтанчика можно было обвариться. Когда цепкие пальцы задели рану на предплечье, она вскрикнула от боли. Старушка отпрянула и разразилась сердитой тирадой, в которой не было и следа прежнего добродушия. Фрэнки стряхнула ее руку. Ей казалось, что люди смотрят, сверлят ее осуждающими взглядами, и, пожалуй, заслуженно – вела она себя более чем странно, но ничего не могла с собой поделать, ей не терпелось отойти подальше от проклятого назоне, от воды. Резко развернувшись, она едва ли не бегом бросилась прочь, с каждым шагом все отчетливее различая фоновый шум, которого не должно быть в городе, окруженном сушей, – будто вода нарочно преследовала ее, сводила с ума.

До отеля она добралась разбитой, перед глазами все плыло.

Хотя одежду уже выстирали и сложили аккуратной стопкой в изножье кровати, в номере стояла все та же удушливая вонь.

Фрэнки дождалась ночи, прежде чем снова выйти на улицу. Собирая вещи в охапку, – на секунду кольнуло сожаление, до того все было безупречно отглажено – она опять уловила тошнотворный запах, выдававший ее с потрохами, и с омерзением отвернулась. Весь свой гардероб, распространявший нестерпимую вонь венецианских каналов, она швырнула в один из мусорных баков, что стояли вдоль дороги, а затем вернулась в номер.

И стала ждать. Телефонного звонка. Стука в дверь. Суровых голосов, выкрикивающих что-то по-итальянски. Команды, по которой ее закуют в наручники и бросят в тюрьму, навсегда отделив от привычного мира холодной металлической решеткой. Скоро все выяснится. Скоро тело найдут – Гилли найдут, повторила Фрэнки про себя, точно боялась забыть имя – и обо всем догадаются. Отыщут доказательства ее вины.

Заснуть она не смогла, всю ночь просидела в углу, сжавшись в комок, раз за разом проживая ту последнюю секунду, когда канал поглотил Гилли и сомкнулся над ней, навсегда запирая под водой. Она чувствовала, как губы Гилли шевелятся у самого уха, как ее пальцы хватают за предплечья, тянут, толкают, цепляются, да кто их разберет. Я не хотела, пробормотала Фрэнки, сперва тихонько, чтобы никто не услышал, а затем еще раз, громче, почти надеясь, что хоть кто-то да слышит. Вечно прятаться не выйдет, сказала она своему отражению в зеркале, висевшем над крохотной раковиной. Фрэнки и не собиралась – знала, что виновна. Это ее руки, ее пальцы, хватая и отпихивая, обрекли девушку на смерть или не сумели спасти. Поразительно, насколько это было просто. Как легко Гилли ушла под воду. Как быстро все закончилось.

Но закончилось ли? Слишком уж просто, так не бывает.

На следующий день у нее не хватило сил даже выйти из отеля. Она осталась лежать в постели, среди холмистого ландшафта подушек и покрывал. Не ела, почти не пила, только один раз, когда удалось подняться и добрести до туалета, подставила ладони под кран и сделала пару глотков. Наверняка это была всего лишь игра воображения, но вода обожгла горло. Дрожа, она вернулась в постель, руки и ноги ныли от напряжения.

Никак не получалось поймать убегавшее время, хотя нет, время ведь не ловят, его проводят, за ним следят. Так или иначе, минуты и секунды утратили смысл. Время измерялось переходами от одного состояния к другому. Сперва ее лихорадило, бросало в жар, простыни намокали от пота. А затем вдруг остывали, и тело пронизывало холодом, а кости ныли от резкой перемены. В такие моменты не получалось лежать смирно, Фрэнки вертелась с боку на бок в бесплодных попытках прогнать боль, пульсирующую в мышцах.

В коридоре раздался шум, в дверь долго и настойчиво стучали, что-то строго говорили по-итальянски. Услышав этот стук, Фрэнки обмякла от облегчения – наконец-то пришли. Она уже толком и не помнила, кого ждала, знала лишь, что поймет, когда они явятся. И что мучения закончатся с их приходом. Все встанет на свои места.

Но тем не менее она не нашла в себе сил ни выбраться из постели и открыть, ни даже просто отозваться. И пусть, пронеслось в голове, они придут. Фрэнки вяло кивнула, доверившись внутреннему голосу. И осталась лежать. Голоса снаружи тем временем делались все настойчивее, а в следующее мгновение раздался грохот и двери распахнулись.

Фрэнки успела сообразить, что в номер ворвались вовсе не те, кого она рассчитывала, кого хотела увидеть. Над кроватью возникли лица – консьерж, тот самый, что выдал ей ключ, и незнакомая женщина, видимо горничная, – оба встревоженно хмурились.

Женщина, приблизившись, положила прохладную, сухую ладонь на лоб Фрэнки.

Та, почувствовав прикосновение, блаженно вздохнула, закрыла глаза и наконец провалилась в сон.

Фрэнки очнулась с ощущением, что прошло много времени – не часов, дней. Было до того ярко, что она не сразу поняла, где находится. Солнечный свет заливал комнату, бил в глаза, пришлось отвернуться от окна. Тогда она вспомнила все – Венецию, Гилли, Рим – и издала еле слышный стон. Пошевелилась в постели, медленно осознавая, что одежда на ней чужая. На предплечье обнаружилась свежая повязка.

– В рану попала инфекция, – произнес чей-то голос. – Вы еще легко отделались.

Судя по акценту, по раскатистому «р», принадлежал этот голос англичанину родом откуда-то из Уэст-Кантри – вот уж редкая птица в Риме. Может, это сон?

В поле зрения возник незнакомый мужчина, врач, судя по виду, – он как раз поднимался со стула и выглядел вполне настоящим. Фрэнки попыталась заговорить.

– Не надо. – Врач поднял руку. – Не стоит напрягаться.

– Давно? – выдавила она, указав сперва на себя, затем на постель.

– Три дня.

Фрэнки было встрепенулась, но доктор снова успокоительно выставил вперед ладонь.

– Странно, что вы дольше не проспали. После такой-то лихорадки. Когда меня вызвали, вы бредили. К тому же, как я уже упоминал, раны на руке были инфицированы. Повезло, что обошлось без сепсиса. – Он помолчал. – На стойке сообщили, что вы застали наводнение в Венеции. Не удивлюсь, если дело в тамошней воде.

Врач рассказал, что Фрэнки пару дней не выходила из номера и не отзывалась на стук горничной. Найдя ее свежевыстиранную одежду в мусорном баке, горничная решила рассказать обо всем консьержу. Вдвоем они выбили дверь и обнаружили постоялицу почти без сознания, в бреду.

Фрэнки вдруг заметила, что та самая горничная замерла в дверях, одной ногой за порогом, словно не решалась показаться ей на глаза.

– Grazie mille[42], – поблагодарила она, с трудом шевеля пересохшими губами, и добавила, глядя девушке в глаза: – Я вас, должно быть, перепугала.

Горничная шагнула в комнату.

– Я рада, что синьора поправляется, – пробормотала она с заметным акцентом. Чего-то она явно недоговаривала. Старательно прятала глаза, ни с того ни с сего залилась краской. Неужели Фрэнки проговорилась в бреду? Выболтала то, о чем следовало молчать? Спросить бы, но слова не шли с языка. Вместо этого Фрэнки еще раз поблагодарила обоих и пообещала доктору выздороветь как можно скорее.

От ее внимания не ускользнул испытующий взгляд горничной, которая, казалось, скрывала какую-то тайну.

– Чуть не забыл, – сказал врач. – Консьерж мне передал одну вещь, попросил вернуть вам, когда проснетесь. Прачка нашла, но не поняла, что это, и положила к другим бесхозным предметам. И только через пару дней консьерж догадался, что это ваше.

Фрэнки протянула руку, сомкнула пальцы, ощутила прохладную гладкость металла.

Свисток.

Со вздохом она закрыла глаза.

Почти две недели спустя, ночью, Фрэнки вернулась в Лондон. Оставаться в Риме после выздоровления ей не хотелось, тянуло домой. Стало ясно, что карабинеры за ней не придут, и страх сам собой рассеялся вместе с лихорадкой, так что она даже задумалась, не было ли одно следствием другого. Но врач, к ее вящему неудовольствию, запретил ей путешествовать, вынудив задержаться в отеле, где она только и делала, что пряталась от пытливых взглядов горничной и при каждом удобном случае благодарила консьержа, отчего все трое в конце концов неимоверно устали и были счастливы друг от друга отделаться.

Обратный путь лежал через Венецию, а затем Милан или Турин – так было бы проще и быстрее всего добраться до Парижа, а оттуда, через Дувр, в Лондон, – но Фрэнки сразу отмела этот вариант. Она и думать не хотела о возвращении в Венецию. Пришлось выбрать другой, более длинный и сложный маршрут, но с дополнительными пересадками примиряла мысль, что не придется и близко подъезжать к водяной могиле, которой обернулась Венеция.

На главной улице не было ни людей, ни машин, и Фрэнки наслаждалась прогулкой к дому. За эту переменчивость она и любила Крауч-Энд – днем городская суета, ночью деревенская тишь.

Квартира пропахла запустением.

Запах на мгновение перенес ее в Италию, в тот первый день в Венеции, когда она бродила среди укрытой пыльными простынями мебели, не веря, что получится разогнать многолетнюю затхлость. Она уже и не помнила, когда перестала ее замечать, когда та рассеялась под напором жизни, ее собственной и ее друзей, а воздух в палаццо пропитался флердоранжем и табаком, виски и потом.

Она заварила «эрл-грей», поставила чашку остывать на прикроватный столик, и комната потихоньку наполнилась ароматом бергамота. Фрэнки все не могла поверить, что наконец вернулась домой, даже скрип половиц под ногами казался обманчивым. Не отпускало чувство, что стоит обернуться, и перед глазами вырастут стены палаццо.

Той ночью, впервые после наводнения, она спала без снов, без кошмаров и, проснувшись, провела одно долгое, блаженное мгновение в мире, где ничего не случилось. Где она никогда не ездила в Венецию и не встречалась с Гилли. Но тут же нахлынули воспоминания, и она бросилась в туалет, едва сдерживая тошноту. Стоя на коленях перед унитазом, глядя на забинтованную руку, она поняла, что никогда не сможет забыть. Что эти события останутся с ней навечно.

Глава 22

Ее разбудил громкий, настойчивый стук в дверь.

Сперва Фрэнки решила, что это всего лишь сон, нырнула с головой под одеяло, дрожа от холода, жалея, что с вечера не разожгла огонь в камине и к тому же забыла бросить монетку в газовый счетчик. Она медленно выдохнула и увидела перед собой облачко пара.

Стук раздался снова.

Сбросив одеяло, она потянулась за халатом. Голова раскалывалась, словно накануне Фрэнки прикончила по меньшей мере бутылку джина, – и все из-за влажности.

На пороге стояла Джек. Они уставились друг на друга под холодным зимним солнцем.

– Ты здесь, – сказала Джек. Интонация была утвердительная, но в то же время недоверчивая.

– Да.

Джек моргнула.

– И давно?

– Вчера ночью приехала. – Фрэнки обхватила себя руками. – Заходи, что ли, холод собачий.

Они переместились в гостиную, и Фрэнки склонилась над камином, но, даже когда огонь наконец разгорелся, давал он, как водится, куда меньше тепла, чем хотелось бы. Прошла минута, за ней другая, но в комнате по-прежнему стояла тишина. Фрэнки сделалось не по себе – она толком не знала, чего боится, но выражение лица Джек внушало тревогу. Подруга разглядывала ее до того пристально, что Фрэнки невольно заподозрила, будто ей все известно.

– Ты в курсе, что мы тебя уже похоронили? – в конце концов начала Джек. – Где мы тебя только не искали, Фрэнки. Куда только не звонили. Я собиралась лететь в Венецию, но мне сказали, что толку не будет, что там совершенный хаос и никто ничего не знает. Хотя меня бы это не остановило. Просто в последний момент закралось подозрение, такое, знаешь, неясное предчувствие, что надо бы заглянуть к тебе домой, прежде чем лететь на другой край света среди ночи. И не зря, как видно.

Фрэнки не смела поднять глаз.

– Прости, – сказала она после паузы.

– Я тут чуть с ума не сошла. – Гнева в голосе Джек поубавилось. – Где у тебя виски? – спросила она, и Фрэнки поняла, что прощена. Она предложила помочь, но Джек наотрез отказалась и, велев ей сидеть на диване и греться у огня, принялась суетиться на кухне.

Подойдя к телефону, она сделала короткий звонок – Леонарду, надо думать. «Она здесь. Да. Да. Хорошо» – вот и весь разговор.

– Стаканы не нашла, – сообщила Джек, возвращаясь в гостиную с двумя чашками, в каждой из которых плескалось по изрядной порции виски. – За здоровье, – пробормотала она и, разом опрокинув в себя содержимое чашки, снова потянулась за бутылкой. – Господи, когда ты уже отсюда переедешь? Я иногда ночами не сплю, все думаю, как ты тут одна. Ты хоть знаешь, сколько в этом районе ограблений, сколько убийств?

– Нет. А ты, что, знаешь? – искренне удивилась Фрэнки.

– Ну… нет, – признала Джек. – Но могу себе представить.

Она умолкла, и Фрэнки тут же поняла, чего от нее ждут. Этого она и боялась, об этом размышляла всю обратную дорогу, пытаясь заранее придумать, что и как будет говорить. По возможности правду – в романах и фильмах герои вечно попадаются на чересчур запутанной лжи.

– Прости, что не позвонила, – начала она. – Я несколько дней не могла выйти из квартиры, электричества не было, вода поднималась. Я запаниковала.

Джек кивнула:

– Я понимаю, но куда ты пропала-то? Говорят, это было самое страшное наводнение столетия. Не какое-нибудь там сезонное подтопление.

– Правда? Я подозревала что-то подобное, – попыталась пошутить Фрэнки.

Джек и бровью не повела.

– Когда все немного пришло в норму, я попросила Марию съездить в палаццо. Она сказала, тебя и след простыл.

– Я уехала в Рим.

Джек нахмурилась:

– В Рим?

– Да.

Фрэнки умолкла. Это уже сложнее объяснить, от Джек полуправдами не отделаешься, но не признаваться же, что сбежала в Рим от ареста, от карабинеров, которых в ужасе ждала с минуты на минуту. Пожалуй, лучше всего, проще всего намекнуть, что ей отказал здравый смысл, – в конце концов, это отчасти правда.

– Не знала, что еще делать. Просто хотела уехать. Не было сил там оставаться, и я села на первый же поезд. Прости, что не позвонила, не дала вам знать, что в порядке. Сама не знаю, о чем я думала. Вряд ли вообще думала. Я заболела, был приступ лихорадки из-за инфекции, врач сказал – скорее всего, заразилась через воду, так что уехать сразу я не могла, пришлось сперва вылечиться.

Джек в очередной раз осушила чашку.

– Леонард собирался в Скотленд-Ярд звонить.

– Мой рыцарь на белом коне, – улыбнулась Фрэнки.

Джек коротко кивнула, на губах мелькнул лишь намек на улыбку.

– Хоть какая-то польза от этой истории – по крайней мере, у вас с Леонардом отношения наладились. – Она помолчала. – Прости, ладно? За ссоры.

Фрэнки отмахнулась:

– Что было, то прошло. И ты меня прости. За все, – сказала она, вспомнив вердикт, который вынес врач Джек.

Та еще раз кивнула и повернулась к камину:

– Боже, как я жду весны.

Фрэнки потянулась к ней, сжала ее ладонь. На одно прекрасное, сияющее мгновение она позволила себе вообразить, что жизнь продолжится, как прежде. Что будут дни такие же, как этот, задушевные разговоры у камина за стаканчиком виски, к которым станет порой присоединяться Леонард, но его присутствие теперь уже ничего не изменит, не затронет сути их дружбы. Можно будет забыть о Венеции, о Гилли. Лишь спустя несколько минут к Фрэнки вернулся дар речи, и гул в ушах начал понемногу стихать.

Джек крепче стиснула ее руку:

– Хочу, чтобы ты знала – мне стыдно за этот год.

Фрэнки сделалось дурно.

– Нет, правда, – продолжала Джек. – Я понимаю, что бросила тебя, пренебрегла нашей дружбой ради Леонарда. – Она притянула Фрэнки ближе. – Никогда больше не забуду, как ты мне дорога, клянусь.

– И ты не злишься? – не выдержала Фрэнки. – Что я вот так пропала?

– Вне себя от ярости, – отозвалась Джек и вопреки собственным словам улыбнулась. – Не смей больше выкидывать такие фокусы.

– Обещаю. И мне тоже стыдно. За то, как я себя вела – и с тобой, и с Леонардом.

Джек кивнула и поднесла к губам чашку.

– Ну и ну. Я тебе говорила, что палаццо передумали покупать?

– Серьезно? – спросила Фрэнки. – Они же вроде залог внесли?

– Внесли, и возвращать его мы не собираемся, но как же неохота все начинать заново. – Джек скривилась. – Дом сильно пострадал от наводнения. Покупатели не захотели заниматься восстановлением, и я их не виню.

– Настолько все плохо?

– Просто ужас. – Джек покосилась на Фрэнки. – И кстати…

– Что?

– Владельцы соседней квартиры наняли людей, чтобы оценить размер ущерба. – Она медленно выдохнула, словно собираясь с духом. – Как выяснилось, ты была права.

Фрэнки не сразу сообразила, о чем речь.

– Права?

Джек посмотрела ей в глаза:

– Там и правда кто-то жил.

У Фрэнки кровь отлила от лица.

– Дверь оказалась не заперта. Хозяева на всякий случай держали запасные ключи во дворе – они думают, что кто-то их нашел и пробрался внутрь. Говорят, на всех трех этажах были мокрые, грязные следы.

– Правда? – Фрэнки вспомнила, как бродила по соседской половине, как зашла туда с дождя, грязная и промокшая до нитки. – А это точно не от наводнения осталось?

– Могло быть и так, только вот в квартире застали постороннего человека. Все страшно перепугались. Выскочили на улицу, стали звать на помощь. На счастье, мимо как раз проходили карабинеры, успели его схватить.

– С ума сойти, – задумчиво отозвалась Фрэнки, взвешивая новости, пытаясь прикинуть, что это значит для нее, для Гилли, для того, что произошло между ними. Тут же ее пронзила мысль: если она видела его со двора, не мог ли и он видеть ее сверху, из окна? Фрэнки похолодела.

– Мне ужасно неловко.

– За что? – рассеянно отозвалась она, все еще обдумывая услышанное.

– Ты мне столько раз говорила, что видела соседей, а я все смеялась. Надо было тебя слушать. Бог знает, что это за человек, может, маньяк какой, пришел бы тебя убивать среди ночи.

– Ладно уж драматизировать.

– Ну, власти скоро разберутся.

– Власти? – спросила Фрэнки, резко повернувшись к подруге.

– Да. – Джек вгляделась в ее лицо. – Ты в порядке?

Фрэнки кивнула, изо всех сил стараясь притвориться, будто этот разговор ее нисколько не тревожит, будто вся ее жизнь, ее будущее не зависят от одного-единственного человека, который был или не был в палаццо во время наводнения, видел или не видел, что там произошло.

Джек глотнула еще виски.

– Думаешь, стоит позвонить той девушке?

Фрэнки невольно дернулась.

– Какой?

– Гилли, – поморщилась Джек.

– Нет, – вырвалось у Фрэнки. – В смысле, я уверена, что у нее все хорошо.

– Вы с ней потом виделись? После нашего отъезда?

– Нет, – с усилием проговорила Фрэнки. – А что?

– Да так, надеюсь, она не пострадала.

– Все с ней в порядке. Наверняка она уже вернулась в Лондон. Я бы ей позвонила, но мы не обменялись ни номерами, ни адресами. Думали, еще успеется.

– Ладно, – поразмыслив, согласилась Джек. – Она все-таки взрослый человек.

– Именно, – солгала Фрэнки.

Джек передернулась:

– Не знаю, что ты думаешь, а с меня Венеции достаточно. Я уже готова кому-нибудь приплатить, лишь бы избавиться от этого треклятого палаццо. Подарила бы тебе, но что-то мне подсказывает, что ты не меньше моего была рада оттуда смыться. – Джек откинулась на спинку дивана. – Ладно, давай сменим тему. Расскажи лучше, какие у тебя на сегодня планы.

Фрэнки помолчала, впервые по-настоящему задумавшись, каково будет вернуться к той жизни, что была прежде.

– Еще не решила. Надо, наверное, на рынок сходить, а потом…

Джек подняла на нее взгляд:

– А потом?

– В библиотеку, пора браться за роман.

Несколько мгновений Джек ничего не говорила, а затем улыбнулась от уха до уха.

– Звучит замечательно, Фрэнки. Но ты должна мне кое-что пообещать.

– Что угодно.

– Я до смерти устала от книг, в которых тридцатилетних женщин считают старухами, а сорокалетних – динозаврами. Недавно попался один роман, я три четверти прочла в полной уверенности, что героине минимум семьдесят, прежде чем автор сподобился сообщить, что ей тридцать восемь. – Она помолчала. – Тридцать восемь! Все с ума посходили в погоне за молодостью? Может, мне пора уже саван заказывать?

Фрэнки рассмеялась совершенно искренне, но все же ее смех прозвучал чуточку резче обычного, а перед глазами стоял призрачный силуэт в окне палаццо.

На автобус до библиотеки она так и не села, вместо этого отправившись пешком в «Кингс-Хэд».

В этот паб, ближайший к дому, Фрэнки прежде ни разу не заглядывала, но, будь она из тех, кто коротает вечера в пабах, могла бы, на правах местного жителя, стать завсегдатаем. Получается, здесь она в некотором роде своя – эта мысль отчего-то грела. И даже незнакомые, пропитанные пивным духом стены представлялись родными.

Был еще только полдень, но внутри оказалось людно, за столиками теснились в основном мужчины, заскочившие перекусить в обеденный перерыв, и компании стариков. В углу Фрэнки заметила группу пожилых леди, которые потягивали из щербатых чашек чай – не то просто крепкий, не то крепленый. Заказы только начинали разносить, крохотное помещение наполнилось уютным запахом жареных блюд. Впервые за много дней у Фрэнки заурчало в животе.

Она расположилась в дальнем углу, на столике перед ней потела пинта «Гиннесса». После утренней порции виски алкоголя совсем не хотелось. Хотелось просто сидеть, не думать ни о чем, не гадать, окончательно ли разрушена жизнь, на строительство которой ушло столько сил.

Фрэнки отпила из бокала. Ощутив на языке насыщенный, сливочный вкус с тонкой металлической ноткой, она на мгновение позволила себе отвлечься и заскользила взглядом по залу.

Среди неутихающего гомона она уловила низкий голос, то и дело прерываемый помехами. Радио, сообразила она и, различив слово «Венеция», поняла, что передают новости. Фрэнки огляделась по сторонам, ожидая, что и другие внимательно слушают, оборачиваются с любопытством. Никто и бровью не повел. По-прежнему звенели бокалы, гудели разговоры. Фрэнки как могла напрягала слух. Венеция… крупнейшее наводнение за всю историю… разрушения… Она склонила голову на один бок, затем на другой, пытаясь разобрать каждое слово. Труп. Вот чего она ждала. Найдено тело, личность погибшей и обстоятельства смерти пока не установлены, ведутся поиски причастных.

Фрэнки подняла взгляд, и ее сердце замерло.

Она. Стоит у барной стойки, рыжие волосы струятся по спине, слегка вьются, точно их не расчесали как следует. Непонятно, как она оказалась здесь, в этом занюханном пабе в Крауч-Энде, но сомнений быть не может. Гилли.

Живая.

Эта мысль поразила Фрэнки, парализовала ее, приковала к месту, от изумления она не могла ни встать, ни вымолвить хоть слово. Как это возможно? Впрочем, она ведь не видела тела. Сразу отвернулась, сбежала в палаццо, спряталась в спальне. А Гилли наверняка была еще жива, и у нее достало сил вынырнуть на поверхность, вырваться из цепких соленых лап лагуны, хватая ртом воздух, щуря воспаленные глаза. И после всего случившегося неудивительно, что она не постучала в дверь палаццо, не обратилась за помощью. Фрэнки встала на трясущихся ногах. Что скажет Гилли, увидев ее?

Девушка вручила бармену пару монет, и Фрэнки двинулась к ней по залу, тяжело и медленно, точно шла вброд через высокую венецианскую воду, едва преодолевая течение. Она уже открыла рот, слова были готовы сорваться с языка, но тут Гилли обернулась – и оказалась совсем не Гилли. Это была незнакомая девушка самой заурядной внешности, с незапоминающимся, усыпанным веснушками лицом. Ничего общего. Волосы слишком кудрявые, оттенок рыжего не тот, да и сложена совсем иначе – плотнее, шире, особенно в плечах. Как ее вообще можно было принять за Гилли?

Бармен повернулся к Фрэнки:

– Эй, вам плохо?

Она помотала головой, не в силах выдавить ни звука. Оставив на стойке несколько монет, куда больше, чем причиталось за пиво, Фрэнки стала протискиваться к выходу – не терпелось оказаться снаружи. Мокрое от испарины лицо горело. Несмотря на уличный холод, тело обдавало жаром, точно над открытым огнем.

Домой Фрэнки шла, не поднимая головы, уставившись на свои кожаные «оксфорды», которые были заляпаны отвратительной жижей, выдававшей себя за снег. Через неделю Рождество. В прошлом году она встречала его одна, и теперь вряд ли что-то изменится. Впрочем, Фрэнки это нисколько не огорчало, она испытывала лишь облегчение, оттого что не придется улыбаться и кивать, рвать рождественские хлопушки[43], водружать на голову бумажную корону, смеяться над идиотскими шутками и притворяться, будто все в порядке, все как прежде.

Уж лучше провести Рождество в одиночестве.

Наверное, так ей на роду написано.

Но сложилось все иначе.

Джек с Леонардом заявились рано утром в канун Рождества и вытащили ее из дома. Наотрез отказываясь объяснять, что происходит, они долго водили ее от магазина к магазину: в «Фортнум и Мейсон» купили шоколадных конфет и полдюжины бутылок шампанского, до того дорогого, что Фрэнки лишь ахнула, в мясной лавке взяли гуся и все, что к нему полагается, у зеленщика – остальное, а напоследок заскочили на уличный базар, где еще продавали последние в этом году рождественские елки. Дома, пока елку наряжали, Джек приготовила всем по горячему коктейлю с терновым джином, а после сварила некое подобие рождественского пунша, очень мало отличавшегося на вкус от чистого джина и ставшего причиной нескольких кулинарных фиаско, которые Леонард благополучно пропустил, занимаясь починкой капающего крана в ванной, а когда ужин был наконец готов, все трое расселись за столом с бокалами искристого шампанского и пожелали друг другу счастливого Рождества.

Фрэнки представила, как они, должно быть, выглядят со стороны – веселая, беззаботная и беспечальная троица. Две трети присутствующих и впрямь были вполне беззаботны. Отличалась лишь Фрэнки – под внешней оболочкой монотонно и безостановочно билось что-то чужое, темное.

Джек и Леонард уехали поздно ночью, на прощанье пообещав звонить, и Фрэнки с улыбкой махала им вслед, ощущая прежде неведомую ей грусть. Ей страшно повезло с друзьями, но искренняя благодарность мешалась с невыразимой тоской обо всем, через что пришлось пройти, чтобы научиться ценить их.

Лишь закрыв дверь, Фрэнки осознала, что за весь вечер разговор ни разу не зашел ни о Гилли, ни о человеке, который прятался на соседской половине палаццо. Будто и не было на самом деле ни Венеции, ни наводнения, ни всего остального.

И жизнь потекла как прежде.

Фрэнки просыпалась рано утром, ехала на девяносто первом в Британский музей, а вечером, незадолго до заката, на нем же возвращалась в Крауч-Энд. Порой, перед тем как садиться за работу, она позволяла себе позавтракать. В нескольких шагах от читального зала располагалось небольшое кафе, и, хотя его хозяйка была не англичанкой, а итальянкой из Сорренто, только она готовила яйца пашот именно так, как любила Фрэнки – без уксуса, в круглой форме, чтобы белок по краям получался мягким и нежным, без пригоревших хрустких ошметков, как бывало в других кафе, а желток оставался жидким, – и подавала к ним крепкий чай с капелькой молока.

Посетителей она неизменно встречала мелодичным «доброго утречка», и у Фрэнки сжалось сердце, когда она впервые за зиму вошла в кафе и, услышав знакомый певучий голос, внезапно осознала, как сильно скучала по нему. И не только это. Внезапно, впервые после приезда, она по-настоящему почувствовала, что вернулась домой.

Венеция превратилась в смутное воспоминание, к которому Фрэнки с течением времени обращалась все реже. Она понемногу погружалась в прежнюю жизнь, мир сужался до комфортных пределов дома и пары миль вокруг. Иногда к ней заглядывали Джек и Леонард, порой Джек приезжала одна. Они нередко встречались в кафе неподалеку от Британского музея за чашкой чая и кусочком торта «Виктория»[44] с малиновым джемом и сливками, вкус которых когда-то казался таким привычным и обыденным. Но больше Фрэнки не позволит себе принимать их как должное. Жизнь наладилась, все хорошо. Нет, одернула она себя, поднимаясь навстречу подруге поздним январским вечером, после целого дня плодотворной работы над книгой, все лучше, чем когда-либо.

Глава 23

Когда Фрэнки открыла дверь, на пороге стояла Джек.

– Слышала новости? – сказала она и, не дожидаясь приглашения, протиснулась мимо подруги в прихожую. – Ох, как я продрогла. Может, чайник поставим? – Ответ не требовался, она уже направлялась по коридору на кухню.

Обычно Фрэнки нравилось наблюдать, как Джек хозяйничает в ее квартире точно у себя дома, роется в кухонных шкафах, на первый раз для порядка спросив разрешения. Но теперь она испытывала лишь ужас при мысли о новостях, которые принесла подруга.

– Что стряслось? – спросила она, заходя на кухню следом за Джек, успевшей уже налить воды в чайник и поставить его на плиту.

Та, до сих пор в пальто, перчатках и присыпанной мокрым снегом шляпке, ответила вопросом на вопрос:

– Где у тебя спички?

– Вот. – Фрэнки вручила ей коробок, который по рассеянности сунула между банками с мукой и сахаром. – Что стряслось? – повторила она.

– Что? – Джек склонилась над плитой, и ее голос зазвучал глухо. – А, да. – Выпрямившись, она прислонилась к столешнице у самой плиты, до того близко, что Фрэнки испугалась, как бы она не вспыхнула. – Наша итальянская знакомая. Она погибла.

Притворяться не пришлось – Фрэнки взаправду побледнела, колени подогнулись. Она так долго ждала и боялась этого момента, столько раз видела его в кошмарах, что теперь казалось, будто это происходит понарошку и с кем-то другим. Она слышала слова, но не улавливала смысла. Прошла целая минута, прежде чем время потекло заново и реальность обрушилась на нее, сдавила грудь, не давая дышать.

– Ох, милая, – всполошилась Джек, подскочила к ней, – зря я вот так без предупреждения, прости. Я, похоже, сама еще в шоке.

– Погибла? – пробормотала Фрэнки, отмахиваясь от ее попыток помочь и поддержать. – Откуда ты знаешь?

– По радио слышала. – Убедившись, что подруга крепко стоит на ногах, Джек потянулась за чашками и блюдцами. – Дорогая, где у тебя «эрл-грей»?

– Вон там. – Фрэнки скрестила на груди руки. – По радио? И что они сказали?

– Да почти ничего, просто передали, что в Венеции обнаружили тело. На самом деле обнаружили его давно, но только сейчас удалось опознать. Ужас, правда?

Почувствовав приближение мигрени, Фрэнки прижала пальцы к вискам.

– Говорили, как это случилось?

– Она утонула. – Отсчитав нужное количество заварки, Джек передернулась. – Похоже, домой она все-таки не вернулась.

В это мгновение чайник на плите пронзительно засвистел. Фрэнки невольно вздрогнула.

– Страшное горе, совсем молоденькая была. Зря мы все-таки не попытались с ней связаться, чувствую себя ужасно виноватой. – Джек на мгновение замерла с чайником в руках. – Ты в порядке?

– Со мной все нормально. – Фрэнки натянула на лицо улыбку, прекрасно понимая, что старается напрасно – Джек знала ее лучше, чем она знала сама себя.

– Поверить невозможно, что мы еще недавно встречались, – задумчиво проговорила Джек. – А ты с ней виделась потом? Когда мы уехали?

– Нет, я ведь уже говорила, – ответила Фрэнки несколько резче, чем собиралась.

– Ладно-ладно, – вскинув брови, отозвалась Джек. – Я ни на что не намекаю. Просто удивилась.

– Почему? – В голосе Фрэнки все еще звучала нотка негодования, но она ничего не могла с собой поделать, не могла говорить спокойно – от одной мысли, что Джек может что-то заподозрить, сводило внутренности.

Подруга бросила на нее недоуменный взгляд.

– От нее и при нас-то с Леонардом было не отбиться. Я думала, она будет счастлива заполучить тебя целиком в свое распоряжение.

И правда, Гилли ведь сама сказала нечто подобное тем последним вечером. Или нет? Перед глазами вдруг возникло ее лицо, ее цепкие пальцы, которые то тянули Фрэнки к себе, то отталкивали. Она еле заметно содрогнулась.

– Ой, Фрэнки. – Джек всплеснула руками. – Прости, нехорошо так о ней отзываться. Теперь, когда… когда ее не стало.

– Все в порядке, Джек. Все нормально.

– Родителей ужасно жаль. – Джек вдруг округлила глаза. – Оказывается, мы знакомы, я не говорила? С Ларсонами. Я их не слишком хорошо знаю, но мы много раз встречались, то и дело где-нибудь да пересечемся. Я слышала, они совершенно разбиты. Но теперь, по крайней мере, наступила какая-то ясность. Оказывается, они с ней уже несколько недель не могли связаться. – Джек переступила с ноги на ногу. – Мы с ними еще наверняка увидимся, и я все не могу решить, надо ли им рассказывать о встрече с Гилли в Венеции. Ситуация может выйти чудовищно неловкая, к тому же мои родители вряд ли обрадуются, если я втяну их в эту историю и привлеку ненужное внимание. Не хочу, чтобы их донимали журналисты. Думаешь, это низко?

– Нет, – с чрезмерной готовностью отозвалась Фрэнки. – Нет, я думаю, это правильно. А ее родителям от твоего рассказа стало бы только хуже.

– Вот и мне так кажется. – Джек помолчала. – Но странно это все, правда?

Фрэнки резко втянула ртом воздух.

– Что странно?

– Да вся эта история. Больше похоже на сюжет одного из твоих романов, чем на реальность.

– М-м, – отозвалась Фрэнки и согласно покивала.

Чай пили прямо на тесной кухоньке, стоя.

– Ну, милая, – сказала Джек, едва пригубив, – мне пора бежать. Завтра поужинаем вместе?

Дождавшись еще одного кивка, она глотнула напоследок чаю и скрылась за дверью. Фрэнки уставилась на ее чашку, на ярко-красный след от помады по краю. Затем протянула руку и аккуратно стерла его кончиками пальцев.

Эту квартиру в маленьком двухэтажном домике на Уолзли-роуд в Крауч-Энде она купила после публикации первого романа. Дома напротив тогда еще пустовали: вместо дверей листы фанеры, вместо окон пустые, ощетинившиеся осколками рамы – молчаливые напоминания о том, чего никто вспоминать не хотел. Но Фрэнки, в отличие от многих, их вид не тревожил. Дома служили подтверждением того, что она выстояла, что все они выстояли, и, хотя ей уже никогда не стать прежней, пережитое закалило ее, сделало сильнее, совсем как этот крохотный, но родной для нее уголок вселенной. Да, с неба сыпались бомбы, да, многие здания оказались разрушены, а от нескольких отделов универмага «Уилсонс» остались лишь груды дымящегося пепла, но ведь что-то уцелело. Например, часовая башня, на совесть построенная еще в девятнадцатом веке и с самого детства неизменно служившая Фрэнки ориентиром, после войны превратилась для нее в своего рода путеводную звезду, приносившую утешение всякий раз, когда казалось, что все потеряно. Именно здесь, у башни, всего через пару дней после окончания войны, стоя глубокой ночью на пустынной улице, Фрэнки приняла решение остаться в Крауч-Энде.

Война опустошила знакомые с детства места, изменила их до неузнаваемости. Многолюдные, состоятельные семейства, что прежде вальяжно прогуливались по главной улице в выходные, исчезли без следа (за редким исключением – кое-кто все же остался, вопреки новым временам и обстоятельствам), уступив место юношам и девушкам богемного толка, которых привлекали крохотные квартирки-студии, наспех устроенные сомнительными дельцами в некогда роскошных особняках послевоенного Лондона. Фрэнки росла в доме на Нельсон-роуд, который снимали родители, но теперь лишь изредка заглядывала в родные края, хотя время от времени и позволяла себе вспомнить детство, игры в Прайори-парк с соседскими детьми, невинные шалости – позвонить в чужую дверь и сбежать, давясь от хохота. Она помнила, как теплыми летними вечерами постепенно опускалась тьма, как пахла влажная от росы трава. Разумеется, не все вечера были такими безмятежными, как ей представлялось, разумеется, случались и ссоры – пустячные, из-за чая и нежелания укладываться в постель, – но в послевоенные годы, оставшись без семьи, без друзей, без какого-либо подобия коллективной памяти, она невольно рисовала в воображении такую картинку прошлого, от которой делалось тепло на душе, пусть эта картинка, быть может, и не во всем соответствовала действительности.

Да, Крауч-Энд ее детства стал другим – если вообще когда-нибудь существовал, – но ведь она и сама изменилась.

И теперь район снова перерождался. Семьи возвращались, заезжали в особняки, владельцы которых потихоньку избавлялись от каморок-студий, сообразив, что куда выгоднее будет переключиться на более платежеспособную аудиторию. Фрэнки с удивлением замечала, что даже немного скучает по послевоенной суматохе, по бодрящему ощущению опасности, когда спешишь домой среди ночи с дерзкой ухмылкой на губах – мол, нападайте, посмотрим, кто кого.

И все же друзья не слишком любили навещать ее, и если Джек успела смириться, то Гарольд старался не бывать у нее без особой необходимости. Давным-давно, оказавшись в ее первой квартире – одной из тех жутких студий с единственной ванной и единственным телефоном на бог знает сколько постояльцев, имевших обыкновение уходить и возвращаться в любое время дня и ночи, появляться и исчезать прежде, чем Фрэнки успевала запомнить лица, – Гарольд схватился за голову и заявил, что новых визитов не будет, пока она не найдет себе приличное жилье. Когда Фрэнки позвонила сообщить о покупке квартиры, он был страшно разочарован, узнав, что, несмотря на смену адреса, ее почтовый индекс остался прежним. Вот почему она так удивилась, одним ветреным февральским днем обнаружив его на пороге своего дома.

Фрэнки замерла в дверях, немедленно угадав причину визита по его лицу, выражавшему нечто среднее между радостью и гневом. За недели, прошедшие с возвращения домой, она так и не заглянула в офис издательства на Пикадилли. Осознанно избегая этой поездки, она лишь изредка мучилась чувством вины, понимая, что сейчас ей больше всего нужны время и покой.

– Может, посторонишься и впустишь меня? – спросил Гарольд и рассмеялся, когда Фрэнки не двинулась с места.

– Сперва пообещай мне кое-что, – сказала она, загораживая собой дверной проем. – О книге ни слова.

Он сердито уставился на нее:

– О какой еще книге?

– О любой книге, Гарольд.

Страдальчески вздохнув, редактор прижал ладонь к сердцу:

– Ладно. Клянусь.

Фрэнки посторонилась, пропуская внутрь этого миниатюрного человечка, которому никакая клятва не в силах была заткнуть рот.

– Чай? – крикнула она через плечо.

– Черный, – отозвался Гарольд. – Дорогая, по дороге сюда мне попались крайне подозрительные молодые люди…

Фрэнки направилась в кухню.

– Это соседи, Гарольд.

– Будь у меня такие соседи, – заявил редактор, которого такой ответ, очевидно, нисколько не успокоил, – я бы задумался о переезде.

Фрэнки улыбнулась. С самого их знакомства Гарольд на разные лады повторял одно и то же. Она поставила чайник, прислушиваясь к звукам, доносившимся из гостиной. Легко было, не подглядывая, догадаться, чем занят ее гость: шарит по книжным полкам, достает то один томик, то другой, пролистывает страницы, не читая, и берется за следующий. Гарольд никогда не мог – или не желал – усидеть на месте, и это его свойство Фрэнки находила одновременно очаровательным и несносным. Насыпая заварку в чайник, она размышляла, не стоит ли нарушить данное себе обещание и рассказать ему о новом романе. Рукопись погибла в Венеции, но идеи остались, и, вернувшись домой, Фрэнки принялась воскрешать их, чувствуя себя не просто писателем, а самым настоящим антропологом.

Она залила заварку кипятком, наблюдая, как чайные листья тонут в воде, придавая ей прозрачный янтарный оттенок, постепенно перерождавшийся в густую, непроницаемую черноту, какую лишь Гарольд умеет оценить по достоинству. Внезапно осознав, что его давно не слышно, она вскинула голову и напрягла слух.

Прихватив чашку для Гарольда и коробку печенья, Фрэнки вернулась в гостиную.

– Что-то ты притих, не похоже на тебя, я даже забеспокоилась, – сказала она, заходя в комнату.

И резко остановилась, расплескав чай. Гарольд и впрямь нашел книгу, которая его увлекла. Фрэнки заморгала, ошеломленная своей чудовищной, невообразимой опрометчивостью. Неужели она просто оставила ее где-то в гостиной, на диване или на столике? Рукопись. Не свою – Гилли.

– Я так и знал! – воскликнул Гарольд, поднимая взгляд.

Фрэнки все стояла неподвижно, с подносом в руках.

– Что ты знал?

Она вдруг охрипла, слова казались вымученными, изломанными, – наверняка и Гарольд заметил, наверняка уловил нотку паники в ее голосе.

Его губы растянулись в улыбке:

– Что ты пишешь.

Фрэнки почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Хотя нет, ровно наоборот: она почувствовала, что осталась одна только кровь, ничего больше. И эта кровь билась, пульсировала, звенела, ревела в ушах, и Фрэнки не слышала ничего, кроме ее оглушительного рева. Изо всех сил стараясь взять себя в руки, она с тихим стуком опустила поднос на столик, из чайника выплеснулось еще немного заварки.

Гарольд держал рукопись бережно, словно блюдо из парадного сервиза, словно нечто ценное и хрупкое, неприкосновенное. Фрэнки с трудом совладала с собой, чтобы не выхватить у него кипу страниц, не швырнуть ее в мусорную корзину, как и следовало сделать много недель назад.

– Не говори ерунды, – отозвалась она с деланой беззаботностью, о которой теперь, когда рукопись оказалась в руках у ее редактора, оставалось только мечтать.

– Это не ерунда, – возразил Гарольд. – Это очень хорошо.

Фрэнки не ответила.

– Пожалуй, даже великолепно. И так не похоже на твои предыдущие книги. То, что нужно, после…

Он осекся и, не договорив, неловко прочистил горло.

Фрэнки судорожно вздохнула.

– Гарольд… – начала она.

Надо рассказать ему, что рукопись чужая, что автор – другой человек. Все равно уже не скрыть знакомства с Гилли в Венеции, дружбы с ней; Джек и Леонард – живые свидетели. Да и неудивительно вовсе, что рукопись оказалась у Фрэнки, – начинающие авторы часто показывают свои работы состоявшимся писателям. И все же в ее глазах эта рукопись была уликой. Вещественным доказательством вины, ужасного поступка и всего, что за ним последовало. Нужные слова – роман не мой, а ее – не шли с языка, никак не получалось вытолкнуть их наружу. Ведь тогда придется упомянуть о ней, о Гилли, воскресить память обо всем, что Фрэнки так отчаянно пыталась забыть. Нет, это невозможно, этого она делать не станет. Подойдя к Гарольду, она аккуратно вызволила страницы из его цепких пальцев и, изображая непринужденность, стараясь выглядеть как можно спокойнее, вернулась в кухню и швырнула их на столешницу.

– Что ты вытворяешь? – воскликнул Гарольд, морщась от недоумения, смешанного с чем-то другим – с обидой, догадалась Фрэнки.

– Я не собираюсь это публиковать, – заявила она как можно решительнее, рассчитывая тем самым положить конец дискуссии. – Попробовала кое-что новенькое в Италии, в качестве эксперимента, но это не я, не мой голос. (Последнее, по крайней мере, было правдой.) С тех пор у меня появились другие идеи, над которыми я собираюсь поработать.

Гарольд моргнул.

– Так работай. А пока давай опубликуем то, что есть.

– Нет, Гарольд. – Она вложила в эти два слова всю силу и непоколебимость, на какие была способна, от души надеясь, что этого окажется достаточно. Мнению Гарольда Фрэнки привыкла безоговорочно доверять – сама почти всегда прислушивалась к его советам и могла бы с ходу назвать с десяток удачных книг других авторов, в которых угадывалась его легкая рука. Но роман Гилли… что Гарольд в нем нашел? Выражение его лица не сулило разгадки. – К тому же, – продолжила Фрэнки, пытаясь достучаться до него с помощью рациональных аргументов, – никто не поверит.

– Чему не поверит, дорогая?

– Что я это написала.

Гарольд вгляделся в ее лицо:

– И почему же?

– Да потому что это совсем на меня не похоже.

На мгновение ей показалось, что ответить ему нечего, но затем Гарольд покачал головой и улыбнулся:

– Люди поверят во что угодно – главное, чтобы ты сама в это верила.

Фрэнки так и подмывало уточнить, что он имеет в виду, но разговор слишком нервировал ее, чтобы продолжать в том же духе.

– Это мое последнее слово, – заявила она.

Гарольд заметно помрачнел – впрочем, винить его было трудно. Он молча допил чай, сухо поблагодарил Фрэнки, извинившись, отлучился в туалет и вскоре засобирался.

– Будем на связи, – устало пообещал он с порога.

Фрэнки коротко кивнула, разрываясь между досадой и чувством вины, не решаясь дать волю ни тому ни другому. Почти сразу она пожалела, что так холодно попрощалась с Гарольдом, и задумала чуть позже позвонить ему, попросить прощения. Может быть, даже рассказать, что скоро будет готов другой роман, воссозданием которого она уже занимается. Эта мысль помогла успокоиться, немного унять чувство вины, и Фрэнки, отвернувшись, с грохотом захлопнула дверь.

Лишь через час она заметила, что рукопись исчезла.

И далеко не сразу поверила своим глазам. Приказывая себе успокоиться, сперва шепотом, затем все громче и громче, то и дело срываясь на крик, она носилась по квартире с колотящимся сердцем, потными ладонями шарила под подушками и пледами, открывала ящики, отодвигала шкафы и кресла, но, сколько ни искала, так ничего и не нашла.

Только перевернула все вверх дном, отчего стало казаться, будто в квартире побывали грабители.

Замерев в дверях кухни, Фрэнки недоуменно огляделась. Еще недавно рукопись лежала вот здесь, на столешнице. Это было до того недавно, что она хорошо помнила, как положила ее туда, как непринужденно – со всей непринужденностью, на какую была способна, – швырнула кипу листов на ближайшую свободную поверхность, и даже рука почти не дрогнула. Она медленно опустила веки, надеясь, что стоит поднять их снова, и рукопись волшебным образом материализуется, хотя в волшебство она не верила никогда, даже в детстве. Протекающий кран капля за каплей отстукивал ритм ее дыхания. Она открыла глаза.

На столешнице было все так же пусто.

Фрэнки не двигалась с места, чувствуя, как леденеют на деревянном полу босые ноги. И вдруг поняла. Гарольд. Он выходил вовсе не в туалет. Как это на него похоже, выкинуть подобный номер – придумать дурацкую отговорку, прокрасться вместо ванной на кухню, по-шпионски спрятать рукопись под пальто.

Фрэнки прижала ладонь к груди, утихомиривая сердце.

Гарольд забрал рукопись, и теперь ее может увидеть кто угодно. Слова Гилли станут выдавать за ее слова. От одной мысли делалось дурно.

Она потянулась к телефону.

– Ты только не злись, – начал Гарольд, едва секретарша соединила их, и худшие опасения Фрэнки подтвердились. – Я просто хотел спокойно посидеть в кабинете, все внимательно прочитать. И только.

– Гарольд… – начала она.

– Ничего больше, обещаю.

– Гарольд, ну я же говорила, это не для публикации. – Дыхание сбилось, точно после долгой пробежки. Фрэнки пыталась взять себя в руки, совладать с собой, со своим телом, но сердце все так же неистово, почти болезненно колотилось, ладони потели, и приходилось изо всех сил сжимать телефонную трубку, чтобы та не выскользнула из пальцев.

– Я знаю, Фрэнки.

– Верни. Немедленно. Привези сам. Если боишься, отправь секретаршу.

Повисло короткое молчание.

– Как скажешь, Фрэнсис.

Когда Фрэнки повесила трубку, от былой виноватой щедрости не осталось и следа.

Остаток вечера она провела, меряя шагами гостиную, дожидаясь стука в дверь. И не переставая бранить себя последними словами за то, что вообще оказалась в таком положении. Потихоньку приводя квартиру в порядок, стараясь не обращать внимания на капающий кран – как же не хочется вызывать сантехника, – Фрэнки корила себя, что недостаточно упорствовала в разговоре с редактором. Надо было сразу же, не теряя времени, вырвать рукопись из его загребущих лап. Она старательно гнала от себя мысли о Гарольде, сидящем над украденными страницами в своем кабинете, о том, что будет, если мимо пройдет коллега, да не какой-нибудь, а тот самый, и заинтересуется рукописью. Узнает ли редактор Гилли ее текст? Та, конечно, утверждала, что он романа не читал, в глаза не видел ни единой страницы, ни строчки даже, но можно ли ей верить? Фрэнки прижала ладони к животу, отгоняя внезапную тошноту.

Долгожданный стук раздался поздно вечером. На пороге стояла секретарша Гарольда, новенькая (надолго они не задерживались) и крайне сконфуженная. Ее, надо думать, ввели в курс дела и даже предупредили, что Фрэнки славится крутым нравом. И отлично, пусть боится, подумала Фрэнки, выхватив у нее аккуратно упакованную рукопись. На конверте Гарольд нацарапал: «Ты только не злись, но я снял копию».

Когда она подняла взгляд, секретарши уже и след простыл, черная и холодная лондонская ночь сомкнулась у нее за спиной. Нет смысла винить бедную девушку. Фрэнки закрыла дверь, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Она прислонилась к стене, дивясь собственной наивности. Поверила ведь, что все кончилось, что можно обо всем забыть. Есть своя логика в том, что Гарольд нашел рукопись, присвоил ее – так и должно было случиться. Вот оно, наказание.

Оставаться в квартире Фрэнки не могла – по всему телу расползался зуд, избавить от которого была способна лишь энергичная прогулка на свежем воздухе. Натянув резиновые сапоги, Фрэнки направилась к двери. В последние дни вроде бы потеплело, но сегодня природа словно уловила ее настроение – черное небо было затянуто густыми, клубящимися облаками.

Не придумав, куда еще пойти, Фрэнки отправилась в магазинчик на главной улице, чтобы купить пачку сигарет. Стоя в очереди к кассе, она зацепилась взглядом за стопку бульварных газет. И вспомнила о той женщине, об интервью, которое Гарольд упоминал много недель назад. Теперь это казалось пустяком, очередной мелочью, которая когда-то всерьез беспокоила, но с тех пор затерялась в бескрайнем море других злоключений. Она едва не прыснула со смеху, и кассир с подозрением покосился на нее.

Выйдя на улицу, Фрэнки вдруг почувствовала, как встают дыбом волосы на затылке – и вовсе не из-за холода. Приподняв зонтик, она огляделась. По другую сторону дороги, разбавляя черноту ночи теплым, желтоватым сиянием, светилась вывеска местной забегаловки. Людей видно не было. Уже свернув с центральной улицы, Фрэнки то и дело ловила боковым зрением какое-то движение, мельтешение теней впереди и позади, и все гадала, есть ли оно на самом деле или это всего-навсего дрожит, преломляясь о мутную пелену дождя, неверный свет. По спине бежал пот, все тело снова зачесалось.

Торопясь вернуться домой, Фрэнки ускорила шаг; даже деревья, даже кусты рододендрона в темноте выглядели зловеще. Один раз она споткнулась из-за непривычной тяжести резиновых сапог на ногах. С трудом удержав равновесие, выругалась – темнота стояла почти непроглядная, фонарей здесь не было и в помине (слишком далеко от главной улицы), и свет лился лишь из редких окон, которые еще не погасли в этот поздний час. Подходя к дому, мысленно уже согреваясь у камина с чашкой горячего чая в руках, Фрэнки вдруг увидела посреди улицы человека – искаженный, смазанный дождем силуэт. Она застыла, затаила дыхание, с ужасом осознавая, как громко топала, сколько наделала шуму. Заморгала, силясь убедить себя, что это всего лишь очередной куст, а то и мусорный мешок. Что это богатое воображение снова сыграло с ней злую шутку.

Но тут в темноте сверкнули рыжие волосы.

Фрэнки выдохнула, в стремительно остывающем воздухе на мгновение повисло облачко пара. Она решительно сделала шаг, затем другой. Мысленно подбодрила себя – не глупи! – но произнести эти слова вслух не решилась. Бывает, померещилось. Немудрено, в такой-то темноте, да еще под дождем. Наверняка это кто-то из местных ребят. Фрэнки частенько видела, как они курят на улице ночами. Молодым вечно не спится.

Она старательно напрягала зрение, пытаясь разглядеть во тьме клубы сигаретного дыма, будто это могло послужить неоспоримым доказательством ее гипотезы, но ничего не увидела, да и пахло лишь влажной землей. Фрэнки кожей ощутила ледяное, лютое дыхание страха. Загадочная фигура пошевелилась, и, хотя из-за сильного дождя трудно было отчетливо разглядеть ее, уследить за движениями, Фрэнки различила, как она складывается пополам, падает на четвереньки. Каблук сапога угодил в рытвину, Фрэнки споткнулась.

– Гилли? – Имя встало поперек горла, и она почти выкашляла его наружу, искаженное, невнятное, будто последнее слово утопающего.

Она упала, и тут же зрение прояснилось.

В паре футов от нее, блестя в темноте глазами, стояла лиса. Фрэнки огляделась, но больше никого и ничего рядом не было. Лиса снова шевельнулась, ее рыжий мех сверкнул в свете, льющемся из соседского окна. Вот что это было. Никакая не покойница, всего лишь лиса, которых в этой части города в последнее время развелось столько, что матерям наказывали не оставлять младенцев в саду без присмотра.

Опершись на расцарапанные, кровоточащие ладони, Фрэнки поднялась и отогнала лисицу небрежным взмахом руки. Та на мгновение замешкалась, не отводя глаз, затем развернулась и потрусила прочь.

С грохотом захлопнув дверь, Фрэнки заперлась изнутри и медленно выдохнула. Дрожащими пальцами отбросила с покрытого испариной лба выбившуюся прядь. Раздеваться она не стала. Прямо в одежде забралась под плотное, тяжелое одеяло, лежавшее на кровати, потянула его на себя и укрылась с головой, затаилась в душной, непроницаемой тьме своего кокона. Лежа с открытыми глазами, она прислушивалась к незнакомым шорохам в собственной квартире.

Фрэнки проснулась много часов спустя, в залитой солнцем спальне, вся мокрая от пота, и лишь тогда поняла, что с вечера забыла выключить свет.

Глава 24

Джек, явившись с утра пораньше, как обычно, ворвалась без приглашения.

– Мы идем завтракать, – заявила она с порога, но, увидев Фрэнки, осеклась. – Выглядишь ужасно.

– Поздно легла, – вздрогнув, объяснила та.

– Прости. Я подумала, нам обеим не помешает развеяться. Заодно хотела убедиться, что тебя не слишком подкосили новости о Гилли. – Она оценивающе оглядела мятую одежду подруги. – Но вместо этого убеждаюсь в обратном.

– Я в порядке, – поспешно возразила Фрэнки. – Просто… – Она замешкалась, раздумывая, чем бы объяснить свой потрепанный вид. – Просто Гарольд заходил.

Джек застонала.

– И чего хотел этот кровосос?

– Хотел роман.

– И? – пристально глядя на нее, допытывалась Джек.

– И… – Фрэнки умолкла, разрываясь между желанием ответить, что Гарольд ушел несолоно хлебавши, и страхом, что эти двое непременно где-нибудь встретятся, разговор зайдет о рукописи, и тогда, поняв, что ей солгали, Джек станет задавать вопросы. – И случайно наткнулся на одну мою старую рукопись. Не для публикации даже, так, эксперимент.

Джек улыбнулась от уха до уха.

– И ты молчала? – выдохнула она, всем своим видом выражая восторг.

– Это правда старый текст. – Ложь едва не застряла в горле. – Я про него и думать забыла, а Гарольд не постеснялся порыться в моих книгах и вот нашел. (Хоть в чем-то обманывать не пришлось.)

Джек просияла.

– Я страшно тобой горжусь, Фрэнки. Когда можно будет прочитать?

– Что?

– Рукопись. Когда можно прочитать?

Прежде Фрэнки всегда показывала свои черновики Джек. Доверяла подруге все: первые наброски, переписанные главы, – все, кроме этой рукописи, которая никогда и ни за что не должна попасться ей на глаза.

– Я вообще не предполагала, что ее кто-то будет читать.

– Но раз Гарольда она привлекла, значит, что-то в ней есть. Ты знаешь, я от этого типа не в восторге, но вкус у него отменный. Так что показывай. – Она начала было снимать пальто, но вдруг замерла и сунула руку в карман: – Ой, совсем забыла.

– Что такое? – спросила Фрэнки.

– Твоя почта. Захватила по дороге. Если честно, я иногда не понимаю, как ты вообще выживаешь, – заявила Джек, перебирая письма, скопившиеся за последние несколько дней, забытые в почтовом ящике. – Это, похоже, из суда. Интересно, что там, ты, наверное, за радио не платишь? – съязвила она.

Фрэнки взяла у нее письмо, провела подушечками пальцев по конверту – тот казался плотнее обычного, а ее имя было напечатано на редкость ярко и отчетливо. Явно что-то посерьезнее счетов.

– Странно, – пробормотала она, гадая, что это может быть. Вернувшись в гостиную, она отыскала на полке нож для бумаги и вскрыла конверт.

Внутри оказалось короткое письмо, и, водя глазами по строчкам, вникая в их смысл, Фрэнки чувствовала, как внутренности сковывает тем же ледяным ужасом, что и прошлой ночью.

– Что там? – спросила Джек, подходя ближе. Когда Фрэнки не ответила, она выхватила письмо и принялась читать его вслух.

– Это повестка в суд, – сказала Фрэнки, слыша себя будто со стороны. – Требуют явиться на предварительное слушание по факту гибели Джиллиан Ларсон.

– Ничего не понимаю, – озадаченно произнесла Джек, вертя в руках письмо, словно ища объяснений. – Какое еще слушание, зачем?

Фрэнки и сама была бы не прочь получить ответ на этот вопрос.

– Видимо, не всех удовлетворила исходная версия событий.

– В каком смысле «исходная версия»? – не поняла Джек. – Гилли утонула. Это, конечно, ужасная трагедия, но все и без суда предельно ясно.

– Не скажи, – возразила Фрэнки, подходя поближе к камину – казалось, комнату в одночасье просквозило ледяным ветром. – Красивая молодая женщина одна поехала в Венецию и погибла. Тут неминуемо возникнут вопросы.

– В обычной ситуации – пожалуй, но тут ведь речь о наводнении, – заметила Джек, становясь рядом.

– Как знать.

Они помолчали; письмо, которое Джек все еще держала в руках, подсвечивал с обратной стороны огонь, и сухие, официальные строчки словно бы сияли в сумраке тесной гостиной.

– Слушай, – нарушила тишину Джек, – а откуда они вообще узнали, что вы были знакомы? Мне повестка не приходила, а значит, про мое знакомство с Гилли им не известно, так откуда они знают про тебя? Я никому и словом не обмолвилась о Венеции, Леонард, как ты понимаешь, тоже.

Где-то все наверняка учтено. На какие поезда Фрэнки покупала билеты, в каких банках бывала, сколько денег снимала со счетов. И все же неясно, как они догадались – кто бы ни были эти загадочные они. Вряд ли же Фрэнки и Гилли случилось оказаться единственными англичанками во всей Венеции? Нет, англичан там было полно, десятки, если не больше. Одной национальности мало, должна быть более очевидная связь.

Кто-то знал. Фрэнки невольно вздрогнула, вспомнив о человеке, скрывавшемся на соседской половине палаццо. Спросить бы Джек, что о нем известно, упоминал ли он о ней или о Гилли, но заговаривать об этом сейчас рискованно, можно навлечь на себя подозрения.

– Разве так можно – вызывать, ничего не объяснив? – возмутилась Джек, усаживаясь на диван и забираясь под теплый плед. – Могли бы сообщить, что от тебя нужно.

Приблизившись, Фрэнки выхватила у нее письмо и еще раз пробежала глазами по машинописному тексту.

– Про это ничего не сказано. Необходимо явиться – и точка.

– Я правда не понимаю. А отказаться нельзя?

– Сомневаюсь, – с тоской отозвалась Фрэнки.

Джек казалась встревоженной.

– Наверное, можно письмо написать? Чтобы его прочитали в суде. Вместо личного присутствия. Вроде бы это всегда разрешено? Я могу попросить Леонарда узнать.

Идея показалась Фрэнки настолько привлекательной, что она едва не согласилась, но тут же представила себе, как это будет выглядеть со стороны, как странно отказывать в помощи несчастным родителям. К тому же письма обычно пишут те, кто слишком тяжело переживает утрату, кому трудно говорить. Они с Гилли были знакомы всего несколько недель, с чего бы ей вдруг так горевать о гибели девушки? Фрэнки поймала озабоченный взгляд Джек.

– Думаю, лучше пойти, – сказала она и сама удивилась своему решительному тону. – Вряд ли это так уж страшно?

Джек открыла было рот, но, так ничего и не сказав, закрыла его снова.

Ее реакция не слишком успокаивала.

Гарольд не звонил несколько недель.

За это время Фрэнки почти успела убедить себя, что с их последнего разговора он позабыл о рукописи, а еще лучше – переключился на что-нибудь новенькое, поинтереснее. В конце концов, Гарольд был падок на все блестящее. А значит, оставалась одна надежда: что он наткнулся на другой текст, который блестел ярче, сиял ослепительнее, чем рукопись Гилли.

– Можешь заехать в издательство? – спросил он, как только секретарша переключила звонок.

Его очевидное воодушевление едва ли не искрило в телефонных проводах, грозя заразить и Фрэнки. Приходилось держать себя в руках.

– Когда? Сегодня?

– Да. Нам бы с тобой поговорить. Обсудить кое-какие правки.

– Правки?

– Да, для твоей книги.

– Какой книги, Гарольд?

Он ненадолго умолк, наверняка мысленно проклиная ее за испорченное настроение.

– Жду тебя через час.

В трубке раздался щелчок.

Фрэнки осталась стоять посреди кухни, сжимая в руке телефон. Гарольд собирается публиковать эту рукопись, наплевав на все ее возражения, на все свои обещания. Она заранее знала, что его ничто не остановит. И все же позволяла себе надеяться.

Одевалась она медленно, оттягивая неизбежное.

По пути в издательство, в самом мрачном расположении духа, она готовилась спорить, продумывала аргументы, даже угрозы – на случай, если дойдет и до этого. Но, оказавшись в дверях его кабинета, разом позабыла все свои доводы и лишь прорычала: «Гарольд», надеясь, что тон послужит ему предостережением.

Гарольд поднял ладонь, призывая ее к тишине. Фрэнки замерла, не переступая порога.

– Заходи же. – В выражении его лица угадывалась досада. – Заходи, моя дорогая, сто лет не виделись.

– Мы не виделись три недели, – уточнила Фрэнки, входя и усаживаясь в кресло напротив. – С тех самых пор, как ты явился ко мне домой и украл рукопись, – добавила она, указав на знакомую кипу страниц, лежавшую на столе. Поля были испещрены пометками, Фрэнки без труда узнала характерный почерк Гарольда.

Он прищелкнул языком.

– Украл – слово-то какое!

– Самое подходящее, – сказала Фрэнки. – Ты, кажется, хотел со мной поговорить? И о чем же?

Гарольд недоуменно уставился на нее:

– О публикации твоей книги.

– Я уже сказала. Это я публиковать не стану.

Он вздохнул:

– Не понять мне тебя, Фрэнки. В договоре с издательством указано, что мы имеем право первыми ознакомиться с рукописью новой книги, – чем тебя эта не устраивает? У меня всего пара замечаний, она почти готова к публикации.

– Послушай, Гарольд, – начала Фрэнки, готовясь произнести речь, отрепетированную в автобусе, – давай я тебе лучше расскажу о книге, над которой работаю сейчас.

– Будет еще одна? – Гарольд просиял. – Всегда хорошо иметь следующую наготове. Тем более если книга будет похожа на эту. Да ты просто молодец, Фрэнки!

– Нет, – поспешно возразила она, – не еще одна. А другая. – Она указала на рукопись: – Вместо этой.

Гарольд опустил взгляд на страницы, точно изучая их. Видимо, пытался выиграть время.

– Послушай, Фрэнки, – начал он особым тоном, который был ей очень хорошо знаком. – Мне нравится эта рукопись, и именно ее, на мой взгляд, следует готовить к публикации.

– Да, но…

– Фрэнки…

– Хотя бы прочти то, что я пишу сейчас, и ты поймешь, о чем я.

Вид у Гарольда сделался несколько сконфуженный, во взгляде мелькнула паника.

– Фрэнки, ну ты же знаешь, я прочту все, что бы ты ни написала.

Прочесть, может, и прочтет, но согласится ли он принять новую книгу взамен рукописи Гилли? Ответа на этот вопрос Фрэнки не знала.

– А если новый роман тебе понравится не меньше или даже больше, ты подумаешь?

Гарольд вздернул брови:

– Подумаю о чем?

– О том, чтобы его опубликовать. Вместо этого. – Она указала на кипу страниц на столе.

– Так, – начал Гарольд, поерзав на стуле. – Давай не будем забегать вперед, Фрэнки. Сосредоточимся на текущих задачах. – Он положил перед ней лист бумаги: – Подпиши вот здесь, пожалуйста.

Фрэнки медлила. Если сейчас поставить подпись, обратной дороги не будет. Она потянулась было к ручке, которую Гарольд предупредительно пододвинул ближе, но рука замерла на полпути.

– Может, подождем? – спросила она, шаря взглядом по тексту договора, выхватывая отдельные слова, смысл которых от нее ускользал.

– Чего?

– Новой книги, о которой я говорю. – Фрэнки взяла ручку. – А вдруг она тебе больше понравится?

Гарольд лишь отмахнулся:

– Ты не переживай так сильно, Фрэнки. Это же стандартные документы. Ты их каждый раз подписываешь.

– Да, но…

Она замешкалась, пытаясь подыскать аргументы, чтобы втолковать ему, почему на этот раз все иначе, совсем не как прежде.

Гарольд перегнулся через стол:

– Что-то не так?

Фрэнки подалась ему навстречу, открыла было рот, чтобы все объяснить, но слова не шли. Поудобнее перехватив ручку, она подмахнула контракт. В конце концов, это всего лишь формальность, успокаивала она себя, кивая. Когда будет готова новая книга, когда Гарольд ее прочтет, он сразу передумает. И они быстренько все переиграют, заменят одну рукопись на другую. На договор это никак не повлияет. Главное, чтобы книга была, – а она есть. Осталось только ее дописать, показать редактору и убедить его опомниться.

Она передала подписанный договор Гарольду. Тот убрал его с глаз долой и принялся листать рукопись.

– Отлично, раз с этим мы закончили…

Фрэнки не на шутку встревожилась – не собирается же он обсуждать правки прямо сейчас, прямо в этом кабинете? В голове молнией сверкнула мысль: а что, если он задаст вопрос, на который она не знает ответа?

– Не будет лучше, если ты мне пришлешь свои замечания? – спросила она, рассчитывая таким образом выиграть время. Ничего другого ей и не надо, убеждала она себя, время поможет все исправить, выпутаться из этой передряги.

Гарольд поднял на нее озадаченный взгляд:

– Вот еще. Ты уже здесь, а у меня всего несколько уточнений. Всех дел на пару минут.

Она промолчала – в конце концов, что тут ответишь, не вызывая подозрений?

Гарольд снова перевел взгляд на текст рукописи.

– Я хотел убедиться, что все твои стилистические решения неслучайны.

Фрэнки помедлила, но объяснений не последовало.

– Стилистические решения?

– Например, у тебя здесь несколько пустых страниц, – сказал Гарольд и, точно в доказательство, протянул их через стол. – Я не был уверен, намеренно это или нет.

– А-а. – Фрэнки сделала паузу, припоминая, что и ее в свое время озадачили некоторые приемы, что она тоже гадала, случайно ли в тексте оказались чистые страницы, о которых шла речь. Она вдруг сообразила, что так и не узнала этого у Гилли, лишь предположила, что выбор был осознанный. На мгновение ею овладела паника. – Да, – сказала она и, когда Гарольд ничего не ответил, пояснила: – Да, это намеренно. Хотя… может, уберем их? Я передумала.

Фрэнки старательно убеждала себя, что Шарлотта Бронте на ее месте поступила бы так же. Она тоже улучшала тексты Эмили, помогала им обрести форму, которую публика поймет и воспримет благосклонно. Фрэнки сама не понимала, какая муха ее укусила, с чего она вдруг взялась править рукопись, с которой еще недавно не желала иметь ничего общего, но этот разговор с редактором утвердил ее в некоем не вполне пока осознанном намерении, заставил осознать, что публикация этого романа возможна, а в таком случае на обложке неизбежно напечатают ее имя. И она скорее умрет, чем позволит приписать себе нечто настолько нелепое и манерное.

– Отлично, это все упрощает. – Гарольд снова опустил взгляд и принялся лихорадочно и, по своему обыкновению, совершенно неразборчиво строчить что-то на полях. Закончив, он посмотрел на Фрэнки: – Должен признать, это было даже пугающе.

Она сделала судорожный вдох.

– Что «это»?

Гарольд едва заметно улыбнулся.

– Читать твою рукопись. Ощущение было, как будто… – Он осекся, заоглядывался, точно надеясь, что окончание фразы отыщется на полке или на стене кабинета.

– Как будто что? – спросила Фрэнки.

Глаза Гарольда опять остановились на ней.

– Как будто это вовсе не ты написала, – ответил он, продолжая улыбаться.

По ее телу рассыпалась дрожь.

– Правда?

– Да. Совсем другая форма, другой синтаксис. За годы работы с автором успеваешь привыкнуть к его стилю. А это… – Он замялся, подыскивая слова. – Такое чувство, что ты просто взяла и решила: буду писать совсем не так, как обычно. Притворюсь, что я совершенно другой человек. – Ненадолго повисла тишина. – Признавайся, я угадал?

Фрэнки не без труда совладала с голосом.

– Угадал.

Гарольд, явно довольный ответом, не сводил с нее глаз.

– Так я и думал.

Прошла еще минута, затем другая. Фрэнки гадала, чего он ждет, неужели проверяет ее, рассчитывает подловить на лжи? А вдруг он знает, что рукопись чужая? И все равно, несмотря ни на что, хочет ее опубликовать? Неужели он таким образом пытается намекнуть, что обо всем догадался? Если так, Фрэнки надеялась, что Гарольд подаст знак – может, подмигнет, кивнет или заговорщицки улыбнется, чтобы развеять ее сомнения.

– Хорошо, – произнесла она наконец, – другие вопросы есть?

Гарольд задумался, затем покачал головой:

– Наверное, пока это все. Я тебе скоро пришлю правки.

Фрэнки поднялась, направилась к двери и уже почти закрыла ее за собой, когда он вдруг сказал:

– Ой, чуть не забыл. Насчет той девушки, про которую ты просила разузнать, пока была в Венеции.

Она резко втянула ртом воздух.

– Я как-то тогда не сообразил. Гилли Ларсон. Ты же про нее спрашивала? Только без фамилии. – Он ненадолго умолк. – Она недавно подписала у нас договор на публикацию. Ты знала?

– Знала. – Фрэнки помедлила, пытаясь поймать непринужденный тон. – Правда, она утверждала, что редактор даже не видел романа, над которым она работает. Так что я не приняла ее слова всерьез. Она всякое болтала, а знакомы мы были всего ничего.

Гарольд покачал головой:

– И я что-то подобное слышал. Редактор, вроде бы, видел другие ее работы и только на этом основании пообещал опубликовать роман, но он вообще в последнее время склонен к сентиментальности, что поделаешь, возраст. К тому же, говорят, он близкий друг ее родителей. Так или иначе, жуткая история, жалко девушку. Но странное совпадение, да?

– Что?

– Что вы познакомились в Венеции.

– Пожалуй, – ответила Фрэнки.

– А почему ты ей интересовалась?

– Когда?

– Ну, когда звонила. Ты просила про нее поспрашивать, разузнать, зачем она поехала в Венецию.

– А-а, – протянула Фрэнки и рассмеялась, лихорадочно соображая, что ответить. К горлу подступила тошнота. – Поэтому и интересовалась. Из-за договора. Хотелось узнать, правда это или нет.

– А почему прямо не спросила?

– На всякий случай – чтобы ты не решил, будто я ее в чем-то обвиняю.

Гарольд согласно кивнул, словно эта нелепая отговорка все объясняла. Фрэнки в очередной раз заподозрила, что он осведомлен куда лучше, чем кажется на первый взгляд. Она помолчала, надеясь услышать признание.

– Ладно, – сказал Гарольд. – Будем на связи.

Выйдя из кабинета, Фрэнки бросилась по коридору к лестнице – ждать лифта не было сил, слишком хотелось поскорее оказаться на улице.

Глава 25

Еще не поздно все исправить.

Именно это Фрэнки повторяла своему отражению в зеркале по утрам, сразу после пробуждения, и по вечерам, перед тем как отправиться в постель.

Время еще есть.

Вернулся привычный распорядок. Она вставала в семь, садилась на автобус, выходила у Британского музея. Иногда завтракала в том кафе, что держала женщина из Сорренто, иногда не завтракала вовсе и лишь когда урчание в животе начинало разноситься по всему читальному залу, позволяла себе выпить чашку «эрл-грея» в ближайшем кафетерии. Писала она быстрее и яростнее, чем когда-либо. Писала, чувствуя, что работа спорится, что слова текут без усилий, что на глазах рождается самый увлекательный, самый захватывающий роман в ее жизни.

Ее шедевр. Это был роман о Венеции, о горе. Фрэнки писала о женщине, спрятавшейся от мира в старом палаццо, погребенной в нем, точно мумия в саркофаге. Она писала о городе, который, растеряв былое могущество, медленно умирал, о дворцах, которые, оставшись без владельцев, без их заботливых рук, медленно разваливались на части. Свою героиню она описывала так, словно в ней сосредоточилось все то, что писатели, веками стремившиеся в этот сумрачный город, рано или поздно начинали в нем ненавидеть. Текст выходил неровным, куда более сырым, чем обычно, но казалось, что того требует сама история, ведь за этот роман ей пришлось заплатить необычайно высокую цену.

Она ощущала, что на правильном пути, и эта уверенность пульсировала внутри, пока она писала страницу за страницей, не останавливаясь, даже когда руки начали дрожать, даже когда мозоль на среднем пальце сделалась больше и грубее, чем когда-либо. Это будет шедевр, думала она, без сил падая в кровать.

Не сразу пришло осознание, что однажды она уже испытывала нечто подобное – когда писала свой дебютный роман. Тогда эмоции тоже перехлестывали через край, было жизненно необходимо выплеснуть их на чистый лист. Она скучала по этому ощущению с тех самых пор, как впервые закончила работу, опрокинула всю себя на бумагу, оставшись один на один с пустотой внутри.

А теперь обрела его снова.

Это будет шедевр.

В те редкие моменты, когда не работала над романом, Фрэнки заставляла себя разбирать правки Гарольда к другой рукописи, к чужой рукописи, которая, однако, теперь принадлежала лишь ей одной. В мыслях она называла себя переводчицей, убеждала себя, что прикладывает все усилия, чтобы читатели, в руках которых однажды окажется опубликованный роман, как можно лучше поняли слова и идеи Гилли. И все же не могла не замечать, что ее собственный след в романе становится все явственнее, а Гилли постепенно отходит на второй план, в отдельных фрагментах ее рука почти не угадывается, а местами Фрэнки и вовсе вытесняет ее, добавляя собственный текст.

Сперва она опасалась, что Гарольд отвергнет ее дополнения, почти надеялась, что он поймает ее с поличным, не даст зайти слишком далеко. Но, судя по последнему телефонному разговору, он был в восторге, даже назвал новые отрывки «гениальными».

– Это просто прекрасно. Размышления о времени, о возрасте.

Фрэнки пробежала глазами по страницам, которые держала в руках.

– Так вот это о чем? – спросила она, на мгновение забыв, что Гарольд не знает, чья это рукопись на самом деле.

– Это ты мне скажи, дорогая, – со смехом отозвался он. – Ты же у нас автор.

Разглядывая знакомые страницы, Фрэнки пыталась понять, кого именно Гарольд хвалил, когда утверждал, что в восторге от текста, – ее, Гилли или, быть может, себя самого? Впрочем, какое это имеет значение?

Лишь по вечерам Фрэнки позволяла себе по-настоящему задуматься о том, что натворила, на что обрекла себя, добавляя свои фрагменты в текст, созданный Гилли. Она размышляла об истории, о литературе, о книгах, к которым люди возвращаются столетиями, снимая их с пыльных полок, заново открывая забытые тексты и биографии их авторов. Ужасно самонадеянно, даже нелепо полагать, будто несколько веков спустя кто-то еще будет помнить о ней и ее романах, но вдруг? И что, если запомнят не ее дебют, не все, что за ним последовало, а этот, пятый роман, к которому она едва приложила руку, который происходил совсем не из того источника, что ее собственные тексты, – и по этому роману о ней станут судить, на этих страницах искать правду о ней. От одной мысли становилось дурно.

Женщин и так столетиями вытесняли из истории литературы – да если уж на то пошло, из истории вообще, – нельзя допустить, чтобы ее настоящий образ изгладился из памяти из-за одной-единственной ошибки. Ее имя, ее история должны остаться при ней, написанные ею книги должны стоять на полках среди сочинений других авторов, мужчин и женщин, и даже неважно, продолжат их читать через сто лет или вскоре забудут, главное, чтобы она могла подписаться под каждым предложением, под каждым словом, составляющим ее тексты и ее самое. Ведь в конце концов, эти слова и были ее сутью, ее воплощением, единственным свидетельством тайных движений ее души, которые иначе растворились бы без следа.

Нет, она ни за что не пожертвует этим, ставки слишком высоки. Нельзя выпустить из рук нить своей истории, нельзя позволить чужому голосу заглушить ее собственный. Она ведь все еще жива и наверняка важна для кого-то. Я важна, повторила она про себя, и ободряющие слова было окутали ее, но тут же отскочили, оставив равнодушной. Всего лишь насмешка, издевка, ускользающее наваждение.

О Гилли уже почти никто не упоминал, и все же Фрэнки нередко удивлялась ее постоянному присутствию в своей жизни, ставшему даже ощутимее теперь, когда девушки не было в живых. Наверное, дело в романе, в том, что ежедневно приходится пропускать через себя ее мысли. Как можно похоронить человека, если твоя работа – воскресить его из мертвых?

Фрэнки вспоминала о Гилли ежедневно, стоило только взглянуть на письменный стол, где возле растущей день ото дня стопки страниц лежало письмо из суда. Она не пыталась отделить одно от другого, две даты – явки в суд и сдачи рукописи – слились в одну, к слушанию нужно было непременно закончить роман: если не успеть до того, как рукопись Гилли уйдет в печать, другого шанса уже не будет. Она работала без передышки, отменяла запланированные обеды с Джек, приглашала их с Леонардом к себе на ужин или обещалась прийти в гости к ним, но без конца переносила дату.

– Ничего не понимаю, – однажды возмутилась по телефону Джек. – Я думала, рукопись уже готова.

Так и есть, солгала Фрэнки, но нужно кое-что переделать, Гарольд читал черновой вариант, некоторые фрагменты хочется переписать. Она не призналась, что работает сразу над двумя романами. Заверила Джек, что осталось недолго, что скоро все будет как раньше. Дала слово.

Она дописала роман за день до суда.

С самого утра все шло наперекосяк. Фрэнки не успела на автобус, на котором обычно ездила в город, – по пути к остановке вспомнила, что оставила чайник на плите, бегом бросилась домой, затем обратно и в итоге опоздала на несколько минут. Когда она добралась до читального зала, оказалось, что лучшие места уже заняли те, кто приехал пораньше, и за ее любимым четыреста вторым столом сидит, отгородившись от мира стопкой книг, некий пожилой джентльмен. Удача не сопутствовала ей и днем – когда урчание в ее животе начало эхом разноситься по залу, Фрэнки, по своему обыкновению, отправилась в кафе, которое держала женщина из Сорренто, но на знакомой улице ее встретила лишь пришпиленная к закрытой двери записка, в которой хозяйка благодарила посетителей за долгие годы преданной поддержки и сообщала, что уходит на пенсию. Все эти события настолько выбили Фрэнки из колеи, что в музей она предпочла не возвращаться и вместо этого села на ближайший автобус до Крауч-Энда.

Дома, устроившись за столом, она со вздохом принялась собирать рукопись, которую нужно было отправить Гарольду перед назначенной через несколько дней встречей. Она столько времени провела над этими страницами, редактируя и переписывая, почти не выходя за пределы воображаемого мира, что теперь чувствовала себя разбитой и изможденной.

Спать она легла, не потрудившись раздеться, веки до того отяжелели от усталости, что не хватило сил даже приоткрыть глаза на звук капающей из крана воды. Завтра я пойду в суд и расскажу все как было, убежденно прошептала она. И тогда этому кошмару настанет конец.

Все как было.

Фрэнки еще долго лежала с закрытыми глазами, размышляя, что же на самом деле было и сможет ли она сама когда-нибудь в этом разобраться.

Глава 26

В день слушания за ней зашла Джек и они под руку отправились в коронерский суд Сент-Панкраса.

– Сама не понимаю, с чего я так разнервничалась, – уже у самого входа призналась Джек, – но с прошлого вечера вся трясусь. Леонард даже хотел вызвать врача, потом пытался убедить меня, что ему следует пойти в суд со мной. Но я отказалась, это было бы слишком. К тому же вдруг кто-то из присутствующих видел нас в Италии и узнает? Не покажется ли странным, что мы сразу не рассказали про свою поездку, про знакомство с Гилли, про то, что видели ее всего за пару дней до смерти? В смысле, вдруг нас неправильно поймут, начнут в чем-то подозревать? Не хочу, чтобы они тратили время на заведомо ложные предположения. – Джек остановилась, хватая ртом воздух.

– Просто подыши.

Фрэнки прекрасно понимала, почему Джек паникует. Смерть побуждает к противоречивым поступкам. Не далее как утром, глядя на себя в зеркало, Фрэнки сама на мгновение задумалась, не сказать ли правду. Представила, каково будет во всем признаться – что произойдет, если сообщить всему залу, что последние мгновения жизни Гилли прошли у нее на глазах. Если заявить во всеуслышание, что она сама не уверена, что это было – может, несчастный случай, а может, и кое-что похуже.

Но теперь, стоя перед зданием из красного кирпича, Фрэнки чувствовала, как ее решимость тает. Едва взявшись за ручку двери, она поняла, что не скажет правды, что это невозможно. Сколько бы она ни фантазировала о явке с повинной, одной мысли о том, как Джек посмотрит на нее, услышав признание, как отвернется, поняв, что все эти годы обманывалась в лучшей подруге, хватило, чтобы передумать. Ближе нее у Фрэнки никого не было, и она попросту не могла отказаться от этой близости, не могла позволить Джек и их давней дружбе утечь сквозь пальцы.

Фрэнки склонила голову и шагнула в жаркий, душный коридор, намереваясь сделать все возможное, чтобы спастись, чтобы защитить жизнь, которую такими усилиями создавала. Эту маленькую и, быть может, несущественную для других жизнь, которая, несмотря ни на что, принадлежала ей.

– Доброе утро, – начал коронер. – Меня зовут Роберт Уильямс, и сегодня мы собрались на предварительное слушание об установлении причин смерти Джиллиан Ларсон, наступившей в Венеции, Италия, в первой половине ноября 1966 года.

Фрэнки дрожала в своем кресле, все ее тело словно бы гудело и вибрировало, зубы стучали. В зале суда оказалось куда больше народу, чем она предполагала, явились не только друзья и родственники погибшей, но даже несколько журналистов. Последних легко было узнать по записным книжкам, которые те, рассчитывая слиться с толпой, старались не поднимать слишком высоко. Но, по мнению Фрэнки, они так или иначе бросались в глаза. Если друзья и родные Гилли выглядели напряженными и встревоженными, будто боялись, что на заседании им откроется нечто чудовищное, то лица журналистов не выражали ни малейшей озабоченности, им было не привыкать к разговорам о смерти, а подробности трагедий превратились для них в обыденность. Джек заерзала в соседнем кресле. Фрэнки повернулась к ней, отчаянно стараясь улыбнуться, но уголки ее губ предательски дрожали. Нелепо так волноваться. Согласно процедуре, она заранее дала показания в письменной форме, и сегодня ее ждал лишь допрос по мотивам изложенного, так что никаких сюрпризов не предвиделось. И все же она никак не могла успокоиться, не могла забыть о том, что произошло, когда она в прошлый раз позволила себе открыть рот в присутствии журналиста.

Джек протянула руку, накрыла ее ладонь своей.

– Ты справишься, – прошептала она.

Опасаясь, что голос ее подведет, Фрэнки лишь кивнула.

По правде говоря, казалось, что подвести ее может не только голос. Она всерьез опасалась, что, когда придет время вставать, колени подогнутся. Сердце бешено колотилось и в то же время словно бы замерло – никогда прежде Фрэнки не испытывала ничего подобного. Она невольно задумалась, что будет, если упасть в обморок у всех на глазах, не навлечет ли это подозрений?

Успокаивало одно: первой ее не вызовут. Как выяснилось, ее имя в списке свидетелей – судмедэкспертов, друзей и коллег Гилли – значилось одним из последних. Вполне логично. Разумеется, друзья знали ее лучше.

Свидетели сменяли друг друга, по очереди пересказывая историю своего знакомства с Гилли, и, хотя сердце у Фрэнки по-прежнему учащенно колотилось, а к горлу то и дело подкатывала тошнота, от нее не ускользнул любопытный факт: все они будто бы описывали разных людей. Ни в одном из этих описаний ей не удавалось узнать ту Гилли, с которой судьба свела ее в Венеции. По правде сказать, не выходило даже составить из чужих показаний мало-мальски цельный образ. И отчего-то эта зыбкость вселяла тревогу – Фрэнки и прежде замечала, что воспоминания о Гилли понемногу утекают сквозь пальцы, но теперь, среди всех этих противоречивых портретов, ее собственные представления о девушке рушились на глазах.

В конце концов настала ее очередь.

Фрэнки медленно поднялась, чувствуя на себе руки Джек, пытавшейся ее поддержать. Она едва не стряхнула их, но вовремя овладела собой; в это мгновение, даже понимая, что подруга пришла помочь и подбодрить, она все же мечтала, чтобы та оказалась где угодно, но только не здесь, пройти через это испытание одной было бы куда проще, чем на глазах у Джек. Еe поддержка усложняла задачу, высасывала из Фрэнки необходимую твердость. Она давно заметила, что одиночество делает ее сильнее. А любовь, дружба и прочие радости, которые для кого-то становятся целью и смыслом всей жизни, лишь провоцируют слабость. Шагая на негнущихся ногах к свидетельской трибуне, Фрэнки впервые осознала это по-настоящему отчетливо.

Когда дверцу трибуны захлопнули у нее за спиной, она невольно вздрогнула.

– Мисс Фрэнсис Крой, благодарю вас, что сочли возможным присутствовать в суде.

Фрэнки сдержанно кивнула.

– Насколько я понял из ваших показаний, вы не слишком давно знали мисс Джиллиан Ларсон.

Интонация была утвердительная, и Фрэнки на мгновение замешкалась, не понимая, следует ей отвечать или ждать настоящего вопроса.

– Да, – произнесла она наконец, – мы с Гилли познакомились в Венеции, во время моей недавней поездки.

– Гилли. Вы называли ее «Гилли»?

– Да, так она представилась.

Фрэнки внезапно поняла, что никто из остальных свидетелей этого имени не использовал. И задумалась, как выглядит со стороны – шапочная знакомая, которая с какой-то стати фамильярничала с покойной.

– При каких обстоятельствах вы впервые встретились?

Фрэнки помедлила, подбирая слова.

– Гилли подошла ко мне и представилась дочерью одной моей знакомой. – Она взглянула на Джек, та ободряюще кивнула. – Точнее, это я решила, что она дочь той знакомой.

Коронер некоторое время молчал.

– Не совсем понимаю.

Еще бы, подумала Фрэнки. Все это было так нелепо – и первая встреча, и последующее знакомство, и сама Гилли. Она обвела взглядом сидящих в зале людей и остановилась на отце Гилли.

Адам Ларсон оказался именно таким, каким она его себе представляла. Высокого роста, стройный, все еще хорош собой, несмотря на возраст. И все же что-то в нем смутно настораживало, Фрэнки даже почудилось, будто, видя его, немного проще понять Гилли. Ерунда, конечно, он ведь и слова ей не сказал, но по одной его внешности, по тяжелому, жесткому взгляду становилось ясно: этот мужчина привык, чтобы к нему прислушивались, привык отдавать приказы, которым другие подчиняются беспрекословно. Фрэнки сделалось не по себе.

– Дело было так, – продолжила она, теребя юбку, – Гилли заявила, будто мы знакомы, и я с ходу приняла ее за другого человека. Уже потом выяснилось, что я обозналась.

– Она заявила, что вы знакомы. Выходит, на тот момент вы знакомы не были?

– Нет. – Ответ Фрэнки явно озадачил публику, по залу пронесся шепоток. Она сделала рваный вдох. – Это звучит запутаннее, чем было на самом деле. Понимаете, Гилли знала меня по книгам.

– Да, верно, – вставил коронер. – Вы писательница, если я не ошибаюсь?

– Да.

– То есть мисс Джиллиан Ларсон узнала вас на улице, подошла и представилась, утверждая, что вы были знакомы раньше.

– Именно так, только…

Фрэнки осеклась, жалея, что не удержала язык за зубами.

– Только?.. – переспросил коронер.

– Оказалось, что мы и правда были знакомы. Во всяком случае, так она говорила.

– Да, об этом вы уже упоминали.

Теперь он выглядел не только сбитым с толку, но и слегка недовольным, отчего Фрэнки и сама почувствовала укол раздражения.

– Нет, – возразила она, стараясь не повышать голоса. – Я о другом, было еще кое-что. Как я потом узнала, Гилли когда-то была на встрече со мной, попросила автограф, и я подписала для нее книгу. Возможно, подписала.

– Вы сами не уверены?

– Нет, – помолчав, признала Фрэнки.

Коронер опустил взгляд на бумаги, лежавшие перед ним на столе. Скорее всего, ему просто нужен был предлог, чтобы оставить эту неблагодарную тему. Фрэнки воспользовалась паузой и коротко, отрывисто вздохнула. Допрос только начался, а она уже вляпалась, и конца этому не видно. Что же будет, когда начнутся вопросы про тот злосчастный день?

Коронер поднял голову:

– Предлагаю двигаться дальше. Насколько хорошо вы успели узнать мисс Ларсон с момента знакомства?

– Я бы сказала, что довольно хорошо.

– Довольно хорошо? После нескольких встреч? – Он вздернул брови.

– Ну… – начала Фрэнки, переминаясь с ноги на ногу.

– Сколько раз вы виделись с мисс Ларсон? – Он пожал плечами. – Два, может быть, три?

Фрэнки попыталась припомнить.

– Мне кажется, больше. В первый раз мы встречались в кофейне, потом вместе ходили в оперу. Я приглашала ее к себе в палаццо на обед, после этого мы один раз были в баре. – Она порылась в памяти. – Да, и еще в одном ресторане.

Фрэнки не стала упоминать тот последний вечер и день, когда Гилли явилась в палаццо во время наводнения. Но так или иначе, их встречи можно было пересчитать по пальцам. Фрэнки обескураженно помотала головой, чувствуя себя полной идиоткой – кто ее тянул за язык? Выставила себя на посмешище перед всем судом, заявив, будто хорошо знала покойную. Как вообще можно кого-то хорошо узнать за настолько короткий срок?

А вот так, мысленно ответила она суду и самой себе, ведь она и впрямь успела узнать Гилли, разве нет? По крайней мере, в некоторых ее ипостасях. Личностью та была загадочной, вечно привирала или недоговаривала, то и дело уничтожая зародившуюся было связь своими полуправдами. И все же Фрэнки успела составить представление о ней – о том, какой она была: пылкой, импульсивной, смелой. Но теперь, глядя в недоуменное лицо коронера, она засомневалась – быть может, это был очередной фасад, всего лишь маска, которую девушка носила в ее присутствии. Меня зовут Гилли, заявила она при первой встрече, представившись именем, которого никому и никогда прежде не называла. Что, если и все прочее было фальшивкой?

– Мисс Крой?

Вскинув голову, Фрэнки обнаружила, что все вокруг недоуменно хмурятся, а коронер разглядывает ее с очевидным раздражением. Она отыскала в море лиц Джек, не сводившую с нее глаз, на лбу у той залегла тревожная морщинка. Интересно, который раз коронер к ней обратился?

– Прошу прощения, сама не знаю, где была моя голова. Не могли бы вы повторить вопрос?

– Разумеется, – отозвался тот, чеканя слова так, что его нарочитая вежливость едва ли могла кого-то обмануть. – Я спросил, когда вы видели мисс Ларсон в последний раз.

Фрэнки на долю секунды стушевалась, успев задуматься, на что это похоже со стороны: на запинку, ложь или всего лишь честную попытку обратиться к воспоминаниям о пережитом, отыскать в них правильный ответ.

– Наутро после того, как мы все вместе ходили в ресторан, – ответила она.

Брови коронера поползли вверх.

– Мы?

– Да, еще там были мои венецианские знакомые, – уточнила Фрэнки, старательно избегая смотреть на Джек. – Они больше с Гилли не встречались, ни до, ни после.

– Ясно, – произнес коронер. – Не могли бы вы назвать их имена?

Фрэнки снова замялась.

– Увы, я не помню.

– Не помните имена ваших друзей? – озадаченно переспросил коронер.

Фрэнки попыталась изобразить глуповато-растерянную улыбку.

– У меня чудовищная память на имена. То есть имена я назвать смогу, но вот фамилии в голове совсем не держатся. Если честно, я не уверена, что вообще знала их фамилии.

– Ясно, – повторил коронер. Это непредвиденное обстоятельство явно выбило его из колеи. – Но, если я вас правильно понял, они встречались с мисс Ларсон только один раз?

– Да, – поспешно подтвердила она, желая поскорее исправить свою оплошность. – Да и в тот раз почти с ней не говорили, ее внимание было сосредоточено на мне.

Коронер взглянул на свои бумаги:

– В каком душевном состоянии находилась мисс Ларсон в период вашего знакомства?

Все взгляды были направлены на Фрэнки, но она рассеянно глядела в пустоту, словно суфлер забыл подсказать ей следующую реплику.

– Простите?

Она попыталась припомнить, сообщала ли что-то подобное в своих письменных показаниях. Вроде бы нет?

– Душевное состояние мисс Ларсон. – Коронер ненадолго умолк. – Как, по-вашему, она себя чувствовала? Казалась огорченной? Потерянной?

Коронер смотрел на нее со странным выражением, которого она не могла расшифровать – с досадой, даже злостью? Нет, не то. Она сделала глубокий вдох, пытаясь усмирить колотящееся сердце. И вдруг ее осенило.

– М-м, – пробормотала она. Все моментально прояснилось. Надо же быть такой дурой, как она сразу не догадалась? Вместо этого попусту нервничала, сдавшись на милость своих страхов, тревожилась тем сильнее, чем меньше времени оставалось до слушания, все пыталась угадать, что у нее могут спросить, в чем ее могут заподозрить. И только теперь, глядя на коронера, сообразила, что все поняла неправильно – абсолютно все.

Стоящий перед ней человек вовсе не представлял угрозы, это теперь казалось очевидным. Не смотрел на нее с подозрением, не пытался подловить на лжи. Нет, он задавал вопросы лишь для того, чтобы восстановить хронологию событий, набросать потрет девушки в последние дни ее жизни. Фрэнки никто ни в чем не подозревал, вовсе нет, они считали, что за все в ответе сама Гилли. Вот ради чего все здесь собрались.

– Ее душевное состояние… – повторила она, спешно подстраиваясь под новые обстоятельства. Коронер кивнул. – Она… пожалуй, она много переживала.

Брови коронера моментально взлетели:

– Переживала?

Фрэнки переступила с ноги на ногу.

– Да.

– И о чем же она переживала, мисс Крой?

– О своем романе, – вдумчиво проговорила Фрэнки. – Нужно было сдать рукопись к определенной дате, времени оставалось мало, а у нее не получалось.

– Что не получалось?

– Дописать.

– Ясно, – сказал коронер. – Вам, как профессиональной писательнице, знакомо это чувство? И сопутствующий ему стресс?

Фрэнки кивнула:

– Разумеется.

Она судорожно соображала, расставляла факты по местам. Вот как все было. Вот объяснение, которое все примут и поймут. Творцы – люди неуравновешенные. Именно за этот старый как мир стереотип и ухватилась публика – ведь кто сидит сегодня в этом зале, как не публика, не театральные зрители, явившиеся послушать душераздирающую историю молодого таланта, сгинувшего во цвете лет.

И пошло-поехало, коронер принялся спрашивать Фрэнки о рабочем распорядке, о тяготах писательской жизни, о том, что она чувствовала, когда вдохновение вдруг пропадало.

Отчаяние – именно это слово первым пришло ей в голову.

– Понимаете, я сама не так давно столкнулась с творческим кризисом, – сказала она, хотя вовсе не планировала об этом упоминать. – Никогда прежде со мной ничего подобного не случалось. Но… скажем так, последний год был непростым. Я опубликовала очередной роман, отзывы оказались весьма посредственными, в прессе стали появляться нелестные рецензии, и сколько я ни твердила себе, что все это неважно, что не стоит обращать внимания, меня это задевало. Когда знаешь, что другие читают твои тексты, что какие-то посторонние люди оценивают каждое слово, каждую идею, это… это бывает страшно. Очень страшно. Никогда прежде я об этом не задумывалась. И просто жила с этим страхом. Он угнездился внутри. Вот здесь, прямо в груди. – В глазах защипало. Фрэнки вдруг поняла, что в зале суда стоит абсолютная, оглушительная тишина. Она тихонько кашлянула. – Я имею в виду, – продолжала она, стараясь собраться с духом, унять дрожь в голосе, – что такой страх может парализовать. Когда сидишь над пустой страницей и не можешь найти слов… в такие моменты наступает отчаяние. Иначе и не скажешь.

После короткой паузы коронер кивнул и, повернувшись к притихшим зрителям, которые ловили каждое его слово, вслух повторил: отчаяние. Фрэнки ощутила какую-то перемену не только внутри себя, но и снаружи, в зале суда, поняла, что им наконец удалось подобраться к самой сути.

После этого допрос продолжался недолго.

– Мисс Крой, – произнес коронер, по тону которого было ясно, что на этом он собирается завершить разбирательство, – как вы считаете, что произошло с мисс Ларсон?

Хороший вопрос, и весьма разумный. В самом деле, что с ней произошло? Если бы Фрэнки попросили прямо сейчас, в эту самую секунду, ответить, приложила ли она руку к смерти Гилли, эта ли рука, ее рука, столкнула Гилли в темную, бурлящую воду, – что бы она сказала? Фрэнки открыла рот, тут же закрыла его снова. Она не знала – запретила себе знать, а может, и в самом деле не имела понятия. И никогда не узнает наверняка, никогда не будет ни в чем уверена.

Она опустила взгляд.

– Увы, я не знаю. Я правда не могу вам сказать, что случилось с мисс Ларсон.

Фрэнки подняла голову и нисколько не удивилась, увидев, что Гилли стоит в дальнем конце зала со скрещенными на груди руками. Разгадать выражение ее лица не получалось – то ли потому, что стояла она слишком далеко, то ли по какой другой причине.

Выйдя из зала, Фрэнки сделала глубокий вдох.

Подмышки взмокли, перчатки пропитались потом, но она справилась. Ответила на все вопросы коронера, и теперь мучения остались позади. Официальный вердикт еще не вынесли, но и без того ясно, каким он будет. Это всего лишь вопрос времени.

– Мне ты ничего такого не рассказывала.

Фрэнки обернулась и с удивлением обнаружила позади себя Джек. Спустившись со свидетельской трибуны, она так спешила к двери – поскорее убраться из суда, поскорее вдохнуть свежего воздуха и свободы, – что совсем забыла о подруге. Сперва она боялась, что привлечет к себе ненужное внимание, вот так вылетев из зала, но, шагая по проходу, видела на лицах лишь сочувствие и понимание и оттого еще сильнее торопилась оказаться на улице.

В тоне Джек слышалось обвинение, но не злость. Лицо было печальным, она, похоже, не могла смириться с мыслью, что подруга утаила от нее нечто настолько серьезное.

– Я и понятия не имела, что у Гилли есть какие-то проблемы.

Снедаемая чувством вины, Фрэнки пожала плечами:

– Я и сама об этом не слишком задумывалась. Никогда не связывала одно с другим – с ее смертью, я имею в виду. Наверное, должна была, глупо с моей стороны.

– Нет, – поспешно возразила Джек, стиснув ее плечо. – Вовсе нет. Для тебя все это стало потрясением. Откуда тебе было знать, что у нее на уме?

По выражению ее лица Фрэнки угадала, о чем та думает.

– Все, что я там говорила, – правда, но… так было раньше. Теперь я этого не чувствую, уже нет.

Джек, слабо улыбнувшись, кивнула.

– Кстати, спасибо, что не стала называть моего имени. Это ужасно, что я так рада возможности не выходить на трибуну, не отвечать на вопросы на глазах у кучи народа?

– Нет, – заверила ее Фрэнки.

– Пойдем, – сказала Джек, беря ее под локоть. – Пора домой, выпить по стаканчику. После такого нам обеим это пойдет на пользу.

Фрэнки чувствовала теплую ладонь подруги на своей руке. Неуместно было радоваться в такой момент, но она ничего не могла с собой поделать. Словно ослаб тугой узел в груди, и хотелось лишь одного – вернуться домой, в свою уютную, несуразную квартирку, выпить с лучшей подругой и никогда больше не выходить из дому. Само это слово, «дом», казалось таким реальным, что на языке почти ощущался его нежный, сладкий привкус, но, когда они направлялись к выходу, тишину судебного вестибюля вдруг прорезало имя Фрэнки.

Обернувшись, они с Джек увидели, что навстречу шагает женщина лет пятидесяти.

Джек сильнее сжала руку подруги.

– Мать Гилли, – прошептала она.

Фрэнки не видела ее в зале суда и потому представляла мать похожей на дочь – Саския Ларсон в ее воображении была эксцентричной и экстравагантной, совсем как Гилли. Стройная и гибкая, она наверняка одевалась ярко и по последней моде – возможно, даже носила в волосах платок. Но ведь Гилли описывала ее совсем иначе – только теперь, глядя, как она приближается, Фрэнки припоминала это и, следя за ее скупыми, решительными движениями, с удивлением осознавала, как же мало у матери и дочери общего. Саския Ларсон не дополняла мужа, но была его отражением. Седые волосы она стянула в тугой пучок, выбрала строгое черное платье, позволив себе лишь короткую нитку жемчуга в качестве украшения. Она была ниже ростом, чем представлялось Фрэнки, но приближалась с такой неумолимой суровостью, что Джек и Фрэнки невольно поникли, а мать Гилли будто выросла на голову выше обеих.

– Саския, – сказала Джек и, наклонившись, расцеловала ее в обе щеки. – Мне так жаль, дорогая. И Леонард тоже передавал соболезнования.

– Спасибо, – ответила та со сдержанным вздохом и повернулась к Фрэнки: – И вам тоже спасибо… я могу называть вас Фрэнсис?

Она кивнула.

– Спасибо вам за все, Фрэнсис. Я очень благодарна, что вы согласились выступить на слушании. Моя дочь была вашей горячей поклонницей. И я рада, что ей удалось с вами познакомиться перед… – Она осеклась. – Представляю, как много это для нее значило.

– Ну что вы. – Фрэнки помедлила, тщательно выбирая слова. – Могу я вас спросить? – Саския приподняла брови, и, решив, что это можно считать разрешением, Фрэнки поспешно проговорила: – Я все ломаю голову, как так получилось, что меня вообще вызвали? Я имею в виду, откуда в суде узнали, что мы с Гилли встречались в Венеции?

Саския ответила не сразу.

– «Даниэли». Через несколько дней после наводнения там нашли ее паспорт. Увы, больше ничем они нам помочь не смогли. Чемодан и все ее вещи к тому моменту бесследно пропали. Но позже стало известно, что она сделала оттуда несколько телефонных звонков, и у консьержа было записано ваше имя. – Она на мгновение смешалась. – С «Даниэли» у нас был очень странный разговор.

– Вот как?

– Да. – Саския перевела взгляд с Фрэнки на Джек: – Один из коридорных утверждал, будто сразу после наводнения Гилли возвращалась и спрашивала ключ от своей комнаты.

– Действительно странно, – вставила Джек.

– Да, и нам так показалось. – Глаза Саскии снова остановились на Фрэнки: – И, что еще более странно, по описанию казалось, будто он говорит о ком-то другом.

Фрэнки лихорадочно соображала.

– Возможно, он описывал меня, – сказала она наконец.

Саския вздернула брови:

– Вас?

– Да, дело в том, что я там бывала, у Гилли в гостях. Она меня приглашала в бар на террасе. Возможно, он нас перепутал. После наводнения голова у всех была не на месте, – договорила она, поворачиваясь к Джек, как ей подумалось, едва ли не с мольбой в глазах.

Саския некоторое время не говорила ни слова.

– Пожалуй, – в конце концов согласилась она. – Во время дачи показаний вы об этой встрече не упоминали.

– Забыла, наверное. – Фрэнки прижала ладонь к виску. – У меня сохранились довольно путаные воспоминания о том времени. Уверена, вы понимаете почему.

Саския кивнула, не сводя с нее взгляда.

– Я правда очень благодарна, что Гилли выдался шанс с вами познакомиться. Она была просто влюблена в вас… то есть в ваши книги. И так хотела поехать в Италию, чтобы закончить свой роман. Сперва мы от этой идеи были не в восторге, юная девушка одна, в чужой стране, но она настаивала, что только в Венеции сможет писать. Моей дочери было непросто отказать, впрочем, вы, наверное, и сами это заметили. – Она помолчала. – Знаете, я уже не раз задавалась вопросом, не из-за вас ли она так стремилась именно в Венецию.

– Из-за меня? – переспросила Фрэнки, надеясь, что ее голос не слишком очевидно дрожит. – Откуда ей было знать, что я там?

Саския улыбнулась.

– Мир тесен, – пожав плечами, сказала она.

Впервые стало заметно ее сходство с дочерью. Стараясь взять себя в руки, Фрэнки заправила за ухо выбившуюся прядь волос.

– Это правда, – отозвалась она, силясь сглотнуть. В горле словно бы застряло что-то твердое, окаменелое.

Саския указала на дверь позади себя:

– Что ж, мне, пожалуй, пора возвращаться.

– Конечно, – кивнула Фрэнки.

– Чуть не забыла. – Саския запустила руку в сумочку. – Я кое-что принесла, надеясь, что встречу вас сегодня. Подумала, вам захочется это сохранить.

К выходу Фрэнки и Джек шли молча. Едва они переступили порог, сверкнула фотовспышка. Фрэнки отвернулась. Только в такси она как следует разглядела предмет, который вручила ей Саския Ларсон. И немедленно его узнала. Первое издание романа «Когда конец настал». Ей уже много лет не попадались экземпляры из первого тиража. Она провела ладонью по обложке, помедлила, перед тем как открыть книгу, хотя заранее знала, что найдет на титульной странице.

Для Гилли,

Моей самой юной поклонницы. Надеюсь, что однажды мы снова встретимся.

С наилучшими пожеланиями,

Фрэнсис

В квартире стоял такой холод, что обеим пришлось поплотнее запахнуть пальто.

– Может, камин затопим? – спросила Джек.

Фрэнки кивнула, и они сложили дрова в очаге и затолкали под получившуюся пирамидку несколько мятых газетных листов, за все время не произнеся ни слова. Закончив, отправились на кухню и поставили чайник. Пока он закипал, обе молчали.

– Да уж, – нарушила тишину Джек, – удручающее мероприятие.

– Это было судебное заседание.

– Я понимаю, но все же. Теперь мне еще сильнее жаль бедную девочку. Таинственной она, оказывается, была личностью.

– Да, – задумчиво согласилась Фрэнки. – Если честно, мне иногда кажется, что и половине ее болтовни не стоило верить.

Снова повисла тишина, обе погрузились в воспоминания. Фрэнки было любопытно, о чем думает Джек, успела ли она составить хоть сколько-нибудь цельный образ Гилли или в ее памяти отложились только разрозненные детали, какими обычно запоминаются случайные знакомые. Быть может, рыжие волосы или нелепая манера надувать губы всякий раз, когда Гилли воображала, будто все внимание сосредоточено на ней? Вдруг лицо Джек исказила гримаса.

– Что такое? – спросила Фрэнки.

– Я чувствую себя ужасно виноватой.

– Вот еще, за что?

– Да за все! – всплеснув руками, воскликнула Джек. – Все уши тебе прожужжала об Италии. Если бы не я, ты бы никуда не поехала и ничего бы не случилось.

– Джек, – возразила Фрэнки, – наводнение бы все равно произошло и Гилли бы все равно погибла, даже останься я в Лондоне.

В последнее утверждение она сама, разумеется, нисколько не верила, но не смела взвалить на подругу такую ответственность. Все, что случилось в Венеции, – ее собственная вина и ничья больше.

– Я головой понимаю, что так и есть, – сказала Джек, с грехом пополам улыбнувшись. – Но пока не могу до конца это принять. – Она утерла слезы. – Такая вышла чудовищная история. Да еще Мария осталась без работы.

– Почему это?

– А я не говорила? – Фрэнки покачала головой, и Джек продолжила: – Помнишь того человека, что жил на соседской половине палаццо? Как выяснилось, это был ее двоюродный брат.

– Двоюродный брат? – повторила Фрэнки, не веря своим ушам.

– Да, или еще какой родственник. Он вроде бы приехал с одного из островов – с Пантеллерии, я о таком даже не слышала – без гроша в кармане и без каких-либо планов на будущее.

– И с какой стати она пустила его в палаццо?

– В том-то и дело. Оказывается, он жил в одной из комнат на верхнем этаже. Когда я сказала Марии, что ты приезжаешь, она нашла ключ от соседской квартиры и переселила его туда. Предполагалось, что это временно. Она думала, никто и не узнает.

Фрэнки вспомнила, как в первый день, обходя палаццо, заметила неубранную постель и предположила, что в ней спала сама Мария. Вспомнила, как наткнулась на домработницу во дворе и обе услышали шаги наверху. Тогда Фрэнки почудилось, будто в направленном на нее взгляде плещется неприязнь, но, похоже, это было нечто совсем иное – страх. Как же жестоко она ошибалась.

– Мама и папа настояли на увольнении. – Джек тихонько покачала головой. – Не могу сказать, что я против, но жаль, что все так закончилось.

– Да, – согласилась Фрэнки. И, выждав несколько мгновений, спросила: – А что стало с ее братом?

Джек пожала плечами:

– Говорят, исчез. Мария утверждает, что не в курсе, куда он подался, а раз он ничего не испортил и не украл, владельцы квартиры не собираются подавать в суд. Скорее всего, больше мы о нем не услышим.

– Значит, все кончено? – уточнила Фрэнки, ошеломленная таким исходом, легкостью, с которой все разрешилось.

Джек со вздохом кивнула:

– Похоже на то.

Когда она ушла, Фрэнки пересела поближе к камину, вытянула руки, держа кончики пальцев над самым огнем. Рядом на диване валялась книга, которую вручила ей мать Гилли. Фрэнки взглянула на нее и, не дав себе времени передумать, решительным движением швырнула в очаг. Она просидела много часов, всматриваясь в бушующее пламя, которое понемногу оскудевало, иссякало и наконец угасло, оставив по себе лишь горсть тлеющих углей.

Глава 27

Фрэнки и Гарольд сидели друг напротив друга над текстом ее нового романа.

Несколько минут назад, когда она пришла, Гарольд поднял руку и молча указал на страницы, лежавшие перед ним на столе. Оставалось еще около двадцати. Фрэнки закурила, чтобы убить время, и, вполне довольная отсрочкой, готовая ждать сколько потребуется, принялась бесцельно бродить по кабинету, изредка останавливаясь лишь для того, чтобы выглянуть в окно. С такой высоты лиц было не разглядеть, только сновали туда-сюда маленькие фигурки. Было отчего-то приятно следить за ними вот так, со стороны, ничего не знать об этих людях, не вникать в чужие судьбы, чужие невзгоды.

У нее и своих невзгод хватает.

Накануне она почти не спала, непрестанно размышляя о рукописи, о Гилли. Глубокой ночью ей вдруг припомнились слова, которые обронила мать девушки, ее подозрения, что дочь отправилась в Венецию единственно ради того, чтобы отыскать там Фрэнки, и к горлу так внезапно подкатила тошнота, что она бросилась в ванную.

Она взглянула на Гарольда – осталось страниц пять, не больше.

Склонившись над столом, Фрэнки затушила сигарету. Достала из портсигара еще одну, надеясь, что это поможет унять дрожь в руках. Лишь когда Гарольд перевернул последнюю страницу, она позволила себе спросить:

– Ну, что думаешь?

Тот шумно выдохнул и положил ладони на стол, по обе стороны от рукописи.

– Фрэнки, дорогая моя. – Он оторвал взгляд от текста и посмотрел ей в глаза. Тут же стало ясно, что соображения, которыми он собирается поделиться, ей не понравятся. – Я понимаю, что тебе страшно.

– Страшно?

– Да, – подтвердил Гарольд, откидываясь на спинку кресла. – Предыдущая рукопись, которую я получил от тебя, – нечто совершенно новое, непохожее на все, что ты писала прежде. – Он взволнованно подался вперед: – Но в этом ее гениальность.

– Гениальность? – Фрэнки смутно осознавала, что повторяет за ним как попугай, но ничего не могла с собой поделать, слова – те, которые она собиралась произнести, которые репетировала все утро на случай, если услышит ровно то, что услышала, – упорно ускользали от нее.

– Да. Такого от тебя никто не ожидает.

Фрэнки указала на рукопись на столе:

– А это?

Гарольд снова опустил взгляд.

– Это хороший роман, Фрэнки. Только вот…

– Что? – спросила она, так и не дождавшись продолжения.

Он помолчал, словно подбирая ответ.

– Привычный.

– А та рукопись?

– Она эффектная. Свежая.

Долой старье, мрачно подумала Фрэнки. Вот в чем вся суть, просто Гарольд слишком добр, чтобы сказать об этом прямо. Наверное, поэтому он и ухватился за рукопись Гилли – из любви к Фрэнки, из желания уберечь ее от выбраковки, которая, видимо, ждала в самом ближайшем будущем. Ах, если бы только можно было принять его помощь. Вот бы сейчас кивнуть, улыбнуться, притвориться, не чувствуя ни вины, ни сожалений, что она действительно создала эту рукопись. Вот бы забыть о Гилли и обо всем, что произошло в Венеции. Но Фрэнки не могла да и не хотела так поступить.

– Нет, Гарольд.

– Нет? – в замешательстве спросил он.

– Я хочу опубликовать этот роман. – Она указала на страницы, лежавшие на столе.

– И, возможно, мы его опубликуем. Дадим ему отлежаться, сделаем некоторые правки и…

– Гарольд, ты меня не слушаешь.

– Нет, дорогая, это ты меня не слушаешь. – Его голос вдруг переменился, Фрэнки очень давно не доводилось слышать от него подобной резкости. – Это я публиковать не буду. Не сейчас.

Решение не стало для нее неожиданностью, но тон на мгновение ошарашил.

– Прости, Гарольд, но я не согласна.

Он вздохнул:

– Мне грустно это слышать.

Фрэнки повернулась к двери.

– Еще кое-что, дорогая. Нужно определиться с названием. – Она не успела и рта раскрыть, как Гарольд покачал головой: – Не трудись, Фрэнки. По договору ты должна нам рукопись. И именно эту рукопись ты сдала.

– Ничего я не сдавала, – взвилась она. – Ты явился ко мне домой и украл ее.

Гарольд лишь отмахнулся.

– Мы уже несколько месяцев работаем над этим романом. Вложили в него кучу времени. И денег. Ты своей рукой подписала договор, в этом самом кабинете. Нельзя сейчас просто взять и пойти на попятный. – Он выдержал паузу. – А если попытаешься, ни одно издательство больше не захочет иметь с тобой дела.

– Гарольд, – дрожащим голосом взмолилась она, – пожалуйста.

Непривычно было просить его о помощи, ведь прежде он всегда легко и охотно предлагал помощь сам, это она вечно отнекивалась, толком не прислушиваясь к его советам. Теперь Гарольд лишь смотрел на нее, будто и не расслышал просьбы.

– Мне жаль, что до этого дошло, Фрэнки, но ты не оставляешь мне выбора. Сама же видишь. – Он кашлянул, прочищая горло. – Так вот, по поводу названия.

Тон снова деловой, мельком подумала она. Как это на него похоже. Пенять остается только на себя – наивная дура, позволила себе забыть, что он за человек, и поверить, будто цель для него не оправдывает средства. Она потянулась за ручкой и написала на странице всего одно слово. Гарольд уставился на него:

– Не понимаю.

Но Фрэнки понимала – впервые с тех самых пор. Удивительно, что этот ответ не пришел ей в голову раньше.

– Это все иллюзия, – сказала она, глядя в глаза своему бывшему редактору. – Той второй женщины на самом деле никогда не существовало.

Гарольд все еще хмурил брови, когда Фрэнки, не дав себе труда объясниться, вышла за дверь. Шагая прочь, она понимала, что развязка уже не за горами.

Она заранее договорилась после визита в издательство пообедать с Джек.

Пришлось позвонить ей на домашний номер из телефонной будки, сообщить, что обед отменяется, передать через Леонарда извинения и насочинять отговорок в ответ на его несколько настороженные расспросы.

В автобусе, по пути в Крауч-Энд, она вдруг рассмеялась. Несмотря на то что находилась в общественном месте и ее окружали люди – автобус был до отказа набит пассажирами. Сдержаться она не пыталась да и не смогла бы при всем желании, эмоции рвались наружу. Фрэнки дернула за шнур, автобус со скрипом остановился. Она понятия не имела, где оказалась, как далеко еще до Крауч-Энда, но это было и неважно. Спускаясь по ступенькам, она чувствовала на себе чужие взгляды. В голову пришла нелепая мысль: а не закрыть ли глаза, не щелкнуть ли пальцами. Может, тогда все закончится.

Но она просто пошла куда глаза глядят.

Хотя была весна, с утра подморозило, и Фрэнки понимала, что надо бы идти домой, что прогулка под ледяным дождем не сулит ничего хорошего, но перспектива вернуться в квартиру не просто не привлекала, но даже вызывала легкую тошноту. Она свернула в парк неподалеку, стремясь убраться подальше от толпы, от зонтиков, запрудивших тротуар. Погода стояла ветреная, накрапывал дождь, и парк пустовал – в такой день мало охотников до прогулок. Фрэнки молча брела, опустив голову, вперив взгляд в землю. Прошел час, затем другой, постепенно опустилась темнота. Она подняла глаза к небу в надежде увидеть звезды, и в памяти вдруг всплыла теплая летняя ночь, целую жизнь назад, когда они вдвоем с матерью сидели в саду с телескопом, жевали печенье и высматривали падающие звезды. Фрэнки сама не знала, сколько прошло времени, чувствовала лишь, что к моменту, когда она наконец решила отправиться домой, руки у нее тряслись, губы онемели, а одежда насквозь промокла.

Быстрее было бы добраться на автобусе или метро, но нырять в толпу незнакомцев не хотелось. Хотелось и дальше перебирать хлюпающими от воды ногами под проливным дожем – такое вот покаяние за грехи. Путь был долгим и трудным. Где-то на полдороге ей вдруг вспомнился тот день в Венеции, во время наводнения, когда она отправилась на вокзал. На мгновение память перенесла ее в холодный, пустой зал ожидания, перед глазами возникло хмурое и взволнованное лицо кассира, который советовал укрыться в безопасном месте.

Можно подумать, это ей в тот день угрожала опасность.

Фрэнки рассмеялась, звук вышел глухой и хриплый – не то кашель, не то рвотные спазмы. Мужчина и женщина, державшиеся впереди, ускорили шаг и перешли на другую сторону улицы. Фрэнки поняла, что, должно быть, похожа на сумасшедшую. Да ведь она и есть сумасшедшая, разве нет? Помешанная – на Гилли и воспоминаниях о Венеции. Хрупкий рассудок снова дал трещину. Всю дорогу она гадала, сможет ли починить его на этот раз.

Остановившись перед входом, Фрэнки оглядела свой дом. Дождь успел превратиться в настоящий ливень. Вода хлестала по плечам, затуманивала взгляд, дом мелькал перед глазами, то исчезая, то появляясь снова. Фрэнки вдруг страшно захотелось оказаться внутри. У горячего камина, от которого расходится волнами жар, заглядывая даже в самые дальние уголки комнаты.

Она схватилась за ручку, но дверь не поддалась. Из горла Фрэнки вырвался смешок. А отпирать-то кто будет? Пошарив в кармане, она выудила ключ. Попыталась вставить его в замочную скважину, но безуспешно. То ли ключ слишком большой, то ли замок слишком маленький. Фрэнки сражалась с дверью еще пару минут, прежде чем заметила краем глаза какое-то движение в окне. Занавеска шевельнулась. Фрэнки сощурилась, ей почудился смутный силуэт – неужели кто-то следит за ней изнутри? Нет, она все путает. Это в Венеции ее преследовал силуэт в окне. Да и того уже нет. Брат Марии уехал. Вернулся на свой остров, затаился под крышей родного дома.

– Дурацкий замок! – пробормотала она, не оставляя попыток просунуть ключ в скважину.

Ничего не выходило. Она уставилась на ключ. Дверная коробка порой разбухала от сырости, может, и с замками такое бывает? Фрэнки потратила еще минуту-другую на бессмысленную возню у входа. И вдруг поняла, что уже не одна. Она не слышала, как подъехала машина, как хлопнули двери, и заметила двоих полицейских, лишь когда те оказались рядом – мрачные тени, суровые взгляды из-под насупленных бровей.

– Не могу попасть внутрь, – объяснила она, указывая на замок. – Ключ не подходит.

Один из полицейских нахмурился еще сильнее.

– Ваше имя? – спросил он.

– Фрэнсис Крой. Вам-то какое дело?

Угрюмый полицейский ее вопрос проигнорировал. Его напарник тем временем подошел к окну, тому самому, в котором ей совсем недавно мерещилось движение.

– Посмотрите на меня, миссис Крой, – монотонно проговорил угрюмый.

– Мисс Крой, – сердито поправила его Фрэнки.

– Мисс Крой, – согласился он, продолжая хмуриться. – Что вы здесь делаете?

Фрэнки смерила его взглядом.

– Я здесь, очевидно, пытаюсь попасть домой, но идиотский ключ почему-то не лезет в замок.

Полицейский склонил голову набок, как бы взвешивая ее ответ, размышляя, следует ли ему верить.

– С кем мы можем связаться?

– Насчет ключа? – не поняла Фрэнки. Но полицейский все не сводил с нее взгляда, и под этим взглядом она потихоньку съежилась, словно и впрямь совершила нечто предосудительное, и в итоге назвала имя и телефон Джек, надеясь таким образом положить конец недоразумению. Сперва показалось, что это сработало. Полицейские отошли, но, впрочем, явно продолжали приглядывать за ней с почтительного расстояния. Делать было нечего, оставалось только ждать, и Фрэнки, обмякнув, опустилась на выложенную кирпичом дорожку, что вела к двери. Так она и сидела, пока, через полчаса или около того, над ней не склонилась Джек, между бровями у которой залегла глубокая складка.

– Фрэнки, что случилось?

Что-то нехорошее. Только теперь она осознала это, почувствовала на губах жгучую горечь беды. Она встала, протянула вперед руку с ключом.

– Не подходит, – объяснила она, стараясь не обращать внимания на грозные взгляды полицейских, стоявших позади Джек, на смутный силуэт в окне, за занавеской. Ее облепили эти взгляды, чужие шепотки. Она мелко передернула плечами, будто пытаясь стряхнуть их. Захотелось взять щетку и как следует пройтись по спине, по бокам – интересно, можно ли вот так запросто их смахнуть?

– Фрэнки, дорогая, – прошептала Джек, забрав у нее ключ, – это не твой дом. – Она поджала губы. – Ты здесь давно не живешь.

Фрэнки окатило волной какого-то чувства – кажется, страха, – накрыло с головой, она вспыхнула и похолодела одновременно. Будто ее пробудили ото сна, будто слова подруги развеяли туман, которым заволокло рассудок. Тут же стало ясно, что Джек права. Это не ее дом. Фрэнки сделала шаг назад, впервые замечая перемены. Участок теперь окружен забором, новая дверь выкрашена в синий, а не в красный, а главное – сада, которым так гордилась ее мать, больше нет. Как там сказала Джек? Ты здесь давно не живешь.

– Сама не знаю, что на меня нашло, – начала она, качая головой. Только теперь она разглядела страх на лице женщины в окне, новой хозяйки дома, заметила участливый взгляд полицейского, в котором сквозило что-то еще – наверное, досада: кому охота возиться с полоумной старухой? Хотя нет, она не старуха. Но и не девушка, не юная красавица, к чудачествам которой могли бы отнестись снисходительно. Фрэнки мимоходом подумала, что, будь Офелии за сорок, никто не стал бы с ней носиться.

Джек только улыбалась и качала головой, убеждая ее не волноваться, мол, все в порядке, с кем не бывает. Да ни с кем не бывает. На этот счет у Фрэнки не было иллюзий, как не было и сомнений в том, что Джек просто-напросто пытается ее успокоить. Оставалось только согласно кивать, молча слушать, как Джек благодарит полицейских и обещает за ней присматривать, чтобы подобного больше не повторилось, а потом покорно следовать за подругой домой.

Домой. Это слово на мгновение согрело ее, наполнило душу покоем и предвкушением, которые тут же рассеялись, оставив лишь недоумение: а что, собственно, такое дом и как давно она в последний раз чувствовала себя по-настоящему дома?

Джек мерила гостиную шагами.

– Ты вся мокрая! – воскликнула она, втолкнув подругу в квартиру. И следующие несколько минут носилась туда-сюда, вешала мокрое пальто, стряхивала дождевые капли, несколько раз проверяла, что руки и ноги у Фрэнки не посинели от холода окончательно.

– Под дождь попала, – объяснила Фрэнки.

– Дождь давным-давно закончился. – Джек встревоженно хмурилась. – Поставлю чайник.

Кивнув, Фрэнки рухнула на диван и несколько минут лежала не шевелясь, пока Джек не вернулась. Она вручила Фрэнки чашку горячего чая и накрыла ее колени пледом.

– Согрелась? – спросила она, внимательно всматриваясь в лицо подруги.

– Да, так гораздо лучше.

– Хочешь, огонь разведу?

– Давай, – ответила Фрэнки, но тут же отставила чашку и поднялась на ноги, уронив плед. Она подошла к окну, выглянула наружу, медленно обвела глазами улицу, обследуя каждый уголок. Затылок горел под пытливым взглядом Джек.

– Что происходит, Фрэнки? – твердо, но ласково спросила та. – И что ты там делала, возле своего старого дома?

Фрэнки не сразу нашлась с ответом.

– Хотела посмотреть на звезды.

Так всегда говорила мама, если ее заставали среди ночи одну в саду. С началом войны такое случалось все реже и реже. И Фрэнки знала, что именно этого – возможности выйти в сад и просто поглядеть в небо – маме не хватало больше всего. Она не дожила до того дня, когда это снова стало безопасно.

– Ты переутомилась, – прошептала Джек.

Да, мысленно согласилась Фрэнки, позволив отвести себя вверх по узкой лестнице в спальню. Наверное, в этом все дело. Переутомление. Надо просто забраться в постель, хорошенько выспаться, а утром… а что утром? Рукопись – не ее, а Гилли – по-прежнему будут готовить к печати. Это останется неизменным, а значит, облегчить ее страданий не сможет ничто и никто, даже Джек.

Ночью ей снилось что-то странное, путаное.

Только что она была дома, в своей квартире в Крауч-Энде, и вдруг оказалась в палаццо, в городе мостов, среди подступающей воды. Она в панике вскочила, вода все поднималась, уже плескалась выше лодыжек и ползла вверх по икрам, вонь лагуны била в ноздри. Фрэнки опустила взгляд и увидела в своих руках страницы рукописи – изорванные в клочья, они медленно планировали вниз, точно кленовые сережки, которые она в детстве так любила подбрасывать в воздух. И, совсем как в детстве, она не могла поймать их, сколько ни тянула руки, обрывки один за другим падали в воду, которая с каждой секундой темнела, слизывая чернила с бумаги. Воздух пропитался запахом, тем самым запахом, и Фрэнки закрыла рот руками, боясь, что ее стошнит, боясь задохнуться и никогда не найти отсюда выхода, и тут же с ужасом осознала – она здесь вовсе не главная героиня.

Она проснулась, хватая ртом воздух, торопясь стряхнуть пелену кошмара, облепившую ее с ног до головы, но не различила никаких звуков, кроме стука дождя о карниз, и на одно кошмарное, бесконечное мгновение уверилась, будто до сих пор заперта в палаццо.

Открыв глаза, она заморгала в темноте.

Нет, это не палаццо, но и не квартира в Крауч-Энде.

Фрэнки вытянула руку, наткнулась во тьме на что-то холодное и тут же отпрянула.

– Джек? – прошептала она, ища подругу на ощупь среди черноты.

И тут услышала шум. Громкий, неумолчный, доносившийся откуда-то сверху гул, от которого дрожало все вокруг. Стучали зубы, вибрировали кости. Когда это случилось впервые, Фрэнки казалось, что дрожь не стихала еще много часов после того, как самолеты скрылись из виду. Отчасти поэтому она и вызвалась работать дежурной во время воздушных тревог – чтобы не окунаться в густую, влажную тьму бомбоубежищ, где надо передвигаться ощупью. Лучше встретить конец лицом к лицу, чем погибнуть в неизвестности.

Затхлая сырость подвала заползала в ноздри. Так пахла война, и так же пахла Венецианская лагуна. Почему она не замечала прежде?

Слева от Фрэнки раздался шорох. Точно скреблись крохотные, острые крысиные коготки. Она закрыла глаза, променяв одну тьму на другую. А когда открыла их снова, рядом сидела Гилли. Свернулась калачиком в углу, всего в паре футов, поджав под себя ноги, как если бы по-прежнему прохлаждалась в палаццо, а не пряталась в мрачном подвале.

– Что вы здесь делаете?

Девушка склонила голову набок.

Фрэнки открыла было рот, готовая выкрикнуть новое обвинение, но тут прямо у нее над головой от стены откололся внушительный кусок. Пол снова задрожал, послышался далекий вой сирен. В свое время Фрэнки так и не решила, что из этого хуже. Она опять повернулась к Гилли, та продолжала сидеть молча, с каменным лицом, не обращая ни малейшего внимания на шум и тряску.

– Почему вы не оставляете меня в покое? – в отчаянии, срывающимся голосом прошептала Фрэнки.

Гилли уставилась на нее в ответ:

– Почему вы меня не отпускаете, Фрэнсис?

Услышав ее слова (свои собственные слова, ведь, в конце концов, разве они не единое целое?), Фрэнки вздрогнула. Она опустила голову на скрещенные руки, сгруппировалась, как учили когда-то. Наверное, в этом и состоит корень проблемы, причина, по которой она никак не может забыть, оставить прошлое в прошлом. Слишком уж они сплелись, сплавились в жизни и в смерти, в секретах, которые хранили, даже в книге, которую вместе создали. Гилли всегда останется с Фрэнки, потому что Гилли есть Фрэнки, часть ее души, и ничто уже не сможет их разделить.

Она закрыла глаза, чувствуя, что готова, и желая лишь одного: чтобы тьма скорее поглотила ее.

Глава 28

Фрэнки сделала вдох, воздух оцарапал пересохшее горло, и она зашлась в кашле.

– Тихо, расслабься. – Голос вроде знакомый, вспомнить бы чей. Она неловко поерзала в постели. Во рту было сухо и гадко. – Попей. Тихо, спокойно.

Прохладная вода ошпарила глотку. Фрэнки подавилась, опять закашлялась, вода полилась изо рта на грудь. Когда она наконец сумела открыть глаза, свет ослепил ее, хотя шторы на окнах были как будто задвинуты и в комнате стоял полумрак. Несмотря на это, глаза сразу же разболелись.

– Леонард? – прошептала она, вглядываясь в смутный силуэт напротив.

– Я, – подтвердил он, наклоняясь ближе. – Но минуту назад ты, похоже, беседовала с кем-то другим.

Гилли, вспомнила она. Это было только что или много часов назад?

– И что я говорила? – с трепетом спросила Фрэнки.

– Понятия не имею, дорогая. То бормотала что-то невнятное, то несла совершенную чепуху.

Фрэнки хохотнула, и горло отозвалось саднящей болью.

– Мне уже рассказывали, что я болтаю во сне.

– О да, трещит без остановки, – вмешался новый голос.

Повернув голову, Фрэнки увидела, что в дверях, прислонившись к косяку, стоит Джек.

– С добрым утром, – сказала та, заходя в комнату и вставая рядом с Леонардом. – Здорово ты нас напугала.

– Простите.

– Врач дал тебе какое-то успокоительное. Официальный диагноз – переутомление, но, на мой взгляд, это слишком уж отдает «истерией», так что я его отправила восвояси.

– Спасибо. – Фрэнки заметила, как по лицу Джек пробежала тень. – Что такое?

Та помедлила, прежде чем ответить.

– Я так волновалась, Фрэнки. Думала, вдруг… – Она осеклась. – Позвонила Гарольду. Я знаю, что вы в последнее время не ладили, но он до того перепугался, едва не сорвался сюда сию же секунду, насилу отговорила – пришлось призвать на помощь весь свой дар убеждения.

– Все в порядке, Джек, – заверила ее Фрэнки. – Я не сержусь.

Та вздохнула с облегчением.

– Он попросил меня передать хорошие новости, когда ты проснешься.

– Правда?

– Да. Они определились с названием. Выбрали то, которое ты предложила. Он сказал, тебя это должно порадовать.

Фрэнки не без труда приподняла уголки сухих, растрескавшихся губ.

– А нам расскажешь? – спросил Леонард, склоняясь над ней.

– Что?

– Какое ты придумала название?

Не смея смотреть им в глаза, Фрэнки отвернулась к окну.

– «Самозванка».

Едва слово сорвалось с языка, она почувствовала, как мысли поплыли, разум стал потихоньку затягиваться дымкой. Она без борьбы сдалась на милость сна.

– Я слышал, вы болели.

Фрэнки совсем не нравился пытливый взгляд, которым журналист сверлил ее, словно выискивая малейшие признаки недуга, физического или душевного, единственно ради того, чтобы расцветить свою статью, продвинуть карьеру, первым рассказав об угасании некогда знаменитой писательницы. Она мысленно обругала сперва Гарольда – за то, что уломал ее согласиться на интервью, затем себя – за то, что уступила. И, прежде чем заговорить, расправила плечи.

– Уже поправилась, – сказала она, старательно смягчая тон.

Журналист помолчал, похоже рассчитывая на подробности. Затем, не дождавшись продолжения, кивнул:

– Что ж, в таком случае предлагаю начинать.

– Давайте, – ответила Фрэнки без улыбки.

Он кивнул еще раз и на секунду склонился над лежавшей перед ним тетрадью, сверкнув намечавшейся лысиной. Из-за этой лысины, подумалось ей, он казался каким-то жалким. И еще из-за костюма: в такой свежий, сбрызнутый прозрачным солнцем весенний день, должно быть, ужасно жарко в плотной твидовой тройке с ярко-красным жилетом, вот у него уже и лоб взмок от пота – заметив это, она моргнула и отвела взгляд.

– Итак. – Журналист покашлял, прочищая горло, – куда громче, чем, по мнению Фрэнки, было необходимо. – Первым делом хочу отметить, что для вас это, вероятно, большое облегчение. – Он поднял на нее многозначительный взгляд и улыбнулся.

– Вы о чем, простите?

Улыбка никуда не делась, но Фрэнки померещилось в ней что-то фальшивое, неживое. Выученное, вдруг осознала она. Он явно репетировал эту сцену дома у зеркала, а может, и в поезде по пути сюда. С нетерпением ждал этого момента и теперь, дождавшись, спешил показать все свои трюки.

– О рецензиях.

– А что с рецензиями?

– Ну… – Он на пару секунд замешкался – так мешкает на сцене актер, добросовестно выучивший роль. – На этот раз вас единодушно хвалят. В отличие от…

– Да, – перебила Фрэнки. – Я понимаю, к чему вы клоните.

На мгновение повисла тишина.

– Так вот, вы наверняка…

– Что? Я наверняка что, мистер Берк?

– Испытываете облегчение. Не правда ли?

Фрэнки в ответ только улыбнулась.

– Я имею в виду, что это, вероятно, стало для вас сюрпризом, – пояснил журналист, тыча в нее зажатой между пальцев ручкой. – Если вспомнить, как приняли вашу предыдущую книгу.

– В чем состоит ваш вопрос?

– Я всего лишь подумал, что рецензии на новый роман…

– Я не отвечаю на вопросы, которые не касаются непосредственно романа, мистер Берк. И я не планирую задерживаться здесь дольше чем на полчаса, о чем вас, несомненно, уведомили. – Фрэнки мельком взглянула на часы. – А это значит, что у вас остается меньше пятнадцати минут.

Она была рада, что уговорила Гарольда предоставить свой кабинет для интервью. Поначалу он все порывался пригласить журналиста к ней домой, чего Фрэнки никогда прежде не делала.

«Считай, что переродилась, – говорил Гарольд, – в каком-то смысле начала с чистого листа, с новым романом – свежим и неожиданным, как и положено дебюту».

По его разумению, квартира Фрэнки послужила бы идеальным местом для такого перерождения. Для того, чтобы заново запустить карьеру. Впрочем, было совершенно ясно, чего Гарольд добивался на самом деле. Хотел, чтобы она открылась читателям после долгих лет затворничества, хотел сыграть на ее выступлении в суде и на сочувствии публики. Газетчики поверили в ее искренность, приняли за чистую монету все, что она наговорила о тяготах писательства, о чувствах, которые Гилли, должно быть, испытывала в последние недели жизни. Общественное мнение теперь оправдывало и защищало не только погибшую девушку, но, судя по всему, и саму Фрэнки: обе пережили тяжелый стресс и умственное перенапряжение, приведшее в одном случае к нервному расстройству, а в другом – к гибели. В прессе поминали даже рецензию, ту проклятую рецензию, с которой все началось, и ее анонимного автора, только на этот раз его поносили, призывали к ответу за жестокие слова, ставили под сомнение его право судить о произведении, которое в поте лица создавал другой человек. Год назад Фрэнки бы рассмеялась от облегчения, от обиды и боли, от жажды мести. Но теперь она не почувствовала решительно ничего. Даже когда Гарольд едва ли не с восторгом пересказал ей все эти публикации. В ответ она лишь коротко кивнула и все равно не согласилась приглашать журналистов в гости – и то и другое Гарольд принял со сдержанным спокойствием. Что-то в их отношениях разладилось, дружеские препирательства остались в прошлом, и пропасть, разделившая их, казалась до того глубокой, что Фрэнки сомневалась, смогут ли они когда-нибудь ее преодолеть.

– Ну и молодец, – сказала Джек, услышав, что Фрэнки отказалась от предложения Гарольда. – Ты вообще-то недавно болела, не забывай об этом.

Вот уже две недели подруга ночевала у нее почти ежедневно, ухаживая за ней после болезни. Хотя Фрэнки еще не до конца поправилась, Гарольд настаивал, что нельзя терять времени.

– Публикация на носу, а ты еще ни одного интервью не дала.

Она не спорила, хотя, судя по тому, что было известно ей самой, новая книга вряд ли могла пройти незамеченной и быстро забыться. Те, кто прочитал роман еще в гранках, отзывались о нем хорошо – если верить Гарольду, едва ли не с придыханием, – а магазины присылали до того внушительные заказы (прежде ни один ее роман не расходился настолько быстро), что уже шли разговоры о допечатке. От интервью Фрэнки уклонялась сколько могла, скрываясь под защитой Джек, переходившей в контрнаступление всякий раз, когда Гарольд демонстрировал чрезмерную настырность. Но в конце концов пришлось признать, что нельзя откладывать разговор с журналистами до бесконечности. Решившись, Фрэнки сообщила Гарольду, что он может выбрать одного, а там видно будет. Тот от счастья едва не упал со стула.

Так и вышло, что присланный Гарольдом репортер из какого-то страшно именитого журнала, который Фрэнки ни разу не держала в руках, теперь сидел напротив и глядел на нее, сощурившись и поджав губы, точно происходящее его слегка раздражало. То ли потому, что перед ним оказалась женщина, то ли потому, что он сам был несостоявшимся писателем, чей дебютный роман критики проигнорировали. Фрэнки нравилось думать, что дело и в том и в другом одновременно.

– Что ж, может быть, вы согласитесь хотя бы рассказать публике, что вас вдохновило попробовать себя в новом писательском амплуа? Возможно, на ваше решение повлияло случившееся… Я имею в виду, что заставило вас выбрать кардинально другое направление?

Фрэнки вознаградила его сдержанной улыбкой.

– Наверное, просто хотелось попробовать что-то новое.

– То есть это решение не было реакцией или ответом на…

– Нет, вовсе нет. Не в моих правилах меняться только потому, что кто-то другой вообразил, будто мне следует поменяться.

– События прошлого года как-то повлияли на ваше решение?

– Как я уже сказала, критики не имели никакого отношения…

– Я не о критиках.

– В таком случае я не совсем понимаю.

– У вас был довольно непростой год. В частности, можно вспомнить инцидент, когда вы напали на женщину в…

– Я ни на кого не нападала, – оборвала его Фрэнки.

– …после чего на какое-то время отправились в загородный дом отдыха.

Повисло молчание. От нее не ускользнула выразительная интонация, с которой журналист произнес последние два слова. Бог знает, как он пронюхал о «Бримли-хаус», но Фрэнки невольно заподозрила, что здесь замешан Гарольд.

– Не понимаю, какое отношение это имеет к теме нашего сегодняшнего разговора, мистер Берк, – ответила она с выверенной холодностью, которую еще минуту назад пыталась скрыть.

Журналист осклабился, широко и непринужденно, и Фрэнки тут же поняла, что следовало пожать плечами, беспечно отмахнуться от его намеков. А она не сумела скрыть страха, и репортер вцепился в ее страх зубами, точно терьер. Именно этого он и добивался – чтобы Фрэнки выдала себя. Она поднялась на ноги:

– Пожалуй, на сегодня достаточно.

Журналист не последовал ее примеру.

– Если я не ошибаюсь, у меня в запасе еще пять минут, мисс Крой.

Фрэнки сухо кивнула.

– И никто вам не запретит насладиться ими в одиночестве.

Она протянула руку к двери, но журналист окликнул ее:

– Вы меня не помните, да?

Услышав эти слова, Фрэнки похолодела и на мгновение усомнилась, не блефует ли он.

– А должна?

– Вообще-то, да, но если учесть, в каком состоянии вы были в тот вечер…

Присмотревшись к нему повнимательнее, Фрэнки поняла то, что следовало бы понять с самого начала. И мысленно обругала себя. Официант. Тот самый, из «Савоя». Который оказался журналистом и опубликовал все, что она рассказала, все, что натворила. Мысли заметались в голове – знал ли об этом Гарольд? Вряд ли. Даже он, при всей своей любви к прессе, на такое не способен. К тому же теперь этот журналист работает уже в другом издании – не в той газете, что напечатала его злосчастную статью. Надо думать, карьера пошла в гору. От одной мысли Фрэнки сделалось дурно.

– Знаете, вскоре после нашей встречи у меня состоялся один весьма любопытный разговор. – Он на мгновение умолк, будто рассчитывая, что Фрэнки возьмется угадывать, о чем речь. Не дождавшись ответа, он продолжил: – С автором рецензии. Той, что вас так огорчила. Как выяснилось, моя статья пришлась автору не по душе, дескать, я раздул скандал на ровном месте. Пришлось возразить, что я ничего не раздувал, лишь описал в точности то, что видел своими глазами. Так или иначе, мой собеседник ушел в расстроенных чувствах.

– И зачем вы мне об этом рассказываете?

– Думал, вам будет интересно узнать.

– Узнать что? – сквозь зубы процедила Фрэнки, желая лишь одного – покинуть этот кабинет как можно скорее, оказаться от этого человека как можно дальше.

– Кто автор. – Журналист сделал паузу, кривя губы в усмешке. – Когда мы встречались в прошлый раз, вы, помнится, только об этом и мечтали.

Фрэнки едва не расхохоталась. «Когда мы встречались в прошлый раз». Можно подумать, они тогда обменялись приветствиями и мило перешучивались, поедая канапе, а не вели путаный разговор, во время которого Фрэнки сбивчиво изливала душу первому встречному, не подозревая, что за ней записывают каждое слово. Да, рецензия и впрямь подтолкнула ее к краю пропасти, но именно из-за его статьи, из-за его так называемого репортажа она сорвалась с обрыва и едва не потеряла все, что ей таким трудом доставалось. Интересно, понимает ли этот человек, что натворил, знает ли, что своими словами чуть не сломал ей жизнь?

– С какой стати я должна верить тому, что вы скажете? – возмутилась Фрэнки.

– А я когда-то лгал?

Она впилась глазами в его лицо. Нет, в своем репортаже он ничего не преувеличил, ничего не приукрасил. По его решительному взгляду было ясно, что он не лукавит и действительно знает, кто написал рецензию. Фрэнки на мгновение задумалась, затем покачала головой.

– Я давно уже в курсе, – сказала она, не обращая внимания на скептическую ухмылку журналиста, очевидно уверенного, что это ложь.

Вовсе нет.

Фрэнки помолчала, не сводя с него взгляда, а затем направилась к выходу и, уже закрывая за собой дверь, не потрудившись даже обернуться, бросила через плечо:

– Рецензию написала Гилли Ларсон.

Глава 29

В тот день Гилли сама обо всем рассказала. На улице под дождем, пока вода падала сверху и подступала снизу, она притянула Фрэнки к себе и зашептала ей на ухо. Фрэнки поняла не сразу, слова чуть не затерялись среди рокота ливня и порывов ветра, среди беснующегося со всех сторон ненастья. Но через мгновение-другое ее вдруг осенило – вот же он, ответ на вопрос, тот самый вопрос, который она на разные лады задавала Гилли с самого дня их знакомства: зачем вы здесь? Едва услышав признание – я написала ту рецензию, – Фрэнки поняла, что это чистая правда, единственно возможное объяснение всему. Проще не придумаешь. Прежде чем она успела как следует задуматься, прежде чем успела ответить, Гилли ускользнула от нее, погрузилась в темные воды Венеции, вспененные самым страшным наводнением столетия, ушла на дно водяной могилы.

Следующие несколько недель Фрэнки мучилась вопросами, ответа на которые было уже не узнать. Если Гилли действительно написала рецензию, то зачем приехала в Венецию – воочию убедиться, как разрушительны оказались ее слова, или же извиниться за них? Ни одно из этих предположений Фрэнки не удовлетворяло. Кем бы ни была Гилли при жизни, ее трудно было упрекнуть в жестокости или злонамеренности, однако же и каяться ей было не свойственно. Порой казалось, что в город мостов ее привело самое обыкновенное любопытство. Быть может, она узнала о поездке Фрэнки от отца или общих знакомых и, после всего, что случилось, решила отправиться следом, своими глазами оценить ущерб. Будь на месте Гилли кто угодно еще, Фрэнки сочла бы такую гипотезу донельзя нелепой. Но именно абсурдность или, скорее, странность подобного поступка доказывала, что это объяснение ближе всего к правде. В Гилли с самого начала ощущалась какая-то нездешность. Будто она и не человек вовсе, а фантом, подменыш, занявший чужое место. Возникший, как и подобает фантому, неизвестно откуда и неизвестно зачем. Она явилась в Венецию, твердила себе Фрэнки, явилась ко мне – вот и все, что следует знать. Все, чем придется довольствоваться.

Когда она вернулась домой, Джек уже не было.

Фрэнки отметила ее отсутствие с благодарностью: она была рада возможности немного прийти в себя. Прислонившись к дверному косяку, она сделала несколько глубоких вдохов, считая выдохи. Ее все еще лихорадило после разговора с журналистом, и, сняв перчатки, она обнаружила, что руки до сих пор дрожат.

Она бросила взгляд на часы. И с удивлением поняла, что уже половина восьмого.

Вот уже несколько недель, с последнего срыва, ей трудно было следить за временем. Оно то тянулось до бесконечности, превращая секунды в столетия, то вдруг схлопывалось, глотая целые минуты и даже часы. Совсем как сейчас. Фрэнки была почти уверена, что, когда она вернулась домой, еще светило солнце, помнила, как его бледные лучи лились в квартиру, пока она переходила из гостиной в кухню. Но теперь, взглянув в окно, она убедилась, что стрелки не врут, снаружи и впрямь смеркалось.

Нескольких часов как не бывало.

Фрэнки снова отправилась на кухню, поставила чайник, потянулась за любимой щербатой чашкой, которую рука все не поднималась выкинуть. Заливая кипятком заварку, она вдруг замерла, струя воды, тянувшаяся из чайника, иссякла. Фрэнки ощутила что-то чужеродное внутри, какую-то знакомую тяжесть.

И не сразу опознала в этой тяжести нарастающий ужас.

Усердно стараясь не обращать внимания на это чувство, она вернулась в гостиную, устроилась на диване с чашкой в руках. Взглянула на холодный камин, но не смогла заставить себя встать и развести огонь. Без Джек для этого требовалось чересчур много усилий. Она укрыла колени покрывалом, убеждая себя, что этого будет достаточно – по крайней мере, до возвращения подруги.

Дожидаясь ее, Фрэнки, похоже, сама не заметила, как заснула, а когда очнулась, чай давно остыл, комната погрузилась во тьму. Она потянулась к лампе, с трудом ворочая затекшей шеей, еле разгибая одеревенелые суставы. Свет, вспыхнувший под старинным абажуром – эту лампу Фрэнки купила еще в первую свою крохотную квартирку, – ослепил ее, и она заморгала, толком не различая ничего вокруг. Поняв, что уже поздний вечер, а Джек так и не вернулась, она забеспокоилась. Фрэнки помнила, что подруга собиралась заскочить домой за чистой одеждой и заодно, хотя и не говорила об этом прямо, повидать Леонарда, разлука с которым слишком затянулась. Но все же почему ее так долго нет?

Фрэнки как раз успела развести огонь в камине, когда услышала негромкий стук в дверь.

И тут же поняла, что случилось.

Она на мгновение замерла, вглядываясь в темные силуэты, расплескавшиеся по стенам в свете лампы, зловещие и гротескные, на мгновение позволила себе поверить, что ей все сошло с рук. Словно не замечая стука, делавшегося все более настойчивым, она отпустила фантазию в свободный полет, вообразила будущее – не горькую участь, какой на самом деле заслуживала, а прекрасное, счастливое будущее, в котором ей предстояло наслаждаться успехом новой книги и вновь обретенной дружбой с Джек и Леонардом. Шагая к двери, протягивая руку к замку, она высоко несла голову, точно ее вели на расстрел.

Она открыла дверь.

Вид у Джек был жалкий, лицо мертвенно-бледное. В руках она держала плотный конверт.

– Пришло сегодня почтой, – без прелюдий начала она. – Мария прислала, подумала, что ты забыла.

Вопросы были излишни, Фрэнки и так знала, что внутри. Рукопись, которую Гилли принесла ей тем вечером. Она нередко гадала, что сталось с этой рукописью, и в конце концов, лишенная возможности узнать наверняка, убедила себя, будто ее уничтожило наводнение. И только теперь поняла, как неосторожно поступила.

Джек извлекла из конверта переплетенную пачку страниц.

– Ты мне говорила, что написала роман здесь, в Лондоне. Как он оказался в Венеции, где пропала твоя рукопись?

Фрэнки помолчала, силясь унять дрожь в руках и бешеное уханье сердца.

– Не стой в дверях, Джек. На улице холодно.

С искаженным болью лицом та переступила порог.

– Скажи мне правду, Фрэнки. – Она повернулась к подруге: – Это твой роман?

Фрэнки скрестила руки на груди:

– Вот так вопрос.

Джек придвинулась к ней вплотную.

– Знаешь, я ведь читала все, что ты когда-либо писала. Каждый черновик, каждую фразу, до и после редактуры. Твои тексты я знаю не хуже, чем тебя саму. А это… – она встряхнула рукописью, – это с самого начала было на тебя ни капли не похоже.

Фрэнки замерла, улыбка застыла на ее губах. Она прекрасно понимала, что ничего не выйдет, что будет только хуже, что Джек ни за что на свете ей не поверит, и все же сказала:

– Так в этом вся и соль, разве нет? Гарольд хотел чего-то нового, неожиданного.

Джек покачала головой.

– Брось, не будь такой суровой, – отмахнулась Фрэнки, и ее нарочитый, пронзительный смех эхом прокатился по комнатам.

Джек смотрела на нее глазами, полными слез, в которых читалось нечто похожее на грусть. Она протянула ей лист бумаги – титульную страницу. Ту самую, припомнила вдруг Фрэнки, на которой было от руки написано короткое посвящение:

Для Фрэнсис.

Надеюсь, Вам понравится.

Целую, Гилли

– О чем ты только думала, Фрэнки? А если бы она объявилась и рассказала всем, что роман не твой? Или ты ей что-то предложила в обмен на молчание?

Фрэнки почувствовала, как ее губы дернулись и улыбка сползла с лица. А затем, лишь потому что не могла больше лгать всем на свете о стольких вещах одновременно и меньше всего хотела лгать Джек, обреченно произнесла:

– Я не боялась, что она объявится.

Джек рассмеялась:

– Господи, только посмотрите, какая храбрая.

Фрэнки подошла к камину и швырнула в огонь рукопись, которую всучила ей Джек. А когда снова решилась заговорить, ее голос звучал еле слышно.

– Я не хотела. Само собой получилось.

– Да как это могло получиться само собой?

– Это все Гарольд. Ты же его знаешь. Он без конца наседал, наседал. А я честно пыталась все исправить. Ходила в библиотеку и писала. Писала каждый день, всю себя вложила в новую рукопись, всю без остатка и даже больше. Но ему и этого было мало. Они хотели чего-то новенького. Кого-то новенького. – Она умолкла, резко рассмеялась. – Помнишь, ты тогда сказала в Венеции? Что тебе нравится эта девушка. Потому что она молоденькая. Вот и им нужна была молодость.

Джек молчала, на ее лице все явственнее выражался ужас.

– Не смотри на меня так. Пожалуйста, я этого не перенесу. – Фрэнки отвернулась к камину. – Самое смешное, мне ведь он совсем не понравился. Роман, я имею в виду. Я ей так и сказала: не думаю, что это хоть кто-то захочет напечатать. Сюжета ноль. – Она покачала головой. – Так и сказала. Вот какой я была дурой. Но она наседала, совсем как Гарольд. Я и читать-то его не хотела, но отказаться было невозможно. Мы торчали в палаццо, кругом это чудовищное наводнение, деться некуда. Я пыталась, пойми же наконец. Я пыталась из этого выпутаться, но мне не позволили. Заманили меня в ловушку. – Фрэнки умолкла, заметив, что Джек разглядывает ее, вытаращив глаза, чуть приоткрыв рот. – Что? – спросила она. – Что такое?

Джек снова качала головой.

– Ты говорила, что не виделась с ней после того, как мы с Леонардом уехали. Что в палаццо она больше не приходила. Ты говорила, ты клялась, что в последний раз видела ее наутро после нашего похода в ресторан.

Фрэнки потерла виски.

– Я говорила?

– Да, да, говорила, – подтвердила Джек. – Ты меня уверяла, что это правда. – Она отпрянула, споткнулась. – Господи, Фрэнки, что…

Фрэнки уронила руки.

– Что, Джек?

Она вовсе не чувствовала той уверенности, с которой произнесла эти слова, но убеждала себя, что Джек не может знать и ни за что не поверит, будто ее подруга, пусть и присвоившая себе чужой роман, способна на подобное зверство.

Когда Джек снова открыла рот, с ее губ сорвался едва различимый шепот:

– Зачем ты поехала в Рим, Фрэнки? Потому что… в Венеции что-то случилось?

– Случилось?

– С Гилли. Ее гибель… это правда был несчастный случай?

Фрэнки хотелось солгать, и это было бы разумнее всего. Джек сильная, но даже ей не вынести правды, никому из них не вынести этой правды. Что до Фрэнки, то и ей несдобровать – если выяснится, какую роль она сыграла в смерти Гилли, если станет известно, что это она во всем виновата, будет новое расследование и ее отправят в тюрьму. Она понимала все это с ужасающей, кристальной ясностью. Но, несмотря ни на что, сделала глубокий вдох и сказала правду:

– Я не знаю.

Из комнаты словно высосали весь воздух.

Джек рухнула на диван, из ее горла вырвался задушенный крик. Жуткий, гортанный вопль. Фрэнки хотелось сорваться с места, подбежать к ней, заключить в объятия и попросить прощения за каждый свой низкий, презренный поступок. Хотелось молить ее о прощении, спрашивать, как все исправить, как помочь ей обо всем забыть. Но она не двинулась с места. Стоя у камина, медленно, неслышно вдыхая и выдыхая, Фрэнки ждала, пока рыдания Джек поутихнут, сделаются ровнее, выносимее. Стояла и смотрела, как Джек утирает слезы, запахивает пальто, точно пытаясь защититься от холода, поселившегося в комнате.

А потом Джек ушла.

Фрэнки так и не тронулась с места. Джек ушла, ни сказав ни слова, ни на секунду не замешкавшись на пороге. И Фрэнки поняла, угадала шестым чувством, что больше никогда ее не увидит.

Глава 30

Она вернулась к воде, потому что не смогла придумать другого выхода.

Села на утренний поезд, самый первый с «Виктории», с кивком отсчитала деньги у кассы, торопясь покинуть город. О том, куда едет, она старалась не думать. Путешествие по железной дороге, у которого есть начало и конец, успокаивало нервы.

Добралась она за несколько дней.

Уже в последнем поезде, всего за пару часов до прибытия в Венецию, к ней подошел контролер и протянул руку. Фрэнки принялась рыться в сумке в поисках билета.

– А вы знали, что это слово означает «возвращайтесь»? – спросила она, подняв взгляд, но контролер не ответил, и, решив, что он не понял, о чем речь, Фрэнки уточнила: – Слово «Венеция», я имею в виду.

Он все так же молчал, уставив на нее ничего не выражающий взгляд.

На вокзале ее встретил знакомый влажный, пахнущий серой воздух, и внутренности скрутило дурным предчувствием. На вапоретто она добралась до причала Сан-Заккариа. Носильщики с удивлением смотрели на женщину, приехавшую без единого чемодана, и разочарованно отворачивались.

Фрэнки окунулась в город, не зная точно, куда направляется, понимая лишь, что направляется куда-то. Прошла по набережной мимо «Даниэли», нырнула в лабиринт узких коридоров, улиц, соединенных мостами и перерезанных каналами, стуча каблуками по мостовой, узнавая переулки, по которым когда-то бродила, и удивляясь, что помнит их. Пересекла Кампо Санта-Мария Формоза, глядя, как мальчишки в сумерках пинают футбольный мяч, как старик останавливается возле фонтанеллы, чтобы глотнуть воды. Все казалось таким знакомым, но в то же время не верилось, что она бывала здесь когда-то, что в этом городе прошла часть ее жизни. Все казалось таким чужим и далеким, но, впрочем, после наводнения весь мир стал для нее чужим.

Фрэнки двинулась дальше, вышла на окраину Кастелло; в этот район туристы не забредали, здесь зеленели парки и можно было на мгновение забыть, где находишься, сбежать от вездесущих примет Венеции. Именно сюда она много месяцев назад, еще в прошлой жизни, привела Джек.

Погода стояла более промозглая, чем Фрэнки ожидала, и она вздрогнула, плотнее замотала шарф на шее. Людей вокруг почти не было – то ли слишком холодно для прогулок, то ли слишком поздно. Часы она оставила дома и потому не знала наверняка. И даже не пыталась угадать. Сумерки в Венеции обманчивы, кажется, будто мир залит непроницаемой тьмой. Да и ладно. Фрэнки свет уже ни к чему.

Ускорив шаг, глубоко засунув руки в карманы пальто, она двинулась навстречу холоду, навстречу ветру, к конечной точке своего маршрута. К воде. Туда, где уже не было видно суши, мостов, палаццо, где монотонная гладь лагуны простиралась до самого горизонта и легко было поверить, что стоишь на берегу бескрайнего моря. Вдали едва виднелся укутанный туманом крохотный островок, который местные назвали Островом мертвых.

Наконец Фрэнки остановилась.

Вот то место, которое она помнила, к которому стремилась. Она сама не знала почему, ничего примечательного здесь не было. Самый обычный причал, недалеко от парка, в этот час уже пустующий – ни гондол, ни пассажиров. Впервые она приметила его в тот день, когда приходила сюда с Джек и они вместе пили вино, купленное в сфузо.

Сегодня Фрэнки пришла одна. Зная, что Венеция давно спит.

Она шагнула на первую ступеньку.

Затем на вторую.

Вода плескалась выше лодыжек, ошпаривая ледяным холодом горящую кожу. Она все спускалась, вот уже по колено, по пояс в воде. Стояла абсолютная, оглушительная тишина, возможная только в Венеции. Будто весь город, затаив дыхание, ждал.

Фрэнки в этот момент почти поверила, что она последняя женщина на земле. Некому было опровергнуть эту гипотезу. Впрочем, подумала она, когда пальцы Гилли сжали ее ладонь, это не совсем правда. Фрэнки повернулась, взглянула на нее, на девушку, по плечам которой стекала копна рыжих волос, которая улыбалась ей совсем как тогда, в день знакомства. И улыбнулась в ответ. Держась за руки, они вместе шагали навстречу лагуне, пока плеск волн и зеленоватая морская вода, ласково колыхавшаяся внизу, не накрыли их с головой – пока гладь лагуны навсегда не сомкнулась над ними.

Благодарности

В первую очередь я хочу поблагодарить Элизабет Уид, которая читала все черновики, что я присылала, и поддержала меня, когда я решила бросить почти готовую рукопись и взяться за нечто совершенно новое. Спасибо Закари Уэгману за невероятное чутье, благодаря которому «Дворец утопленницы» стал таким, каким вы его прочли, а также за то, что взял меня с собой в издательство «Флэтайрон Букс». Ричарду Бесуику и Зоуи Галлен – за все советы, благодаря которым мои персонажи-англичане обрели по-настоящему английский характер. Всем, с кем я еще не была знакома, когда готовила список благодарностей для моей первой книги (Мэган Динс, Мириам Паркер, Соне Чуз и Хэйли Ками), и всем, с кем мне еще предстоит познакомиться на этот раз во «Флэтайрон» – большое вам всем спасибо.

Спасибо моей семье и друзьям, которые поддерживали меня во время работы. РК – за возможность обсудить каждую идею, каждый черновик, за множество советов и ободряющих комментариев. С и Дж – за то, что стали моими личными гидами по Венеции, ваши знания о городе были для меня бесценны. И С – за помощь с названием, я перед тобой в долгу. Моим друзьям, разбросанным по земному шару, за то, что обращались к своим друзьям, тоже разбросанным по земному шару, чтобы помочь мне с переводом, – огромное вам спасибо, правда.

И наконец, гигантское спасибо всем книжникам и библиотекарям, которые поддержали мою первую книгу. Я благодарна вам навеки.

Примечания

1

Разновидность съедобных двустворчатых моллюсков. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Район, административная единица в Венеции и некоторых других итальянских городах.

3

Крапфен, берлинский пончик, берлинер, – изначально немецкий десерт, который тем не менее считается национальным блюдом в нескольких северных регионах Италии, в том числе в Венеции.

4

Мини-каракатицы (ит.).

5

Традиционный венецианский бар или таверна, где подают напитки и закуски.

6

Здесь: бокал вина (венет.).

7

Патриция Хайсмит (1921–1995) – американская писательница, автор психологических детективов, в том числе знаменитого романа «Талантливый мистер Рипли» (1955) и его продолжений.

8

Желаете что-то купить, синьора? (ит.)

9

Нет, спасибо (ит.).

10

Нет, синьора (ит.).

11

Особняк в Швейцарии, где летом 1816 года останавливались лорд Байрон и Джон Полидори, а также часто бывали Мэри и Перси Шелли, снимавшие дом неподалеку. Собираясь на вилле, они развлекали друг друга историями собственного сочинения, две из которых, «Франкенштейн» Шелли и «Вампир» Полидори, впоследствии стали знаковыми произведениями готической литературы.

12

Речь о романе «Последний человек» (The Last Man, 1826), действие которого происходит в мире будущего, объятом эпидемией чумы.

13

«Паломничество Чайлд-Гарольда», песнь четвертая. Здесь и далее цитируется в переводе В. Левика. Ponte dei Sospiri – Мост Вздохов (ит.).

14

Кондитерская (ит.).

15

Небольшой ресторан, таверна (ит.).

16

В Венеции – улица.

17

Вид общественного транспорта в Венеции – многоместные гондолы, которые перевозят пассажиров с одного берега Гранд-канала на другой.

18

Спокойной ночи (ит.).

19

Цитата из романа Генри Джеймса «Крылья голубки» (1902), действие которого происходит в Венеции. Пер. О. Чумичевой.

20

Исторический отель в районе Сан-Марко, существующий с 1824 года. Расположен в палаццо Дандоло, построенном в XIV веке.

21

Площадь (ит.). Все площади Венеции, кроме центральной, площади Сан-Марко, называются кампо.

22

Тыква (ит.).

23

Меч-рыба (ит.).

24

Взбитая треска (ит.) – традиционная венецианская закуска, паштет из соленой трески.

25

Маринованные анчоусы (ит.).

26

Спокойной ночи (ит.).

27

Оперный театр в Венеции, существующий с 1792 года. Название театра в переводе с итальянского означает «феникс».

28

Гилли ошибается. Знаменитая сцена сомнамбулизма леди Макбет из IV акта, во время которой звучит ария «Una macchia è qui tuttora!», присутствовала и в первой редакции оперы, поставленной в 1847 году. В переработанной версии 1865 года появилась другая ария леди Макбет – «La luce langue» из начала II акта.

29

Финальная реплика романа «Крылья голубки». Пер. О. Чумичевой.

30

Доброе утро (ит.).

31

Здесь: магазин разливного вина (ит.).

32

Пино-нуар. Спасибо (ит.).

33

Палаццо на Гранд-канале, в котором расположен музей Венеции XVIII века.

34

Красное вино (ит.).

35

Палаццо на Гранд-канале, в котором расположены музеи современного и восточного искусства.

36

В 1926 году Агата Кристи пропала из дома при загадочных обстоятельствах и была найдена лишь 11 дней спустя.

37

Самый северный из венецианских сестьере.

38

Твердый итальянский сыр из овечьего молока.

39

Эта женщина сумасшедшая (ит.).

40

Высокий уровень воды (ит.).

41

Героиня одноименной баллады (1833) английского поэта Альфреда Теннисона, которая, в свою очередь, является интерпретацией легенды из цикла о короле Артуре. По сюжету Шалот пускается в путь к Камелоту на лодке и умирает, не успев туда добраться.

42

Большое спасибо (ит.).

43

Британские рождественские хлопушки представляют собой картонные трубки в ярких обертках, которые при разрывании издают характерный хлопок. Внутри, как правило, бумажная корона, которую надевают во время рождественского ужина, небольшой сувенир и шуточная записка.

44

Традиционный английский десерт, названный в честь королевы Виктории. Бисквитный торт с прослойкой из джема и сливок.

Content

Мэнган Кристин Дворец утопленницы

Кристин Мэнган Дворец утопленницы

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Благодарности

Примечания